Завод

О женщине по имени Чхунхи, умершей много лет назад, люди узнали от архитектора, который построил Большой театр, и представил он ее как «Королеву красного кирпича». В ту зиму, когда закончилась война, ее родила в конюшне какая-то нищенка.

Вес ее, при рождении уже достигавший семи килограммов, дошел до ста, когда ей не исполнилось и тринадцати. Немая, она одиноко росла в своем собственном, закрытом от всех мире, постигая все премудрости обжига кирпича у отчима Муна. После того большого пожара, что унес жизни более восьмисот человек, ее арестовали, обвинив в поджоге, и посадили в тюрьму. Проведя в заключении много суровых лет, испытав весь ужас тюремной жизни, она наконец вернулась на кирпичный завод. В то время ей было двадцать шесть лет.

В летний полдень, когда знойное Солнце приблизилось к Земле на самое близкое расстояние и накалило планету, угрожая расплавить даже чугун, Чхунхи в синей тюремной робе стояла в самом центре кирпичного завода. Торчащая посреди двора колонка с насосом давно высохла, и только в поддоне рдело пятно от ржавой воды, что вытекала когда-то из железного носика. Около печей сквозь землю, накрепко утоптанную ногами рабочих, пробились и разрослись, переплетаясь между собой, разные сорняки: портулак огородный, бодяк и полынь, вымахавшая выше человеческого роста. Среди трав густой порослью выделялся мелколепестник, неизменно окружавший завод со всех сторон, как солдаты осаждают крепость; стоило только хозяевам объекта оставить свои позиции, как этот сорняк незаметно пробрался внутрь и очень скоро захватил всю территорию завода.

Если говорить о заводских строениях, то они состояли всего из нескольких печей для обжига кирпича, вытянувшихся по одной длинной линии, да небольшого домика, кое-как сколоченного из досок и крытого шифером, однако за время отсутствия Чхунхи все постройки безнадежно обветшали или развалились. И в щелях рассыпавшихся печей, и на досках, служивших полом в домике, и на волнистой кровле из шифера, покрытого черным мохом, – везде буйно цвел мелколепестник. Таковы законы природы.

Чхунхи стояла босиком во дворе, по которому девочкой бегала много лет назад. Тополь, что рос рядом с колонкой и когда-то шумел листвой, сгнил и теперь торчал высоким пнем, а вместо листьев на нем гроздьями висели грибы – мясистые вешенки. Улетучился запах пота рабочих, стихли их громкие голоса, и теперь на просторном дворе стояла только Чхунхи. Всматриваясь, она с волнением пыталась разглядеть сохранившиеся в памяти старые образы завода, всю дорогу сюда вызывавшие у нее такую тоску, что щемило сердце, и силилась найти хоть какие-то следы присутствия людей, однако дождь и ветер за долгие годы смыли и разнесли все, что было, и от завода не осталось ничего.

«Жизнь прожить – это без конца вытирать скопившуюся пыль». Так говорила одна заключенная, сокамерница Чхунхи, у которой лицо было сплошь покрыто веснушками. Ее обвинили в том, что она накормила едой, отравленной цианистым калием, мужа и двух дочерей, и приговорили к смерти. В камере соседки по несчастью прозвали ее Цианистым Калием. До самого последнего часа перед казнью она без устали подметала пол и вытирала пыль. Когда другие заключенные, насмехаясь над ней, спрашивали, зачем ей надо наводить порядок, когда жить осталось всего ничего, Цианистый Калий именно так и отвечала, возя тряпкой по деревянному полу. К этой фразе она порой добавляла: «В смерти нет ничего особенного – это будто пыль копится, только и всего». Чхунхи тогда не могла понять точный смысл сказанного, однако в тот день, подходя к полуразрушенному домику, вдруг почему-то вспомнила эти загадочные слова.

Палящие солнечные лучи знойного лета обжигали макушку. Закружилась голова, и ей пришлось ненадолго остановиться. Далеко под железнодорожным мостом начиналась узкая тропинка, что вела к кирпичному заводу, однако она уже давно поросла бурьяном. Чхунхи только что пробралась через эти заросли, испачкав штанины грязью и зелеными разводами от травы. При каждом шаге из большого пальца, от которого оторвался ноготь, непрерывно сочилась кровь и стекала на рыхлую желтую почву. Повсюду под ногами валялись куски кирпича, которые много лет назад, брошенные без присмотра на заводе, были расколоты и разбросаны местными хулиганами, а в небольших канавах после недавно пролившегося дождя личинки комаров, еще не успевшие вылупиться, копошились под горячими лучами.

Чхунхи поднялась на дощатый пол открытой террасы дома, покрытого толстым слоем желтой пыли. Из щелей между разбитыми половицами выглядывали колоски лугового лисохвоста. Она дернула дверь, от которой отвалились петли, и из темной комнаты потянуло едким запахом плесени. К нему примешивался душок помета полевых грызунов и тошнотворная вонь, какая сопровождает разложение животного белка. Скоро глаза привыкли к темноте, и можно было разглядеть, что творилось внутри. Рядом с обломками шкафа и грудой тряпья валялись останки дохлой крысы. На стенах повсюду чернел грибок, с потолка свисал клок бумаги. Чхунхи оглядела комнату и через разломанную дверь прошла на кухню. Черные от копоти стены и потолок выглядели еще более удручающими. Полки обрушились, плита покосилась, на каменном полу скопилась тухлая вода. Котел, висевший над плитой, куда-то исчез. Над бывшей топкой вместе с недогоревшими поленьями валялись кастрюли. Вдруг пахнуло дымом, а затем до нее донесся вкусный запах только что сваренного риса, и она, поддавшись иллюзии, несколько секунд принюхивалась. Однако вскоре лишь холодный запах плесени коснулся ее носа – ни в одном уголке кухни она не ощутила тепла.

Чхунхи толкнула дверь, ведущую из кухни во двор, вышла наружу, и тут вдруг издалека раздался гудок проходящего мимо поезда. Она направилась к печам. Даже после ее ареста из близлежащих деревень на завод пробирались люди с тележками и увозили бесхозные кирпичи. Они нужны были для ремонта жилья или кухонных плит. А позже то, что осталось, растащили ради забавы местные озорники. И как только все пригодные для дела кирпичи исчезли, здесь никто больше не появился. По ночам между постройками сновали только лисы или барсуки – искали, чем поживиться, и весь обезлюдевший завод захватил сорняк, а желтая пыль, вместе с ветром прилетавшая с запада, потихоньку замела все следы человека.

Она вошла внутрь печи и ощутила свежесть. По сравнению с тем, что творилось во дворе завода, здесь мало что изменилось. Хотя солнечные лучи и пробивались сквозь щели разбитых стен, в темном пространстве веяло прохладой, как в пещере. Чхунхи уселась на полу и прислонилась к печи. Ее потная спина коснулась стылой стенки, и глаза закрылись сами собой. Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, даже насекомые в траве затаились от изнуряющей жары.

Будто во сне, перед глазами возникла картина заводского двора, сплошь заставленного красным кирпичом. Вот она, маленькая, шалит, бегая между рядами штабелей. Кажется, она слышит громкую брань отчима, распекающего чернорабочих, и видит, как на мамином лице, всегда ярко накрашенном, проступает улыбка. Вспоминается сцена из фильма, который она, увязавшись однажды за матерью, посмотрела в кинотеатре. В ушах стоит шум от беспорядочно сливающихся звуков: тут и выстрелы, и топот лошадиных копыт, и фривольные вопли блондинок. Раздается и непонятное «беркшир» – это слово нашептывал ей в тюрьме надзиратель, который преследовал ее и без устали измывался над ней. Так называли породу свиней, выведенную в графстве Берк в Великобритании, но откуда Чхунхи могла знать, что означает это «беркшир». Позже она зубами разодрала лицо ненавистного надзирателя, и ему до самой смерти пришлось носить алюминиевую маску, скрывавшую выдранную щеку. Из-за него Чхунхи как женщина испытала ужасные страдания, однако все это в прошлом. Страдания потускнели, тюрьма осталась далеко позади, а она добралась до развалин кирпичного завода.

Едва различимо, точно слуховая галлюцинация, ее ушей достиг стук колес проходящего поезда. Она погналась за белой бабочкой в высокой траве. Листья обжигали голые лодыжки, однако и теперь она не могла понять, во сне все это происходит или наяву. А бабочка вдруг вспорхнула, устремилась к небу и стала парить в воздухе, удаляясь все выше и выше.

Ярко вспыхивают красные языки пламени. У печи, где беснуется огонь, мужчины ворошат уголь, и с их напряженных рук со вздувшимися венами каплями стекает пот, а взмокшие блестящие лица раскалены до красноты от жара, вырывающегося из топки. Каждый раз, когда в печь летела очередная лопата угля, внутри во все стороны взвивались, как огненные цветы, снопы искр. Чхунхи сидела прямо перед ней и смотрела на это зрелище. Красные и голубые пламенные всполохи смешивались, а за ними выпекались раскаленные докрасна кирпичи. Горячий воздух обжигал лицо, становилось тяжело дышать. Однако Чхунхи не могла сдвинуться с места. Жар все усиливался, и, словно собираясь слизнуть ее, из топки высунулся красный огонек. Казалось, если остаться на месте, то ее сейчас засосет в печь, и она тут же расплавится. Пронеслась мысль, что надо встать и бежать, но, к своему удивлению, она не в силах была даже пошевелиться, будто каменная глыба навалилась на нее. Никто из мужчин, работавших у печи, не смотрел на Чхунхи. Она закричала им. Однако из пересохшего горла вырвался лишь невнятный слабый стон. Языки пламени колыхались уже перед самым носом. И вот уже огромный столб огня собрался наброситься прямо на нее, целясь в лицо. Чхунхи собрала все свои силы и вскочила.

Когда она очнулась, голубая тюремная роба была насквозь пропитана потом, а от ее тела исходил жар, как от кипящего варева для коров. Пока она спала, солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели разрушенной печи, как-то незаметно подобрались к ней и залили все лицо. Горло пересохло, а дочерна загоревшее лицо раскалилось так, словно кто-то поднес к нему огонь. Попытка подняться не увенчалась успехом, во всем теле не нашлось ни капли силы. С трудом, цепляясь за землю, она переместилась в угол, куда не доходили лучи. Она сидела босая, в одной только робе. Одежда, в которой она поступила в тюрьму, за долгие годы заключения пропала, и ей пришлось выйти на свободу в арестантской форме. Она еще немного посидела, привалившись к печи, а потом закрыла глаза и перевела дыхание.

Девять дней назад она прошла через тюремные ворота, оказалась на воле и, не зная, куда идти, интуитивно двинулась на юг. Покинув черту города и наткнувшись на железнодорожные пути, она поняла, что с самого начала направила свои шаги в сторону кирпичного завода. И все время шла вдоль проложенных рельсов. Когда наступала ночь, она смыкала глаза, прислонившись к могильным холмикам рядом с железной дорогой, а когда хотелось есть, находила в оврагах родниковую воду и пила до тех пор, пока живот не наполнялся до отказа. Иногда ей удавалось съесть отложенные икринки саламандры, выловив их в холодной воде, или, если неподалеку встречались тутовые деревья, полакомиться шелковицей. Вскоре на ногах лопнули вздувшиеся волдыри и показалось красное мясо. Она сбросила башмаки и пошла босиком. Непросто было в самый разгар лета под палящим солнцем топать по шпалам, однако она не сворачивала с единственного возможного пути во избежание встреч с людьми. Если приближался вокзал какого-нибудь шумного города, приходилось отклоняться от железной дороги и делать большой круг.

На третий день с большого пальца ноги, отбитой о шпалы, слез ноготь. Багровая кровь текла безостановочно. Она приставила ступню к нагретым рельсам. Боль, пронзившую все тело от кончика пальца, она восприняла скорее с радостью, чем со страданием. Если среди дня ее заставал ливень, она могла остудить разгоряченную от зноя кожу, однако из-за мокрой одежды, липнувшей к ногам, шагать становилось еще труднее.

Ее огромное тело медленно, но упорно, без отдыха двигалось на юг. На девятый день с начала пути, утром, за железной дорогой она наконец увидела похожие на спичечные коробки печи для обжига кирпичей, вытянувшиеся в длинную горизонтальную линию. В тот миг, когда глаза нашли вдалеке кирпичный завод, что-то екнуло в пустом желудке и, поднявшись вверх, перехватило горло. Она тяжело опустилась на землю рядом с рельсами и сверху вниз отрешенно посмотрела на завод. Все эти дни она шла к заветному месту, ведомая лишь инстинктом, однако у нее ни разу не возникла мысль о том, что она будет делать, когда доберется до цели.

На противоположной от железной дороги стороне, вдали за перевалом, под лесом, виднелся поселок Пхёндэ. Как некогда древние поселения, одно время он процветал, но пришел в упадок и сейчас, окутанный утренним туманом, едва просматривался. Даже издалека сразу бросался в глаза кинотеатр, возвышавшийся над остальными зданиями. Смотрелся он как огромный кит, только что вынырнувший из глубины моря глотнуть кислорода. Кинотеатр такой формы спроектировала сама Кымбок, мать Чхунхи. В памяти всплыла картина: рядом с афишами и входом в театр шумная толпа киноманов стремится попасть на сеанс, тут же торговцы вразнос продают всякую снедь. Однако поселок после пожара в кинотеатре давно утратил процветающий вид. Огонь охватил все здание, и огромное пламя со страшной силой стало подниматься к небу. Все пожарные машины прибыли на тушение здания, однако стихия стремительно набрала силу, и обуздать ее было уже невозможно. Столпившись на безопасном расстоянии от горевшего кинотеатра, люди наблюдали, как отстроенное усилием всего одной женщины великолепие погибает в огне. Пламя перекинулось на соседний рынок, и скоро страшный пожар превратил Пхёндэ в руины. Пока Чхунхи сидела в тюрьме, люди уехали из этого проклятого места, где умерла надежда. Железнодорожную станцию закрыли, и поселок, покинутый жителями, постепенно исчез с поверхности земли, затянутый круговоротом жизни.

Чхунхи оставила печи и направилась к колонке. Прежде всего ей нужно было утолить жажду. Колонка покрылась ржавчиной, вся высохла, и вряд ли из нее могла политься вода. Кроме того, резиновые прокладки все потрескались, и, кто знает, выполняют ли они еще свою функцию. Она пошла на кухню, вынесла черную от копоти кастрюлю и отправилась искать воду в окрестностях завода. Скоро перед тропинкой, которая вела к железнодорожным путям, обнаружилась маленькая канава. Внизу, где густо разрослась трава, скопилась теплая вода. Она осторожно черпала воду ладонями и сливала в кастрюлю. Территория, на которой стоял завод, изначально была топью. Чтобы осушить ее, матери Чхунхи пришлось засыпать огромное количество гравия и земли. Это было действительно рискованное дело, однако в свое время кирпичный завод отплатил людям за все старания, принеся прибыли в несколько десятков раз больше затрат.

Наполнив кастрюлю до краев, Чхунхи принесла ее к колонке, залила воду внутрь и быстро начала качать рычагом. Однако вода тут же пролилась вниз, и до нее донеслось лишь шипение воздуха. Требовалась емкость большего размера. Обходя окрестности завода в поисках подходящей тары, она неожиданно увидела в зарослях травы железный котел. Это был тот самый котел, что пропал из кухни. Он покрылся ржавчиной, с одной стороны отвалилась ручка, однако он оказался целым, без дыр, и выглядел вполне пригодным, следовало только почистить его.

Когда-то давно мать Чхунхи для мужчин, работавших на заводе, варила в этом котле лапшу в бульоне, а летом – похлебку из собачатины с разными травами и кореньями. Для этого откармливали короткошерстную собаку, держа ее на привязи у тополя. В тот день^[1], когда готовилась похлебка, весь завод с самого утра будоражило. В углу двора из кирпичей составляли печку, разжигали огонь, вешали котел, в котором сначала кипятили воду, и тогда чернорабочие весь день жадными глазами поглядывали в сторону импровизированной кухни. Наконец запах похлебки распространялся по всему заводу, и, как только заходило солнце, работяги, смущенно улыбаясь, собирались вокруг котла. Мать Чхунхи, бросая непристойные шуточки, разливала мужчинам в миски густой суп, и они шумно, с аппетитом поедали горячую похлебку, не обращая внимания на стекающий со лба пот. Это было время зажиточной жизни, когда еды хватало всем.

Чхунхи отнесла котел к канаве. Она вычерпала оставшуюся на дне воду, десятки раз понемногу набирая ее в кастрюлю, и только после этого ей удалось наполнить посудину до краев. Чхунхи заметила в траве подозрительное шевеление. Чтобы удостовериться, не показалось ли ей, она раздвинула разросшуюся зелень и увидела крупного ужа, который полз к канаве. Она ловко поймала змею за хвост и со всего маху ударила об землю. Легкая судорога прошлась по змее, и она вытянулась на траве. Оставив ее на месте, Чхунхи обхватила котел обеими руками и с усилием подняла. Ноги подогнулись, и она зашаталась. Расстояние от канавы до колонки было небольшим, но от долгого голодания сил у нее почти не осталось. Эта ноша оказалась бы тяжелой даже для двух крепких парней, ведь только сам котел весил около шестидесяти килограммов, а тут еще он доверху был заполнен водой.

Чхунхи несколько раз пришлось опускать котел на землю и отдыхать, иначе она не донесла бы его до цели. Налив в отверстие колонки воды до края, опять схватила рычаг и начала качать. Однако вода исчезла в глубине, а сквозь трещины старых прокладок раздавалось лишь шипение воздуха. И только когда колонка выпила почти всю воду из котла и уставшая Чхунхи уже хотела бросить свою затею, вдруг появилось какое-то новое ощущение. Руки, качавшие насос, напряглись, и вскоре вслед за первыми ржавыми струйками из скважины рванул поток холодной воды. Она припала губами к носику колонки и долго утоляла жажду. Жидкость через пищевод пробежала в желудок, и живительная влага, как электрический ток, проникла во все части тела. Она немного посидела, успокаивая дыхание, а затем встала и начала снимать с себя единственную одежду – тюремную робу.

Под жарким летним солнцем Чхунхи обнажила свое большое, как у буйвола, тело. Это тело, за которое надзиратели в тюрьме прозвали ее Беркширом, несмотря на длительный голод, по-прежнему весило сто двадцать килограммов. Однако жирные складки на раздавшихся бедрах и животе, как это обычно бывает у толстых женщин, отсутствовали. Накачанные долгим физическим трудом руки, широкие, как у мужчин-спортсменов, плечи и загоревшая дочерна кожа придавали ей еще больше мужественности. При росте не ниже ста восьмидесяти сантиметров мощное тело подпирали ноги – толстые и крепкие, как стволы дуба. Поистине, вид был внушительный. Возраст Чхунхи перевалил уже за вторую половину третьего десятка, однако ее груди, не испытавшие не только материнства, но даже беременности, по-прежнему оставались гладкими, а в центре широких, с ладонь, округлостей торчали твердые соски.

Она набрала в котел воды и, зачерпнув полную кастрюлю, окатила разгоряченное тело. Холодная вода, добытая из-под земли, коснулась кожи, и плоть, изнывавшая от жары, от испуга встрепенулась, проснулась, и неожиданно стон вырвался из ее груди.

Чхунхи принялась мыться. Она терла и терла тело, главное действующее лицо своей трагической судьбы, никем и никогда не любимое. Эта оболочка, словно ниспосланная небесами в наказание, держала девушку в плену и всю жизнь вела за собой, пока не прошла длинный-длинный путь и не привела ее сюда – на кирпичный завод. Солнце сожгло кожу, местами проглядывали синяки и раны, однако она еще сохраняла свою упругость. Чхунхи, словно в интимном ритуале, нежно и заботливо, настойчиво и основательно вымыла каждую часть своего тела. Скатывая с себя грязь, она вспоминала лицо отчима Муна. Давным-давно, когда вес Чхунхи уже приближался к ста килограммам, он мыл ее перед колонкой и приговаривал:

– Чхунхи, вот этими толстыми ногами ты можешь месить глину крепче, чем кто-либо другой, а вот этими большими руками – переносить больше кирпичей, чем кто-либо другой, и это все, так и знай, – твое счастье.

Мун, научивший ее обжигать кирпичи, незаметно для всех стал потихоньку слепнуть и окончил свою жизнь в совершенном одиночестве и глубокой печали. Грудь Чхунхи вдруг как будто сдавило, и растирающие тело руки на секунду замерли. Но она не плакала.

Завершив «баню», на которую ушло много времени, она взялась за одежду, сброшенную рядом, тщательно постирала ее и разложила на траве.

Из далекого ущелья повеяло холодом. Закрыв глаза, она оценила силу ветра, что пронесся, облизав ее большое обнаженное тело. Давно она не испытывала такого ощущения свежести. Благодаря чистой воде ее обостренные с рождения органы чувств пробудились, и она смогла различить, что вобрал в себя пролетевший над полем ветерок: холодную и влажную атмосферу ущелья, запах енотовидной собаки, спящей в укромном месте в расщелине скалы, и все ароматы диких трав. На нее снизошел покой от осознания того, что она наконец пришла именно туда, куда следовало, и давно сковывавшее ее напряжение потихоньку стало спадать.

Через некоторое время на Чхунхи, сидящую у колонки и успокаивающую дыхание, напало забытое чувство голода. Она направилась к канаве, где черпала воду, и вернулась с недавно пойманным ужом. Эта довольно крупная змея, толстая, длиной более трех футов, была еще жива и обвивала ее руку. Чхунхи зубами перекусила шею гада и стянула с него кожу; обнажилось плотное белое мясо. В желудке змеи не успели перевариться лягушка и какое-то насекомое с крыльями. Прополоскав добычу в воде и отмыв ее от крови, Чхунхи намотала на одну руку хвост змеи и, начав с самой головы, принялась поедать ее сырой. Она отдирала зубами кусок, тщательно жевала, и рот наполнялся приятным вкусом мяса хорошей жирности. Заглатывая мясной сок, она выплевывала пережеванные кости. Вот так за один прием Чхунхи спокойно съела всю змею. И лягушку, вынутую из нее, прополоскала в воде и тоже отправила в рот.

Стоило в желудок, долгое время пустовавший, попасть белковой пище, как скоро он стал отторгать съеденное, и к горлу подступила рвота. Не считая куска тофу^[2], полученного у тюремных ворот от какой-то старухи, это был первый прием пищи за девять дней, поэтому неудивительно, что организм так тяжело отреагировал. Она зажала нос и насильно заставила себя глотать извергаемую нутром пищу. С трудом успокоив желудок, прополоскала рот холодной водой, встала и натянула на себя еще не высохшую робу. Разодранные и обтрепанные части штанин она оторвала совсем. Чхунхи какое-то время бессмысленным взглядом осматривала завод, затем потихоньку двинулась к домику. Бродивший у печей хорек испугался при виде нее и убежал в заросли травы, а резвившаяся над мелколепестником стрекоза затрепетала крылышками, уступая ей дорогу.

На завод вернулся хозяин.

Феномен

Начало этому длинному рассказу положила старуха, державшая столовую в Пхёндэ. Она умерла еще до рождения Чхунхи, и, поскольку разделяло их большое расстояние, о существовании друг друга они не подозревали. Трудно сказать, можно ли всю эту историю представить как драму о мести. И на вопрос, удалось ли старухе действительно насладиться своей местью, никому не дано ответить. Те, кто помнил о ее проклятии, уже покинули этот мир, ведь действия этой драмы разворачивались давно, в так называемую седую старину, когда в Пхёндэ появился первый поезд.

Столовая находилась в глухом месте недалеко от железнодорожной станции, и туда наведывались бродяги, прибывшие из других провинций, да работяги всех мастей, чтобы подкрепиться, выпить бражки и купить табака. Это хозяйство кое-как тянула старуха с таким уродливым лицом, какое редко можно увидеть под небом. Хотя внешность ее совсем никого не привлекала, посетителей у нее было немало, если сравнивать с другими забегаловками, а причина, возможно, крылась в том, что у этой хозяйки кухня содержалась в чистоте и стол она накрывала опрятно – так сказывались привычки кухарки, всю жизнь проработавшей в чужих домах. Однажды зимним утром старуха собралась на рынок за продуктами, да прямо за дверью поскользнулась на льду и со всего маху шлепнулась о землю. Этот маленький каток она сама и залила, выплеснув накануне вечером за дверь воду после мытья посуды, однако старуха забыла об этом и в сердцах выпалила: «Чтоб ей околеть, этой гадине, что вылила воду под чужую дверь!» – и кое-как поднялась.

Вот так начинается рассказ. Легко, как ветер, пролетевший над долиной Пхёндэ много лет назад.

В тот вечер у старухи невыносимо разболелись поясница и бедро, но она подумала, что все пройдет, если полежать в тепле, и, подбросив в топку несколько поленьев – до этого ей было жалко тратить дрова на себя, – заползла под грязное одеяло. Однако и на следующее утро ей не стало лучше. Даже наоборот, поясница болела и ныла еще сильнее, да так, что малейшее движение причиняло страдание. Когда несколько лет назад ее всю ночь топтали бандиты из соседней деревни, явившиеся за деньгами, она смогла уже на вторые сутки встать на ноги и заняться делами. Сейчас же ею овладело нехорошее предчувствие.

Не в состоянии даже приготовить себе поесть, она целый день пролежала, постанывая от боли, и поднялась с трудом лишь к закату солнца. Старуха никогда не лечилась, даже если сильно простужалась, но в этот раз как-то доползла до вокзала, в аптечной лавке купила лекарство, выпила его и снова легла. На этом все и закончилось: больше она уже не встала.

Дело было в том, что ее тазобедренный сустав, давно ставший пористым и хрупким, как стекло, при падении раздробился на десятки частей, однако об этом не мог знать ни деревенский аптекарь, за всю жизнь не продавший ничего серьезнее таблеток от дизентерии, ни сама невежественная старуха.

Только через семь дней ее нашли чернорабочие, которые снимали у железнодорожной станции комнаты и подрядились рубить лес. Они пришли в столовую с мыслью отогреться после тяжелой работы. А до этого посетители лишь заглядывали в столовую, где не горел свет, и почти сразу уходили ни с чем, недовольно бурча. Однако последним, наверное, очень хотелось горячей похлебки, и они от нетерпения даже открыли дверь комнаты. Увидев лежащую неподвижно старуху, мужики сначала подумали, что она умерла. Однако несчастная стойко цеплялась за жизнь: лежа в темной комнате, она грызла оставшийся вареный рис, уже превратившийся в ледяной ком. Правда, из-за этого сломались два зуба из тех немногих, что у нее еще сохранились.

Теперь к ней изредка приходила вдова, жившая по соседству, приносила холодный рис и выносила судно, но скоро у старухи, лежавшей без движения, на спине и ягодицах появились пролежни, и комната наполнилась едким запахом нечистот и гниющего тела. Злая по натуре вдова, не испытывавшая к людям добрых чувств даже размером с булавочную головку, появлялась один-два раза в неделю и постоянно выражала свое неудовольствие:

– Фу-у, как это вы, бабуля, так много дерьма выдали!

– Едите-то всего ничего, и откуда столько дерьма из вас выходит?

Но со временем она стала все реже заглядывать в комнату, а затем и вовсе перестала приходить, и скоро судно переполнилось испражнениями, а старухе несколько дней пришлось голодать. Ее скрюченное, высохшее тело продолжало гнить. Таковы были законы этого мира.

В это время в самый разгар зимы, совсем не в сезон, вдруг налетели пчелы и черной тучей закрыли небо над Пхёндэ. Люди в ужасе заговорили, что быть большой беде. Вслед за этим у входа в деревню появилась женщина с посохом в руке. Она оказалась кривой, без одного глаза, отчего выглядела такой безобразной, что в дрожь бросало. Лицо женщины было чистым, как белый нефрит, без единой морщинки, однако голову покрывала седина. В детстве она ела слишком много меда, вот волосы и поседели. Из-за необычной внешности никто не мог определить, сколько ей лет.

Ведя за собой рой пчел, она медленно направилась к дому, где лежала старуха. Жителям поселка женщина сказала, что приходится ей дочерью. Люди со страхом смотрели на чудную одноглазую женщину, однако укусы круживших над ней пчел были еще страшнее, и они шли, вобрав головы в плечи, и осторожно говорили, что, мол, надо скорей позвать врача или что от пролежней хорошо помогают цветки сухого сафлора. Однако кривая изрекла: «Я сама знаю, как лечить свою мать», – и выпроводила всех из дома. После этого она единственным глазом пристально посмотрела в лицо старухи, над которой уже явно нависала тень смерти. Через несколько дней женщина объявила людям, что именно эта старуха сделала ее калекой, и ее слова в какой-то мере были правдой. К тому времени прошло около двадцати лет, как мать и дочь расстались.

История возвращает нас в прошлое. Давным-давно из-за уродливого лица старуха, а тогда молодая женщина, в первый же день после свадьбы, не побывав ни разу в объятиях супруга, была выгнана из его дома, и этот случай неожиданно для всех опроверг поговорку: «Муж может выгнать из дома красивую жену, а некрасивую не может». После этого ей так и не удалось найти себе пару, и она до тридцати с лишним лет скиталась по чужим домам, помогая по хозяйству, и в конце концов попала в благородную семью кухаркой. На ее грубом лице, даже если очень захотеть, нельзя было найти ничего привлекательного: нос картошкой, спрятанные глубоко крысиные глазки-щелки, черные гнилые зубы, обнажавшиеся при каждой улыбке. Конечно же, на такую безобразную, да еще с короткими ногами при малом росте, никто в доме, даже старые мужланы, не обращали внимания, и, когда жаркими летними ночами она спала, раскрыв самые потаенные части тела, не находилось ни одного мужчины, который раздвинул бы створку двери и переступил порог ее комнаты. Перед уродством этой женщины меркли слова о том, что даже у лаптя есть пара.

В доме благородного семейства, куда ее взяли, имелся единственный сын, и надо же было такому случиться, слабоумный. Как это бывает с любым дурачком, ходили разные слухи о причинах его слабоумия. Одни говорили, что в младенчестве его уронили с высоты деревянного пола открытой террасы и он ударился головой о каменную ступеньку; другие утверждали, что в детстве его перекормили пантами, снадобьем из молодых рогов оленя; третьи отрицали все эти россказни и уверяли, что он таким и родился. Как бы то ни было, никто не сомневался: он на самом деле недоумок, потому что в десять лет не различал свое и чужое, не знал, где находится, куда идти, в любом месте мог улечься спать, где угодно справлял нужду. И вот для того, чтобы кормить его, одевать, мыть и водить в отхожее место, требовался помощник, и на эту роль как раз подошла бедная старая дева. В те времена крайне строго соблюдалась дистанция в отношениях между полами, а также между людьми разных сословий, но здесь никому не показалось странным и неприличным, что за несомненным дурачком ухаживала жуткая вековуха, на которую ни один мужчина не позарился.

И вот когда у этого слабоумного начался переходный период, возникла проблема. А заключалась она не в чем-нибудь, а в его огромном члене. То ли оттого, что организм этого существа, чей ум застрял на уровне развития двухлетнего ребенка, воспринял как обиду отсутствие разума и словно в отместку вознаградил себя половым органом, который рос так же быстро, как плод люффы в летний период, то ли еще по какой-то причине, но в четырнадцать лет длина члена мальчика достигала одного ча. Если рядом с вами есть линейка, можете представить, что это за размер. Для справки: один корейский ча равен 30,3 сантиметра.

Конечно, такой большой член недостатком не назовешь, даже наоборот, он может обрадовать какую-нибудь женщину – не уверен, что всех, – причем настолько, что у нее рот растянется до ушей, ведь это явно сулит блаженство, иначе не скажешь. Но как назло, такое достоинство досталось не кому-нибудь из огромного числа нормальных мужчин, а именно слабоумному, который ничего не понимал в гармонии инь и ян, не говоря уже об эротических усладах между мужчиной и женщиной. И как ни стараешься думать об этом по-хорошему, только одна мысль и приходит: не злая ли это шутка со стороны Творца? А иначе как это можно объяснить?

Между прочим, и наивной старой деве, ни разу не побывавшей в мужских объятиях, пришлось совсем нелегко, когда она впервые увидела такое. Нам, в реальной жизни ни разу не встречавшим мужские органы таких чудовищных размеров, трудно понять, какое потрясение она испытала. Можно лишь догадываться, что от такого зрелища она просто разинула рот.

Да, так и произошло. Когда слабоумный, посидев в чане с теплой водой, чтобы легче было скатывать грязь, встал, старая дева широко открыла рот и не смогла его закрыть. Она и до этого каким-то образом догадалась, что его член не совсем обычен, но, поскольку зимой ни разу не мыла мальчика в бане, не могла заметить, как он вырос за это время. Более того, в тот день дурачок, очевидно, возбудился по какой-то причине, судя по тому, что его вздувшийся член выглядел особенно внушительно и подрагивал перед самым ее носом, демонстрируя всю свою величину в один ча, ни больше ни меньше. Каково же было бедной старой деве, когда она увидела такое? Внезапно у нее, сидевшей на корточках, потемнело в глазах, и она, так и не успев закрыть рот, почувствовала, как из нее сама собой полилась моча. Это был безусловный рефлекс.

Вообще, все живое на земле существует для того, чтобы плодиться и размножаться. Пусть эта старая дева и была на редкость безобразной, тем не менее она являлась особью женского пола, родившейся с двумя Х-хромосомами. И как ей было не сомлеть, увидев перед собой такую диковину, принадлежавшую особи мужского пола? Так что вполне объяснимо, почему она вся затряслась, почему низ ее живота загорелся от всяких фантазий, разбушевавшихся в голове, и она невольно ахнула. В каком-то смысле даже жаль ее, бедняжку. Однако затем, на взгляд людей со здравым смыслом, она повела себя бесстыдно, странно и дико: схватила двумя руками член слабоумного, трепетавший перед ее носом, и жадно вложила его в свой рот. Конечно, сделала она это невольно, неожиданно для самой себя. В этот момент дурачок, радуясь чему-то, весело брызгался водой и смеялся, а когда увидел, что вытворяют с его членом, захихикал и сказал:

– Это не едят, дура!

Впоследствии Кымбок, мать Чхунхи, услышав историю про слабоумного, выразила свою точку зрения. Поскольку ее мнение о размере полового члена разделяют многие, я решил здесь сослаться на него:

– Ну, не знаю, в этом деле важен не размер. Однако если выбирать между большим и маленьким, то... – Выждав немного, она с многозначительной улыбкой добавила: – Пожалуй, пусть лучше будет большой.

Далее рассказ о том, что происходило между старухой и слабоумным, немногим отличается от всех историй о половых связях. Несмотря на маловероятность таких россказней, их все равно постоянно придумывают в огромном количестве, и они распространяются, передаваясь из уст в уста, обрастая разными преувеличениями, и в конце концов заполняют собой весь мир. Имела место всего лишь одна пикантность: бедная старая дева затыкала себе рот тряпкой, лежавшей у изголовья, чтобы за дверью комнаты никто не услышал ее стоны, вырывавшиеся сами собой, когда этот необыкновенных размеров член входил в ее тело.

Первой, кто заподозрил неладное, была юная стряпуха, делившая с ней комнату. Она заметила, что старая дева, которая раньше начинала зевать уже ранним вечером и проваливалась в сон, как только заходило солнце, а если засыпала, то дрыхла до утренних петухов как убитая и не заметила бы, даже если бы кто-то вынес ее из комнаты, вдруг допоздна стала шастать к слабоумному под разными предлогами: то помыть ночной горшок, то поменять воду, то еще что. Однажды эта стряпуха, прессуя в брикеты вареные соевые бобы, тайком от главной кухарки наелась этих бобов и от расстройства желудка всю ночь до утра бегала на задний двор, а когда проходила мимо двери комнаты слабоумного, вдруг услышала что-то похожее на мяуканье кошки. Вскоре она поняла, почему старая дева в последнее время так усердно ухаживала за дурачком.

Через несколько дней она встретилась со своей землячкой, работавшей кухаркой в доме неподалеку, и осторожно, на ушко, поделилась своими догадками. Так она загрузила эти перешептывания на конвейер по изготовлению слухов, и процесс пошел уже автоматически. Слухи, как снежный ком, обрастали подробностями и, превратившись в весьма возбуждающий рассказ, втихомолку обошли всю деревню, докатились до соседней и, наконец, дошли до ушей хозяйки дома. Так сработал закон сплетен. К тому времени прошло четыре месяца, как старая дева в чане для мытья первый раз прилипла животом к животу слабоумного.

В тот вечер старая дева, как обычно, тайком пробралась в комнату слабоумного. Уже привыкнув к его огромному члену, она активно двигала задом и предавалась наслаждению, и потому не заметила, как на дверях с деревянными решетками, обклеенных промасленной бумагой, появились тени людей. В следующий момент двери с треском распахнулись, и в комнату ворвались молодые слуги, схватили ее за волосы, выволокли из комнаты и швырнули на середину двора. Только тогда она поняла, что все кончено. Скоро двор был освещен факелами, и появилась позеленевшая от злобы хозяйка этого благородного дома. Бедная женщина, не успевшая хоть чем-то прикрыть наготу, сидела на корточках посреди двора и ждала своей участи. Вся челядь, испуганная внезапным шумом, выбежала из комнат и встала вокруг нее. У хозяйки от злости перекосило лицо, она с ненавистью, вся дрожа, смотрела на уродливую, помятую, как мочалка, старую деву, которая съежилась под множеством устремленных на нее пристальных взглядов. Пусть ее сын слабоумный, но в этом мире, где крайне строго соблюдался общественный порядок, случившийся скандал лег на дом таким позором, что даже не поддавался описанию. Выхватив из рук прислуги скалку для катания белья, она высоко замахнулась, желая одним ударом разнести голову этой мерзавке. Несмотря на уже немолодые годы, разгневанная до предела женщина легко могла это сделать.

Однако в этот момент произошло неожиданное. Из комнаты вышел плачущий дурачок. Не понимая, почему выволокли старую деву, он выбежал во двор, зовя ее. Конечно, и он тоже был совершенно голым. И тут все: и хозяйка, его мать, и вся домашняя прислуга – все увидели огромную дубинку из плоти, что болталась между ног слабоумного. Как и старая дева, впервые ставшая свидетелем такого явления, все как один разинули рты. В этот момент хозяйка забыла о своем гневе, кухарки – о стеснении, а мужчины – о том, что они должны делать. Вот так всех поразил размер члена.

Через некоторое время хозяйка, первой придя в себя, заорала:

– Это... Это что за безобразие!

Услышав крик, несколько старых слуг наконец-то увели мальчика в комнату, а кухарки, к которым вернулась стыдливость, глупо завизжали, закрывая лицо руками, и дружно убежали на кухню. После этого раздался строжайший приказ хозяйки:

– Отлупите эту дрянь как следует и вышвырните из дома!

Как только она покинула двор и направилась в свои покои, раздраженно прищелкивая языком от ярости и досады, жестокие удары слуг обрушились на голое тело старой девы. Под крики несчастной разрывалась кожа и разлетались брызги крови. Жизнь этих людей, избивавших женщину, с самого рождения состояла лишь в том, чтобы работать и наполнять съестным свой живот; ни человеколюбия, ни сочувствия у них и быть не могло. Когда бедная старая дева кричала и пыталась отвернуться от палок, ее тело извивалось и принимало откровенные позы, и мужские особи, несмотря на безобразное лицо жертвы, невольно возбуждались; в глазах у них появлялся странный блеск, руки, державшие палки, крепли, и удары становились сильнее. Более того, лишенные способности к умозаключениям, они не знали, что имела в виду хозяйка под словами «как следует», поэтому без приказа никто даже не подумал прекратить избиение. Таков закон инерции.

Кухарки, выглядывавшие из двери кухни, с каждым ударом все съеживались и цокали языками, как будто били их самих, и, в конце концов не выдержав, дружно кинулись к мужикам, чтобы остановить их. Если бы не женщины, то избиение продолжалось бы всю ночь. Мужики, раскрасневшиеся от возбуждения, с трудом прекратили экзекуцию и, не зная, что делать дальше, в смущении озирались по сторонам и покашливали. И только когда кто-то принес одежду и кое-как одел это месиво из плоти и крови, они подняли тело и вынесли за ворота. Желая забыть страшное зрелище этого вечера, они поплелись к своим комнатам, то и дело мотая головами. А старая дева сидела, прислонившись к воротам и бессильно уронив голову на грудь, как намокшая от дождя копна сена. Казалось, дух уже покинул ее тело. Она даже не дышала, а из носа и рта безостановочно текла кровь, увлажняя под ней землю.

Утром, открыв ворота, домоправитель не обнаружил под ними бедной старой девы. Подумав, что, к счастью, она не умерла и каким-то образом смогла убраться куда-то залечивать израненное тело, все вернулись к делам. Эти подневольные люди не могли поступить иначе. Таков закон подчинения.

Наш рассказ на этом и закончился бы. Однако несколько дней спустя глубокой ночью кто-то тихо пробрался в комнату слабоумного. Это была старая дева, которую несколько дней назад беспощадно избили, превратив ее тело в кровавое месиво. Она осторожно потрясла крепко спавшего дурачка. Когда тот открыл глаза, старая дева шепнула ему на ухо:

– Малыш, не хочешь пойти со мной помыться?

– Я не хочу мыться.

Он хотел закрыть сонные глаза, но она засунула руку ему в штаны и нежно потеребила его член:

– А если вот так, все равно не хочешь?

Слабоумный невольно открыл рот, хихикнул и ответил:

– Ну, тогда я хочу мыться.

Она тихо вывела его за ворота. Он жалобно спрашивал, почему они будут мыться не на кухне, но она уговорами смогла увести его подальше от дома. Через некоторое время они пришли на берег речки, протекавшей недалеко от деревни. Испугавшись шума текущей воды и необычного взгляда старой девы, слабоумный попятился.

– Холодно. Хочу домой.

Однако старая дева быстро раздела его догола, уложила в кустах и уселась на него.

– Лежи тихо, малыш. Будь хорошим мальчиком.

Старая дева взяла его член, вставила в себя и начала трясти задом. И дурачок, как и прежде, открыл рот и, довольный, задвигал задницей в такт. Вокруг стояла кромешная тьма, не светился ни один огонек, только раздавались громкий плеск воды и шлепки тела о тело. Из женщины вырывались стоны. На этот раз не было нужды затыкать рот тряпкой. Достигнув оргазма, она завопила от восторга. Чуть позже она повернулась к слабоумному, который лежал и пыхтел, взяла его за руку и заставила подняться:

– Ладно, теперь давай мыться.

– Холодно. Я не хочу мыться.

– Так нельзя! Все равно надо помыться.

Она грозно сверкнула глазами. Мальчик нехотя вошел в воду. Несколько дней назад прошел дождь, и речка стала полноводной. Когда быстрый холодный поток поднялся до его талии, он испугался и мертвой хваткой вцепился в руку старой девы. Она вела его все дальше и дальше. За ее спиной закрутилась черная воронка.

Когда стало ясно, что исчезнувший ночью хозяйский сынок к утру не вернулся, весь дом перевернули вверх дном. Члены семьи разошлись в разные стороны в поисках дурачка. И только спустя два дня в деревне, что ниже по течению речки, служанка, стиравшая белье, увидела всплывшее тело слабоумного. Конечно, эта девушка тоже разинула рот.

Одноглазая

Прошло несколько лет. И вот в одном горном селении, на много десятков ли^[3] удаленном от города, появилась женщина-поденщица, которая ходила с малолетней дочкой от дома к дому, выполняя на кухне разные мелкие поручения хозяек, за что получала объедки со стола. Это и была несчастная кухарка, имевшая связь со слабоумным, на которую из-за безобразной внешности да маленького роста не позарился ни один мужчина. И жизнь дочки, конечно, зародилась из семени дурачка. Зимой того года, когда его раздувшийся труп всплыл в деревне, расположенной ниже по течению речки, кухарка у топки, на кухне чужого дома, без чьей-либо помощи произвела на свет девочку. К счастью, ребенок слабоумного родился нормальным. На первый взгляд сходства никакого не было. Однако ее огромные глаза с двойным веком, которые казались то невинными, то пустыми и тупыми, то ко всему безразличными – только эти глаза были точь-в-точь такими же, как у дурачка. Так проявился закон наследственности.

Кухарка страдала каждый раз, когда встречалась взглядом с глазами дочери, напоминавшими о бедном мальчике. Поэтому и била ее. Не проходило дня, чтобы на теле девочки, худой, как палочки для еды, не появлялись синяки. Когда на нее сыпались удары, она забивалась в угол, жалобно плакала и снизу вверх смотрела на мать. В такие минуты ее безрадостные глаза еще больше напоминали о слабоумном. Кухарке казалось, что она слышит его крик, раздавшийся в тот миг, когда он, протягивая к ней трясущиеся руки и глядя полными ужаса глазами, исчез под темной водой.

Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Почему старая дева завела бедного дурачка в глубь речки под черную воду? Может, хотела отомстить хозяйке дома, приказавшей жестоко избить ее, или навсегда запомнить самые счастливые мгновения за всю свою жизнь, пусть они и продлились недолго? Ответа и на этот вопрос мы не услышим. Все кануло в воду. Однако рассказ продолжается.

Зимой того года, когда дочери исполнилось шесть лет, кухарка в доме одного богача, владельца женьшеневых плантаций, выпаривала сладкую патоку. В это время она, стесняясь хозяев, не позволяла дочери даже входить на кухню, и та целый день тряслась от холода у коровника перед кучей, где прело удобрение из листьев, соломы и навоза. Единственным теплом, которое бедное дитя могло получить на этом свете, оказался пар, поднимающийся из гниющей кучи, пусть тепло это тут же рассеивалось колючим ветром, леденящим кожу. Она закопалась в листья по самую шею, лишь голова торчала наружу, и никто бы не различил, то ли ее маленькое тельце превратилось в кучу с перегноем, то ли куча стала ребенком.

Неизвестно, сколько прошло времени, но незаметно провалившаяся в сон девочка очнулась от сладковатого запаха, щекотавшего ноздри, и, сама не понимая, что делает, вылезла из кучи. Ведомая манящим запахом, она доплелась до кухни, где работала мать. Кухарка ахнула, когда дочь, измазанная жидким навозом, предстала перед ней. Она закричала, что хозяева выгонят их, если увидят такое, и замахнулась кочергой. Огромные глаза несмышленого ребенка наполнились слезами. Посмотрев в эти глаза, кухарка снова вспомнила дурачка. В тот миг она поймала себя на мысли, что жалеет свою дочь. Она усадила ее перед топкой и, зачерпнув полную чашку горячего сладкого навара, подала ей. Девочка жадно прильнула к чашке и, не ощущая боли от обожженного неба, выпила все до последней капли и тщательно вылизала дно. От тепла ее окоченевшее тело стало понемногу оттаивать, распространяя запах навоза. Кухарка разожгла другой очаг и поставила на него котел с водой. Пока вода нагревалась, девочка задремала, сжавшись в комок. При взгляде сверху на спящую дочь у кухарки вдруг защипало в носу; жалость проснулась в ней, и она подумала, что зря так плохо относилась к своему ребенку.

Вскоре вода закипела, и женщина, наполнив большую кадку для мытья, разбудила дочь и сняла с нее пропитанную навозом одежду. На худющем, как кочерга, тельце не было живого места от синяков и следов от розог. Кухарка осознала, насколько бессердечной она была все это время, и снова в груди кольнуло от чувства вины. Женщина велела девочке залезть в кадку, однако, неизвестно почему, та отказалась наотрез. Невиданное дело: дочь впервые воспротивилась! В кои-то веки кухарка намеревалась сыграть роль матери, а ребенок не дал, не послушался, и ее охватило зло. Высоко подняв прут, служивший кочергой, она закричала девочке, свирепо вращая глазами, что отлупит ее, если та сию же минуту не сядет в кадку. И тогда дочь, упорно не желая этого делать, вдруг округлила глаза и закричала:

– Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!

Мгновенье – и кухарка, сама не ведая, что делает, ткнула прутом, на конце которого еще тлел огонек, прямо в левый глаз дочери. Все ненадолго вспыхнувшие теплые чувства к ребенку исчезли, и женщина вновь стала бессердечной. Глядя, как льется кровь между пальцев девочки, которая плакала от боли, держась за глаз, она изрекла, помешивая сладкую патоку:

– Приперлась сюда, дрянь такая! Кто тебя звал? Где тебе сказали быть? Если сейчас же не уйдешь, тут же брошу в топку!

В топке трещали разгоревшиеся докрасна сосновые поленья.

Потерявшей глаз дочке исполнилось двенадцать лет, когда в деревне началось строительство железной дороги. И то ли пословица, что даже у лаптя есть пара, только сейчас решила оправдать себя, то ли Господь хоть и поздновато, но вспомнил о кухарке, но случилось так, что в комнату к ней по ночам, прячась от людских глаз, стал наведываться некий мужчина, рубивший лес. Он оказался рябым: черное лицо было изрыто глубокими оспинами. Скоро во всей деревне принялись перешептываться, что стоит только взглянуть, как она покачивает бедрами, сразу становится ясно, в чем дело. Однако кухарку это совсем не волновало. Ее грубая, как кора дерева, кожа приобрела блеск, словно скорлупа только что снесенного яйца, а глаза, и без того узкие, вообще превратились в щелочки. Это был закон любви.

Закончив работу, женщина неслась домой, насильно укладывала дочь в постель, снимала чхима^[4] и, забравшись под одеяло, ждала своего рябого. Может, это время было самым счастливым в жизни кухарки, однако проклятая судьба не дала этому счастью долго продлиться.

Однажды, вернувшись поздно с работы, она услышала странные звуки, раздававшиеся из комнаты. Заглянув в щель, она увидела лежащих под одним одеялом голого рябого мужика и свою дочь. На кухне кухарка закрыла рот ладонью и разрыдалась, кляня свою несчастную долю. Однако стенания продолжались недолго. Зажав в руке кухонный нож, она тихо прокралась в комнату. Не подозревая, что хозяйка вернулась домой, рябой продолжал ерзать на худом теле дочери. Лежащая под мужчиной девочка заметила мать и от страха широко раскрыла единственный глаз. Кухарка приложила палец к губам: «Молчи!» Затем подкралась сзади и, выбрав место на широкой спине рябого, прицелилась и с силой воткнула нож. Лезвие в одно мгновенье пронзило легкие, раздался свист, как будто из горла вырвался ветер. Вцепившись двумя руками в нож, вошедший в тело наполовину, кухарка вдавливала его все глубже, пока не воткнула по самую рукоятку. Рябой, не успев даже вскрикнуть, лишь дернулся от судорог и обмяк на теле девочки. А она, вся в крови, льющейся изо рта насильника, застыла и только тряслась мелкой дрожью, не в силах произнести ни одного слова. Кухарка отбросила нож в сторону:

– И чего уставилась-то, дрянь ты эдакая? Так и спать собираешься, а это кто будет убирать?

В ту же ночь мать и дочь завернули труп рябого в соломенную подстилку и закопали рядом с железной дорогой.

Девочка думала, что мать и ее скоро убьет. Охваченная страхом, она уже решилась потихоньку сбежать куда-нибудь, однако этого делать не пришлось. На следующий день после убийства кухарка направилась в землянку к уже стареющему мужчине, который в широком ущелье за деревней разводил пчел. Этот пасечник по всей стране искал источники нектара и, начав свой путь ранней весной с самого юга страны, заканчивал его поздней осенью в северных провинциях. Каждый год в мае он прибывал в Пхёндэ, где в ущелье среди пышно цветущих медоносных цветков леспедецы и японского каштана выкапывал землянку, около полумесяца собирал мед и затем отправлялся дальше.

Явившись к этому человеку, кухарка предложила сделку, и заключалась она в обмене дочери на пять горшков меда. При этом поставила такое условие: он завтра же вместе с дочкой покидает деревню и до самой смерти больше здесь не появляется.

Пасечник посмотрел на нее с удивлением и спросил:

– А что твой ребенок умеет?

Кухарка ответила проникновенно, глядя на то, что находилось ниже пояса тщедушного мужчины:

– Можете заставить ее готовить, стирать. Да и вообще, делайте с ней все что пожелаете.

Все еще сомневаясь, пасечник проговорил:

– Даже не знаю. На что мне сдалась маленькая девчонка, к тому же слепая на один глаз...

– Пусть глаз у нее и один, но это не мешает ей издали увидеть фазана, что спрятался в кустах. Сейчас она кажется несмышленой, но девочки ведь быстро созревают. И тогда уж вы взглянете на нее по-другому.

Так отвечала кухарка, размахивая руками, пытаясь отогнать от лица круживших вокруг пчел.

– Ладно, пусть так, однако потянет ли она на пять горшков меда... Ведь мед-то – очень дорогой товар.

Пасечник все еще сомневался. В конце концов после долгих пререканий – за это время пчелы ужалили ее восемь раз – кухарка согласилась обменять свою дочь на два горшка меда. На следующий день пасечник покинул деревню, держа за руку двенадцатилетнюю девочку. На том все и закончилось. С тех пор минуло почти двадцать лет, и за все это время кухарке и ее дочери ни разу не пришлось увидеть друг друга.

История возвращает нас в дом, где лежит старая кухарка с поврежденной спиной. Она долго вглядывалась в незваную гостью и наконец узнала в ней свою дочь. Старуха резко приподнялась и закричала:

– Кой черт принес тебя сюда, дрянь такую? А ну, пошла прочь!

Молодая женщина, даже не моргнув единственным глазом, ответила, что пришла получить долг.

– Ведь это вы оставили меня без глаза, это вы продали меня за два горшка меда, и вот теперь настало время рассчитаться за все сполна.

– Нет моей вины в том, что ты ослепла на один глаз, и пасечнику продала я тебя ради твоего же блага. Ты ж все это время жила, не зная голода, так разве это не моя заслуга? А деньги? Откуда у такой бедной старухи, как я, что живет одна, могут взяться деньги?

– Слышала я от людей, что у тебя много денег.

По словам Одноглазой, в деревне уже давно ходили слухи о больших накоплениях, где-то спрятанных старухой.

После убийства рябого кухарка больше не посмотрела ни на одного мужчину. Вместо этого она не отказывалась ни от какой работы и начала копить деньги. Ей приходилось подшивать и штопать чьи-то вещи, выполнять всякие мелкие поручения на чужой кухне, гнуть спину на полях и огородах, а когда никто не звал подработать, то она поднималась в горы и собирала там лекарственные и съедобные травы. Жилище свое она не обогревала, если можно было терпеть холод, одежду не покупала, подбирала где-то или принимала от людей. Она бралась за любую самую грязную и отвратительную работу, какая только есть на свете. Она всегда пресмыкалась, как червяк. Случалось, изредка за плату отдавалась старым подслеповатым мужикам, нуждавшимся в женщине. Более двадцати лет кухарка копила деньги, тратя на это все свои силы. Люди не понимали ее: зачем ей так много денег, для чего она положила жизнь на то, чтобы накопить состояние, если нет у нее ни детей, ни мужа? На что она как-то сказала:

– А чтобы отомстить всему миру.

Больше она не проронила ни слова, и люди решили, что старухе пришлось слишком много страдать, вот она и слегка тронулась умом.

Это случилось несколько лет назад. Наслушавшись россказней о кухарке, однажды к ней нагрянули какие-то бандиты из соседней деревни, задумав поживиться легкой добычей. Однако не тут-то было. Они топтали ее всю ночь до утра по очереди, но старуха молчала, не выдала, где прячет свое добро. Даже выпуская из себя предсмертные стоны через кляп, торчащий во рту, только повторяла слова, впоследствии сказанные и дочери:

– Откуда у такой бедной старухи, как я, что живет одна, могут взяться деньги?

Разбойники собирались сначала ограбить ее, а затем убить. Такие были у них законы. Но старуха, у которой из всех имеющихся на теле дырок выдавливалась зловонная жидкость, молчала до конца, и негодяи не могли не поверить ее словам: решили, что на свете нет ничего, что стоит таить, когда находишься на волосок от смерти. В результате старуха осталась жива благодаря тому, что не выдала свою тайну. Но это нападение подкосило ее, тело ослабело, и поэтому пришлось открыть столовую.

Одноглазая посмотрела на старуху, усмехнулась и начала шарить по всему дому, искать по углам, как когда-то делали бандиты. Кухарка схватила стоящий в изголовье ночной горшок с испражнениями, бросила в дочь, облила ее нечистотами, но та и бровью не повела. Проведя весь день в напрасных поисках, женщина к вечеру приготовила еду, села перед старухой и, отправляя рис себе в рот, припугнула, что уморит мать голодом, если не получит денег. Однако лежащая не сдавалась, обзывая дочь такими изощренными ругательствами, какие обычным людям выговорить сложно, и проклинала ее на чем свет стоит. А кривая и на следующий, и на третий день тщательно, метр за метром, обыскивала весь дом и даже потолок ободрала, но деньги так и не нашлись.

Осмотрев все закутки, обшарив все, что могло служить тайником, она устало присела в углу комнаты, прислонилась к стене и впилась взглядом в старуху. Та отвернулась, притворяясь равнодушной ко всему, что происходит вокруг нее. И тут Одноглазую осенило: она увидела то, чего ни разу не касались ее руки. Это был постеленный на полу толстый матрас, на котором лежала кухарка. Для того чтобы проверить свою догадку, дочь отодвинула лежащую, но старуха ухватилась за край грязного, испачканного кровью и гноем матраса, завернулась в него и не собиралась отпускать. Между ними завязалась борьба. Старуха ослабела от голода, к тому же у нее была повреждена спина. Поняв, что силой дочь не одолеть, она вонзила оставшиеся зубы в ее руку. Брызнула кровь. Одноглазая закричала от боли и что было силы отпихнула вцепившуюся в нее мертвой хваткой мать. Гнилые зубы, прокусившие мышцы руки, легко сломались, старуха отлетела к стене и ударилась головой. Раздался хруст треснувшего черепа.

Когда женщина вскочила и посмотрела на свою жертву, та уже испустила дух и лежала с вытаращенными глазами. Таким образом, кухарка покинула этот мир из-за сотрясения мозга, а не из-за перелома костей или пролежней. Дочь постояла, равнодушно глядя на остывающий труп, затем взяла нож и распорола матрас. Конечно, деньги находились именно там. Однако сумма оказалась намного меньше той, на какую рассчитывала дочь или какую представляли себе жители деревни.

Оставив труп на месте, Одноглазая еще двое суток продолжала обыскивать дом, но других денег так и не обнаружила. За это время рука на месте укуса опухала все больше и больше. Совершенно разочарованная, она сообщила живущей по соседству вдове о смерти кухарки. Кривая отдала ей часть денег, найденных в матрасе, для устройства похорон и поминок, а также попросила продать столовую, которую держала старуха. После этого она собрала своих пчел и направилась на юг. Ветер трепал ее седые космы.

История о пасечнике, который давно покинул эти места, держа за руку Одноглазую девочку, передавалась в тех краях из уст в уста. Каждый вечер он тщательно мыл ее в чистой родниковой воде, протекавшей в ущелье, приводил в землянку и засыпал, прижав к груди худенькое тельце. То ли пасечник уже потерял свою мужскую силу, то ли по какой-то иной причине, но никаких других действий по отношению к девочке он себе не позволял. А для нее жизнь с этим человеком оказалась неплохой, поскольку он не избивал ее, как мать, и кроме того, ей иногда тайком удавалось полакомиться медом. Однако пасечник не мог долго оставаться на одном месте, все время переходил из одной провинции в другую, и потому в нем всегда присутствовала холодная энергия, от которой он начал слабеть.

Осенью того года, когда девочке исполнилось шестнадцать лет, несколько дней подряд лил сильный дождь, и после этого пасечник сильно захворал. Он лежал в землянке, накрывшись соломенной подстилкой, и от озноба стучал зубами. Девочка не могла уснуть от этого стука, поэтому нарвала травы и заткнула себе уши. А потом оказалось, что пасечник ночью покинул этот мир.

И вот что удивительно в этой истории. Говорили, что после смерти пасечника пчелы облепили покойника и его тело превратилось в большую черную глыбу. Из-за роя насекомых труп казался огромной упавшей скалой, при этом пчелы сидели на теле плотно друг к другу и быстро-быстро махали крылышками, как если бы боролись с шершнями. А когда дочь кухарки собралась смахнуть и отогнать пчел, то чуть не обожглась, настолько горячим оказался труп, и она в страхе попятилась. Потом кто-то объяснил, что пчелы хотели передать пасечнику свое тепло, а кто-то предположил, что так насекомые выражали грусть по умершему хозяину, но нашлись и такие, кто именно пчел посчитал убийцами этого человека.

Девочка

Теперь же окунемся в мир Кымбок, матери Чхунхи.

Прежде чем оказаться в Пхёндэ, Кымбок состояла на побегушках в винном доме, который держали сестры-близнецы, и искала случая уехать. В это время ей исполнилось двадцать четыре года – самый расцвет молодости, однако она уже так настрадалась от мужчин, что одно упоминание о них вызывало в ней отвращение. Если не считать пышного зада, в ее внешности не было ничего, что бросалось бы в глаза, тем не менее что-то заставляло каждого проходящего мимо мужчину оглядываться, и причина крылась в особом запахе. Запах есть запах, определить его конкретные составляющие не представляется возможным, и никто из мужчин, оказавшихся под его воздействием, не мог объяснить, то ли это аромат хорошо созревшего персика, то ли запах терпкой рисовой бражки макколли, то ли благоухание цветка-колокольчика, долетевшее до носа лесоруба в лесной чаще, когда он по нужде забрался в укромное место, то ли что-то другое – неизвестно. Поэтому остается думать, что это был неопределенный запах, который будоражил мужчин, заставляя их пить горькую и шастать в поисках приключений; пробуждал в них безрассудную смелость и бросал в драку, после которой их тела превращались в кровавое месиво. Этот запах, что гнал кровь сверху к низу живота, одни заумно называли запахом течки женской особи, а другие – одним из видов феромонов. Но, как бы его ни называли, Кымбок считала, что именно из-за него ее жизнь складывалась так сложно, и с того времени, как у нее появились волосы на лобке, начавшие испускать этот запах, она в попытках избавиться от него при первом же удобном случае усердно намывала каждый участок своего тела, не разбирая, холодная вода или горячая, однако едва ли он мог исчезнуть.

Первым мужчиной Кымбок был торговец рыбой, появлявшийся в горной деревушке лишь изредка, чтобы только его не забыли. В далеком приморском городке он брал оптом свежую рыбу – горбыля и скумбрию, наполнял ящик своего трехколесного грузовичка и вез в дальние горные районы, где люди не видят моря, и в последнем селении на его маршруте и жила Кымбок.

Путь от рыбного рынка до гор был довольно долгим, и к тому времени, когда грузовичок прибывал на место, от рыбы попахивало, хотя ее густо посыпали солью. Мясо выглядело квелым, рассол стекал на дно ящика, рыба оказывалась без головы, и отыскать целую рыбину было трудно, но тем не менее селяне ждали торговца, изнывая от нетерпения. Деревушка находилась очень высоко в горах, да еще в отдалении от других поселений, и домов было всего несколько, так что торговец часто не доезжал до деревни Кымбок, поэтому старики, получив на обед кусок жареной скумбрии, в которой соли было больше, чем рыбы, все равно съедали ее с большим удовольствием. Но, чтобы не уронить лица, делано ворчали: «Тут и есть-то нечего, и запах не тот», – или: «Вкуса нет никакого, совсем нет!»

В тот день торговец, получивший за рыбу вместо денег горох, чумизу, сорго и другую крупу, сушеный папоротник и разные травы, загрузил добро в кузов своего грузовичка и собирался уже покинуть деревню, как вдруг откуда-то ветер принес странный аромат, совсем непохожий на запах рыбы. Тут к нему робко подошла девчушка в темно-синей чхима и белой чогори^[5] с небольшим узелком в руках. Внимательно рассмотрев в свете фар округлую попку, торговец рыбой разглядел в незнакомке не просто девочку-подростка, только что простившуюся с детством.

– Дяденька, а куда вы едете? – Кымбок посмотрела на мужчину совсем не по-детски, с легким прищуром.

Встретившись с ней взглядом, торговец отвел глаза и, обвязывая толстой веревкой груз, ответил грубовато:

– Куда еду, куда еду! Непонятно, что ли? Продал все, теперь надо снова товар закупать.

– А где вы его закупаете?

– Где, где? На юге, на берегу моря, вот где!

Торговец осознал, что долетевший до него минуту назад необыкновенный аромат, вскруживший ему голову, исходит от стоящей рядом девчонки, и у него возникли подозрительные мысли.

– А это далеко отсюда?

– Конечно далеко. Несколько горных перевалов надо одолеть.

– А там большой город?

– Еще какой! В несколько сот раз больше, чем эта деревня.

– Вот как! А вы не могли бы отвезти меня туда? Здесь вообще никакой транспорт не ходит.

– Мне это нетрудно – взять тебя с собой, но мама-то разрешила уехать?

– У меня нет мамы. Мы с папой вдвоем жили, так вот и он умер недавно.

– А из-за чего умер-то?

– Напился, свалился в водохранилище и утонул.

Кымбок удалось наполнить глаза слезами, и торговец, пожалев бедняжку, уже другим тоном спросил:

– А в городе что собираешься делать?

– Деньги зарабатывать. Ну и мужчину хочу встретить. Здесь и мужчин-то нет, одни старики остались. – Кымбок бросила дерзкий взгляд на торговца.

– Да, и мне так показалось.

В тот вечер торговец выехал из деревни, посадив Кымбок рядом с собой в кабину. Страшно было впервые в жизни покидать родные места, но одна мысль о том, что она вырвется из захолустной деревеньки, заставляла сердце трепетать. На небе ярко светила круглая луна.

А в это время отец Кымбок сидел, скорчившись, в комнате с земляным полом, клевал носом и ждал возвращения дочки, которая отправилась за брагой. Много лет назад его жена умерла в родах, и после этого он превратился в тоскливое животное, которое каждую ночь сражается со своей похотью. Он до смерти любил свою единственную на всем белом свете кровинушку, но, как только у Кымбок потихоньку начали проявляться женские признаки, незаметно для себя почувствовал, что его влечет к собственной дочери. Чтобы забыть о своих желаниях, он пил вино, но когда хмелел, то справляться с пагубным вожделением ему становилось еще труднее. В такие минуты он бежал к водохранилищу, рвал на себе волосы, проклиная свою похоть и так рано покинувшую его мать Кымбок. Он боялся, что не сможет сдержать страсть и ненароком изнасилует дочь, поэтому просыпался на рассвете, когда она еще спала, и шел на поле, а напившись, возвращался ночью, когда она засыпала. И пока никто не замечал, что душа его постепенно становилась одержимой болезнью.

Однажды отец Кымбок вернулся домой немного раньше обычного и услышал раздававшиеся из комнаты голоса дочери и мальчишки, живущего по соседству. В тот момент, когда отец заглянул в щель раздвижной двери, Кымбок как раз сняла чогори и обнажила маленькие, как персики, груди. Это случилось не потому, что они уже знали толк в этом деле, а скорее из-за любопытства и невежества, присущего детям, которые растут в глухих деревнях, и к тому же сказалось влияние мощных гормонов, не так давно начавших выделяться в их организмах. Ведь в их возрасте познание запретного плода обычно так и происходит. По правде говоря, деревенька, затерявшаяся в горах, была настолько маленькой, что взрослеющие дети изнывали от безделья, не зная, чем занять себя с утра до ночи. К тому же подросток по прозвищу Торговец Лекарствами – он получил его за свое красноречие, которым обычно обладают мошенники, навязывая покупателям подозрительные снадобья под видом панацеи от всех болезней, – хорошо умел заговаривать зубы сладкими речами и так улестил невинную Кымбок, что не снять чогори не представлялось возможным. Мальчик осторожно постигал неожиданные перемены, которые произвели гормоны в теле девочки. Через много лет, случайно встретившись на дороге, они завяжут сложные отношения, но сейчас, будучи детьми, и представить себе не могли, что когда-нибудь судьба сведет их вместе.

Отец Кымбок схватил лежавший на полке хорошо наточенный серп, с треском раздвинул створки двери и ворвался в комнату в тот самый момент, когда мальчик, рассмотрев горящими от недетского любопытства глазами выросшие размером с персик грудки девочки, наконец, набравшись смелости, дрожащими руками дотронулся до них. У испуганных детей от неожиданности округлились глаза. А в глазах отца, взмахнувшего серпом, бушевал огонь ревности. Кымбок от страха схватила одеяло, быстро накрылась им и забилась в угол, а проворный юнец вмиг пнул дверь, которая выходила на задний двор, и выскочил из комнаты. Отец с серпом в руке погнался за ним. Он собирался одним махом перерезать горло нахалу. Однако догнать худенького, быстрого мальчишку алкоголику было нелегко. Пыхтя и посапывая, он вернулся домой ни с чем и нашел Кымбок на том же месте. Она сидела, накрывшись с головой одеялом, и дрожала как осиновый лист. Отец отдернул одеяло, вытянул из метлы прутик и начал безжалостно стегать дочь. Каждый раз, когда прут обвивал худое тело девочки, на нем одна за другой появлялись ярко-красные полоски. Постепенно удары становились все сильнее. Кожа разрывалась, текла кровь. Хлеща ее, он мысленно бичевал самого себя.

– Как ты могла, дрянь? Умирай, умри же! Паскуда!

На крики к дому сбежались испуганные соседи, узнать, что стряслось. Но отец Кымбок закрыл дверь и хлестал девочку до тех пор, пока от метлы не осталось ни одной ветки. И, только когда обломались последние розги, он свалился перед бездыханным телом дочери и громко, как бык, заревел.

После этого по деревне поползли странные слухи, будто в отца Кымбок вселился злой дух. Шептались, что дух этот не чей-нибудь, а его умершей жены и что она, видя слишком горячую любовь отца к дочери, приревновала и так все подстроила, чтобы он сотворил это ужасное избиение. Люди сочувствовали несчастному вдовцу, ведь женская ревность и в самом деле – страшное дело и не разбирает, дочь ей причина или какая другая юбка.

На теле Кымбок зажили раны, новая кожа затянула следы от розог, а ее отец жил в страхе, что дочь оставит его, и в то же время желал, чтобы она исчезла с глаз долой и больше никогда не давала ему повода мучиться от похоти. В тот день он закончил работу в поле и, подходя к дому, вдруг обратил внимание на туфли девочки, аккуратно поставленные на каменной ступеньке перед входом на открытую террасу. Он взял их в руки – то были комусин^[6] черного цвета с поднятым носком – и вздохнул с облегчением от мысли, что дочь еще не покинула его. Отец трогал их, гладил, чувствуя любовь к дочери и раскаяние, и слезы катились по его лицу. И тут на звук шагов из комнаты вышла Кымбок. Он украдкой опустил обувь на место и, сконфуженно покашливая, пояснил, что проверял, не прохудились ли туфли. Дочь собралась накрывать на стол, но он отказался от ужина и, сунув ей деньги, велел сходить за брагой.

С маленьким чайником для макколли Кымбок вышла из дома и, прихватив заранее припрятанный у входа в деревню узелок с одеждой, направилась к торговцу рыбой. Когда она в кабине грузовичка выезжала из селения, дремавший на полу отец вдруг резко открыл глаза, охваченный странным предчувствием. В траве посреди пустынного двора, освещенного лунным сиянием, лишь громко трещали насекомые. В этот миг он понял, что Кымбок покинула его навсегда. Он ощутил пустоту, будто в животе ему просверлили огромную дыру, и от этого застыл на месте в полной растерянности, а затем спустился в деревню под горой и там влил в себя бражки, сколько смог выпить. Возвращаясь домой вдоль плотины, он ненадолго остановился и справил нужду, повернувшись к водохранилищу. В черной воде, манившей живых в свои глубины, отражалась яркая луна. Ветер, прошелестевший в траве, легонько подтолкнул его в спину. Он зашагал вперед, размахивая руками. Вода достигла груди, и водоросли, медленно покачиваясь на дне, сразу обвили его ноги, словно только этого и ждали. Тоскливо улыбаясь луне, он наблюдал, как собственное проклятое тело, полное неизбывной горечи обид и потерь, освобождается от грязной похоти и медленно скрывается под водой. Вот так лживые слова дочери, невзначай сказанные торговцу рыбой, оказались пророческими.

На следующий день тело вдовца всплыло, и люди принялись судачить, что ослепленная ревностью мать Кымбок наконец забрала его к себе.

Портовый город

В то самое время, когда попавший в сети вожделения несчастный вдовец опускался на дно, Кымбок скромно, словно невеста, сидела в кабине грузовичка и безучастно смотрела, как фары освещают бесконечно извивающуюся горную дорогу. Что заставило ее покинуть родную деревню и направиться в незнакомый город? Жестокое обращение отца? Или любопытство, желание познать новый мир? Или необузданная склонность к распутству, ставшая после ее отъезда предметом обсуждения всей деревни? Или желание убежать куда-то из страха перед смертью, который после кончины матери опутал душу маленькой девочки? Нам не дано узнать, не был ли причиной всему ветер, что подталкивал ее во взрослый мир, тот самый, что родился на далеком морском берегу, пронесся через горы, облетел долины и принес с собой песню, которую она давно услышала на плотине водохранилища, где собирала лесные травы.

С тех пор этот сомнительный ветер, что вечно побуждал ее взять да уехать куда-нибудь, этот ветер постоянно следовал за ней, как и не покидавшая ее всю жизнь неудержимая страсть к чему-то большому и широкому. И в ту ночь, когда она с торговцем рыбой покидала свой дом, с юга дул тот самый ветер. Он задел грузовичок, петлявший по горной дороге, и помчался к водохранилищу, где в одиночестве стоял отец Кымбок и глядел на ярко сияющую луну.

Торговец рыбой, казалось, закрыл глаза и дремал за рулем, однако всю ночь он ехал с хорошей скоростью, ни разу не сбившись с пути, и без всяких происшествий прибыл на берег моря. На рассвете, когда солнце всходило на тихо светлеющем небе, в одном из закутков рыбного рынка, пропахшего морем, торговец накормил Кымбок супом из рыбьих костей с рисом. После еды дал ей несколько монет и объяснил, как найти гостиницу, где он обычно останавливается.

– Если так случится, что не найдешь работу и некуда будет податься, приходи ко мне.

Город Кымбок разочаровал: он оказался меньше, чем она себе представляла, но все равно если сравнивать с ее деревней, то здесь и людей было больше, как и всего того, на что стоило посмотреть. Конечно, первым делом она обошла рынок. За всю жизнь девочка ни разу не покидала горное селение и если что-то знала о дарах моря, то знания эти ограничивались горбылем, сушеным минтаем, скумбрией и кальмаром. И вот сейчас она впервые увидела много разной рыбы, и все ей было чрезвычайно интересно, все удивляло, и она, очарованная, бродила между рядами, не замечая усталости в ногах, и заглядывала во все уголки, источающие запах свежей рыбы. Здесь было много примечательного. Все, кто заполнял пространство рынка: и продавцы, осипшими голосами зазывающие хозяек и посетителей рынка к своему товару, и грузчики с заплечными носилками, переносящие емкости с рыбой, – на всех стоило посмотреть. Невольно Кымбок оказалась вовлеченной в жизнь рынка, да так, что сердце в груди прыгало и шаги ускорялись. В таком состоянии она несколько часов слонялась между рядами, путалась под ногами торговцев, не замечая, что давно прошло время обеда, и только ближе к вечеру покинула это удивительное место.

А еще она увидела море. Внезапно весь мир перестал существовать, и только бескрайнее пространство лежало перед глазами. Сердце забилось, казалось, слезы вот-вот брызнут из глаз. Она плюхнулась на лежавший рядом большой камень. Вдали пестрели маленькие островки, они будто плавали на поверхности моря, а о каменистый берег все время бились волны, поднимая брызги. Кричали чайки, небрежно паря над рыбацкими лодками, и вдруг стремглав падали в воду и взлетали уже с добычей в клюве.

Постепенно волнение в груди Кымбок немного улеглось, и она вздохнула спокойно, но тут неожиданно вскочила с места и обомлела. Перед ее глазами возникла фантастическая картина: гигантская рыбина, размером раза в три-четыре больше дома, в котором она жила, вынырнула из моря и выпустила из спины мощный фонтан воды. Раздались восторженные крики рыбаков, что находились поблизости. Появление этого огромного морского чуда, в существование которого трудно было поверить, так ошеломило Кымбок, что она стояла с открытым ртом и вся дрожала от изумления и страха. А рыба-гигант, ударив огромным хвостом по воде, скоро исчезла в глубине. Это видение длилось одно мгновение. Ничто уже не волновало поверхность моря, но Кымбок еще долго сидела, не замечая, что рот ее по-прежнему открыт. Она не могла понять: то ли ей только что приснился сон, то ли на самом деле перед ней предстала эта потрясающая картина. В душевном смятении она спросила у рыбака, наблюдавшего за происходящим рядом с ней, как называется эта рыба, и он, с интересом взглянув на нее, сказал:

– Как я погляжу, нездешняя ты, если даже не знаешь, что такое кит! Из всех китов этот, только что проплывший, самый большой, и называют его синим китом.

Кымбок сидела на камне и все ждала, когда эта рыбина, которая, как оказалось, зовется китом, снова вынырнет из воды, но так и не дождалась. А море было совершенно спокойно, как будто ничего особенного не приключилось. Кымбок подумала, что расскажет жителям своей деревни об этом безбрежном море, в несколько десятков раз шире местного водохранилища, о том, как своими глазами увидела огромную рыбину. Конечно, она все это расскажет, если доведется когда-нибудь вернуться на родину. Однако – что раньше, что сейчас – желания редко сбываются, и в ее жизни этот день так и не наступил.

Посидев так некоторое время, Кымбок снова привела чувства в порядок и, поскольку еще не вполне удовлетворила свое детское любопытство, направилась к пристани, где на причале стояли рыбацкие судна. Все как одно казались надежными: большими настолько, чтобы выдержать удар сильных волн, и быстрыми, чтобы мчаться по широкому простору моря.

Если рыбный рынок и берег – с него во время отлива уходила вода, оставляя беззащитными таких обитателей морского дна, как мидии и крабы, на которых тут же начиналась охота, – были местом работы женщин, то небольшой порт давал возможность жить и существовать суровым мужчинам. На пристани кипела жизнь: чернорабочие, разгружавшие или грузившие товар, рыбаки, только что вернувшиеся из моря со своим уловом, – все были при деле.

Она дошла до конца причала и замедлила шаги перед лодкой, где работал голый по пояс рыбак с мохнатой бородой. Похоже, у него все было готово к выходу в море: леска аккуратно разложена, а ведро доверху заполнено сардиной для приманки рыбы. Мужчина в лодке, натягивая ячейки в верхнем подборе сети, быстрым взглядом окинул девчушку, судя по всему только что прибывшую в этот город. Она выглядела уставшей после бессонной ночи, проведенной в тесной кабине грузовичка, однако в ясных глазах светилось жизнелюбие, а волосы пахли лесными травами.

– Малышка, ты откуда приехала?

– Зачем чужому человеку знать, откуда кто приехал? – Оскорбленная обращением «малышка», на вопрос мужчины Кымбок ответила резко и пронзила его взглядом.

Рыбак уставился на нее. На лице его было написано: «Во дает! Вы только гляньте на нее!»

Мужчина уже ощутил аромат, исходящий от тела Кымбок, в паху засвербило. Неделями знавший только работу в суровом море, он истосковался по женскому теплу.

– Послушай, хочешь покататься на лодке?

Такое предложение заставило Кымбок задуматься, она немного постояла в сомнениях, но затем решительно кивнула. Мужчина с улыбкой протянул ей руку. Она подала ему свою, и он легко, как птичку, поднял ее в лодку. На его грубой загорелой руке Кымбок мельком увидела татуировку в виде чайки.

– Гляжу я на твое лицо, чистое оно, и кажется мне, нездешняя ты.

Наблюдая, как гостья осматривается, прохаживаясь по лодке, он подумал, что выглядит она еще совсем несмышленой, но от ее упругой попки должен быть прок.

Кымбок прошла на нос лодки и, глядя вниз, спросила:

– А вы когда-нибудь ловили кита?

– Да, ловил.

– Правда?

У Кымбок от удивления округлились глаза.

– Конечно. С чего мне врать тебе?

Мужчина отвечал горделиво, но он лгал. Это был всего лишь простой рыбак, который каждый день отправлялся на своей лодке в прибрежные воды и там ловил всякую мелочь, карасей и желтохвоста. А в открытое море он не выходил, потому что боялся шторма. И охотиться на кита этот рыбак, что довольствовался старым маленьким суденышком, которое досталось ему от деда, никак не мог. Однако в тот день перед такой наивной девчонкой, как Кымбок, и он почувствовал себя удальцом. Когда она облокотилась о борт лодки и, опустив руку, провела ею по воде, мужчина тихо подкрался сзади, быстро задрал юбку и тут же обхватил ее крепенькую попку.

– Что это вы позволяете себе! А с виду такой порядочный!

Пристыдив рыбака, Кымбок попыталась освободиться из его рук, но он еще крепче прижал ее к себе и, повалив на дно, дернул за бант на чогори и стал сдирать с нее одежду. Наконец добрался до грудей-персиков и зарылся в них лицом.

– Ну что вы делаете?! Отпустите меня!

Кымбок отталкивала огромную голову мужика со всклоченными волосами, но он все сильнее прижимался к ее груди.

– Послушай, детка, давай ты немного полежишь спокойно, а?

С трудом переводя дыхание, рыбак залез под чхима Кымбок и начал шарить там дрожащими руками.

– Ну, потерпи немного, и тебе тоже будет хорошо. Да не дергайся же ты!

Здоровому мужику в безлюдном месте, на дне лодки, не стоило бы большого труда подмять под себя слабую девочку. Однако в этом маленьком теле таились хладнокровие и дерзость – то, о чем заурядный мужик и помыслить не мог. Есть такие отчаянные женщины, пусть их не так много, которые в критических ситуациях – попадись они даже в лапы тигра – становятся необычайно храбрыми и не теряют способности думать о своем спасении.

– Да уберите вы свое лицо! Борода такая колючая, сил нет!

Рыбак немного отстранился, услышав жалобу Кымбок. И она не упустила этот шанс: с силой ударила ногой в ширинку наполовину спущенных штанов, откуда торчал темный подрагивающий член. От внезапного нападения мужчина отпрянул, скорчился и завыл от боли. Кымбок, не теряя времени, выскочила из лодки, схватила свой узелок, оставленный на берегу, и помчалась вперед со всех ног. Но как быстро может бегать девочка? Погнавшийся за ней рыбак скоро поймал ее и повалил на песок. Усевшись ей на живот, он больно ударил беглянку по щеке и произнес назидательным тоном:

– Детка, люди сюда не ходят. Так что щас я враз сломаю твою тонкую шейку, закопаю в песок, и никто об этом не узнает. Поняла теперь, какое дело? Ишь ты, дерзкая какая!

Кымбок закрыла глаза. И лишь теперь рыбак смог принять удобную позу и развязать тесемки на своих штанах. Затем он принялся за юбку девочки, как вдруг в глазах потемнело, и он повернул голову.

Человек внушительного телосложения, возвышаясь, как дуб, молча стоял и наблюдал за ними. Кымбок слегка приоткрыла глаза и посмотрела на него. Великан ростом более двух метров, чья длинная тень накрыла их обоих на песке, широкой поступью приблизился к ним. Его загорелые руки казались толще, чем ноги обычного мужчины, в вырезе небрежно расстегнутой рубахи виднелся мощный торс. Живот в такт дыханию сильно поднимался и опускался. Кымбок лежала и не сводила с него глаз, но из-за его широкой груди не могла рассмотреть лица. А он подошел к ним, внезапно схватил за шиворот рыбака, сидевшего на Кымбок, и одним рывком поднял в воздух. Ноги насильника оторвались от земли, забарахтались, а между ними телепались мужские причиндалы. Таковы законы силы тяжести.

Рыбак тоже был довольно крупным, но великан обошелся с ним как с сухой веткой: легонько шевельнул рукой, державшей ворот, и тот отлетел в сторону, квакнул, как лягушка под сапогом за секунду до смерти, и зарылся носом в песок. Но рыбак, точно хищный зверь, не желающий уступать свою добычу, поднялся и что есть мочи бросился на противника. Мужчина легко увернулся, лишь сделав шаг в сторону, и с силой ударил его между ног. Рыбак улетел далеко, как мячик. Должно быть, от удара пострадали важные органы: скорчившись, он катался по песку, держась за пах, и орал благим матом, а затем с трудом поднялся и убежал прочь.

Мужчина посмотрел вслед рыбаку, но догонять не стал и повернулся к Кымбок, лежащей на том же месте. Лишь теперь она смогла как следует рассмотреть лицо своего спасителя. Она поразилась: на вид юноше не было и двадцати лет. Вокруг губ наметилась черная полоска, а на лице, еще не успевшем возмужать, сохранилось детское выражение. Однако исходящая от его громадного тела сила и удивительная мощь, которую он только что продемонстрировал, заставила Кымбок сжаться и затрепетать от страха. Она быстро оправила чхима, задранную рыбаком почти до бедер, и поднялась. Все это время юноша смотрел ей прямо в лицо. Кымбок подумала, что надо скорее бежать куда подальше, но не могла сдвинуться с места, ноги будто увязли в песке. Великан несколько минут поразглядывал ее, а затем прошел мимо и зашагал в сторону пристани. В последний момент Кымбок успела разглядеть его глаза, спрятанные на загорелом дочерна лице. Они были на удивление кроткими и тихими и совсем не соответствовали комплекции.

Юноша отошел уже далеко, когда Кымбок очнулась и поняла, что не спросила, как его зовут, не поблагодарила за спасение, но ситуация не располагала к тому, чтобы корить себя за промахи. Слишком много событий за одни только сутки пришлось пережить девочке, до сих пор обитавшей в маленькой горной деревушке, где за целый год могло не произойти ничего интересного. Внезапно ноги ослабели, и Кымбок снова опустилась на землю. Усталость взяла свое. Сказались утомительная, бессонная дорога в дребезжащем грузовичке и весь день, проведенный на ногах. Кымбок сидела на берегу, повесив узелок на локоть, и, глядя, как солнечные лучи отражаются на поверхности воды, незаметно провалилась в сон.

Неизвестно, сколько она проспала. В полудреме почувствовала, что ветер поменял свое направление, и тут же открыла глаза. Солнце уже падало за горизонт. Наступило время всем живым существам на земле возвращаться в свои убежища. Любуясь величественным закатом, Кымбок невольно забыла обо всем: и о душевном переживании, с которым покидала родную деревню, и о восторге и удивлении при посещении рыбного рынка, и о страхе, возникшем при первой встрече с морем. Все исчезло. Душа ее успокоилась, как вода, тихо плещущая у ног. Теперь у нее не было ни дома, куда она могла бы вернуться, ни друзей, с кем можно было бы поиграть. В животе раздалось урчание, и она поняла, что проголодалась. Если не считать миски рыбного супа с рисом, купленной ей на рынке торговцем, она ничего не ела с самого утра. От жалости к себе у девочки навернулись слезы. Она осознала, что перешла в какой-то иной мир, где ее ожидает другая жизнь, совсем непохожая на ту, что была раньше. Кымбок сквозь слезы смотрела, как небо окрашивается в красный цвет. Однако долго она не плакала. Такой уж у нее был характер – ко всему относиться легко, без особых раздумий. И когда она решилась уехать из дома, и когда села в грузовичок к торговцу рыбой, тоже долго не раздумывала. Пройдет время, и Кымбок, вспоминая эти дни, скажет сестрам-близнецам:

– Мне тогда только тринадцать было. И что я могла поделать? Из знакомых людей никого нет, а денег в кармане только и хватило бы, что на литр-два бражки.

В тот день около полуночи Кымбок пришла в дешевую гостиницу, где обитал торговец рыбой. Пробудившийся ото сна мужчина посмотрел на нее с радостной улыбкой, мол, ему все и без слов ясно.

– Если хочешь, можешь пожить здесь, пока не найдешь работу. Решай сама.

В темноте ночи торговец осторожно снял одежду с Кымбок. От едкого запаха рыбы и пота, исходящего от его тела, она с трудом переводила дыхание, но тихо лежала с закрытыми глазами, посчитав, что должна отплатить ему за доброжелательное отношение. Таковы были законы мира, границы которого она только что пересекла.

Кончив свое дело, торговец захрапел рядом, но Кымбок еще долго не могла уснуть. Вдруг перед глазами то ли во сне, то ли наяву одна за другой стали возникать картины из жизни в родной деревне. Появились и лица друзей, и лицо того мальчика по прозвищу Торговец Лекарствами – назовем его для краткости Фармацевтом, – перед которым она, поддавшись льстивым речам, сняла свою чогори. А еще ей вспомнились до удивления кроткие глаза юноши-великана, с которым она случайно встретилась в тот день. Всю ночь за дверью шумели волны, набегавшие на берег, и каждый раз уносили с собой песок далеко в море.

Теперь Кымбок везде следовала за торговцем. А он возил рыбу повсюду, начиная с больших поселков, куда вели асфальтированные дороги и где все ярко освещалось электрическим светом, и заканчивая крошечными отдаленными поселениями, расположенными еще глубже в горах, чем ее родная деревня. Днем они вели себя как послушная дочь и добрый отец, а ночью становились супругами, что живут душа в душу, как утки-мандаринки. Пока Кымбок разъезжала с сожителем по разным местам и познавала окружающий мир, грудь ее выросла, налилась соком, и постепенно из девочки она превратилась в женщину.

Однажды, когда торговец подсчитывал заработанные деньги, она, валяясь рядом на лежанке и жуя сушеную камбалу, спросила:

– А почему вы продаете рыбу?

– Что должен продавать торговец рыбой, если не рыбу?

Ответ прозвучал равнодушно:

– Но ведь рыба быстро портится.

– А тут уж ничего не поделаешь. Остается только посыпать солью, да побольше. Иначе никак нельзя.

Торговец аккуратно сложил выручку и засунул ее в кошелек на ремне.

– А если продавать не свежую рыбу, а сушеную? Она и портиться быстро не будет, и за один раз можно закупить большую партию, да и время на дорогу сократится, зря не надо будет ездить туда-сюда.

– Ты же ничего в этом не смыслишь, вот и болтаешь. Сушеная рыба дорогая, к тому же еще и выгода от продажи небольшая.

– Ну так мы сами можем купить рыбу и высушить, разве нет?

– Во дает! Тут с трудом успеваешь только разъезжать и продавать ее, а она говорит – сушить. Когда сушить-то? На сушку рыбы много времени требуется. И вообще, где этим заниматься? Ведь у нас и земли-то нет.

Торговец скрутил папироску, смочил языком край бумажки и заклеил.

– Если дело только в том, кто будет сушить или вялить рыбу, так это могу делать я. А вы будете разъезжать и продавать. И потом, вокруг полно земли простаивает просто так. В чем проблема?

– Сколько бы свободной земли ни было, вся она своего хозяина имеет.

– Ну, тогда надо взять в аренду, делов-то!

Кымбок загорелась идеей и не могла остановиться. Сожитель принимал ее слова за болтовню несмышленой девчонки и лишь посмеивался, посасывая самокрутку и выпуская дым.

Проснувшись на следующее утро, торговец не обнаружил Кымбок рядом. Он искал ее весь день, обежал несколько раз весь рыбный рынок, пристань, берег моря, но так и не нашел. А когда к вечеру вернулся в гостиницу, Кымбок встретила его лучезарной улыбкой.

– Где тебя носило целый день?

– Я арендовала землю.

Она с гордостью поведала, как долго ходила в окрестностях пристани в поисках подходящего места и как в конце концов ей удалось арендовать очень дешево маленький клочок земли. Торговец рассмеялся, всем видом показывая, насколько она поразила его своей выходкой. Однако на следующий же день Кымбок отправилась на берег, где вялили рыбу, изучила все премудрости этого дела и купила сосновые жерди для шестов и перекладин, на которых вывешивается рыба. Торговец удивлялся замыслу Кымбок и, конечно, не очень-то верил ее словам о том, что можно будет продавать уже обработанную рыбу, однако ничего не мог поделать и только выдавал ей деньги по требованию. Она обладала силой убеждения, что обычно несвойственно девушкам ее возраста. И сила эта была проявлением особого таланта Кымбок.

Наконец в укромном месте на берегу моря, хорошо продуваемом ветрами, появилась сушильня – небольшая площадка, где в ряд выстроились шесты с поперечными перекладинами, и сожитель закупил для молодой хозяйки треску, минтай, сайру и сардин. Он не успел толком понять, что происходит, как все накопленные за долгое время деньги оказались вложенными в дело, но устоять перед напором Кымбок не мог. Торговец выгрузил ей часть купленного у рыбаков свежего улова и укатил на своем трехколесном грузовичке продавать оставшийся товар, и, пока его не было, Кымбок сидела на берегу и чистила рыбу. Она соскабливала чешую, потрошила тушку, откладывая отдельно внутренности для приготовления рыбного соуса с пряностями. За время работы запахом рыбы пропиталось все ее тело, облепленное с ног до головы чешуей, и эти прозрачные пластинки сверкали и поблескивали на солнце. На все эти приготовления, начиная с чистки и заканчивая обвязкой рыбы по парам соломенной бечевкой и подвешиванием на перекладины, ушло целых два дня. После появились другие заботы. Кымбок дожидалась, когда сойдет утренняя роса, и вывешивала рыбу сушиться, а как только солнце опускалось в море, снимала обвязки рыб с сушильни, и так повторялось бесконечно. Кроме того, она все время поглядывала на небо, не пойдет ли ненароком дождь, и прилагала все усилия, чтобы роса не увлажнила рыбу. Еще ей приходилось гонять вороватых чаек, а также шныряющих в окрестностях бездомных кошек – любительниц полакомиться чужим добром. Пока умеренный ветер обдувал рыбу и солнечные лучи выпаривали из нее влагу, Кымбок не покидала хибарку, построенную как временное жилье тут же, на арендованной земле. Когда через несколько дней торговец вернулся с выручкой, объехав отдаленные от моря деревни и поселки, то обнаружил приятную глазу картину: на площадке аккуратно стояли шесты, а на них сушилась рыба, которая приобрела коричневатый оттенок и с аппетитным запахом доходила до нужной кондиции.

Начавшийся таким образом бизнес по производству и продаже вяленой и сушеной рыбы принес намного больше прибыли, чем они предполагали. Всю свою зрелую жизнь кочевавший с одного места на другое, торговец стал мечтать о маленькой лавочке, чтобы обосноваться на рыбном рынке, и от этих мыслей улыбка не сходила с его лица. Однако Кымбок не удовлетворилась полученным результатом. Всю прибыль она решила и дальше вкладывать в дело и тут же закупила еще больше рыбы и расширила площадку для сушильни. Вскоре готового продукта образовалось так много, что торговец, уже не в состоянии справиться один, вынужден был сдать часть товара хозяевам рыбной лавки на рынке. Вяленая рыба у Кымбок отличалась отменным качеством, поэтому за нее давали хорошие деньги.

Прошло немного времени, и торговец прекратил свои разъезды, чтобы помогать хозяйке. Случалось, что рук не хватало, и тогда приходилось нанимать работников. Со временем стали вялить не только треску или минтай, но и другую морскую живность разного рода, такую как кальмар, спинорог полосатый, морской карась, горбыль, сельдь. Постепенно производство расширилось до такой степени, что трудно было найти то, что они бы не обрабатывали. Ассортимент товара пополнили морские водоросли, анчоусы, креветки, трепанги, моллюски – все то, чем богато море. Кымбок и в способе вяления, и в сушке рыбы, как говорят, попадала в самую точку. Одну рыбу она еще до вяления слегка подсушивала на огне или ошпаривала кипятком, другую сначала обсыпала солью или обмазывала соевым соусом и только затем вывешивала на шесты. Закупались инвентарь и необходимое оборудование. Для хранения готовой продукции требовался склад, и, кроме того, следовало построить отдельный домик, где они могли бы жить. А тем временем перекупщиков рыбы, которые приходили к ним за товаром, становилось все больше, и площадь для сушки постепенно увеличивалась. В итоге их «завод» стал представлять собой грандиозную сцену на берегу моря, на которой с одной стороны мужчины постоянно сколачивали и ставили шесты из сосновых стволов, а с другой – несколько десятков женщин обрабатывали сырье, и все это пространство было забито сушеной и вяленой рыбой.

К этому времени Кымбок уже достигла такого мастерства в деле обработки рыбы, что после небольшой чистки превращала закупленное сырье в продукт высочайшего качества. Кроме того, как только на рынке ее товар оказался абсолютно вне конкуренции, она стала отправлять груз для реализации, когда намечалась бойкая торговля, и это приносило еще большую выгоду. Например, перед традиционными праздниками, когда люди совершали обряд поклонения духам предков, Кымбок придерживала на складе большую партию минтая, зная, что сушеный минтай полагается ставить на жертвенный стол, и, когда цены взлетали до предела, разом отправляла всю рыбу на продажу. Ее конкуренты по бизнесу тоже пытались прибегнуть к подобным методам, но не могли угнаться за предприимчивым дельцом. А все потому, что у Кымбок был особый подход к делу, начиная с самого важного – закупки рыбы. Она шла к владельцам рыболовных судов и давала им деньги до того, как они выходили на промысел, тем самым обеспечивая покупку качественной свежей рыбы по выгодной цене. Если выражаться современным языком, это был фьючерс. Лишь один человек – торговец рыбой – знал о том, какими удивительными способностями обладает совсем молоденькая Кымбок. Благодаря деловым качествам этой женщины ему посчастливилось держать в руках большие деньги, которых он не видел за всю свою жизнь.

Однако как быстротечно все материальное! Торговец рыбой вскоре осознал, что все эти деньги – лишь бумажки с нарисованными знаками. Так уж устроено, что со временем все меняется.

Грузчик в порту

Чувственное желание и страсть, долгое время дремавшие в теле Кымбок, постепенно стали просыпаться и заявлять о себе. Грудь ее округлилась и, упругая, выпячивалась, как рассерженная рыба фугу. Крепкая попка немного раздалась вширь, и даже в толпе работниц в грязных одеждах она выделялась. Особенно к Кымбок влекло молодых мужчин, которые невольно возбуждались от запаха, исходящего от нее одной, и этот тонкий аромат не мог перебить даже стойкий и неприятный рыбный душок. Раньше всех заметил, как изменилась Кымбок, конечно, ее сожитель. Дни и ночи его тревожило предчувствие, что не за горами тот день, когда она покинет его. Сейчас ее молодая и полная энергии матка жаждала семени более сильного мужчины. Так уж устроены законы размножения.

Однажды Кымбок отправилась на пристань, чтобы договориться о закупке рыбы. Владельцы разнокалиберных рыболовных судов с напомаженными бриолином и зачесанными назад волосами, издали учуяв ее аромат, приблизились и завели разговор. Они считали неправильным, что такая молодая и привлекательная женщина, как Кымбок, живет со старым, ничего собой не представляющим торговцем. К тому же, договариваясь о купле-продаже, она улыбалась глазами и вела себя как девушка легкого поведения, однако стоило кому-то из них позволить себе любую вольность, как она тут же становилась неприступной и парировала столь холодно, что мужчины раззадоривались еще больше. А как вели себя старые хозяева лодок и катеров – достойно или развязно, – ее вообще не волновало. Покачивая широкими бедрами, она с привычной деловитостью договаривалась с ними о покупке.

В тот день Кымбок оговаривала условия приобретения очередной партии рыбы с владельцем большой лодки. Как раз к пристани причалило судно, и среди работяг, кинувшихся его разгружать, она не могла не заметить мужчину, который выделялся огромным ростом. Крупного телосложения, на две головы выше других, он взваливал на плечи увесистые ящики с уловом, откуда сочилась вода, степенно поднимался по трапу, легко, словно сноп соломы, опускал груз и снова шел вниз. Под распахнутой верхней рубахой и закатанными наполовину рукавами виднелись мощный торс и локти, загорелые дочерна под лучами солнца, а под короткими летними брюками при каждом шаге на голенях, накачанных постоянной работой, играли мышцы, извиваясь, как речные угри. Все грузчики переносили по одному ящику, но этот богатырь взваливал сразу по три на свои могучие плечи, и по его виду никто бы не подумал, что ему тяжело.

Он прошел перед Кымбок, неся на плече большой тюк, и тут она узнала в нем того самого юношу, который спас ее от насильника несколько лет назад на берегу моря. Брови, четкой линией очерченные на высоком лбу, густая борода, закрывавшая часть лица, и глаза, те самые тихие и кроткие глаза, глубокие, как море. Стоящий рядом владелец лодки, наблюдая за богатырем, сказал:

– Однако как приятно смотреть на этого работягу!

И Кымбок спросила как бы ненароком, кто он. Как следовало из слов собеседника, это был местный грузчик по имени Кокчон^[7]. О том, как ему досталось такое необычное имя, рассказывали две истории. Первая повествует о том, что в детстве он был настолько непривередлив в еде, что родители, беспокоясь, как бы в будущем ему не пришлось голодать, назвали его Кокчоном. А согласно второй он получил такое имя, потому что его внушительная внешность напоминала Лим Кокчона, известного вора родом из Янчжу.

Его отец охотился на тигров и занимался своим промыслом где-то далеко в больших северных лесах. Со своими подельниками он поймал много тигров и, когда этих животных почти истребили, отправился в южные края в поисках работы. Он и его сын перевалили через горные хребты и оказались в портовом городе, и случилось это за год или два до появления здесь Кымбок. Отец Кокчона был очень высокого роста и такого дюжего телосложения, что ходили слухи, будто тигров он убивал голыми руками, однако сын, уже с раннего детства прослывший богатырем, превзошел отца в силе, когда ему не было еще и двадцати лет.

Через два года после того, как они обосновались неподалеку от пристани, отец, загружая бревна на баржу, оступился, упал в воду, и его тело накрутило на гребной винт работавшего мотора. Потеряв родителя, Кокчон остался совсем один, но на родину не уехал, решил жить здесь дальше и работать грузчиком. Как-то он захотел поплавать и нанялся на рыбацкое судно, но на маленькой лодке ему было тесно, и он, оставив эту затею, вернулся на пристань к грузчикам.

Собеседник добавил к сказанному, что хозяин платит Кокчону за работу всего в полтора раза больше, чем остальным грузчикам, но на самом деле великан должен получать больше других как минимум втрое. Завороженная его силой, Кымбок, потеряв дар речи, несколько минут наблюдала за действиями Кокчона. Ей очень хотелось, чтобы этот большой мужчина хотя бы раз бросил взгляд в ее сторону, но он переносил груз и смотрел только себе под ноги, как навьюченный вол.

Закончив перетаскивать ящики с рыбой, грузчики получили свои деньги и тут же разошлись. Кымбок быстро рассчиталась с партнером и побежала вслед за Кокчоном. Он двигался не спеша, с полотенцем на плече, и, осматриваясь, словно на экскурсии, дошел до перекрестка, где начинался рыбный рынок. Внутри было многолюдно, суетились торговцы, сновали покупатели, но великан возвышался над всеми, так что сразу бросался в глаза. Даже не думая, что будет делать дальше, Кымбок держалась на расстоянии и просто шла за ним.

Скоро он вошел в трактир у самого края рынка. Через приоткрытую дверь Кымбок смотрела, как он ест, и поражалась количеству поедаемой им пищи. Опустошив пять больших мисок риса с горкой, он, даже не передохнув, тут же уничтожил больше килограмма вареной свинины, запросто осушил бочонок бражки и только после этого поднялся со своего места. Кымбок дождалась, пока он расплатится и выйдет, и опять последовала за ним.

Пройдя через шумный рынок, он привел ее к ветхому дому, где обитали сезонные чернорабочие, плававшие на рыболовных судах, и бригады грузчиков, получавшие здесь еду и ночлег. Кокчон прошел внутрь, а Кымбок стояла у ворот в замешательстве, не зная, стоит ли идти за ним дальше, как вдруг, сама не понимая, как это случилось, незаметно оказалась во дворе, словно какая-то сила подтолкнула ее в спину. Заглянув в одну комнату, другую и третью, она увидела его. Голый по пояс, он лежал на полу маленькой крытой террасы и храпел. Кымбок тихо присела на край деревянного настила и стала смотреть на него, сладко спящего. При каждом вдохе и выдохе распространялся кисловатый запах бражки и раздавался храп, и мощный живот Кокчона то вздымался, то опускался.

Кымбок не знала, почему последовала за этим мужчиной, не знала, зачем пришла сюда, но то, что она сделала в следующую минуту, вообще не поддавалось никакому объяснению. Она вдруг положила руку на его живот, колыхавшийся перед ней. Рука задрожала, когда осторожно коснулась незнакомого тела, и Кымбок через кончики пальцев ощутила вибрации этого очень большого живого существа. Она невольно закрыла глаза. От ощущений, полученных при соприкосновении руки с его телом, она вся затрепетала, а внизу разлилось тепло. В какое-то мгновенье дыхание Кокчона как будто ослабело, и неожиданно он открыл глаза. В реальность возникшей перед ним сцены нельзя было поверить. Незнакомая женщина, словно сошедшая с картины, сидела рядом с закрытыми глазами. Мало того, ее рука покоилась на его животе!

Еще не совсем придя в себя, не понимая, во сне он или наяву, Кокчон недоуменно уставился на женщину. Присмотревшись, он вдруг вспомнил, что где-то уже ее видел. В этот миг и Кымбок открыла глаза. Взгляды молодых людей встретились. И только тогда Кокчон узнал в незнакомке ту самую девочку, пахнувшую лесными травами, с которой несколько лет назад столкнулся на берегу моря. Она вздрогнула от испуга, тут же отдернула руку, вскочила, промчалась через двор и выбежала за ворота. Кымбок споткнулась, одна туфля соскочила с ноги, но она, даже не оглянувшись, сломя голову понеслась вперед и остановилась только на сушильне перед шестами с рыбой. Сожитель испугался при виде ее побелевшего лица, спросил, что случилось, но Кымбок молчала и только с трудом переводила дыхание, а затем опрокинула в себя три миски холодной воды.

В ту ночь из головы Кымбок не шел Кокчон. Она лежала, вспоминая его лицо, и не могла уснуть. Рядом похрапывал уставший за день торговец. Только что он удовлетворил себя: взобрался на нее и, как и прежде, несколько раз дернулся, поерзал, виновато сполз и провалился в сон. Она открыла дверь и вышла из домика. Под тусклым лунным светом о берег разбивались волны. Она присела, скорчившись, на песок и стала смотреть на сверкающую гладь моря, будто посыпанную блестящим порошком, как вдруг от удивления широко раскрыла глаза: посреди моря из глубины всплыла рыбина величиной с дом. Это был тот самый синий кит, появившийся перед ней в день приезда. Кит, длина которого достигала аж тридцати метров, с силой выпустил воду из дырочек на спине. Под лунным светом взметнувшиеся фонтаном струи разлетелись серебряными нитями. Из нутра Кымбок поднялась горячая волна, первозданное чувство, которое огромное существо внушило ей своей жизнеутверждающей мощью.

Кымбок сняла с себя чогори и чхима, повесила на пустую перекладину и, обнаженная, направилась к морю. Холодные волны объяли разгоряченное за ночь тело. Она поплыла в сторону кита, отливающего синим цветом. А тот, изящно демонстрируя обтекаемую форму, хвостом направлял волны в ее сторону и время от времени выпускал свой фонтанчик. Но, как ни странно, сколько бы она ни плыла, не могла приблизиться к киту. Казалось, он тут, рядом, плещет хвостом, и гладкая кожа поблескивает так близко, почти под носом, что можно дотронуться до нее, однако между ними все время сохранялось то же расстояние. А затем в какой-то миг кит последний раз выпустил струю, вальяжно изогнул хвост и исчез в глубине. Опустошенная и разочарованная, она все ждала его возвращения и не выходила из воды до тех пор, пока совсем не выбилась из сил, но он так и не появился. Когда Кымбок в изнеможении выбралась на берег, с моря дул ветер. Тот самый ветер, что, подталкивая в спину, заставил ее покинуть родину. И сейчас этот ветер, должно быть, опять собрался куда-то умчаться с ней. Впрочем, может быть, это она сама призвала его к себе...

Торговец рыбой не находил себе места от беспокойства. Он догадывался, что с Кымбок что-то случилось, но не осмеливался спросить, в чем дело. А она часто, позабыв о работе, отрешенно глядела на море, и глаза ее, раньше ярко сверкавшие, потеряли блеск. Теперь уже он не слышал песен, что распевала Кымбок, поддавшись веселому настроению, и болтовня с женщинами во время чистки рыбы прекратилась, хотя раньше она любила посудачить. Порой сожитель проснется среди ночи, а рядом никого. Выйдет за дверь, а Кымбок одиноко сидит на берегу с отсутствующим взглядом. Наблюдавший за ней торговец хорошо знал, что ей нужно, но помочь не мог при всем желании. У него уже не было силы, способной утолить жажду Кымбок. Поэтому он и грустил.

Тем не менее на их «заводе» по-прежнему кипела работа. На подъезде вереницей выстраивались грузовые машины, привозившие сырье и увозившие готовую продукцию. Благодаря мелким торговцам их вяленая и сушеная рыба стала продаваться в других городах, расположенных очень далеко. После того как Кымбок потеряла интерес к бизнесу, ее сожитель, вынужденный вместо нее заниматься контролем и учетом товара, просто хватался за голову. Для него, всю жизнь подсчитывавшего лишь выручку от продажи рыбы, что помещалась в трехколесном грузовичке, такая бухгалтерия оказалась неподъемной. Он с трудом справлялся со всеми обязанностями, но ничего другого не оставалось, как ждать с нетерпением, когда Кымбок оставит свои думы и станет прежней, живой и энергичной.

Через несколько дней перед входом в сушильню появился человек огромного роста. Это было вечером, когда по другую сторону моря краснел закат. Люди побросали свои дела и с интересом разглядывали высоченного мужчину. Среди работавших женщин он нашел Кымбок и большими шагами направился прямо к ней. Женщины расступились, давая ему дорогу. В руках он держал резиновую туфлю, оставленную Кымбок во дворе его жилища, и котомку пурпурно-синего цвета. Увидев Кокчона, она испугалась и выронила связку рыбы. Он протянул ей туфлю и котомку. Кымбок растерянно смотрела то на нежданного гостя, то на его руки. Наконец он заговорил:

– Здесь новая одежда для тебя. Пойдем со мной, и с этого дня давай жить вместе.

Наступило молчание, а затем со всех сторон раздались удивленные возгласы. Однако Кокчон не обращал на окружающих никакого внимания и стоял с протянутыми руками, не сводя глаз с Кымбок. И она застыла перед ним как вкопанная. Так и стояли в молчании, глядя друг на друга. И тут, расталкивая людей, к ним пробился торговец и, напуганный внушительным телосложением мужчины, закричал дрожащим голосом:

– Да кто ты такой вообще, что собрался увезти ее, а?

Кокчон даже не удосужился взглянуть на него и по-прежнему протягивал котомку Кымбок, словно подгонял ее скорее принять решение. Рассерженный торговец, набравшись смелости, со злостью смахнул котомку на песок и заорал:

– Она до самой смерти будет жить со мной и сушить здесь рыбу, ты понял? Так что давай проваливай отсюда!

И оттолкнул соперника. Конечно, богатырь даже на сантиметр не сдвинулся с места. Только лицо его, заросшее бородой, передернулось. Он тут же схватил торговца за шиворот и оторвал от земли. Ноги несчастного задергались в воздухе. Кокчон намеревался с силой швырнуть торговца наземь, но тут Кымбок встала на его защиту:

– Нет, нельзя! Если с ним что-то случится, то вы никогда больше меня не увидите!

Она прокричала эти слова так отчаянно, что великан замер и отпустил жертву. Торговец с воплями начал кататься по песку, показывая, как ему больно, хотя побывал в руках силача всего несколько секунд. Из слов женщины всем стало ясно, что будет дальше. Кокчон оставил котомку у ног Кымбок, сделал несколько шагов в сторону и стал ждать. А она подошла к торговцу, который держался за спину и притворялся покалеченным, и произнесла на прощание:

– Простите меня. Вы привезли меня сюда, но я встретила другого господина и поэтому должна покинуть вас.

С ним, ее первым мужчиной, она прожила бок о бок несколько лет и за это время успела привязаться. Кымбок сдержала слезы, готовые хлынуть из глаз, и добавила:

– Еще одно скажу. Ни в коем случае не сушите рыбу в октябре, что наступит скоро. Обязательно запомните это. Вам понятно?

Бывший сожитель сидел на песке с обезумевшим видом, не понимая, что ему говорят, и лишь кивнул. Оставив за спиной ярко алевший закат, Кымбок последовала за новым господином.

Это произошло через три года после того, как торговец рыбой привез ее в портовый город.

Лора

Наконец плотину прорвало. Кымбок разгадала подлинный характер огня, который пылал в ней и не давал уснуть, пока она не окунется в холодную морскую воду; осознала и суть неустанных порывов ветра, который заставил ее покинуть родные края и все время гнал вперед. Он жадно облизал все ее тело. По следам, оставленным языком, пробегали мурашки. Волосы встали дыбом. Стыдливость и неопытность уже покинули ее. Все тело стало влажным. Чтобы ни один зазор не образовался между ней и желанным мужчиной, Кымбок плотно обвила ногами бедра Кокчона и изо всех сил притянула его к себе.

Впервые в жизни познавший огромное удовольствие от близости с женщиной, Кокчон задрожал всем телом и невольно издал громкий стон. Дрожь его передалась Кымбок, и она, тоже не сумев совладать с трепетом, волной прокатившимся по ней, стиснула зубы. Горячий ком подступил к горлу. Все органы напряглись до предела, и от страха, что они вырвутся из нее, а еще от желания разрыдаться от радостного возбуждения, она в порыве страсти ухватилась за крепкие ягодицы Кокчона. Сто триллионов клеток отделились друг от друга и по одной рассеялись в пустоте, но тут же, втянутые страшной силой, вновь собрались, чтобы в конце концов взорваться. В самом затаенном уголке тела произошло сильное сокращение, словно оно хотело вобрать в себя все. А затем наступило спокойствие. Не горячая и не холодная, а тихая радость накрыла обоих, и они обнялись.

Кокчон и Кымбок суждено было полюбить друг друга, как любили Ромео и Джульетта, Пёнгансве и Оннё^[8], Асадаль и Асанё^[9]. Они подошли друг к другу, как гайка и винтик, соединились крепко-накрепко, как два стоящих рядом дерева порой срастаются стволами, и не было того, чего им не хватало, как и не было ничего лишнего. Стоило наступить ночи, как влюбленные тут же забывались в порыве страсти и бесконечно падали в объятия друг друга.

Начав новую жизнь с Кокчоном, Кымбок занялась обустройством семейного гнездышка: купила на рынке одеяла, домашнюю утварь и разные вещи, необходимые для хозяйства, пусть маленького, но дававшего ей ощущение счастья, отчего она все время напевала что-то себе под нос. Казалось, ей наконец удалось найти то, что она искала давно, с того самого дня, когда на грузовичке покинула родную деревню.

Через несколько дней Кымбок попросила у вернувшегося домой Кокчона денег на покупку риса. Средства, накопленные тайком от торговца, она уже потратила на хозяйство. Он смутился и ответил, что у него нет ни одной монеты. Оказывается, до сих пор весь свой заработок Кокчон оставлял в трактире. И хотя получал он в полтора раза больше других грузчиков, ел он много, поэтому каждый раз после разгрузки шел в трактир и оставлял хозяйке заведения все, что выдавали ему за работу, а она на эту сумму кормила его рисом с закусками, мясом и поила бражкой. Вот так он и жил день за днем: что заработает, то и съест, а о накоплениях даже и не думал. И, что важно, ему такая жизнь совсем не казалась странной, его все устраивало. Кымбок взяла Кокчона за руки, усадила рядом и мягко обратилась к нему:

– Ладно. До сих пор вы были одни, поэтому это не имело значения, но теперь уже так не получится. Жить вместе с женщиной означает нести ответственность за нее. Мужчина должен думать не только о своем столе, но также и о том, чем накормить ее. Вы поняли, что я сказала?

– Я тоже хочу заботиться, хочу кормить тебя, но заработанных за день денег едва хватает на еду для меня одного.

Лицо Кокчона выражало большое смущение. Кымбок была потрясена его непонятливостью и крайним невежеством, но не войти в его положение не могла. Она немного подумала и ответила:

– Хорошо. Тогда давайте сделаем так. Я слышала, что вы работаете за трех-четырех человек, однако денег вам выдают всего в полтора раза больше, чем другим. Поэтому завтра подойдите к хозяину и скажите, что вы хотите получать в три раза больше, поскольку стоите трех рабочих. Если он не согласится, заявите, что уйдете от него. Вы поняли, что я сказала?

Кокчон кивнул, но уверенности в его взгляде не было.

На следующее утро, когда он уходил на работу, Кымбок дала ему комочек ваты.

– Перед тем как встретиться с хозяином, заткните уши ватой. Потом скажите, чтобы он повысил вам оплату в три раза, и, что бы он ни ответил, постойте перед ним минутку и сразу возвращайтесь домой.

Помотав головой с непонимающим видом, Кокчон засунул вату в уши и отправился на пристань, однако не прошло и получаса, как он вернулся домой. Он сообщил, что сделал все, как ему велели. Лицо его по-прежнему выражало недоумение, но Кымбок осталась невозмутимой.

– Подождите немного. Скоро будут новости.

И в самом деле, не успел и обед наступить, как за Кокчоном явился мужчина. На этот раз Кымбок дала ему выстиранную тряпочку.

– Перед тем как встретиться с хозяином, положите ее в рот и зажмите зубами. И, что бы он ни говорил, не отвечайте. Просто выслушайте и сразу возвращайтесь домой.

Конечно, и в этот раз Кокчон скоро вернулся, а вслед за ним прибежал тот же самый мужчина. Кымбок радостно улыбнулась и вынула изо рта любимого тряпочку, которую он продолжал держать между зубами.

– Ну вот, а теперь ступайте. И как получите деньги, купите риса.

Вечером Кокчон пришел домой с соломенным мешком риса на плече. Рассказал, что хозяин встретил его с неожиданным дружелюбием и заявил, что впредь будет платить ему в три раза больше, чем другим. Таковы были законы найма. Его поразило, что дела могут проворачиваться с такой легкостью. Он был очень доволен Кымбок и все удивлялся, как она додумалась до такого, а у нее его простота и наивность вызывали улыбку. Она радовалось тому, что вопрос с пропитанием решился.

Кокчон же не был настолько умен. Он вкалывал честно до тупости, как вол, и жил на то, что ему причиталось за день. Когда чувствовал голод – шел на пристань, работал и на полученные деньги набивал живот. Если он что-либо и имел, так это мощное тело, да и сил ему досталось больше других. Найти применение этой силе он мог где угодно, но до встречи с Кымбок задумываться о необходимости кормить семью ему не приходилось. Его родители напрасно опасались, что он будет влачить жалкое существование. Все получилось наоборот: тревогу вызывало то, что его не беспокоила перспектива жить впроголодь. Кокчон всегда относился ко всему легко, дела завтрашнего дня никогда его не волновали. К несчастью, возможности его необыкновенного тела сделали Кокчона слишком бесхитростным человеком. Кымбок уже давно знала, что жизнь устроена не так просто. Поэтому она беспокоилась за него, но в то же время любила в нем эту наивность, к тому же ее влекло к его сильному телу, как к громадному, очаровавшему ее киту. Кто бы ни величал себя с гордостью настоящим мужчиной, она его таковым не считала, если он не обладал накаченными руками и торсом, подобно Кокчону. Больше всего ей нравилось находиться в его объятиях, когда появлялось желание подчиниться властной силе, давящей на нежную грудь, затем – прерывистое дыхание, напряженные до предела мышцы и, наконец, отчетливые мгновения взрыва, заставляющие трепетать все тело...

То, что она действительно любила – его простодушную натуру, – по иронии судьбы как раз и лишало ее спокойствия. Она доверяла его телу, и в этом огромном существе находила надежный приют. И потому была счастлива.

Поначалу бывший сожитель Кымбок не хотел мириться с ее уходом и целыми днями заливал свое горе водкой. Он многое успел поведать и не обольщался – молодая женщина, при виде которой текут слюнки у всех особей мужского пола, не будет принадлежать ему до конца жизни. Но так уж устроен человек, что не может оставаться спокойным, даже когда у него пропадает собака, а тут в один вечер он потерял самого дорогого человека, которого холил и лелеял всеми силами, как единственную дочь, прижимал к груди, горячо любил и высоко ценил. Естественно, что после ухода Кымбок и еда, и сон ему опостылели. Все валилось из рук.

Но с другой стороны, в этом городе, кроме Кымбок, жило множество других женщин. Были бы деньги – и любая с радостью согласится на предложение провести с ним время. Поэтому он так и поступил. Эти женщины не обладали привлекательностью Кымбок, но как мужчина, уже начинающий седеть, торговец был только благодарен им за ласку. За всю свою жизнь не познавший земных радостей, он только сейчас впервые вкусил их сладость. Поглаживая попку кокетливой прислужницы, сидевшей у него на коленях, торговец признался:

– Оказывается, на свете так много радостей, а я всю свою жизнь только и делал, что горбатился. И зачем?

Конечно, все эти удовольствия стоили денег. Таковы законы публичных домов. Забыв о делах на сушильне, где вялилась рыба, он с полудня начинал хлестать водку, а потом сидел в обнимку с женщиной в винном доме или проводил время за картами. Порой его находили торговцы, уже отдавшие авансом деньги за товар, и сердито требовали свое, но он нарочито громко отвечал:

– Да что из-за такой мелочи кричать? Верну я вам их, и делу конец!

И на это тоже уходили деньги.

Пока торговец шлялся по злачным местам и наслаждался жизнью, рыба на шестах портилась и испускала смрад. Мухи отложили на тушках личинки, завелись опарыши и расползлись по всей сушильне. Если какая-то рыба еще не сгнила, то стала добычей бездомных кошек.

В один из таких дней в задней комнате дома под красным фонарем торговец пил вино в объятиях прислужницы. Он как раз подумывал привести ее к себе и начать новую жизнь. Выглядела та далеко за тридцать, но ее узенькие глазки и веснушки чем-то привлекали его. Услужливо подливая напиток в чашечку, женщина вдруг тяжко вздохнула. Торговец, тискавший в это время ее грудь, спросил, из-за чего она печалится.

Женщина тут же пустила слезу, словно ждала этого вопроса, и рассказала, что гнетет ее душу.

Не так давно она взяла деньги в долг у какого-то типа, но, как ни старалась, не смогла вернуть их, и, когда прошло какое-то время после назначенного срока, он пригрозил, что продаст ее за долги в публичный дом, а дом этот находится где-то на далеком острове, а если так случится, что продадут ее на этот остров, то все, жизнь на этом и закончится, останется она там навсегда, и до тех пор, пока не превратится в скрюченную старуху, сидеть ей там, и выбраться с того проклятого места нет никакой возможности, но что поделаешь, ведь бедность – это грех, и все дело в деньгах, и даже если считать, что ничего другого ей не останется, кроме как быть рабыней, есть одно, что гложет ее: страшная обида, что так несправедлива к ней судьба, ведь на самом деле в душе она любит торговца, и если только он войдет в положение и поможет ей, то она готова жить вместе с ним и вести хозяйство, из-за этого она в последнее время отказывала всем другим гостям заведения, только ему желая услужить, но теперь все надежды превратились в пузыри на воде, поэтому вчера ночью она, решившись покончить с такой жалкой жизнью, вышла на берег, чтобы утопиться в морских водах, но, как говорят, если на свете и есть такое, что нельзя прервать, так это течение жизненных событий, а еще более прочна жизнь, поэтому не смогла она расстаться с нею, а теперь уж совсем ничего нельзя поделать, остается только попрощаться навсегда, и пусть она покинет господина, но желает ему встретить хорошую женщину, родить сына и дочь и жить в достатке долгие-долгие годы, и, конечно, она желает ему счастья; однако есть у нее одна просьба: если когда-нибудь, спустя много дней, господину на берегу моря доведется увидеть чайку, одиноко парящую в небе, пусть он знает, что это бедная душа той женщины, что любила его и умерла, прожив одна в тоске на далеком острове, и вот, когда он увидит эту чайку, она просит произнести хотя бы ее имя, которое он сохранит в своей памяти, и тогда она даже после смерти избавится от неизбывной горечи обид.

Она закончила свои причитания и ударилась в плач, уткнувшись в колени торговца, сидевшего перед ней по-турецки. А он, по природе добросердечный и доверчивый, растрогался уже в середине душещипательного рассказа и, стараясь сдержать подступившее к горлу рыдание, потряс женщину за плечи и велел:

– Перестань плакать, детка, и расскажи толком, сколько денег ты задолжала, что так убиваешься, а?

В этот раз он расстался с довольно большой суммой.

Лишь через три дня стало известно, что эта прислужница сбежала, прихватив с собой деньги на «погашение долга», полученные от торговца, и все свои юбки и кофточки. И только тут он пришел в себя, мгновенно протрезвел. Его, переполненного надеждой на новую семейную жизнь, словно ударили обухом по голове, и все вокруг померкло. Оглушенный известием, он несколько часов пролежал, глядя в потолок, затем с трудом поднял свое тело, недавно предававшееся пьянству и распутству, и направился к сушильне. Все это время на широком берегу хозяйничали ветер, солнце, плесень, опарыши, муравьи, мухи, кошки и чайки, оставив после себя лишь высохшие скелеты рыб, болтавшиеся на перекладинах. Оглядев этот скорбный пейзаж, торговец с тяжелым вздохом опустился рядом со своим трехколесным грузовичком, ржавевшим на воздухе, пропитанным солью.

К счастью, у него оставалось немного денег. С твердым намерением восстановить сушильню он поднял и заново вбил поваленные шесты, собрал людей, прежде работавших на него, и на все оставшиеся средства закупил рыбу. Как раз в это время был хороший улов, и цена оказалась неплохой. Сушильня снова ожила. Глядя на ряды перекладин, полностью обвешанные тушками рыб, торговец решил, что на этот раз точно скопит небольшой капитал и найдет на рынке местечко для лавки. Стояли первые дни октября, природа готовилась к зиме.

Как-то, закуривая папиросу, он вдруг вспомнил слова, сказанные ему Кымбок несколько месяцев назад. Перед своим уходом она наказала ни в коем случае не сушить рыбу в октябре. Почему ей вздумалось сказать такое, когда уже давно закончился сезон дождей и наводнений не предвидится? Но тогда он лежал, уткнувшись носом в песок, и ему было не до вопросов. Может быть, у нее и имелась на то причина, но теперь уже поздно, дело, как говорится, сделано, и снимать с шестов развешанную рыбу он не собирался. Конечно, слова Кымбок беспокоили его, но он помотал головой, стараясь вытряхнуть их из себя. Да и что там могла наговорить неразумная девчонка? Так ему хотелось думать. Лежа на рогожке, он продолжал курить, выпуская вверх дым. На синем небе плыли тонкие, как рыбьи чешуи, облака. Для сушки рыбы день подходил как нельзя лучше: стояло солнце, дул прохладный ветер. Торговец поразмыслил, что, когда заработает денег, надо будет найти хорошую женщину, честную и надежную.

Кымбок вышла из дома и направилась к рынку. Давно она не выходила за ворота. Нужно было купить еды на ужин, и заодно ей хотелось посмотреть, что творится в городе. Совсем недавно она легко и шустро бегала по широкой площадке сушильни, и та не казалась большой, а тут приходилось сидеть целыми днями в четырех стенах, как в заточении, и выносить это, конечно, было тяжело. Повесив на плечо пустую корзинку, она не спеша двигалась по улице и с любопытством оглядывалась по сторонам.

В это время с нее не сводил взгляда какой-то мужчина. Несколько дней назад он приметил ее на рыбном рынке. Тогда от постоянной работы на сушильне, обдуваемой морским ветром, ее лицо было темным от загара, и все тело пропиталось запахом рыбы, но мужчина каким-то образом сумел почуять в ней нечто особенное, чего нет в других женщинах. То, что исходило от ее тела – то ли запах, то ли некие флюиды, – заставило вспомнить вкус грудного молока проституток, вскормивших его, и аромат их пудры, а еще солоноватый привкус морской воды, заполнившей рот, когда судно попало в шторм и его выбросило на берег; заставило вспомнить запах крови, который он всегда ощущал, вонзая кинжал в тело противника, и запах смерти; заставило вспомнить запах гейши, в которую когда-то был безумно влюблен.

Он стоял у входа в кинотеатр в белоснежном европейском костюме. Это был первый кинотеатр, построенный в портовом городе. Лицо Кымбок, проходившей мимо этого здания, излучало энергию, и при каждом шаге то вправо, то влево покачивались ее бедра. Она подошла ближе, и мужчина встал на ее пути.

– Послушай, хочешь, я покажу тебе кинотеатр?

Кымбок повернула голову и посмотрела на незнакомца. Одну щеку его белого и ухоженного лица рассекал длинный шрам. Он вынул серебристого цвета зажигалку, легким щелчком высек огонь и изящным движением прикурил сигарету. На руке, державшей ее, было только два пальца, большой и указательный.

– А что такое кинотеатр?

Кымбок прищурилась и посмотрела прямо в лицо собеседника. Его кадык дернулся от неожиданного вопроса.

– Там показывают кино.

Он повернулся к новому зданию. На афише блондинка стояла вплотную к мужчине в ковбойской шляпе и смотрела ему в глаза.

– А что такое кино?

Как и большинство людей в городе, Кымбок не знала о кино.

– В кино показывают людей.

– Да людей и на улицах полно, зачем же надо идти в кинотеатр смотреть на них?

– Люди в кино совсем не такие, как на улице. Они особенные. Такие, как ты.

Мужчина сделал ударение на последних словах. Все, кто знал его, дрожали от страха, стоило им только услышать его имя, и мочились в штаны, встретившись с ним взглядом, но Кымбок знать не знала, кто он такой, и совсем его не боялась. Мало того, какая-то сила потянула ее к его белому лицу, и она сама не заметила, как на шаг приблизилась к нему. Теперь их лица почти соприкасались, как у пары, изображенной на афише. Рука Кымбок невольно потянулась к щеке, и она провела пальцем по шраму. Она была первой, кто коснулся этого следа от кинжала, полученного им в борьбе с соперником, длившейся три дня и три ночи.

– Этот шрам настоящий?

– Если не настоящий, то выходит, я сам себя нарочно порезал и теперь хожу с ним.

– Больно было?

– Больно.

Мужчина рассмеялся и повел плечом.

– А кто вам его оставил?

– Тот, кто до смерти ненавидел меня.

– И что с ним сталось?

– Он ненавидел меня до смерти, ну и отправился на тот свет. Привязали ему камень на шею и бросили в море. А тогда ты хоть как дельфин плавай, но остаться в живых вряд ли получится.

Их лица почти столкнулись, настолько близко они оказались друг к другу. Кымбок послала мужчине улыбку, и он тоже широко улыбнулся. Тут же его шрам выгнулся дугой.

В тот день Кымбок впервые в жизни посмотрела кино. Люди на огромном экране говорили на непонятном языке. Их фигуры и лица то увеличивались, то вдруг уменьшались, и при этом они скакали на лошадях по пустыне, стреляли из ружей, и даже была такая сцена, где мужчина и женщина целовались на задах повозки. Этот фильм привезли из далекой страны, что зовется Америкой, «прекрасным государством»^[10]. Перед глазами Кымбок разворачивались удивительные события, и со всех сторон доносились завораживающие звуки, похожие на то, как низвергается водопад, и все это казалось настолько реальным и так захватывало дух, что она не могла оторвать взгляда от экрана. Мужчина сидел рядом и крепко держал ее дрожавшую руку в своей, на которой осталось всего два пальца. Она же была настолько поглощена фильмом, что ей было все равно, в руку или в ногу мужчины она вцепилась.

Кино закончилось, зажегся свет, и в одно мгновенье с глаз исчез весь этот потрясающий мир. Кымбок захлестнула обида, она почувствовала себя обманутой. Разочарованная настолько, что не было сил подняться, она ощутила пустоту, сравнимую разве что с недостигнутым оргазмом, когда все тело стремится к наслаждению, но не хватает нескольких секунд, чтобы достичь его. Ей страстно хотелось, чтобы удивительный мир, только что открывшийся перед ней, никогда не исчезал, чтобы продолжался вечно. Если бы кто-то мог исполнить это желание, подумала Кымбок, она бы все отдала, ничего бы не пожалела.

Через несколько минут, когда мужчина со шрамом вывел Кымбок на улицу, у нее закружилась голова, тошнота подступила к горлу, и в результате ее вырвало. Она было решила, что этот человек воздействовал на нее каким-то ловким приемом. Из-за этого у нее испортилось настроение. Однако он улыбнулся и сказал:

– Никаких трюков. Это все кино.

Затем добавил, что на свете много фильмов, не меньше миллиона, и если она будет держаться его, то сможет посмотреть все, какие только существуют. Подмигнув Кымбок, он добавил на прощание:

– Если захочешь в кино, приходи ко мне. Я всегда буду здесь.

Ей было неприятно видеть кривую улыбку, которая сопровождала это предложение. Угроза чего-то недоброго исходила от лица, отмеченного шрамом. Она ответила, что ей надо скорее домой, схватила свою корзинку, оставленную при входе, и выбежала из кинотеатра. Мужчина провожал ее взглядом, продолжая улыбаться.

Она вышла на улицу, и навстречу ей пронесся порыв ветра. Качались вывески магазинов, и тут и там летала солома, которой прикрывают засоленную рыбу, катались по земле легкие деревянные ящики. Без всякой мысли она посмотрела вверх: на юге небо плотно затянуло черными тучами, грозно нависавшими над землей. Сердце Кымбок, которая обладала особым даром чувствовать приближение несчастий, посылаемых судьбой, забилось еще сильнее. Неожиданно она пожалела, что пошла смотреть кино с мужчиной со шрамом. Хотя она всего лишь вошла в кинотеатр и посидела рядом с ним, пока шел фильм, ею овладело чувство вины, будто она совершила нечто такое, чего ни в коем случае не следовало делать. Однако в этот миг она даже представить себе не могла, как событие того дня изменит всю ее жизнь. Стараясь отогнать от себя нехорошие мысли, Кымбок быстрыми шагами направилась домой.

Уже стемнело, а Кокчон все не возвращался с работы. Такого еще ни разу не случалось. Устав ждать, Кымбок съела приготовленный ужин и легла в постель, однако уснуть не могла, на душе было тревожно. Ветер все сильнее и сильнее стучал в дверь. Она с головой накрылась одеялом и изо всех сил попыталась призвать сон.

Торговец рыбой проснулся в страхе от какого-то шума. В тот вечер он поджарил себе на ужин сардину, выпил водки и провалился в дрему. После того как прислужница убежала с его деньгами, он решил больше не пить, но, вернувшись в домик у сушильни, все это время пустовавший, почувствовал себя еще более одиноким и жалким, поэтому выпил, чтобы уснуть. Пробудившись, он не поверил своим глазам: крыши над головой не было, ее снесло полностью, и сверху виднелось небо, а по комнате летали вещи, ветер гонял домашнюю утварь и все, что мог поднять. Дверь дрожала как осиновый лист, грозясь сорваться и улететь. Упали первые крупные капли дождя. Сознание стрелой пронзила мысль о сушильне. Он тут же выбежал из дома. В темноте перед ним высились огромные, как великаны, волны высотой в дом. Это был тайфун.

Свирепый ветер обрушился на сушильню, повалил почти половину шестов и перекладин, всю рыбу разметал по песку. Сломя голову торговец бросился подбирать свое добро, носился по берегу, пытаясь хоть что-то сложить в ящик. Одежда промокла насквозь от бьющего наотмашь дождя, колючий ветер валил с ног. Волны поднимались все выше, ожесточенно наступая на берег, и уже добрались до границы сушильни, на которой последние шесты, не выдержав атаки, повалились один за другим и сдались на милость стихии. Ящик, в который с большим трудом удалось собрать немного рыбы, подхватил и унес с собой поток воздуха. Торговец отчаянно принялся подбирать ее, и ему удалось даже сложить небольшую кучку. Он повернул голову на громкий треск и увидел, как ветер поднял в воздух стену его дома. Вокруг стоял такой шум, будто рядом неистово пляшут морские черти, от чего барабанные перепонки, казалось, не выдержат и разорвутся. Он как сумасшедший продолжал носиться за рыбой, но, стоило ему собрать хоть малую часть в одном месте, как налетал ветер и поднимал кучку к небу, и тушки легко парили в вышине, словно птицы. Вихрь с бешеной скоростью подхватывал и кружил песок, который вонзался в лицо, как острые иголки. Кожа разрывалась, текла кровь. Больше ни на что не стоило надеяться. Он вдруг расхохотался, как сумасшедший, и начал бросать в сторону моря, откуда налетал тайфун, все, что попадалось под руку: рыбу, сосновые шесты, песок, и при этом кричал:

– Ха-ха-ха! Черт с ней, с этой рыбой, невелика потеря! Раз уж улетает, пусть летит и дальше! Пусть все улетает, и я, и дом, и весь этот мир! Пусть все улетает!

Торговец будто лишился разума. Перед ним, рыдающим и орущим в неистовстве, собиралось огромное цунами. И оно обрушилось на берег со всей мощью, сметая все на своем пути.

Кымбок резко открыла глаза, как будто ее кто-то позвал. Она бросила взгляд на постель: место рядом пустовало, Кокчон еще не вернулся домой. В кромешной темноте окно ходило ходуном от сильного ветра. И тут снова за дверью раздался невнятный голос, он кого-то звал. Обрадованная Кымбок немедля распахнула дверь. И увидела нескольких здоровых мужиков, насквозь промокших под дождем. Они опустили носилки, сделанные из рогожи и дерева. Кымбок отчаянно закричала и выбежала за порог. На носилках лежал Кокчон. Вся его одежда оказалась перепачкана кровью. Красная жидкость вытекала и смешивалась с падающим дождем. Рыдающая Кымбок приподняла голову любимого, лицо его было очень бледным, глаза уже закрыты. Полотенце, обвязанное вокруг головы, насквозь пропиталось алым. Судя по всему, рана была серьезной.

Меченый

После того как стихия угомонилась, рыбаки говорили, что такого мощного и страшного тайфуна не видели за всю свою жизнь. Ветер унес дома, с гор сошли оползни и перекрыли дороги. Цунами разметало пришвартованные на пристани лодки, а некоторые из них оказались поднятыми в воздух и осели вместо крыш на домах, в то время как крыши, сорванные со своих мест, плавали на поверхности моря, словно плоты. Кроме того, было много жертв: кто-то утонул, кто-то пропал без вести. А тех погибших, чьи тела не смогли найти, оказалось так много, что и не сосчитать.

Лора.

Так назывался смертоносный тайфун, как на следующий день сообщили синоптики. Этим красивым именем его нарекли в честь какой-то европейской женщины.

Откуда Кымбок узнала о грядущем тайфуне? Может быть, где-то внутри у нее прятался моторчик внечувственного восприятия, как у кузнечиков, или она обладала особым даром предвидения, чего не дано простым людям. Что бы ни рассказывали о ней, всему верить невозможно. Любая история претерпевает изменения от сокращений, дополнений или преувеличений, и цельность ее зависит от воззрений человека, передавшего другому суть события, от умения рассказчика излагать мысли, а также от суждений и оценки слушателей. Если уж подвергается сомнению даже Священное Писание, в котором, как считается, нет ни одного несовпадения, то байкам обычных людей уж точно верить не стоит. Однако просто, без четких контраргументов, сомневаться в правдивости каждой фразы, согласитесь, тоже нельзя. Ведь любая история звучит в разы правдоподобнее, чем, например, гипотеза о том, что в ясном небе зияет дыра размером с Тихий океан. В общем, мир тому, кто верит.

Торговец рыбой не погиб. На следующий день он сидел на берегу как истукан, безучастно глядя на то, что осталось от сушильни. На глади моря отражались лучи солнца, и случившееся вчера представлялось ему не наяву, а словно во сне. Море было тихим как никогда, ветер успокоился, волны медленно набегали на берег. От некогда красовавшейся здесь сушильни не осталось и следа. В потоках воды сгинул и домик, где он жил. Валялись сломанные перекладины, и от разбросанной повсюду на песке загнивающей рыбы шла вонь. Лишь чайки, слетевшиеся на пир, беспечно вытягивали шеи, подхватывая плавающую рыбу. Просидев отрешенно на одном месте полдня, ближе к обеду торговец поднялся, сел на свой проржавевший грузовичок и покинул «завод». Никто в этом приморском городе его больше не видел.

И Кокчон остался в живых. В тот вечер доктор, которого Кымбок почти насильно привела в дом, посмотрев на состояние больного, покачал головой. Сказал, что вряд ли ему удастся протянуть несколько дней, поскольку и лекарств нет, да и сам доктор не в силах взять на себя ответственность за лечение. После того как Кымбок с плачем припала к ногам доктора и уцепилась за его штанину, ему ничего не оставалось, как выписать рецепт, но при этом он добавил, что не уверен, помогут ли вообще Кокчону эти средства. Однако Кымбок не теряла надежды. Спрашивала людей об искусных лекарях и, если кто-то рекомендовал, шла к ним, покупала все таблетки и мази, если говорили, что они хорошие. Денег у нее не было совсем, поэтому поиски помощи давались еще тяжелее. Пока Кокчон находился на грани жизни и смерти, Кымбок отчаянно цеплялась за каждую соломинку, способную спасти любимого, словно ее жизнь зависела от этого.

В тот злополучный день Кокчон с другими рабочими разгружал бревна, прибывшие из далекого субтропического региона. Эти бревна оказались огромными, их длина в пять-шесть раз превышала рост человека, толщина была более трех обхватов, а вес никто бы не определил даже приблизительно. Предстояла грандиозная работа, на которую собрали всех чернорабочих из близлежащих селений. Бревно обвязали канатом, после чего мужчины выстроились в два ряда и с помощью перекинутых через плечо веревок одновременно по команде подняли и поволокли махину на пирс. Пристань наполнилась прерывистым дыханием грузчиков и подбадривающими возгласами, а на берегу собралась толпа зевак. И в самом деле, там было на что посмотреть. Перед ними сидел человек с традиционным барабаном, ударял в него и воодушевлял рабочих своими выкриками. Широкие штанины трудяг, стоявших по пояс в воде, мешали движению. Толстый канат давил на плечи, и они, невольно испуская стоны от тяжести ноши, с трудом переставляли заплетающиеся ноги.

В тот день Кокчон в полной мере показал, что не зря получает жалованье в три раза больше других работников. Обвязанный канатом вокруг пояса, он стоял во главе этой артели и вел за собой весь ряд. Он напрягал силы – и бревно шло вперед, он переводил дыхание – и весь строй останавливался. Зеваки громко восхищались необычайной силой Кокчона. Владелец груза стоял на пирсе и с довольным видом кивал.

В этот момент раздался грохот, и все вокруг закричали. Сверху покатилось одно из бревен, уже уложенных на пирсе. Кокчон, стоявший первым в ряду, посмотрел вверх, когда кругляк уже несся на него с высоты, более чем в десять раз превышающей рост человека. Расстояние еще позволяло уклониться от столкновения с бревном, стоило только захотеть. Однако для других рабочих, стоявших за ним, дело могло кончиться плохо. Шестерым, а то и семерым из них грозила смерть или увечье: махина могла расколоть череп или сломать позвоночник. Кучка любопытствующих сверху громко кричала, чтобы все скорее разбегались, но Кокчон – кто знает, о чем он тогда думал – остался на месте и, собрав всю силу в ногах, лишь уперся в землю. Бревно со страшным треском приблизилось почти вплотную к великану, и люди вокруг завопили в ожидании неминуемой трагедии. Женщины отвернулись, спрятали лица в ладонях. В тот миг, когда бревно ударило Кокчона в грудь, он вытаращил глаза и громко закричал, напрягая в себе все физические и душевные силы. И тут толпа увидела то, во что невозможно было поверить. Раздался гулкий стук, и бревно остановилось. Кокчон же, хоть и отступил на несколько шагов, остался цел и невредим. Люди вокруг, уже нарисовавшие в воображении ужасную картину, вздохнули с облегчением, восторженно заголосили и разом захлопали. Пока Кокчон принимал на себя удар, его товарищи успели отскочить в сторону и приходили в себя. А наш силач легко поднял бревно, бросил в море, и оно с громким всплеском упало в воду.

Вдруг за его спиной опять послышались возгласы. Кокчон решил, что это приветствуют его, и с улыбкой повернулся на голоса. Однако кричали совсем по другому поводу. Поддерживавшая бревна подпорка, не выдержав тяжести, сломалась, и вся сложенная груда разом двинулась вниз. Со страшным шумом несколько десятков огромных бревен катились, круша все на своем пути. Рабочие снова бросились врассыпную, кто побежал в сторону на безопасное расстояние, кто в воду. А что же Кокчон, только что проявивший недюжинную силу? Он и в этот раз уперся в землю, как вол, и своим телом преградил путь катившейся лавине. И каким же оказался результат? Он отличался от предыдущего. Огромные бревна, постепенно набирая скорость, промчались по склону холма, безжалостно подмяли под себя Кокчона и с шумом упали в море. Таковы законы ускорения.

В тот день Кокчон за несколько секунд продемонстрировал сначала героическую отвагу, а затем глупую неосторожность. Правда, оставшись в живых, он доказал свои необыкновенные возможности, ведь другого грузчика на его месте расплющило бы в одно мгновенье. Расплата же за это была страшной. У него оказались сломаны ключицы и тазобедренные суставы, раздроблены подвздошные кости, от ударов на черепе возникли большие гематомы. Люди говорили, что обошлось малой кровью только потому, что это был Кокчон, другой бы на его месте уже давно покинул этот свет, но Кымбок эти слова никак не могли утешить. Когда он все-таки открыл глаза, она, уже знавшая от людей все подробности этого происшествия, спросила, почему он не уклонился от бревен, почему стоял? И Кокчон, с трудом открывая рот, произнес, делая паузу после каждого слова:

– Я... думал... что... опять... смогу... остановить... их.

Это был закон невежества. Кымбок наконец-то осознала сущность страха, затаившегося внутри абсолютной радости, испытанной ею. Это была трагическая сторона простоты, скрытая мощной плотью. Всего лишь раз, как пламя, вспыхнуло и тут же погасло его тело, а ей пришлось наблюдать, как оно, так ею любимое, нелепо погибает рядом. Но она не сдавалась. Нет, она не могла сдаться. Потому что безмерно любила Кокчона и этой любви уже отдала все, что имела. Кымбок посвятила всю себя уходу за лежащим как бревно Кокчоном. Часто переодевала его, сильно потеющего, в чистую одежду, вовремя обрабатывала раны, массировала руки и ноги, потерявшие чувствительность, чтобы вернуть им подвижность. И, пока заваривала лекарства перед дверью в комнату, впервые в жизни молилась неизвестному духу:

– Не знаю, как обращаться к вам, силы небесные, существа совершенные! Все, что есть у меня, все мои тайны и радости, все мои шаги, сделанные доселе, вся моя кровь и плоть желают одного. Пожалуйста, спасите его! В воздаяние за это я с радостью отдам все, что от меня потребуется, чего бы мне это ни стоило.

После того как Кокчон слег, самой насущной оказалась проблема выживания. Надо было что-то есть. С сущими грошами на руках она все равно вызывала врача, покупала лекарства, и пришел день, когда ей пришлось добывать деньги. Но в этом городе если и находилось дело для женщины, то только подработка на пристани. Туда Кымбок и направилась. Она скинула чхима, надела шаровары, как все работницы на подхвате, и отправилась на пристань, где потрошила рыбу, штопала прохудившуюся сеть, резала сардины для наживки и насаживала их на леску. Еще совсем недавно хозяйка собственного дела, проворачивавшая сделки с владельцами судов на крупные суммы, она за сутки опустилась на самое дно жизни. Таковы законы мира. Целыми днями она носилась по пирсу, то спускаясь, то поднимаясь с него, бралась за любую работу, чуть не падала от усталости, однако полученных денег не хватало даже на лекарства, не говоря уже о том, чтобы поесть больше одного раза в сутки. Какое-то время она подумывала, не заняться ли опять сушильней, но сразу отказалась от этой мысли, потому что такой бизнес не начать без капитала, и к тому же меньше всего ей хотелось причинять ущерб торговцу рыбой. Пусть она покинула его, но, по ее собственным убеждениям, ей следовало выполнить перед ним некоторые обязательства. В то время она еще не знала, какая трагедия настигла торговца.

Наверное, только благодаря Кымбок, ее беззаветному уходу Кокчон поднялся с постели. Однако его состояние по-прежнему вызывало опасения. Из-за разорванных связок на ногах и бедрах он мог ходить только с помощью костылей. В тот злополучный день бревна с торчащими ветками, падая, повредили его ребра и мышцы, из-за чего он каждую ночь стонал от боли. Сломанные кости острыми краями касались его нервных окончаний. Даже провалившись в сон, Кокчон метался от страшных видений, в котором умершие восставали и гонялись за ним. Часто среди ночи он просыпался со страшными криками. Кымбок не затыкала себе уши. Она развязывала бант на чогори и прикладывала любимого к груди, как младенца. И шептала ему:

– Теперь никто уже не сделает тебе ничего плохого. Поэтому ни о чем не волнуйся и спи спокойно, любовь моя.

И Кокчон после вновь пережитых во сне страданий засыпал в объятиях Кымбок. Его сознание и тело, крепкие, как чугун, постепенно слабели. Ее усилия казались бесполезными, она словно пыталась собрать пролитую воду.

Кокчон полностью зависел от Кымбок, она и кормила, и баюкала, и мыла его, поэтому с некоторых пор он начинал нервничать, стоило ей хоть ненадолго отлучиться. Он часто плакал, дрожал от страха, говорил, что его хотят убить. И тревожился от мысли, что Кымбок скоро покинет его. Она без конца утешала его, говорила, что всегда будет рядом, но он почему-то верил своим опасениям, и они становились все навязчивее. В конце концов эти мысли довели его до того, что он стал подозревать Кымбок в измене и даже поднял на нее руку. Так в нем проявились законы болезненной ревности. Со страшной силой, несвойственной больному, он крушил мебель и бил посуду, а затем, если злость не проходила, разрывал одежду на Кымбок и голую за волосы тащил на улицу. Он шагал по дороге, волоча ее за собой, как собаку, и, обращаясь к людям, которые выходили посмотреть на такое безобразие, рычал:

– Кто эти кобели, что снюхались с этой сучкой? А ну, выходите! Все выходите, говорю, сучье отродье!

Люди сокрушались и жалели несчастную, но, зная о страшной силе Кокчона, никто не отваживался встать на его пути. Забыв о стыде, Кымбок рыдала и умоляла его прийти в себя, говорила, что он ее единственный любимый, но слова не действовали. Кокчоном управлял дух незатихающей ревности. И когда наконец силы оставляли его и сознание возвращалось, он раскаивался в содеянном:

– Это все из-за того, что люблю тебя. Говорю же, из-за того, что слишком сильно люблю тебя. Поэтому ты должна меня простить.

Он плакал и просил прощения у Кымбок. Это был уже не тот прежний Кокчон. Постепенно ее терпение иссякало. Она находилась в таком состоянии, что, казалось, еще немного – и она умрет от потрясений. С лица сошел румянец, потускнели глаза, исчез и запах, приводивший в волнение каждого мужчину, а знакомые, даже столкнувшись с ней на дороге, не узнавали ее и проходили мимо.

В один прекрасный день Кымбок, как обычно, вышла на рынок подработать и как раз потрошила рыбу, когда люди шумной толпой вдруг повалили на пристань. Поддавшись любопытству, Кымбок побежала за ними и увидела, что посреди пристани в плотном окружении зевак что-то происходит. Она протиснулась сквозь это столпотворение и не поверила своим глазам. Мужчины разделывали рыбину неимоверно больших размеров. Это был тот самый синий кит, которого она когда-то видела с берега. Мужчины, ловко орудуя большими резаками, решительными движениями распороли живот кита, и оттуда, как водопад, ринулся поток крови и внутренностей. Чтобы не попасть под этот поток, приходилось уклоняться и отходить подальше. Вслед за этим из желудка кита, размером больше соломенного куля для риса, повалили рыболовные причиндалы: якорь, кусок паруса, старая сеть, спутанные лески, куски дерева, бывшие когда-то частью лодки, а также различные водоросли и мелкие рыбешки. Каждый раз, когда из туши что-то вываливалось, люди, стоявшие вокруг, вскрикивали от удивления, но Кымбок съеживалась от боли в груди, будто из нее самой тянули жилы. Она наблюдала за тем, как гигантская рыбина, которая, казалось, не умрет никогда, так быстро превратилась из живого существа в огромный кусок мяса, и люди показались ей страшными. Кымбок подумала, что судьба кита, которого уже выпотрошили и продолжали разделывать, напоминает их с Кокчоном участь, и невольно рыдания подступили к горлу. Пытаясь подавить крик отчаяния, она закрыла рот ладонями, выбралась из толпы и, усевшись в безлюдном месте на берегу, выплакалась так, что опухшие глаза превратились в щелки.

Вот что случилось в тот день по дороге домой. Тело ее устало, как и должно уставать от беспрерывной работы, а на душе было тяжелее обычного. Кымбок проходила мимо кинотеатра, где показывали новый вестерн. Она невольно подняла глаза на афишу. Зачем она в тот день опять направилась в это злополучное здание? Может быть, из-за смерти кита, которую она наблюдала днем собственными глазами, изменилось состояние ее души? Или ей просто захотелось хоть ненадолго забыть весь кошмар своего нынешнего существования? Или это сердце подсказывало ей искать новый путь?

Она и не заметила, как ноги, словно притянутые магнитом, привели ее в кинотеатр. Там она спросила мужчину со шрамом, не так давно познакомившего ее с кино. Спустя время он вышел к ней. Как и прежде, мужчина был одет в белоснежный костюм, а во рту держал сигарету. Увидев изможденную до неузнаваемости Кымбок, он не смог скрыть удивления. Несмотря на то, что она тут же пожалела о своем приходе, несмотря на то, что лицо залила краска стыда, несмотря на то, что ей захотелось повернуться и убежать куда-нибудь подальше, она этого не сделала. Едва шевеля губами, женщина медленно проговорила, что пришла посмотреть фильм. Мужчина улыбнулся, взял Кымбок за руку и повел в зал.

В тот день она второй раз в жизни посмотрела фильм. И опять не смогла отвести глаз от экрана, испытала исступленный восторг от восхитительных звуков, льющихся со всех сторон, и, когда кино закончилось, еще раз почувствовала себя обманутой, отчего ухудшилось настроение, и она, опустошенная и разочарованная, не могла подняться с места. Снова мужчина со шрамом сидел рядом с ней и крепко держал ее руки в своей, на которой было всего два пальца.

Когда они вышли на улицу, ладони Кымбок оказались влажными от пота. Однако в отличие от прошлого раза ее не тошнило. Мужчина снова повторил с улыбкой, что она может приходить сюда в любое время, когда ей захочется посмотреть кино. Кымбок опять покраснела от стыда и выскочила из кинотеатра, но и на следующий день, и еще через день ноги сами понесли ее к этому зданию. Словно одурманенная наркотиком, она уже не могла прожить ни одного дня без кино. И была не в силах ничего с этим поделать.

Мужчина со шрамом, назовем его Меченым, который привел Кымбок в кино, был главным бандитом портового города – мошенником, каких мало на свете, заядлым контрабандистом, мастером владения кинжалом, не имеющим равных себе во всем городе, и в то же время известным развратником, хозяином всех портовых проституток и ловким маклером, участником всех без исключения грязных дел, творившихся в округе. Искушенный знаток разных ловких приемов, он умел разрешать сложные дела. Для достижения своих целей Меченый использовал в основном средства, лежащие за пределами закона, и поэтому естественно, что такой человек обязательно кому-то становился нужен. Он знакомил судовладельцев с крепкими грузчиками или выносливыми матросами, способными долгое время проводить в море, а еще привозил из других городов миловидных женщин, готовых работать в винном доме. Кроме того, не гнушался тем, что находил контрабандистам подходящие суда для переправки товара и решал разного рода вопросы с помощью местных бандитов. В этом городе не нашлось бы человека, который не знал бы Меченого. Все боялись мужчину, однако некоторые признавали за ним талант и даже доверяли.

Причина же того, что этот человек с холодным, как змея, сердцем заинтересовался деревенской простушкой, ничего собой не представляющей, кроется в трагической истории любви члена якудза, отрезавшего себе один за другим шесть пальцев перед любимой женщиной и вручившего их ей в качестве подтверждения своих чувств.

Когда Меченый первый раз увидел возлюбленную своей души, ради которой был готов умереть, ему было пятнадцать лет. В то время он выполнял мелкие поручения якудза и учился вонзать кинжал в противника, чтобы за одно мгновение прикончить его. Дело происходило в одном из портовых японских городов. Прошло два года, как мальчик покинул родину и прибыл в Японию. Как-то раз, увязавшись за своими старшими товарищами в квартал красных фонарей, в одном из заведений он увидел гейшу в алом кимоно, и любовь овладела всем его существом. С той минуты начались его страдания, заставлявшие пылать сердце. Долгое время он мучился наедине с самим собой и наконец поздним вечером, уже без спутников, отправился в знакомое заведение.

Гейшу, что зажгла огонь в душе юноши, звали Наоко. По лицу ее, всегда покрытому слоем белой пудры, трудно было определить возраст. Она пела перед ним песню, и от нее исходил то ли запах, то ли какие-то флюиды, похожие на те, что спустя много лет он ощутит рядом с Кымбок. Ему показалось, что все силы невольно покинули его тело. Дрожащим голосом юноша признался гейше в любви и попросил провести с ним ночь. Однако у нее, прошедшей огонь и воду, познавшей мучения и страдания, совсем не было желания делить ложе с безусым юнцом и потакать его опасной игре.

– Мне нужен настоящий мужчина. Вы не прошли даже церемонию посвящения в члены вашего клана и слишком молоды, чтобы заниматься любовью. Поэтому приходите, когда немного повзрослеете, – холодно ответила она.

И тогда юноша, выполнявший мелкие поручения в группе якудза, достал из-за пазухи острый кинжал. И затем перед гейшей, закричавшей от испуга, решительно отрезал свой мизинец.

– Я обязательно приду к вам через несколько лет. И к тому времени стану настоящим мужчиной, как вы того желаете. А это подтверждение моей клятвы.

Он завернул мизинец в кусок ткани, вручил его гейше и покинул увеселительный дом.

Прошли годы, и юноша превратился в видного мужчину. За это время взгляд его стал глубоким, мышцы – накачанными, он вырос, возмужал. Однажды он вонзил кинжал, как его учили старшие товарищи, в тело члена противоборствующей группы. И босс принял нашего героя в свой клан, хотя тот был родом из другой страны. На церемонии посвящения в якудза он дал клятву, что будет служить семье верно и преданно, храня честь и достоинство, и никогда не опустится до предательства, а затем отрезал один палец. Мизинец на левой руке уже был преподнесен гейше, поэтому пришлось отрезать мизинец на правой.

В ту ночь Меченый опять направился в дом под красным фонарем. Прошло много лет с той самой первой встречи с Наоко. Лицо ее по-прежнему покрывал слой белой пудры.

– Вы желали увидеть во мне настоящего мужчину, и я им стал. Сегодня меня приняли в члены клана якудза, – гордо заявил он гейше.

Однако женщина не могла вспомнить юношу, когда-то давно признавшегося ей в любви. И только когда гость показал ей свою руку без мизинца, она улыбнулась и произнесла:

– Да, припоминаю, вы и есть тот самый юноша. Но в этом городе если кого и предостаточно, так это таких мужчин, как вы. И потом, я не верю в любовь. Ведь любовь изменчива, и сохранить ее трудно.

Гейше, которая даже не удосужилась узнать его, полный разочарования Меченый задал вопрос:

– А во что же вы верите?

– Мужчина непременно должен иметь такую власть и силу, чтобы суметь защитить свою женщину. В противном случае его нельзя назвать настоящим мужчиной, как бы развит физически он ни был и как бы хорошо ни владел оружием.

Услышав эти слова, отверженный влюбленный достал из-за пазухи кинжал и отрезал еще один палец.

– Я обязательно стану сильным мужчиной и вернусь к вам. Прошу только дождаться меня. А это подтверждение моей клятвы.

После этого случая взгляд Меченого переменился. Если возникало сражение между группировками якудза, он всегда оказывался впереди, размахивал мечом и врывался в ряды противника отважнее, чем кто-либо другой. Каждый раз, занося оружие для удара, он думал о гейше Наоко. Вспоминал то, что исходило от ее тела – то ли запах, то ли какие-то флюиды, – и утверждался в мысли, что обязательно овладеет ею. Он не укрывался, не берег свое тело, из-за чего не раз оказывался на грани жизни и смерти и благодаря своему бесстрашию скоро превратился в члена якудза, которого все боялись. А в какой-то момент и вовсе стал первым после босса.

Прошло еще несколько лет с тех пор, как он пообещал гейше вернуться. На этот раз он попросил Наоко провести с ним ночь. Она вспомнила мужчину, ради нее отрезавшего себе уже два пальца.

– Судя по всему, теперь вы стали настоящим мужчиной.

– Да. Теперь у меня есть сила, и я могу защитить вас.

На это Наоко усмехнулась и ответила:

– Для меня не проблема провести с вами ночь. Однако какой смысл в этом, если мы не можем быть вместе вечно.

– Что вы имеете в виду? – От разочарования у Меченого перехватило дыхание.

– В львиной семье все женские особи принадлежат только одному самцу. Вожак, единоличный обладатель всех львиц в прайде, – вот кого я хочу. Вам понятно, о чем речь?

– Значит, вы велите мне стать главой клана якудза?

Наоко лишь улыбнулась. Эта женщина никогда не была довольной. Но мужчина, от любви потерявший голову, опять достал кинжал и отрезал очередной палец.

– За несколько лет я обязательно стану боссом и приду к вам. А это подтверждение моей клятвы.

Он завернул отрезанный палец в кусок ткани, преподнес его гейше и покинул заведение. Однако стать боссом клана – нелегкое дело. Сколь бы значительными ни были его заслуги, до ухода нынешнего главы на покой или до его смерти не оставалось никакой надежды занять это место. А между тем время текло, и он все больше тревожился. Наконец настал день, когда требовалось принять важное решение. Раздобыв тайком кинжал со знаком противоборствующей группировки, поздней ночью он пробрался в покои босса и вонзил клинок в грудь спящего. Мысль о том, что он предал благодетеля, который все это время наставлял и растил его, причиняла боль, но, чтобы завоевать душу Наоко, не было иного пути. Там же он отрезал себе еще один палец, тем самым моля усопшего о прощении.

После между двумя группировками разразилась ожесточенная борьба. В этой войне, длившейся больше года, с обеих сторон погибло и покалечилось много людей, в результате чего из центральной организации вышел указ о перемирии. Сразу после этого Меченый добился желаемого – стал главой клана. И опять направился к Наоко. В этот раз и она сразу признала его и радостно приветствовала.

– Теперь вы стали боссом! Не забыли меня, ничтожную женщину, мой обольститель, – улыбаясь глазами, пролепетала она.

Меченый с трудом сдерживался, чтобы не затрепетать всем телом: отношение Наоко к нему явно изменилось, и он с восторгом ожидал того, чего так долго добивался. Вскоре наступила ночь. Наоко обещала вернуться после омовения и покинула комнату. Мужчина разделся, лег под одеяло и стал ждать возлюбленную, ради которой лишился пяти пальцев. Через некоторое время появилась Наоко. В темноте она скинула алое кимоно и обнажила тело. Белая пудра была аккуратно смыта с лица. Меченый взял ее за руку и увлек под одеяло. Она застенчиво задрожала, и он в порыве страсти и восторга, еле сдерживая рыдания, подступившие к горлу, обнял и с силой прижал к себе тело гейши. Он получил награду за долгое ожидание, и вкус победы был великолепно сладок. В ту ночь он несколько раз достиг вершины блаженства и уснул, держа в объятиях Наоко.

На следующее утро он открыл глаза. Отголосок жгучей радости все еще витал над телом. Наоко спала, прижавшись к его груди. Чтобы посмотреть в лицо возлюбленной, он повернул голову в сторону. И тут же отпрянул от испуга: гейша, лежащая рядом, оказалась старухой с изрытым морщинами лицом и обвисшей грудью. Сначала он подумал, что Наоко сыграла с ним злую шутку. Могла же она вместо себя отправить к нему в постель другую гейшу? Однако вскоре он понял, что лежащая в одной постели с ним женщина и есть та самая Наоко, которая все это время пряталась под белой маской и алым кимоно, и сердце его упало. Очевидно, и при первой встрече ей было немало лет, а если учесть, как долго он добивался ее расположения, то неудивительно, что она состарилась за эти годы. Мысль, что сморщенная старуха, лежащая рядом с ним, и есть та самая гейша, которую он так любил и страстно желал, что готов был отдать за нее жизнь, ошеломила его. В одно мгновенье радость от прошлой ночи, еще смутно витавшая над Меченым, сменилась отвращением, и он задрожал от негодования, сводящего с ума, от ощущения, что его предали, от бессилия и опустошенности. К нему пришло осознание: пока он добивался своей цели, которая обернулась пустой иллюзией, состарилась не только Наоко – и его самого покинула молодость. Он проклинал жестокую судьбу и, скрежеща зубами, поклялся отомстить Всевышнему за его злую шутку. Месть, выбранная им, касалась женщин. Он решил до самой смерти никогда больше не влюбляться. И закрепил эту клятву, отрезав на руке еще один палец.

Он прикрыл одеялом обнаженное тело спящей гейши и покинул увеселительный дом. И после этого больше никогда не искал встречи с Наоко. Прошло немного времени, и в его окружении поползли слухи, будто бы это он убил прежнего босса, и вскоре в центральной организации тайно взялись за расследование этого дела. Он решил покинуть город, который не дал ему ничего, кроме ран и раскаяния. Привязанности к этому месту у него и быть не могло. На рассвете незаметно для всех Меченый сел на баржу, которая направлялась на его родину. К тому времени на руках мужчины остались только четыре пальца из десяти. Прибыв в портовый город, он иногда посещал дома терпимости, чтобы справиться с половым влечением, но ни одной женщине не отдал своего сердца. Вот так этот человек потерял один за другим шесть пальцев.

Мошенник, каких мало на свете, заядлый контрабандист, мастер владения кинжалом, не имеющий равных себе во всем городе, и в то же время известный развратник, хозяин всех портовых проституток и ловкий маклер, Меченый каждый раз, когда Кымбок смотрела фильм, сидел рядом с ней и крепко держал ее за руки. Она была готова к тому, что рано или поздно руки его залезут ей под чогори или под чхима, однако он почему-то ничего не предпринимал и лишь сжимал ее пальцы. Самое большее, что он себе позволял, – это в ответ на вопрос Кымбок прошептать на ухо несколько слов. Будучи самым влиятельным человеком в городе, он так же легко, как перевернуть ладонь, мог завладеть слабой женщиной, но с Кымбок всегда обращался вежливо и осторожно. Специально для нее было приготовлено отдельное место в ряду, с которого лучше всего просматривался экран. Кинотеатр процветал чем дальше, тем больше, и зрителей набивался полный зал, но никто не садился на это место, хотя на нем не было никакого знака. Таковы законы улицы.

Как говорил Меченый, разных фильмов на свете – миллионы, но среди них Кымбок больше всего нравились вестерны, фильмы с ковбоями в главных ролях. Бескрайние пустыни, в существование которых просто невозможно было поверить, и мчащиеся по ним с бешеной скоростью повозки, запряженные лошадьми, револьвер размером с кулак, решающий чью-то судьбу, а еще лихие, как кони, мужчины и белокурые женщины, умеющие лепить из них бравых ковбоев, все, что угодно, как из мякиша...

Особенно нравился Кымбок актер, который часто играл роль шерифа, и выглядел он великолепно: высокий, статный, с мощными, как скала, плечами, большими крепкими руками, и особенно он был хорош на коне.

Джон Уэйн.

Так звали этого актера, как сказал Меченый.

Со временем Кымбок стала понимать, какая тайна кроется в кино. Она догадалась, например, что кадры, мелькающие на экране, – всего лишь нереальные изображения, в которых заключен некий сюжет, как в сказках, услышанных в детстве, а если прочитать субтитры, спрятанные внизу экрана, то можно лучше понять содержание. И все-таки одно она не могла усвоить, а именно то, что называлось «исполнением роли». Как сказал Меченый, все действующие лица в кино вымышленные и, когда плачут, не печалятся по-настоящему, и поцелуи не означают, что герои любят друг друга на самом деле – просто они делают вид, притворяются, вот и все. И вот это притворство и есть «исполнение роли», или «игра». Но Кымбок поначалу никак не могла взять в толк, почему люди на экране должны «исполнять роль». Она все сомневалась: как они могут злиться и драться, если не испытывают ненависти друг к другу? Как могут лить слезы из-за любви, если не влюблены вовсе? Ей не потребовалось много времени на то, чтобы понять, чем отличается «реальность» от «игры», но для нее герои фильма по-прежнему оставались обворожительными, а кино освобождало от страданий и указывало путь в совсем другой мир, мир удовольствий.

Существует еще кое-что в истории о Меченом, во что трудно поверить, но речь пойдет о белом костюме, который он носил. Было время, когда Меченый, как и другие бандиты, одевался в черное. Однажды он, померив белый, сразу попал под очарование этого цвета. Им овладела странная вера в то, что белый костюм смоет грязную кровь, запачкавшую его кинжал, очистит все его преступное прошлое. И с тех пор Меченый упорно надевал костюмы только белого цвета, однако проблемой были люди, которые давно, до его появления, носили белую одежду. И они почему-то подумали, что не пристало им одеваться так же, как одевается Меченый. Вы спрашиваете, почему они так подумали? Так уж получилось. Хотя никто им не указывал, они по доброй воле повесили белые костюмы в дальний угол шкафа и достали другую одежду. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он облачился в белое, а мужчины в белых костюмах исчезли с улиц города.

Те же, кто скучал по одежде светлых тонов, надевали костюмы кремового или серого цветов. В серых костюмах люди чувствовали себя еще нормально, но у тех, кто появлялся на улицах в кремовых, ворот рубашки почему-то становился влажным и пот струился по спине. Скоро и кремовые костюмы никто больше не надевал. В конце концов в этом городе остался единственный человек, носивший белую одежду, – Меченый, и, куда бы он ни пошел, его всегда легко можно было узнать. В общем, хотите верьте, хотите нет.

Джон Уэйн

Кокчон слабел с каждым днем. Несмотря на все старания Кымбок, его лицо заметно осунулось, от худобы проступили ребра, когда-то крепкие мышцы потеряли тонус и стали дряблыми от постоянного лежания. Ел он плохо и часто отсутствующим взглядом тупо смотрел в потолок. Бывало, вдруг вскакивал с лежанки, словно какая-то мысль возникла в голове, и начинал сыпать бранные слова, будто нападая на кого-то, но силы были уже не те. Он иссыхал на глазах, превращаясь в мешок с гнилой картошкой. При виде того, как разрушается его организм, у Кымбок щемило сердце, и в то же время в ее голове незаметно зрело желание убежать от этих страданий. И с ним она ничего не могла поделать.

Вернувшись поздно домой, Кымбок обнаружила перед входом мешок с рисом. С удивлением открыв дверь, она увидела Кокчона, который жадно поедал кусок вареной свинины на кости. То ли почти забытый вкус мяса так подействовал на него, но лицо его, обращенное к Кымбок, сияло радостью. Она спросила, откуда взялась еда, и он, ответив, что днем какой-то мужчина принес на заплечных носилках все это добро и сгрузил у порога, задал встречный вопрос:

– Разве это не ты послала?

Кроме того, Кокчон показал на пакет, оставленный посыльным. Тот был доверху наполнен дорогими лекарствами.

Той ночью Кымбок пришла в дом Меченого. Она бросила пакет с лекарствами перед растерянным мужчиной и отчеканила:

– Я. Не. Шлюха.

Меченый с нежной улыбкой ответил:

– Я не говорил, что ты шлюха.

– Тогда чего вы хотите?

– Хочу, чтобы ты каждый день приходила в кинотеатр. И это все, что мне надо.

– Не знаю, что вы задумали, но в любом случае я вам не подчиняюсь. Это я принять не могу.

– Мне просто хочется тебе помочь, – ответил Меченый, глядя прямо в глаза Кымбок.

Они молча смотрели друг на друга, словно это был психологический поединок. Наконец она опустила глаза. И начала раздеваться. Меченый изумленно глядел на нее. Она сняла всю одежду и бросила в его сторону.

– Если кто-то дает деньги, он обязательно должен получить вознаграждение. Не знаю, чего вы желаете, но я отплачу по-своему.

Такое правило было у Кымбок.

Со следующего дня она перестала выходить на работу. Вместо этого с утра шла в кинотеатр и смотрела фильмы. Когда лекарства для Кокчона заканчивались, она отправлялась в комнату Меченого, сама раздевалась и, исполнив долг, получала от него деньги и возвращалась домой. Находясь с ним в постели, она без конца укоряла себя, и порой от стыда ей хотелось откусить язык, но со временем эти чувства притупились. Она утешала себя мыслью, что делает это, лишь бы избавить Кокчона от мучений.

В очередной раз отдавшись Меченому, она поднялась и собралась уже одеваться, как вдруг он удержал ее и попросил немного подождать. После этого достал из глубины шкафа одежду – то самое алое кимоно, принадлежавшее гейше Наоко, ради любви которой он готов был когда-то отдать жизнь. Он надел кимоно на Кымбок, все это время смотревшую на него с непониманием, и оглядел ее очарованным взглядом.

– Я бы хотел, чтобы впредь во время наших встреч ты надевала эту одежду. Ну как, сможешь сделать это ради меня, Наоко?

С некоторых пор Меченый стал называть Кымбок именем гейши. Ей, одетой в кимоно, было стыдно отзываться на чужое имя, но, учитывая получаемое вознаграждение, можно было вынести и такое обращение. Каждый раз, когда она уходила домой, Меченый давал ей продукты и достаточно денег на лекарства. Со временем Кымбок свыклась и с кимоно, и с «Наоко», а затем и вовсе перестала отвергать это имя, будто ее всегда так и звали.

Надо сказать, что Меченый, редкий мошенник, заядлый контрабандист, мастер владения кинжалом, не имеющий соперников в этом портовом городе, известный развратник, хозяин всех портовых проституток и ловкий маклер, был очень молчаливым человеком, и только перед Кымбок он раскрыл душу и рассказал о себе все: как родился без отца у старой портовой проститутки, умершей в родах, и как его растили другие проститутки, как потом появился мужчина, который назвался его отцом, оказавшийся контрабандистом, и как они вместе поплыли в Японию на корабле, перевозившем нелегальный товар, и как начался тайфун, и ветер страшной силы перевернул судно, и как отец, в отличие он него не умевший плавать, боролся со свирепыми волнами за жизнь, но все-таки пошел ко дну, как он один сумел добраться до берега, где его, лежащего без сознания, нашли люди из якудза, и как затем он начал жить с ними, учиться искусству владения кинжалом, как потом, став мастером своего дела, впервые в жизни убил человека, и как потом он познакомился с гейшей, первой в жизни любовью, и как потом расстался с ней, и как после этого вернулся на родину и стал главой преступного мира в портовом городе. Все его рассказы, как один изобилующие убийствами, похищениями людей, интригами и изменами, были страшными и жестокими, но Кымбок они казались всего лишь удивительными, как сюжеты, показанные в кино. Так она постепенно погружалась в мир Меченого.

Однажды он привел Кымбок в чайный дом, что находился рядом с кинотеатром, и попросил официантку кое-что принести. Это был напиток черного цвета, похожий на настойку пуэрарии^[11]. Отхлебнув немножко, Кымбок тут же выплюнула.

– Тьфу! Как горько! Что это такое?

– Это называется кофе. Если тебе слишком горько, то положи сахару и размешай, как я, – объяснил Меченый и улыбнулся.

Действительно, с сахаром его вполне можно было пить. И не просто пить, а пить с удовольствием. После нескольких глотков Кымбок полюбила кофе, его горечь, которая задерживалась на кончике языка и потом исчезала, оставляя за собой послевкусие и кисловатый, изысканный аромат. Этот аромат напоминал ей запах ветра, который дул с юга, когда она много лет назад сидела на холме в родной деревне.

С тех пор она стала часто заходить в чайный дом пить кофе. Ей хотелось узнать, из чего готовят этот напиток, как получается такой замечательный вкус, и скоро она удовлетворила свое любопытство. Оказалось, что кофе – это зерна размером с горох, по форме напоминающие перловку. Меченый объяснил, что эти плоды растут на дереве и привозят их из далекой страны, расстояние до которой составляет половину окружности земного шара. Если поджарить эти зерна до нужного состояния и затем довести до кипения в чайнике, получится коричневая жидкость, распространяющая аромат по всей чайной. Запах привлекал многих прохожих, и в этом заведении собирались влюбленные парочки, собиравшиеся посмотреть кино, праздно шатающиеся молодые люди, еще не решившие, где провести время, уставшие донельзя портовые грузчики, моряки, только что вернувшиеся на берег после борьбы с волнами, а также незнакомые мужчины, которые спрашивали Меченого...

Он всегда встречался с ними в дальнем углу чайной. У входа стояли его люди, и желающие видеть босса обязательно должны были получить их разрешение. Говорили в основном посетители, а сам он слушал молча. Порой лишь кивал или слегка хмурил брови в знак недовольства, и именно эти движения определяли, с радостным или бледным лицом люди покинут чайную. Когда за ними закрывалась дверь, Меченый жестом подзывал к себе подчиненных и давал им короткие указания. От этих команд зависело, что затем последует: то ли угрозы и рекомендации, то ли похищение и пытки, то ли террор и убийства.

Во всех уголках города, где крутились деньги, Меченому отстегивали долю. Например, если какой-то вор-карманник потрошил котомку приехавшего из деревни наивного бедолаги, то часть украденного он отдавал Меченому. Какая-то проститутка получила деньги от одинокого холостяка за свои услуги? Конечно, часть из этих денег шла Меченому. Торговец спиртным продал водку или хозяин кафе – порцию риса с закусками, пусть даже водонос сбыл бадью воды – все они должны были выделить часть заработанных денег Меченому. Даже после удачного разрешения спорного дела выигравший, получив компенсацию, обязательно отсчитывал деньги боссу. Люди называли их налогом.

Почему надо платить Меченому? Это не обсуждалось. Так уж повелось с самого начала. Никто не смел выступить против этого налога. Впрочем, несколько лет назад приключился случай, когда один мужчина, прибывший из других мест, открыл здесь свой винный дом и в ответ на требование доли задал вопрос:

– А почему я должен платить?

Объяснение последовало в тот же вечер. К поясу хозяина питейного заведения привязали большой камень и бросили в глубокое море. Таковы были законы Меченого. Спустя несколько лет ответ на вопрос несчастного правдоискателя четко сформулировал один пастор, первым в этом городе начавший миссионерскую деятельность:

– Богу богово, а Меченому меченое.

Давным-давно одна банда из соседнего города, претендовавшая на территорию Меченого, задумала убить его. Бандиты наняли киллера, который среди бела дня, когда тот один шел по улице, напал сзади и воткнул ему кинжал в левый бок. Меченому долго пришлось лежать в больнице и бороться со смертью, однако спустя время он решительно поднялся с постели, возродившись, как феникс. И сразу начал мстить своим врагам. Большинство бандитов были утоплены с привязанным на поясе камнем. Из-за этого нападения у Меченого появилось обыкновение оглядываться через каждые три шага. Эта нелепая привычка осталась у него до той самой ночи, когда разразилась страшная гроза и гарпун вонзился ему в живот.

Одним вечером Кымбок особенно поздно вернулась домой. В тот день шла премьера вестерна с участием Джона Уэйна – любимого актера Кымбок. В кино показывали и индейцев с перьями на голове. Джон Уэйн, как всегда молчаливый, хладнокровно, одного за другим убивал аборигенов. Они замертво падали, как косули от пуль охотника. Таковы законы вестерна. Кымбок, не в силах оторваться от этого фильма, смогла встать с места лишь после третьего просмотра подряд. Поскольку уже стемнело, она немного тревожилась за Кокчона.

Как она и подозревала, он не находил себе места от переполнявшей его злости и, увидев Кымбок, схватил ее за волосы и стал безжалостно бить головой о стену. Осыпая ее ругательствами, он допытывался, с кем она шлялась допоздна. Придравшись, что ее тело пахнет другим мужчиной, он начал швырять в нее все, что попадало под руку. Наконец Кымбок не выдержала и с силой оттолкнула его. Уже потерявший весь свой запал, Кокчон повалился на пол и заревел, захлебываясь, как ребенок. Затем, посмотрев на Кымбок глазами, полными ненависти, объявил:

– Я все знаю.

У Кымбок замерло сердце.

– Что именно?

– И до меня доходят слухи.

Кымбок протяжно вздохнула и посмотрела на него. Все это время она металась как маятник между двумя мужчинами и не могла как следует ухаживать за Кокчоном, поэтому он – в грязной одежде, худой – походил на большой кожаный мешок. Кымбок стало его безгранично жалко. Притупившееся чувство вины за свои грехи снова проснулось в ней. Чтобы утешить Кокчона, она подошла к нему и обняла за плечи.

– Кто бы что ни говорил, не верьте. Все это выдумки любителей почесать язык.

– Нет, ты изменилась, – Кокчон продолжал плакать, мотая головой. – У тебя точно появился другой мужчина.

– Ну скажите на милость, что за мужчина есть у меня? Кого же я могу любить, если не вас?

– Джона Уэйна, – ответил Кокчон, заливаясь слезами. – Ведь ты любишь его больше, чем меня!

Чудовище

Бывает, что человек, сам того не замечая, оказывается в плену неимоверных иллюзий или странных привязанностей и не может от них освободиться. Подходящий пример – любовь. Даже такой хладнокровный человек, как Меченый, не избежал этой участи и пополнил ряды влюбленных глупцов. Давным-давно он поклялся больше никогда не влюбляться и даже отрезал палец в подтверждение своего твердого решения, но как-то незаметно Наоко, то есть Кымбок, захватила его душу. Сначала он ощутил то, что исходило от ее тела – то ли запах, то ли какие-то флюиды, напоминавшие аромат, какой много лет назад он почувствовал рядом с гейшей, и из любопытства и отчасти ради забавы познакомился с ней. Однако, увидев ее в кимоно алого цвета, сам не заметил, как огонь, зажженный когда-то гейшей в груди пятнадцатилетнего подростка, разгорелся вновь в его теперь уже холодном сердце. Он старался не влюбляться в Кымбок, делал все возможное, чтобы сдержать свою клятву, но отказаться от Наоко, то есть Кымбок, которая уже заполнила собой его душу, не мог. Конечно, Меченому, редкому мошеннику, заядлому контрабандисту, мастеру владения кинжалом, не имеющему соперников в этом портовом городе, известному развратнику, хозяину всех портовых проституток и ловкому маклеру, ничего не стоило овладеть любой красоткой, надо только пожелать, но его интересовала лишь одна женщина – женщина Кокчона, Наоко. Хотя она в любое время снимала для него кимоно, важнее было другое. Он желал не тела Наоко, а ее шепота. Чего он искренне хотел, так это ее каприза, кокетливого взгляда, ее объятий и слез, ее дыхания и ее любви. Конечная цель, к которой он стремился, была вся Наоко, вся Кымбок. Он хотел обладать ею вечно. Так устроены законы любви.

Однажды, пытаясь украдкой заглянуть в душу Кымбок, он признался, что не понимает, почему она, молодая и привлекательная женщина, живет с глупым калекой.

– Он был моим господином, а теперь не может обходиться без меня. Я не покину его, пока он сам от меня не откажется. – Кымбок глубоко вздохнула.

Меченого потрясла слепая и самоотверженная любовь Кымбок, но она в своем убеждении была тверда, как скала. Даже хорошо зная, какими способами можно достичь желаемого, он оказался бессилен перед ее упрямой волей. Каждый раз, глядя на Кымбок, когда она сбрасывала с себя кимоно, отворачивалась от него и уходила домой, у Меченого сердце разрывалось от ревности. Он дарил своей возлюбленной редкие, невиданные вещи: дорогие часы, привезенные из-за тридевяти земель, симпатичный дамский ножик для самообороны из соседней Японии, хрустальный чайник из Аравии, золотую заколку для волос из Китая и другие милые безделицы. Таков был закон завоевания женского сердца. Но Кымбок равнодушно смотрела на эти подарки и принимала их безо всякой радости лишь после нескольких настойчивых просьб.

На смену одному времени года пришло другое, и Меченый снова осторожно попытался разузнать, что творится у Кымбок на душе, изменилось ли ее отношение. Это произошло в ту минуту, когда она, как всегда скинув кимоно, не спеша облачалась в свою одежду.

– Он использует тебя. Стоит тебе только захотеть – и я навсегда отлучу от тебя этого человека.

– Что вы имеете в виду? – Кымбок резко повернулась и пристально посмотрела на него. Казалось, ее глаза горели голубым огнем. Подойдя вплотную к Меченому и глядя прямо в его лицо, она решительно произнесла: – Я не знаю, что вы замыслили, но даже во сне не смейте ничего предпринимать. Что бы с ним ни случилось, я буду думать, что вы тому виной. Если хоть один волосок упадет с его головы, знайте, я откушу себе язык и умру прямо на ваших глазах.

Кымбок открыла дверь и вышла. От нее веяло холодом, как от колючего зимнего ветра.

В этот момент Меченый подумал, что тут же умер бы без всякого сожаления, если бы хоть раз ощутил, что Кымбок способна любить его с такой же силой. Он предпочел бы остаться калекой на всю жизнь, как Кокчон, переломавший все свои кости, если бы Кымбок с таким же теплом ухаживала за ним. Всяко лучше, чем терзаться муками безответной любви. Он давно уже нарушил клятву больше никогда не влюбляться, и ему пришлось признаться самому себе, что сейчас у него одна цель – завладеть сердцем Кымбок.

Через некоторое время Меченый сделал Кымбок неожиданное предложение: он выделил комнату в своем доме, чтобы она могла переехать к нему вместе с Кокчоном и спокойно жить в хороших условиях. Разумеется, Кымбок категорически отказалась от такого предложения. Во-первых, ей не хотелось, чтобы Кокчон жил под одной крышей с человеком, с которым она состоит в непристойных отношениях, и, во-вторых, у нее появилось подозрение, что Меченый затеял какую-то темную игру. Однако он начал уговаривать Кымбок, убеждал, что так будет лучше и для него самого, потому что он сможет проводить больше времени с Кымбок, и Кокчон быстрее пойдет на поправку в просторной и чистой комнате. Когда же Меченый пообещал нанять медика, чтобы тот следил за состоянием Кокчона, Кымбок не смогла удержаться от соблазна и решилась на переезд. Вот так получилось, что все трое стали жить в одном доме.

Сначала Кымбок чувствовала себя очень неловко в хоромах Меченого, но со временем привыкла к странной до нелепости совместной жизни и образовавшемуся любовному треугольнику. На кухне готовила еду и мыла посуду наемная кухарка, так что Кымбок не было нужды даже мочить руки; комнаты содержали в порядке многочисленные служанки, да и Кокчон перестал, как раньше, требовать от Кымбок постоянного внимания к себе. Кроме того, теперь Кымбок могла носить дорогую одежду и лакомиться изысканными блюдами, о чем прежде даже не мечтала. Так что причин для недовольства не могло быть никаких. На ее лице вместе с румянцем снова показались признаки жизнелюбия.

Между тем Кокчон, не догадываясь, почему они стали жить в другом доме, просто решил, что Кымбок провернула какое-то дельце и заработала большие деньги. Какой бы ни была причина переезда, теперь у них всегда в изобилии имелась еда, поэтому от новой жизни он получал только удовольствие. Иногда он сталкивался с Меченым, но, оставаясь в неведении относительно отношений мужчины со шрамом и его женщины, не проявлял к нему никакого интереса. Подозрение о любовной связи Кымбок с Джоном Уэйном, которое мучило его некоторое время, давно исчезло. Зато – возможно потому, что ему наскучило лежать в комнате и смотреть в потолок – он с каждым днем стал все больше и больше есть. Мужчина с кротким взглядом, который некогда славился своей недюжинной силой и во всем порту не имел себе равных, опустился до уровня тупого ненасытного животного, чьи мысли занимала только еда. Должно быть, неконтролируемое желание постоянно набивать свой живот умерило его пыл, он перестал безо всяких причин кидаться на людей и буянить, и его состояние понемногу улучшалось; он выздоравливал, и это радовало Кымбок. Их совместная жизнь, можно сказать, протекала мирно и удовлетворяла всех троих.

Однако редкий в истории мошенник, заядлый контрабандист, мастер владения кинжалом, не имеющий соперников в этом портовом городе, известный развратник, хозяин всех портовых проституток и ловкий маклер, Меченый все равно не мог успокоиться. Его дни по-прежнему проходили в страданиях от безответной любви. Несколько раз он проникал в комнату Кокчона с кинжалом. Однако зная, что Кымбок – женщина решительная и вполне может исполнить обещание и откусить себе язык, если с Кокчоном что-нибудь случится, он изо всех сил сдерживал себя и покидал комнату, так и не посмев воткнуть нож в соперника. Зато Меченый позволял себе другое. Частенько он вынимал из ножен кинжал и, прикладывая его к разным частям тела спящего Кокчона, примеривался, куда лучше воткнуть клинок, чтобы тот расстался с жизнью в один миг. В эти минуты, совершая своего рода ритуальные действия, Меченый убеждал себя в ничтожестве этого человечишки по имени Кокчон и утверждался в своем могуществе, ведь в любой момент – стоит только захотеть – он запросто может отправить его на тот свет. Так ему на какое-то время удавалось усмирить в себе жажду убийства. Кокчон же, не подозревая, что перед его носом гуляет клинок, всегда спал крепким сном, раскрыв грязный, испачканный едой, как у свиньи, рот. Неизвестно, догадывалась ли Кымбок о любовных муках Меченого, но как-то раз, лежа в его объятиях, спросила:

– Теперь я живу с вами, как вы и хотели. И все равно, мне кажется, на душе у вас тяжело. Отчего же?

Меченый ушел от ответа, сославшись на усталость. Кымбок поднялась с постели, посмотрела ему прямо в глаза и твердо сказала:

– Послушайте меня. Вы получили все, что хотели. Теперь все здесь зависит от вас, хозяина дома. Неужели вы до сих пор этого не поняли?

После этих слов все сомнения мужчины наконец развеялись. Он решил воспринимать Кокчона как некое бремя Кымбок, от которого она не может освободиться, и поэтому впредь он, Меченый, не будет бередить свою душу. Тогда в сердце его воцарился покой. Он даже раскаялся в своей глупости и ревности. Так в доме Меченого снова воцарился мир.

Прошел год. За это время ничего не изменилось, кроме Кокчона. Он весил уже почти пятьсот килограммов и стал таким толстым, что окружность его талии достигла толщины бревен, которые он когда-то разгружал в порту. Стоило большого труда определить, где у него кончается талия и начинается шея. Его мужское достоинство оказалось полностью скрыто за жирными складками на бедрах и видело свет лишь тогда, когда Кокчон справлял малую нужду. Таков был закон ожирения. Кокчон уже не только не мог подняться с постели, но даже в туалет на заднем дворе не выходил без помощи прислуги. Пришлось специально для него заказать большой ночной горшок и поставить в комнате.

За день он поглощал неимоверное количество еды. Для него кухарка промывала так много риса, прежде чем поставить его варить, что на ее руках сгладились отпечатки пальцев; работник продуктового магазина, который приносил мешки с рисом, чуть не нажил себе горб, а от его частых приходов стерся порог дома. Кокчон, сидя в комнате целыми днями, только и делал, что ел; то ли даже переваривать пищу и освобождать желудок для новой порции ему становилось все труднее, то ли по какой-то иной причине – но чем толще он становился, тем, казалось, стремительнее снижались его умственные способности, и вскоре они остановились на уровне развития ребенка.

Превращение Кокчона в обжору и бездельника неожиданно принесло Кымбок спокойствие. Она по-прежнему проводила все время в кинотеатре и раз в день заходила в чайную пить кофе. Вернувшись домой поздно вечером, она заглядывала в комнату Кокчона, чтобы удостовериться, что он жив, и сразу направлялась к Меченому.

Тогда же среди местных детей расползлись странные слухи о том, что редкий в истории мошенник, заядлый контрабандист, мастер владения кинжалом, не имеющий соперников в этом портовом городе, известный развратник, хозяин всех портовых проституток и ловкий маклер, Меченый держит в своем доме неизвестного науке монстра. Говорили, что этот монстр прежде обитал глубоко в море, а после тайфуна его вынесло на берег и Меченый, обнаружив его, привел к себе. Тело этого морского чудища огромных размеров, и уничтожает он неимоверно много еды, поэтому прокормить его – нелегкое дело. Однако Меченый все равно держит этого монстра у себя, потому что тот выглядит почти как человек, понимает человеческую речь и даже произносит некоторые слова. Мол, Меченый находит его удивительным, и рука у него не поднимается убить чудовище.

Ходили слухи и о том, что Меченый ловит детей, которые поздним вечером шляются по улицам, чтобы отдать их на съедение монстру. А тот за считаные секунды заглатывает ребенка целиком и даже косточек не оставляет. Россказни о чудовище завершались такой сценой: проголодавшись, он стучит лапами по полу и кричит человеческим голосом:

– Жрать хочу! Принесите мне еще одного ребенка!

Гроза

Чему быть, того не миновать. Таковы законы судьбы.

Порой ничто не предвещает беды. И в этот день рыбаки вышли в море на своих суденышках, а женщины, повесив корзины через плечо, выкапывали двустворчатых моллюсков после отлива. И Кымбок провела время как обычно: сходила в кино, посидела в чайном доме, прошлась, покачивая бедрами, по рынку и, вдоволь нагулявшись, поздно вечером вернулась домой. По дороге она заметила, что небо заволокло низкими темными тучами, но подумала, что прольется лишь небольшой дождь. Придя домой, она, по обыкновению, сначала заглянула в комнату Кокчона. Мужчина весил уже больше тонны, а очертания его тела сделались настолько неразличимы, что невозможно было сказать, где у него ноги, а где руки. Этот человек превратился в огромного безобидного червяка, живущего только ради того, чтобы поесть. Способность мыслить почти утратилась, речь сократилась до нескольких слов, и порой он не узнавал даже Кымбок.

В тот день, когда она вошла в комнату, Кокчон ужинал. Он искоса взглянул на нее, и в его глазах она не увидела ни желаний, ни ненависти. В них не было ничего, одна пустота. Он постепенно становился похожим на эмбрион, у которого еще не развились конечности. В этой огромной глыбе жира, занимающей большую часть просторной комнаты, угадывалась какая-то причудливая красота. К тому же его глаза излучали такую ясность и чистоту, что порой заставляли тех, кто смотрел на него, испытывать глубокое и бесконечное раскаяние за совершенные грехи. Поэтому погрязший в грехах Меченый с некоторых пор перестал заглядывать в комнату Кокчона, и Кымбок тоже очень старалась не встречаться с ним взглядом.

Выйдя от Кокчона и пройдя по крытой террасе, Кымбок невольно съежилась от скрипа дверных петель, расшатанных сильными порывами ветра. Она переоделась в кимоно и вошла в покои Меченого, и он, как всегда, встретил ее улыбкой, растягивающей в дугу след от кинжала. Как только Кымбок села рядом, он достал из кармана ожерелье и надел ей на шею. Это было великолепное украшение, инкрустированное золотом, и носила его некая царствующая особа около тысячи лет назад. Оно и сейчас представляло собой редкое сокровище, стоимость которого до сих пор никто не мог определить. Меченый, желая увидеть радостное лицо своей возлюбленной, с удовольствием надел на нее эту драгоценность. Однако Кымбок не выказала никакого удовольствия. Может быть, ощутила, что от этого украшения исходит какая-то темная сила, сулящая беду? Глядя на себя в зеркало, она с грустью заключила:

– С этим ожерельем я выгляжу как простушка.

Однако Меченый тут же возразил:

– Что ты такое говоришь, Наоко! В прошлой жизни ты восседала на троне. В этом нет никакого сомнения. Посмотри, как тебе идет.

Меченый не отличался красноречием, но сейчас постарался поднять ей настроение, и она наконец поддалась ему и с улыбкой обвила его шею руками. Если что-то и изменилось в Кымбок за последнее время, так это ее отношение к Меченому. Теперь она часто кокетничала с ним, порой даже капризничала, смешила, говоря всякую чепуху, и так обольщала его, что он, обессилев, валился в постель. Меченый, конечно, не мог не радоваться таким переменам и даже тайком утирал слезы умиления, чувствуя, как, словно тающий снег, исчезают все его страдания и печальные мысли, копившиеся с того далекого мгновения, как он полюбил гейшу Наоко. Кымбок была способна заставить плакать мужчину даже с таким холодным сердцем, как у Меченого.

В ту ночь они бросились друг другу в объятия, торопливо скинув с себя одежду, и впервые за долгое время со всей пылкостью отдались страсти. Не замечали они ни темноты глубокой ночи, ни усиливающегося ветра, ни крупных капель дождя, сыпавшихся с неба одна за другой. Не знали они и того, что с каждой минутой приближается их роковой час.

Кымбок открыла глаза с каким-то странным ощущением. В кромешной темноте перед ней возвышался Кокчон. Почему-то он был весь мокрый, с рукавов капала вода. Кымбок испугалась и попыталась вскочить, но не смогла даже пошевелиться; ее будто кто-то связал. Она хотела было спросить, что с ним случилось, но слова застревали в горле. Кокчон смотрел на нее тоскливым взглядом. Цвет его лица показался ей неестественным, словно он не был живым, и у нее мелькнула страшная догадка. Вдруг Кокчон обратился к ней:

– Ты же Джона Уэйна любишь больше, чем меня.

Голос звучал низко и приглушенно, точно из глубокого колодца. Кымбок от жалости чуть не задохнулась. Она протянула руки и хотела подойти к Кокчону, но он плавно двинулся назад, словно к ногам были приделаны колеса, и растворился в темноте.

В этот миг Кымбок проснулась и села в кровати. За дверью шумел ветер, да так, будто завывала нечисть, а в дом просочился дождь. Оконные решетки были мокрыми. Образ Кокчона, только что представший перед ней, казался настолько реальным, что ее бросило в дрожь. Меченого не было рядом. Предчувствие какого-то несчастья со страшной силой вспыхнуло в голове. Она поднялась, торопливо обмоталась кимоно и на одном дыхании стремглав кинулась в комнату Кокчона. Дверь была распахнута настежь. Внутри никого. В этот миг ей в ухо влетели слова, когда-то давно сказанные Меченым:

Стоит тебе только захотеть – и я навсегда отлучу от тебя этого человека.

Послышались и другие фразы:

Привязали ему камень на шею и бросили в море. А тогда ты хоть как дельфин плавай, но остаться в живых вряд ли получится.

Это были законы бессознательного.

Кымбок босиком пронеслась через двор, открыла ворота и выбежала на улицу. Как и в ту ночь, когда раненого Кокчона принесли домой, бесновался шквалистый ветер. И дождь бил наотмашь. Кимоно тут же намокло, распахнулось, обнажилась белая грудь, но Кымбок это совершенно не волновало. Она тяжело дышала, запыхавшись, и сердце ее разрывалось. Не помня себя, она примчалась на пристань. Волны высотой с дом с бешеной скоростью мчались к молу и, обрушившись, рассыпались в пену из миллиона пузырьков.

В конце мола спиной к ней стоял Меченый. Не двигаясь, он смотрел на огромные волны. У Кымбок вдруг закружилась голова, и она застыла на месте. Воображение нарисовало картину: Меченый привязывает к поясу Кокчона камень и толкает в воду. Тут же пламя ненависти ворвалось в ее сердце. В этот момент на глаза попался большой гарпун. Очевидно, буря вышвырнула его за борт какого-то судна. Прикрепленный к концу бамбукового шеста металлический наконечник страшно блеснул в темноте. Она подняла его.

Меченый посмотрел назад и увидел Наоко в алом кимоно с гарпуном в руке. Она дрожала от гнева. В тот миг, когда он с удивленным видом принялся что-то говорить, гарпун вошел в его тело. Меченый опустил глаза на орудие рыболовов, торчащее у него из живота. На одежде медленно проступали красные пятна. Он посмотрел на Кымбок. Во взгляде его читались потрясение, удивление, испуг. Изо рта полилась кровь, и скоро губы застыли. Он с трудом открыл рот и невнятно произнес:

– Но почему?..

Этот вопрос несколько лет назад бросил ему, явившемуся за своей долей, торговец, открывший винный дом в этом городе.

Меченый кивнул, будто все понял. Колени его подогнулись, он рухнул на землю. С трудом подняв голову, он выдохнул последние слова:

– Кокчона... я... не... убивал... Он сам... покончил... с собой...

Вслед за этим Меченый, этот редкий мошенник, заядлый контрабандист, мастер владения кинжалом, не имеющий соперников в этом портовом городе, известный развратник, хозяин всех портовых проституток и ловкий маклер, испустил дух.

Выход в море

Существует ли на самом деле то, что называют объективной истиной? Насколько можно доверять историям, что ходят по свету, передаваясь из уст в уста? Действительно ли Меченый перед смертью сказал правду? Способен ли человек, умирающий на глазах любимого, на свойственное ему коварство? Мы никогда не найдем ответа.

Любая история со временем претерпевает изменения, будь то сокращение, дополнение или преувеличение, и зависит все от того, какую позицию занимает рассказчик, насколько умело излагает мысли, а еще от суждений и оценки слушателей.

Дорогой читатель, верьте в то, во что хотите верить. Этого достаточно.

В ту ночь Кокчон проснулся от странного ощущения. За дверью шумел ветер, крупные капли дождя непрерывно стучали по чханхочжи^[12], вставленной в оконную решетку. Однако, как ни удивительно, почему-то именно в эту ночь у него прояснилось в голове. Сознание вернулось, и мозг работал четко, словно пробудился после долгого сна. Ему захотелось посмотреть, насколько сильным выдался дождь, и он собрался подняться и выйти наружу. Но не смог даже пошевелиться, будто его пригвоздили к лежанке. Он опустил глаза и испугался при виде нижней части своего тела: оно настолько раздулось, что невозможно было сказать, где ноги, а где руки. Он испытал шок такой силы, что долго не мог прийти в себя. Кокчон никак не мог понять, как так получилось, что он весь заплыл жиром.

Пережив потрясение от чудовищного вида собственного тела, он решил во что бы то ни стало начать двигаться и приложил к этому все силы. Пусть на теле отложился толстый слой жира, но ведь когда-то в порту он слыл самым сильным мужчиной. Он напряг остатки мышц и кое-как сумел поднять себя – огромную тушу. Открыв дверь, потихоньку, шаг за шагом, вышел на террасу. Дом был чужой. Он не понимал, как оказался здесь. Словно ища ключ к тайне, он двигался по террасе и открывал двери одну за другой. Растянувшаяся на животе кожа жирными складками волочилась по полу.

Открыв очередную дверь, он почувствовал в темноте знакомый запах. В этот момент сверкнула молния и ярко осветила комнату. Одного мгновения было достаточно, чтобы он увидел голую Кымбок, крепко спящую в обнимку с незнакомым мужчиной. Крик невыносимой боли рвался из него. Но он тихо закрыл дверь и вернулся в свою комнату. Опять сверкнула молния и откровенно показала ему собственное уродство. В голове понемногу возникали смутные картины прошлого: берег у пристани, где он впервые встретил Кымбок, площадка, где сушится рыба, заря разгорается на море, он счастливо живет с любимой, огромные бревна катятся на него, он за волосы волочит Кымбок, выкрикивает ругательства...

Кокчон смотрел на свои безобразно жирные телеса и, вспоминая, что любимая женщина лежит с другим мужчиной в соседней комнате, испытывал такую муку, какую невозможно выразить словами. Из глаз брызнули слезы. Плечи долго сотрясались от рыданий. Пока он сидел и беззвучно плакал, в глубине души родилась мысль и потихоньку стала укрепляться в сознании. В памяти мелькнул нежный облик Кымбок, которая из последних сил ухаживала за ним. Через какое-то время он медленно поднялся и вышел на террасу. Затем осторожно открыл дверь в комнату, где спала Кымбок: ему захотелось еще раз взглянуть на возлюбленную. Когда сверкнула молния, он смог увидеть ее лицо, раздобревшее за это время. Она выглядела счастливой.

Кокчон с большим трудом двинулся в сторону пристани, влача свое огромное тело. Из-за сильного ветра, разметающего дождь, шагать было еще труднее. Жировые складки свисали с живота, царапались об землю. Появились раны, но Кокчон изо всех сил шел к пристани. Он нес свое громадное тело, словно тащил огромную котомку, и, еле-еле переставляя ноги, стремился вперед. Вдруг неожиданно для него самого из горла вырвалась песня. Это была трудовая песня, которую он пел давно, когда работал грузчиком. Так сработал закон привычки.

Распевая куплет за куплетом, он потихоньку приближался к пристани. Так уж получилось, что последней ношей на этом свете для Кокчона, всю сознательную жизнь проработавшего грузчиком, оказалось собственное тело, и это был самый тяжелый груз из всех, что ему довелось переносить. Наконец, когда он дотащил изможденные телеса до конца пристани, никаких сил уже не осталось, и он тут же чуть не свалился без сознания. Накатила волна и швырнула в его сторону бурлящую пену. Он стоял и смотрел, как на него несутся волны. Существующая под небом нечистая сила всех мастей бесновалась и ревела, а из темной воды приветливо махали души утопленников, зазывая к себе. Когда огромная волна обрушилась на мол, Кокчон устремился вверх, будто хотел взлететь. В тот миг до него смутно донесся запах Кымбок. Через секунду ему показалось, что запах исчез, и громадное тело с громким всплеском упало в море. За ним взметнулся столб воды огромной высоты. Таков закон действия и противодействия.

Меченый тоже проснулся со странным ощущением. За окном по-прежнему шумел ветер. Перед дверью возвышалось огромное чудовище. Рука Меченого незаметно потянулась к кинжалу, лежащему в изголовье, и крепко ухватилась за рукоятку. Однако вскоре в этой громадине он узнал Кокчона. При вспышке молнии на его глазах сверкнули слезы. Через несколько секунд он вышел, закрыл за собой дверь, а Меченый потихоньку встал и последовал за ним. Дождь тут же промочил всю одежду насквозь. Шагая с большим трудом, Кокчон волок свое жирное тело. Сохраняя определенную дистанцию, Меченый следовал за великаном.

Лишь только когда Кокчон дошел до пристани и остановился на краю мола, Меченый понял его намерение. Пока он терзался в раздумье, останавливать самоубийцу или позволить умереть, Кокчон бросился в темное море, так и не дав ему шанс принять решение. Волна накрыла жертву с головой. Меченый в полуобморочном состоянии наблюдал, как вода сомкнулась над Кокчоном и он навсегда исчез в глубине моря. А когда Меченый по старой привычке оглянулся, то увидел Кымбок. Она стояла с гарпуном в руке и смотрела на него.

Под страшным ливнем Меченый явственно ощутил, как гарпун вонзился в его тело. Незнакомое и холодное прикосновение металла к животу, помутнение сознания и острая боль в момент разрыва кожи, мягкое движение гарпуна через внутренние органы, страх, когда острие, задев позвоночник, прошло насквозь и вышло наружу, и поразительное спокойствие при мысли «вот все наконец и кончено», а после этого невообразимый голод... Он прожил все эти мгновения так же ясно, как и много лет назад, когда ему в левый бок вонзился кинжал. Но поверить в то, что противником оказалась возлюбленная его души, Наоко, ради любви которой он лишился шести пальцев, он никак не мог.

После смерти Меченого Кымбок впала в смятение. Страдание ее было настолько сильным, что не выразить словами. Это несчастье возродило в ней страх смерти, которой она всегда боялась после кончины матери, умершей при родах.

Кымбок громко плакала, разрывая на себе одежду. Мощный ветер налетел на нее, обливая потоком дождя, и усадил на землю. У нее на глазах от гарпуна, пробившего живот, умер Меченый. Она подползла к нему и попыталась вытащить орудие убийства, но трехзубчатый наконечник только бередил рану. Так уж устроен гарпун. Через разорванную кожу из живота вываливались внутренности. Она изо всех сил старалась затолкать их назад, но с каждой попыткой рана становилась все шире, и в конце концов все кишки и какие-то органы вывалились наружу. В этот момент она потеряла сознание.

Когда Кымбок открыла глаза, на востоке едва занимался рассвет. Ветер ослабел, дождь прекратился, и море утратило свою мощь. Она взглянула туда, где лежал Меченый, но его там не было. Очевидно, мужчину унесла с собой волна. Теперь у нее ничего не осталось. Как не осталось и уверенности, что она одна сможет вынести весь ужас трагедии, сотворенной ее же руками. Она потихоньку встала и направилась вверх на мол. А потом, не раздумывая ни секунды, бросилась в море.

Но неожиданно ее заметил рыбак, спозаранку вышедший проверить, не повредило ли ночью лодку цунами. Этот рыбак схватил Кымбок, барахтающуюся в воде, за волосы и вытащил на сушу. Он молча наблюдал, как она сидит на песке и рыдает, а затем кивнул:

– Постой! Я все думаю, кто это может быть, а ты вон, смотрю, та самая девчонка. Выросла-то как за это время. И грудь налилась.

Оказалось, в вихре всех ночных событий кимоно с Кымбок слезло, и сидела она с открытой грудью. Продолжая плакать, Кымбок прикрылась руками и посмотрела на рыбака. Лицо показалось знакомым. И когда ей на глаза попалась татуировка на руке в виде чайки, она вспомнила его. Это был тот самый рыбак, что пытался изнасиловать ее в первый день приезда в город. С ног до головы пожирая глазами полуобнаженное мокрое тело, все его изгибы и выпуклости, он проговорил:

– Чем вот так даром топить свое тело, лучше бы уж тогда мне досталась.

Кымбок напряглась. Она смотрела на него, не спуская глаз, но рыбак лишь рассмеялся.

– Не волнуйся. Тогда этот гад, похожий на чудовище, так меня пнул, что член мой то ли разорвался, то ли еще что, не знаю, но с тех пор, даже если и захочу это самое, не смогу. Вот так-то.

И, вытаскивая из лодки спутанные ветром снасти, пробубнил, будто сам себе:

– Лучше жить на этом свете, чем на том. Даже если валяешься ты в собачьем дерьме. Зачем кончать счеты с жизнью, не знаю. Куда спешить-то? Придет время, и с того света обязательно дадут знак.

Слова рыбака, видно накопившего за плечами достаточно жизненного опыта, с трудом соответствовали прежнему образу лихача и грубияна. Теперь он превратился в стареющего мужика, теряющего силы. Кымбок даже такие перемены восприняла с грустью и, пока он распутывал свои снасти, сидела, не двигаясь, и лишь молча наблюдала за его работой. Утром берег моря выглядел настолько спокойным, что события прошедшей ночи казались ей сном. Она легла на песок и тут же уснула. А когда через какое-то время ее стали трясти за плечи, то, открыв глаза, она увидела все того же рыбака.

– Кажется мне, тебе и податься-то некуда. Так вот, пойдем ко мне в дом, хоть горяченькой похлебки поешь. А потом, глядишь, может, и отыщется какой другой путь, кто его знает.

Кымбок молча смотрела на него в растерянности, а рыбак снял с себя куртку и бросил ей:

– Взрослой девке не пристало шляться с голыми сиськами, так что накинь это и не пеняй на запах холостяка.

Утром того дня Кымбок пошла за рыбаком в его хибару, потому что войти в дом Меченого, в котором не осталось живой души, у нее не хватало смелости. Теперь ей все было безразлично – лишь бы не возвращаться туда. Рыбак принес ей миску наваристой похлебки неизвестно из какой рыбы, добавил туда перловой каши, и она, не далее как прошлой ночью пережившая кошмарную трагедию, как это ни удивительно, вдруг принялась за эту незатейливую еду, причем без всяких закусок, и с аппетитом съела все без остатка, а затем повалилась в угол, где сидела, и уснула. А после этого несколько дней только и делала, что спала в задней комнатушке, темной и вонючей, просыпаясь только для того, чтобы сходить по нужде да поесть, когда рыбак, с утра отправлявшийся на свой промысел, варил вечером похлебку и ставил перед ней еду. Никакие мысли не приходили к ней, никакие сны не снились.

Прошло несколько дней, Кымбок наконец пришла в себя, вышла из своего убежища и села, скорчившись, на полу между комнатами. Как раз в это время во дворе пышно цвела вишня. Кымбок весь день просидела, смотря отсутствующим взглядом на цветущее дерево.

Рыбак, поздно вернувшийся после улова, нашел свое жилище пустым – Кымбок исчезла. А на подносе, где он утром оставил для нее завтрак, лежало ожерелье. Судя по всему, она даже не притронулась к еде: миски с рисом и тарелки с закусками были полными, их облепила стая мух. Минуло пять дней, как Кымбок вслед за рыбаком пришла в этот дом. А ожерелье спустя время рыбак продал галантерейщику, который иногда обходил рыбачьи поселки. За эту уникальную в своем роде драгоценность он получил сумму, равную стоимости всего лишь одной связки сушеного минтая, но тем не менее рот его расплылся в улыбке при мысли, что девка сполна расплатилась за еду.

Бродяжничество

Необыкновенные органы чувств этой девочки помогли ей навсегда запечатлеть глубоко в памяти предметы, с которыми она столкнулась в самые первые мгновения жизни на этом свете. Ощущение чего-то влажного и скользкого, запах крови, темнота и тепло от чего-то гниющего, солоноватый вкус, несколько темных и толстых столбов, две совершенно одинаковые маленькие белые окружности, легкомысленный голосок, раздавшийся от одной из них:

– О небо! Как такой большой ребенок вылез из такой маленькой дырочки?

Время одним махом перескочило в тот момент, когда у какой-то нищенки родилась необыкновенно крупная девочка. Место – конюшня при винном доме, где хозяйничали две сестры-близнецы. Потрясенные сестры округлившимися глазами смотрели то на заросший густыми волосами окровавленный вход в утробу женщины, обрамленный растянувшимися половыми губами, то на только что появившуюся оттуда девочку. От тела новорожденной, мокрой от крови и околоплодных вод, клубами поднимался пар. Уже открывший глаза младенец не плакал, а только смотрел прямо на сестер, а на лице его застыло непонимание.

Не стоит и пояснять, что двумя маленькими белыми окружностями, увиденными девочкой, едва появившейся на свет, были лица сестер-близнецов. А что собой представляли темные толстые столбы? Слона. В то утро младшая сестра пришла в конюшню, чтобы покормить слона вареным горохом, и учуяла что-то похожее на запах крови. Это случилось однажды утром в конце зимы, когда свирепый мороз, истязавший людей почти три месяца, потихоньку сдавал свои позиции. Женщина услышала шорох в темной конюшне и вскоре увидела, что в углу шевелится окровавленный зверек. Испугавшись не на шутку, она с криком побежала к старшей, в это время разводившей огонь на кухне. Скоро и старшая, более смелая и сильная духом, пришла в конюшню, за ней следом прокралась младшая, и они вместе приподняли соломенную циновку.

Перед ними на мягкой соломе неподвижно лежала нищая, только что родившая ребенка. Должно быть, во время родов она потеряла сознание. Она развалилась, широко расставив ноги, открыв окровавленную промежность. Младенец, еще соединенный с матерью пуповиной, смотрел на них широко открытыми глазами.

Однако ребенка больше интересовали не близняшки с совершенно одинаковыми лицами, а темноватые столбы позади них, то есть слон. Животное в это время поднимало и отправляло в рот горох, который только что высыпался из миски: младшая сестра опрокинула ее, в страхе убегая из конюшни. Новорожденная поползла к слону, но пуповина держала ее, не позволяя двигаться дальше, и она изо всех сил уперлась ножками. В это трудно поверить, но от ее усилий остававшаяся в утробе роженицы плацента плавно вышла наружу. Ребенок пополз вперед, к слону, и протянул ручку, словно собрался подобрать и съесть горох. Старшая сестра испугалась, подбежала и схватила новорожденную, но тут же едва не выронила ее. Девочка оказалась настолько тяжелой, что женщина, некогда побывавшая под ногами слона и повредившая позвоночник, закричала от напряжения и передала ее младшей сестре. Близняшки привели роженицу с ребенком в дом, помыли обеих и переодели в чистую одежду.

Прошло около часа, и женщина пришла в себя. Даже не взглянув на спящего рядом ребенка, она торопливо съела приготовленный старшей сестрой рис и миёккук^[13]. Сестры молча наблюдали за тем, как она ест. В ней чувствовалось достоинство, несвойственное нищим. К тому же, несмотря на следы обморожения, она была белолицей и довольно красивой. Хотя женщина только что разрешилась от бремени, близняшки, всю жизнь скитавшиеся бродячими актрисами и невольно научившиеся разбираться в людях, заметили в ее фигуре и телодвижениях утонченность и следы былой привлекательности, способные возбуждать мужчин. Сестры дождались, пока нищая поест, и осторожно спросили, что заставило ее рожать в конюшне, но в ответ не услышали ни слова. И лишь через два дня, чуть приоткрыв рот, она назвала свое имя. Имя это было очень распространенное – Кымбок.

Кымбок родила Чхунхи зимой спустя четыре года после исчезновения из портового города. О том, как она жила и чем занималась все это время, ничего не известно. Есть лишь предположения, что она скиталась по разным селениям, нигде не задерживаясь, как осенний лист, гонимый ветром. Ее преследовало ощущение пустоты, будто тело и душа отделились друг от друга, и потери – будто из нее вырвали кусок плоти. Она ела что придется, спала где придется, не мылась как следует и не стирала своего белья.

Каждую ночь к ней во сне являлся Меченый. Он, как всегда, был в белом костюме, однако насквозь промокшем, точно только что вышел из воды. Лицо мертвенно-бледное, с рукавов и штанин стекала вода, и там, где он стоял, собиралась большая лужа. Ни гарпуна, лишившего его жизни, ни капель крови не было видно, зато на животе зияла рваная рана. Он пытался затолкать назад вываливавшиеся из нее внутренности, но чем больше старался, тем больше становилась дыра. Зажав кишки рукой, Меченый жалобно смотрел на Кымбок и взывал о помощи. Ей хотелось помочь, но не удавалось пошевелить даже пальцем. Когда он незаметно исчезал в темноте, Кымбок просыпалась вся мокрая и впадала в неописуемую тоску. Она состарилась за одно мгновение. Светившиеся умом глаза потускнели, кожа огрубела, и запах, приводивший в волнение всех мужчин, исчез. Никто уже не останавливал на ней вожделенного взгляда.

Беззаботные времена прошли. Осенью какого-то года Кымбок работала на маслобойне, какую-то зиму топила печь в доме под красным фонарем, а пока она во фруктовом саду собирала персики, миновало очередное лето. А весной она начала жить с богатым стариком, что занимался хлопчатобумажными и льняными тканями, и некоторое время делила с ним постель, но еще не закончился сезон дождей, как она покинула его, прихватив с собой несколько отрезов ткани. Случалось, она без страха отдавалась мужчинам, но с некоторых пор, прикипев к мысли, что приносит беду всем сожителям, никогда не оставалась надолго ни с одним из них.

Что с ней будет дальше, ее не пугало. Страх вызывало только прошлое: ночь, когда бушевал ливень, и тот миг, когда Меченый с пробитым животом скрылся под водой. Страх подлинный вызывали воспоминания о секундах, когда она как сумасшедшая носилась по берегу с открытой грудью, не зная, что делать. Эти мгновения повторялись бесконечно. Поэтому она боялась спать. Боялась, потому что во сне обязательно появлялся Меченый. Однажды она обратилась к нему:

– Зачем вы постоянно приходите и заставляете меня страдать? Чего вы хотите от меня?

Его лицо было бледным, как прежде, а с одежды капала вода. Ничего не ответив, он лишь пристально посмотрел на нее глазами, полными тоски.

– Все уже кончено. Поэтому и вы отправляйтесь к себе, ради всего святого. Вам не следует здесь находиться.

После этих слов Меченый обвел Кымбок недовольным взглядом, повернулся, показывая бессильно опущенные плечи, и исчез в темноте. От его угрюмого вида у нее сжалось сердце, однако и на следующий день, и через день он снова являлся ей. Иногда приходил и Кокчон. Тоже весь мокрый, с взлохмаченными волосами, и даже во сне он ревновал ее к Джону Уэйну.

С каждым разом Кымбок все быстрее покидала одно селение и шла к другому, словно ее преследовал конный отряд по розыску преступников, и не задерживалась на одном месте более трех дней. Постепенно одежда ее становилась все более грязной, внешний вид – все более безобразным. Она опустилась до положения нищей попрошайки и ходила от ворот одного дома к воротам другого, прося подаяние. К тому времени не прошло и двух лет с тех пор, как она покинула портовый город. Теперь она выглядела как жалкая побирушка, прежняя Кымбок куда-то исчезла. Пусть у нее были женские половые органы, но женщиной она не выглядела, пусть у нее было имя, но человеческого осталось мало. Случалось, злые тетки из-за какой-то ерунды таскали ее за волосы. То и дело приходилось ложиться под грубых мужиков, а бывало, она попадалась в руки шайке нищих, которые избивали ее и бросали в навозную яму. Таковы законы этого света.

Летом второго года бродяжничества Кымбок в стране разразилась большая война. В этой войне сражались Север и Юг, разделившиеся на два лагеря, и длилось это противостояние три года. В то время грань между жизнью и смертью размылась. Мертвых было так много, что к ним относились с равнодушием. Северяне и южане, словно сойдя с ума, со злостью и ненавистью убивали друг друга сотнями, тысячами. Они собирали противников в одном месте и протыкали их бамбуковыми копьями или бросали в яму и живьем забрасывали землей. Случалось, загоняли людей в какой-нибудь дом, поджигали, и несчастные сгорали заживо. Так встретили смерть бесчисленное множество женщин и детей. Военные, не выдавая себя, хватали первого попавшегося и спрашивали, за кого он. Правильным ответом был только один из двух, поэтому вероятность выжить всегда составляла пятьдесят на пятьдесят. Так действовали законы идеологий.

Пока Кымбок двигалась на север, другие люди, наоборот, искали убежище на юге. Трупы, брошенные на дороге, гнили и разлагались, а рядом кто-то готовил себе еду. Людей убивали просто за то, что они остались в живых. По сравнению с ними смерть и Меченого, и Кокчона имела смысл. Но оба мужчины по-прежнему являлись к ней во сне и мучили ее.

После этого Кымбок целых три года испытывала все ужасы и тяготы войны, но какое-то чудо спасало ее, и она продолжала жить.

На этом позвольте закончить историю о войне, поговорим о ней в другой раз. Дорогой читатель, пожалуйста, поймите меня! Тема войны выходит за пределы, ограниченные этим романом, она требует большего объема, большего времени. Пишущий о войне должен обладать мужеством, чтобы преодолеть боль и слезы.

Той весной, когда война близилась к концу, Кымбок ютилась под мостом в лачуге вместе с несколькими нищими. Среди них было много осиротевших детей. Кымбок же посчастливилось остаться в живых даже в страшном вихре войны. Не раз ей грозила неминуемая гибель и приходило неожиданное спасение. Не раз она оказывалась на леденящей кровь грани между жизнью и смертью, и не раз ей задавали роковой вопрос. Отвечать на него приходилось под дулом ружья человека с повязкой на рукаве. В такие моменты она говорила наобум и, к счастью, всегда правильно. От таких происшествий стыла кровь; Кымбок заигрывала с самой смертью, но та всегда обходила ее стороной.

Однажды вечером она с другими нищими ела добытый где-то рис, перемешав его в черпаке со съедобными травами и кореньями, как вдруг почувствовала тошноту. Очевидно, она понесла. Из-за этого все вокруг ополчились против нее. Посчитали, что она принесет несчастье, и через несколько дней ей пришлось покинуть шайку. Таковы были законы нищих.

Когда-то Кымбок очень хотела ребенка, но за все то время, пока она жила с торговцем рыбой, затем с Кокчоном и Меченым, она ни разу не беременела, поэтому ее, поверившую в свою бесплодность, новость о будущем ребенке поразила, как удар молнии. Быть нищей попрошайкой, да еще и с пузом, – вот уж действительно тяжелая доля! В лачуге все обитатели спали вповалку, но иногда даже в таких условиях в мужских особях просыпалось желание, и они лезли под юбку лежащей рядом женщины. Несомненно, кто-то из них ее и обрюхатил.

Чтобы избавиться от ребенка, Кымбок жестоко истязала себя, прибегнув ко всем способам, о которых узнала на улице. Однако живот продолжал расти, и скоро подошло время рожать. Одной из зимних ночей, когда жестокий мороз готовился потихоньку отступать, у нее начались схватки. Она поползла куда глаза глядят и оказалась в конюшне винного дома, который держали сестры-близнецы. На счастье, с того дня, как она узнала о беременности, Меченый и Кокчон перестали являться к ней во сне. Спустя время, когда сестры-близнецы выслушали историю Кымбок, они по-своему истолковали эту ситуацию и решили, что ребенок прогнал духов Меченого и Кокчона. Кымбок лишь усмехнулась и пропустила их слова мимо ушей.

Близняшки

Должно быть, Кымбок чувствовала себя неловко, сидя в комнате и принимая еду, подаваемую ей сестрами, потому что через три дня после родов она вышла на кухню и принялась мыть посуду. У сестер, очевидно, как раз была горячая пора, и лишние руки пришлись кстати, поэтому они приняли помощь Кымбок с благодарностью, да к тому же у них, сокрушавшихся, что возраст уже не позволяет им иметь детей, вдруг появился ребенок. Решив, что появление Кымбок было начертано самой судьбой, они со всей душой принялись ухаживать за матерью и ребенком. В свете надвигающейся весны сестры нарекли новорожденную распространенным именем Чхунхи, состоящим из иероглифов чхун – «весна» и хи – «девочка». Пусть ребенок и родился зимой.

Чхунхи с самого рождения требовалось больше молока, чем Кымбок была в состоянии дать, поэтому пришлось варить жидкую кашку из риса и даже нанять кормилицу. А девочка подрастала так же быстро, как и поглощала еду.

В один из дней Кымбок, держа Чхунхи в объятиях, кормила ее грудью, как вдруг вздрогнула от испуга и невольно уронила младенца на пол: на лице ребенка, сосавшего молоко, угадывались черты давно умершего Кокчона. Густые брови и высокий лоб, четкие линии лица и несвойственное девочкам крепкое телосложение, без всякого сомнения, напоминали именно его. Кымбок предполагала, что девочка была зачата от какого-нибудь нищего, с которым ей приходилось ютиться в лачуге, и не понимала, как в ребенке могли проявиться гены Кокчона. Она внимательно разглядывала лицо плачущей Чхунхи, но чем дольше вглядывалась, тем больше находила поразительных сходств. По всему телу пробежал холодок. После того случая, когда по Кокчону пронеслись бревна, она ни разу не отдавалась ему. Положим, он каким-то образом овладел ею в то время, когда она крепко спала, но со дня его смерти прошло уже четыре года. Ей доводилось слышать о непорочной деве, зачавшей ребенка, но о рождении от семени мертвого человека она никогда не слышала. Это было настолько странно и неправдоподобно, что она, ни с кем не поделившись, похоронила свое открытие глубоко в душе. Со следующего дня Кымбок отлучила девочку от груди.

Чхунхи сделала первые шаги и затопала в шесть месяцев, а вес ее перевалил за тридцать килограммов, когда ей не исполнилось и года. Об одном можно сожалеть: Чхунхи не владела стратегией выживания, которая помогает детенышам пробуждать в родительнице материнский инстинкт, тем самым вызывая желание заботиться о своем ребенке. У нее отсутствовали черты, которые оформились в детях за длительную историю существования и эволюции живых организмов: наивные большие глаза, прозрачная кожа, маленький чудесный носик, нежные пухлые щечки, о которые так любят тереться мамы, – словом, черты, свойственные диснеевским персонажам. Допустим, густые брови и несвойственное девочкам крепкое телосложение Чхунхи унаследовала от силача Кокчона, но у нее был такой не по-детски грустный взгляд, что взрослых, подошедших взять ее на руки, этот взгляд останавливал, а темная кожа и нос картошкой заставляли соседей, намерившихся приласкать ребенка, пожалеть о своем решении. Внешность девочки вызывала предчувствие какого-то несчастья, однако сестры-близнецы не беспокоились по этому поводу. Они посмеивались и говорили, что будь Чхунхи мальчиком, она обязательно метила бы в генералы.

У девочки была еще одна особенность, достойная сожаления: она не умела говорить. Как ни ласкали ее сестры, как ни старались заставить ее пролепетать хотя бы «агу» или «гу», она бросала на них бессмысленные взгляды и даже не думала открывать рот. Предположив, что Чхунхи с рождения глухая, сестры устроили проверку: хлопали в ладоши прямо над ее ухом. Однако результат оказался противоположным. Девочка не только не была глухой, но, наоборот, обладала удивительно тонким слухом, реагируя даже на звук падения иголки на одеяло, чем просто поразила взрослых. Кроме того, Чхунхи вела себя осмотрительно, совсем не как ребенок: любой предмет рассматривала очень внимательно, целиком погрузившись в свои думы, затем осторожно трогала руками и нюхала. Сестры-близнецы так утешали Кымбок:

– И все же немая лучше, чем глухая. Болтливость девку ни к чему хорошему не приводит.

Близняшки были на несколько лет старше Кымбок и оттого считали ее младшей сестричкой. Относились они к ней очень дружелюбно, поэтому и Кымбок, пока помогала на кухне и по хозяйству, постепенно оттаивала душой. Сестер никто не назвал бы красавицами, и молодость их давно прошла, но они были похожи друг на друга как две половинки грецкого ореха, что и привлекало многих посетителей, которые находили в таком сходстве нечто необыкновенное. Сам факт того, что сестры – близняшки, возбуждал мужские непристойные фантазии, поэтому за столом за чашкой браги неизменно велись разговоры на эту тему, и обычно кто-нибудь отпускал шутку:

– Гляну на их лица и одну от другой не отличу, но стоит мне только посмотреть вниз, так сразу без ошибки могу определить, кто старшая, а кто младшая. Скидывайте скорей свои юбки!

На самом деле никто не знает, случалось ли двум женщинам в одной комнате обслуживать какого-нибудь гостя.

Рядом с винным домом находилась конюшня, где Кымбок родила Чхунхи. Там жил старый слон. Не проходило ни дня, чтобы огромного млекопитающего, съедавшего за сутки более пятидесяти килограммов гороха, сестры не кормили, не поили и не ласкали. С этим слоном сестры в детстве выступали вместе на цирковых подмостках, а вот по какой причине они принялись ухаживать за ним, речь пойдет дальше.

Отец сестер-близнецов был бедным как церковная мышь, и, когда после рождения семи дочерей подряд на свет опять появился не сын и даже не одна, а сразу две дочери, он потерял сознание. Мало того, что в те времена близнецы рождались редко, так они еще оказались похожими друг на друга как две капли воды. Люди видели в этом что-то удивительное. Рассерженный отец же не соизволил даже дать девочкам имена. Поэтому все вокруг звали их просто близняшками.

Весной, когда сестрам исполнилось пять лет, кто-то из цирка, приехавшего в соседнюю деревню, заметил близняшек и выкупил их у отца за куль риса. Сначала сестры чуть с ума не сошли от громкой оркестровой музыки, которая сопровождала выход артистов на арену, но постепенно привыкли к цирковой жизни. Как только близняшки начали выступать вместе, они быстро завоевали горячую любовь зрителей и стали любимицами всей труппы.

Из всех показательных номеров девочек зрителям особенно нравилось выступление со слоном по кличке Джамбо. Животное ростом в четыре метра и весом более двух тонн поднимало хоботом девочек себе на спину, катало их и кружилось по арене. Стоило посмотреть уже на то, как слон вставал на раскаленный от огня металлический щит и танцевал на нем, переступая с ноги на ногу, но гвоздь программы заставлял публику затаить дыхание, дрожать от страха и кричать от восторга. В этом номере близняшки ложились рядом на арене, а слон осторожно проходил над ними по канату, и каждый раз публика наслаждалась умением Джамбо произвести эффект: под звуки польки медленно, по команде слон поднимал ноги размером с поднос и, задерживаясь на пару секунд над маленькими головками девочек, старательно делал очередной шаг. Конечно, Джамбо ни разу не ошибся. И сестры-близняшки бережно относились к слону, играли с ним, катаясь на его спине, когда не было представлений, не ленились ухаживать за ним, мыть по утрам и вечерам.

Но случилось ужасное. Один непоседливый мальчик, сидевший в первом ряду, громко дунул в манок, которым пользуются при ловле фазанов. Как раз в этот момент огромная нога слона находилась над ягодицами близняшек. Впервые в жизни услышав такой пронзительный звук, Джамбо резко опустил ногу. Слабые тазовые кости одной из девочек вмиг сломались, раздался крик. Испугавшись крика и необычного ощущения прикосновения к чему-то мягкому, слон неожиданно шагнул за арену. Зрители повскакали с мест и бросились врассыпную. Джамбо разорвал занавес и выбежал из циркового шатра, перед которым в тот день расположился рынок. Слон переворачивал торговые лавки и сбивал с ног людей, попадавшихся на его пути.

Наконец, когда рынок превратился в место побоища и несколько человек покалечились, мужчинам удалось связать слона. А близняшки больше не могли выступать на арене. С младшей ничего не случилось, но старшая из-за переломанных тазовых костей передвигалась с трудом, и к тому же она не могла больше выполнять женские обязанности. Без сестры и второй девочке выступать в цирке смысла не было. После этого несчастного случая близняшки по-прежнему кочевали с цирком, выполняя простую работу девочек на побегушках. Золушки в одночасье превратились в служанок. Таковы законы артистической среды.

За это время сестры повзрослели, и так получилось, что они оказались в положении любовниц владельца лесопильного завода. Того привлекла младшая, но она заупрямилась, сказала, что без старшей никуда не пойдет, и добавила:

– Берите вдобавок и мою сестру.

Так обе сестрицы стали жить как любовницы лесопромышленника. Ходили слухи, что они и ночью не хотели разлучаться, поэтому мужчине приходилось спать между двумя женщинами. Однако проверить, так ли это на самом деле, не представляется возможным.

Прошло несколько лет, и однажды близняшки случайно встретили цирковую труппу, проходившую мимо их деревни. С ними был тот самый слон Джамбо. Он уже состарился, обзавелся болезнями, местами запаршивевшая кожа покрылась гнойными язвами, в уголках глаз роились оводы. За животным, устало переставлявшим ноги, шел человек и без конца бил кнутом по его ранам. Увидев Джамбо в таком плачевном состоянии, сестры расплакались. Они подошли к слону, и он, узнав их, печально заморгал огромными глазами, засиженными насекомыми.

Близняшки тут же помчались к своему хозяину и стали умолять его купить слона. Он пришел в замешательство, спросил, как они собираются его содержать, но сестры пригрозили, что в противном случае тут же соберут вещи и уйдут от него. И сам мужчина, который сначала воспринял их просьбу как нелепость – ведь просили купить не шелк или женское украшение, а слона, – должно быть, оказался не столь бесчувственным, чтобы отказать рыдающим сестрам. В конце концов он купил Джамбо за немаленькие деньги и даже построил для него землянку.

Сестры, не жалея сил, ухаживали за ним. Они отчистили от грязи тело животного, начали кормить его хорошей пищей, лечить гнойники и раны, и вскоре Джамбо приобрел цветущий вид. Узнав о том, что близняшки выхаживают слона, изумленная законная жена лесопромышленника испугалась, что огромное животное разорит дом. Женщина устроила скандал с требованием немедленно продать его, однако сестры решительно стали на защиту Джамбо, заявив, что сами ничего не будут есть, но морить голодом своего товарища не позволят. В результате между женой и любовницами разразилась настоящая война, из-за которой лесопромышленник сильно переживал. На следующий год он заболел какой-то странной болезнью и умер, а его законная жена словно только и ждала этого, чтобы тут же выгнать из дома сестер вместе с Джамбо.

После случившегося сестры-близнецы мыкались по разным местам, и всегда остро стояла проблема с пропитанием слона. Чем бы они ни занимались, двоим, наверное, можно было бы кое-как выжить, сводя концы с концами, но Джамбо требовалось самое малое тридцать литров вареного гороха в день, поэтому ничего не оставалось, как тратить все заработанные деньги на еду для слона, иначе и быть не могло. Люди советовали сестрам одуматься и перестать мучиться, продать животное в цирк или выпустить в поле, но близняшки не бросили своего Джамбо. Они работали в основном в столовых, забегаловках или винных домах, чтобы слону доставались хотя бы какие-то крохи со столов, и им приходилось даже торговать своим телом. Все эти жертвы были принесены ради того, чтобы слон выжил. К счастью, клиентов у них стало довольно много, и за несколько лет до описываемых событий им удалось на заработанные деньги открыть собственный винный дом. Вот такая история особых отношений сестер-близнецов и слона Джамбо. Неизвестно, знал ли он об этих обстоятельствах, но, когда Кымбок заходила к нему с кормом, слон просто стоял и моргал большими глазами.

Однажды Чхунхи одна гуляла у конюшни. Вдруг откуда-то раздался голос:

Привет, девочка!

Чхунхи огляделась в поисках того, кто ее звал. Однако поблизости никого не было, только слон Джамбо стоял в конюшне. Девочка удивленно спросила:

Это ты зовешь меня?

Да, это я позвал тебя.

Вот оно как! А почему ты никогда не выходишь отсюда?

Потому что здесь мой дом. Но когда-то я выступал в цирке, и мне часто приходилось бывать в разных местах.

Ты сказал «цирк»?

Да. Ты, наверное, никогда не была в цирке, но это и вправду нечто великолепное. Люди висят под куполом на канатах, а еще показывают фокусы. Это когда шар взрывается с грохотом, и оттуда вылетают голуби. Зрители приезжали издалека, чтобы посмотреть наше выступление.

А почему сейчас ты не выступаешь?

Да это... ну, так получилось... – Джамбо немного смутился, однако затем продолжил с нарочитой радостью в голосе: – Кстати, нет на свете мест, где бы я не бывал. И много чего посмотрел. Ты об этом слышала? Я даже видел, как ты появилась на свет.

Да, я знаю, что родилась здесь. А ты где?

Это место называют Африкой.

А где находится Африка?

Очень далеко отсюда. Там пустыня без конца и края, а еще водятся такие страшные животные, львы и гиены.

Чхунхи смотрела на корыто, доверху наполненное вареным горохом.

Вот оно как. А каково это на вкус?

Да так себе. Если сравнивать с листьями дуба, который растет в Африке, то горох и едой не назовешь. А лист дуба на самом деле очень вкусный.

А мне и это кажется вкусным... – запротестовала Чхунхи, поглядывая на желтый горох с таким видом, будто хотела его попробовать.

Ты хочешь есть?

Нет, не то чтобы очень хочу, просто хотелось бы узнать его вкус...

Хорошо, девочка. Попробуй. Но это я исключительно тебе одной позволяю сделать. Твоей маме и другим людям нельзя. Пусть эту еду вкусной не назовешь, но сестрам-близнецам стоило большого труда приготовить ее для меня.

Однажды Кымбок отправилась на поиски Чхунхи и, увидев дочь играющей в конюшне, в страхе бросилась к ней. Она испугалась, что слон может растоптать ребенка. Однако, вбежав внутрь, увидела такую картину: дочь и слон вместе едят горох. Кымбок тут же схватила Чхунхи и выбежала из конюшни, но девочка и дальше, улучив минутку, шла в заветное место и играла со своим другом. Скоро и Кымбок поняла, что особой опасности их дружба не представляет, и перестала волноваться по этому поводу.

Кымбок и сестры-близнецы, поддерживая друг друга, вели хозяйство винного дома. Кымбок привязалась к сестрам и решила, что останется с ними как можно дольше, но спустя год после своего появления здесь случайно встретила земляка. Им оказался тот самый мальчик по прозвищу Фармацевт, перед которым когда-то давным-давно она сняла чогори. Как ни удивительно, он оправдал прозвище, полученное в детстве, и ходил по деревням, продавая лекарства. Кымбок была так тронута встречей с ним, что обняла его и расплакалась.

Она привела его за руку в винный дом и представила сестрам. Они обрадовались так, будто это с ними его связывали давние отношения, и ради земляка Кымбок накрыли стол, уставив его брагой и разными блюдами. Кымбок и Фармацевт удивлялись тому, что не забыли и узнали друг друга, хотя минуло уже десять с лишним лет, и разговор впервые за долгие годы полился рекой. Вопросы в основном задавала Кымбок, а друг детства отвечал. Он поведал, что довольно рано начал ходить на рыночную площадь, где повидал всякое, а потом там встретил девушку и женился на ней, но едва прошло немного времени, как она связалась с торговцем лепешками и сбежала с ним, поэтому сейчас он живет один. С малых лет наделенный недюжинным ораторским талантом, теперь он достиг настоящего мастерства и так складно все излагал, так красочно все описывал, что после каждого эпизода раздавались то вздохи, то смех, то кто-то хлопал в ладоши, то у кого-то лились слезы. Под влиянием красноречия гостя, который гладко, словно журчание чистого ручейка в горах, рассказывал истории разных людей, жителей своей родной деревни, три женщины забывали обо всем на свете, не замечая ни выкипевшего супа, ни подгоревшего риса на плите. Таковы законы болтовни.

Кымбок осторожно спросила, как поживает ее отец. И Фармацевт, немного растерявшись, ответил, что тот уже давно почиет на небесах. Более всего Кымбок поразило, что его не стало именно в ту ночь, когда она покинула родную деревню, и что местом его смерти оказалось водохранилище. Лишь спустя десять с лишним лет она узнала, что лживые слова, сказанные торговцу рыбой при бегстве из дома, сбылись. После ухода земляка Кымбок долго плакала в своей комнате, оттого что оказалась убийцей своего отца.

В этот раз ей во сне вместо Меченого явился отец. Он тоже был весь мокрый, ноги опутали водоросли. Кымбок поняла: пришла пора сменить место жительства. От торговца солью она слышала, что в далеком Пхёндэ требуются люди, готовые держать столовые. Не важно, где это место, лишь бы уехать, и Кымбок с радостью вызвалась на эту работу. Сестры подскочили в испуге, начали уговаривать ее отказаться от этой мысли, мол, она женщина, да еще и с грудным ребенком на руках, однако, глядя, как Кымбок не спит ночами и с каждым днем тает на глазах, поняли, что не стоит ее больше удерживать. Близняшки приняли живое участие в судьбе Кымбок, вынужденной без конца переезжать с места на место, и преподнесли ей неожиданно большую сумму денег. На всякий случай.

Не переживай, девочка. Когда-нибудь мы снова встретимся, – успокаивал Джамбо загрустившую Чхунхи, когда она узнала, что ей придется покинуть своего друга.

Правда?

Чхунхи не хотелось расставаться. Она обхватила толстую ногу слона, а он утешал ее, обнимая своим длинным хоботом.

Конечно. Ведь если очень сильно захотеть кого-то увидеть, то обязательно увидишь.

На следующий день Кымбок взяла маленькую Чхунхи за руку и в слезах покинула сестер-близнецов. А затем направилась в сторону Пхёндэ – последнего прибежища на этом суетном свете, где наконец сгорят все ее страсти и жизнь развеется, как дым.

Мелколепестник

В давние времена какой-то несчастный поэт бродил по свету, нахлобучив на голову шапку, и, проходя через Пхёндэ, сочинил стихотворение:

Должно быть, он шел через соседнюю деревню, которая, правда, отстоит от Пхёндэ на тридцать с лишним ли, и, услышав, как она называется, представил себе широкие поля, где наливаются силой тугие колосья. Вообразил и богатые дома, крытые черепицей, блестящей, как спины китов. Наверняка голодный поэт надеялся, что в Пхёндэ ему удастся не только наесться досыта, но и выпить чашку-другую браги с главой благородного семейства в мужской половине дома. В мыслях поэта вставала картина застолья: после каждой выпитой чашечки он слагает стих. Он уже видел восхищенное лицо хозяина, выказывающего уважение ему и его творчеству. Возможно, в мечтах голодного бродяги хозяин даже предлагал ему стать учителем своего сына. Конечно, для приличия он пару раз откажется, затем согласится и, таким образом, сможет перезимовать в этом доме. А если жизнь в деревне ему понравится, то останется и будет учительствовать. Если повезет, познакомится с какой-нибудь вдовушкой, и они вместе проведут старость. Как и у большинства бродяг, мечты его были весьма скромными.

Когда поэт перевалил через холм и обнаружил внизу это поселение, очевидно, его мечта тут же испарилась. Тяжело дыша, но предвкушая грядущие перемены, он пробежал целых тридцать ли, и вот предстала перед ним такая картина: у подножия холма разбросаны несколько домов под ветхими крышами, столь жалкие на вид, что и смотреть не хочется, а рядом с ними огороды, ни один из которых не назовешь ухоженным. И без того обессиленные ноги поэта, наверное, подкосились от разочарования, и ему захотелось тут же упасть на землю. Но что поделаешь? Голод не тетка, вот он и двинулся, должно быть едва волоча ноги, в поисках дома с дымящей трубой и, заглядывая за плетеные ворота, кричал: «Есть здесь кто-нибудь?» Однако результат оказался плачевным: ему не подали даже вареной картофелины, и он, опустив голову, втянул ее в плечи и покинул эту деревню с таким чувством, словно его прогнали. Конечно, он негодовал и хотел пожаловаться кому-нибудь, но кому? Вот ему только и оставалось, что выразить свое возмущение в стихах да раскритиковать название деревни. Однако на последней строчке дело застопорилось. И тут из деревни, за спиной поэта, испытывавшего муки творчества, раздался громкий лай собак. И слова сами сложились в строчку – при таких неожиданных обстоятельствах и благодаря, казалось бы, пустяковой ситуации. Ведь именно так появляется на свет большинство великих творений.

До того как в эти края провели железную дорогу, искать средства к существованию жители Пхёндэ могли скорее вертикальными способами, чем горизонтальными. Во всей деревне не было площадей, по размеру пригодных для рисового поля или огорода, и жителям ничего другого не оставалось, как только уповать на горы, которые плотным кольцом окружали деревушку. И по этим склонам гор люди без устали ходили по вертикали, поднимаясь и спускаясь в поисках грибов, молодых побегов папоротника, аралии и других съедобных растений и различных лекарственных трав, а в ущельях ставили силки и ловили диких животных – зайцев или косуль. Так и жили люди этой деревни, занимаясь собирательством и охотой, и не могли отойти от примитивной формы жизни. Для такого существования более подходили маленькие, а не большие глаза, и узкие, а не широкие ступни. И вот постепенно у местных глаза сужались, а ступни заострялись и становились похожими на лапы копытных. Зубы же укрупнялись, потому что при выделке кожи животных им приходилось жевать жесткую шкуру. В эту деревню зима приходила раньше, чем в другие районы, и, чтобы легче было переносить морозы, носы у этих людей удлинились, а лица стали более плоскими. Таковы законы эволюции.

Строительство железной дороги в Пхёндэ изменило способы поиска средств к существованию среди местного населения. У железных дорог, в отличие от жителей деревни, структура линейная и горизонтальная. Несколько солдат в стальных касках – так думали жители Пхёндэ, но на самом деле то были инженеры-геодезисты в строительных касках, – носивших с собой пистолеты-пулеметы – так думали жители Пхёндэ, но на самом деле то были измерительные приборы, – целыми днями бегали с одной горы на другую, гоняясь за зайцами – так думали жители Пхёндэ, – а затем уехали, не поймав ни одного косого, и вскоре после этого вдруг на горе за деревней появились танки – так думали жители Пхёндэ, но на самом деле то были бульдозеры – и начали беспощадно ровнять горы с землей.

Благодаря тому, что деревня Пхёндэ находилась в полной изоляции от остального мира, ее жители не только не пострадали от недавних ужасов военных действий, но даже не слышали о прошедшей войне, поэтому их шокировали самовольные выходки наглых пришельцев. Они не могли сидеть сложа руки и лишь наблюдать, как уничтожают горы, источник их средств к существованию, поэтому собрались в доме одного из старейшин деревни. Обсуждение длилось всю ночь, было высказано много разных мнений. Под утро заседавшим пришлось вынести такое решение: прежде чем солдаты, пришедшие в ярость из-за неудачной охоты на зайцев, «танками» разнесут горы и истребят начисто всех лесных зверей, следует попробовать задобрить их добытой дичью. И на рассвете жители деревни поднялись в горы, вынули попавшихся в силки зверей, к ним добавили пойманных ранее животных, что прятали в кладовках, и всего насчитали двух кабанов, двух косуль, четырех водяных оленей, семь барсуков и более тридцати зайцев. Затем на заплечных носилках они принесли добычу на площадку, где неподалеку «танки» сносили гору, сложили там и тут же поспешили спуститься в деревню. Конечно, получив такой неожиданный подарок, рабочие, уже несколько дней без устали строившие железную дорогу, не без наслаждения вкусили шикарный ужин. Они так и не поняли, откуда на них свалилась такая удача.

Как бы то ни было, так началось строительство железной дороги, после чего в Пхёндэ потянулся рабочий люд, ранее скитавшийся по всей стране в поисках заработка. Сначала прибыли грузчики и железнодорожные рабочие, а также сотрудники строительной компании и представитель технадзора. Для удовлетворения их потребностей возникли предприятия общественного питания, в частности питейные заведения, и появились продающие свое тело женщины, а чтобы удовлетворить потребности проституток, приехали разного рода торговцы вразнос. Через год, когда наконец через деревню стали проходить поезда, сюда одновременно прибыли медицинские работники – лечить строителей, получивших производственную травму, и священники – протестантские, католические и буддийские – лечить души людей. Одновременно стали строить храмы – протестантские, католические и буддийские. На стройки приехали рабочие, тут же за ними – продажные женщины. Таким образом, в поисках заработка, зрелищ, верующих и своей пары здесь собирались люди как из далеких городов, так и из близлежащих деревень. Спустя годы местные историки назовут внезапное увеличение численности населения поселка «первым большим взрывом Пхёндэ».

Именно в это время, когда горная деревня, тысячи лет пребывавшая во сне, только проснулась и начала потягиваться, сюда приехали две женщины, мать и дочь, и случилось это через семь дней после их расставания с сестрами-близнецами. На третий день они с трудом сели в поезд в одном из соседних поселков и проехали на нем четверо суток. Кымбок прислонилась к окну и смотрела на горы и реки, без конца мелькавшие перед ней. Поезд медленно двигался среди оврагов, словно дождевой червь, пробивающий себе дорогу в земле. Временами, переваливая через хребет, он останавливался и стоял среди гор по нескольку часов.

В поезде Кымбок ела рисовые шарики, приготовленные сестрами-близнецами. Чхунхи, которой недавно исполнилось два года, о еде не думала и лишь тихо сидела, словно застыла, и не отрывалась от проносящихся картин. Она ловила глазами впервые в жизни представшее перед ней огромное небо, облака, каждый миг менявшие свои очертания, прожилки на листьях, блестевших на солнце, грядки разной длины цвета охры на огородах, каждый оттенок незнакомых трав, растущих у железной дороги, и откладывала все в памяти. Судя по тому, с какой жадностью Чхунхи запоминала увиденное, она боялась пропустить хотя бы один из этих предметов. Девочка обладала даром, несвойственным другим людям, и заключался он в особой тонкости органов чувств. Благодаря ему она могла познавать окружающий мир, все предметы и явления, даже самые обыкновенные и незначительные, крайне изменчивые и мимолетные. Ее чутье было столь острым, что, получив от Кымбок рисовые комочки, она почувствовала их влагу и вязкость, приятный запах кунжутных зерен, смешанных с рисом, даже следы рук приготовивших эти шарики сестер-близнецов, и с легкостью определила, какие из них слепила одна и какие – другая.

С некоторых пор вдоль железной дороги стали цвести белые цветы, названия которых никто не знал. Большинству пассажиров, впервые ехавших в незнакомые места, было совсем не до них, но встречались и любопытные люди, которые интересовались, что это за невиданные цветы. Семена этих растений когда-то спрятались в железнодорожных шпалах из далеких заморских стран и, проехав в них примерно одну треть окружности Земли, сразу после установки шпал в Корее разлетелись с ветром по полям и лесам, горам и долинам, по разным сторонам от железной дороги, следуя закону природы.

Мелколепестник.

Так называются эти милые до грусти, скромные до скорби нежные цветы на тонких стебельках. Они вовсю цвели около станции, когда Чхунхи за руку с Кымбок сошла с поезда в Пхёндэ. И с тех пор они все время следовали за ней, куда бы она ни шла: в одном из уголков кирпичного завода около домика, где она жила, и под забором тюрьмы, где провела самое жестокое время своей жизни, и вдоль железнодорожных путей, по которым возвращалась на завод после освобождения.

На станции, минуя друг друга, проходили искатели приключений и бродяги, так же, как Кымбок, приехавшие в Пхёндэ с надеждой на лучшую жизнь, и люди, которые покидали эти края, так и не найдя здесь своего счастья. Из-за строительства железной дороги в районе активно начали рубить лес, и у станции в беспорядке были свалены толстые сосны, а рядом с ними у грузовиков, перевозивших бревна, суетились рабочие. На площади перед станцией, залитой горячим солнцем, уже обосновались неугомонные шустрые торговцы. Но никто из них не остановил своего взгляда на Кымбок. Если бы они только знали, что в недалеком будущем именно она станет зачинателем дел, которые перевернут с ног на голову жизни жителей Пхёндэ, то выстроились бы в очередь, чтобы познакомиться с ней заранее. Однако в тот момент это была всего лишь слабая и несчастная женщина, с трудом избавившаяся от невыносимых страданий. На ее лице все еще лежала тень усталости от долгой езды на поезде, а чогори в июльскую жару пропиталась грязью.

Рассказывают, что в тот день один старик, игравший в чанги^[15] в тени дерева перед станцией, посмотрел на изможденную и плохо одетую Кымбок и воскликнул:

– Это же надо – как не везет!

Затем поцокал языком, отвернулся, поменял местами фигуры коня и пушки, стоявшие рядом с фигурой министра^[16], и пробормотал:

– Из-за этой женщины в Пхёндэ скандалов будет не счесть!

Но мне кажется, этот эпизод просто кто-то выдумал. Дело в том, что перед станцией нет ни одного дерева, под которым можно было бы играть в чанги. Кроме того, выражение «поменял местами фигуры коня и пушки» слишком подробно описывает картину и тем самым выдает неправдоподобность истории. Словом, как было в старину, так и осталось; ничего не изменилось в наши дни: рассказывая даже об известных фактах, болтливый человек не может удержаться, чтобы не прибавить от себя хотя бы словечко.

Кофе

Прошло много лет с того дня, как старуха, державшая столовую, – надеюсь, вы не забыли ее? – воткнула нож в спину рябого мужика и закопала его рядом с железнодорожными путями. Наступило другое время, миром теперь правили военные. Генералы южной и северной частей Корейского полуострова неустанно посылали друг к другу убийц в надежде покончить со своим соперником, но никто не добился успеха. Еще недавно они вели гражданскую войну, и ненависть переполняла обе стороны. Генералы издавали разные законы и собирали налоги каждый на своей территории. Убийство человека и изнасилование признали преступлением. Кражи, поджоги, драки и вымогательство тоже поставили вне закона. В результате народу стало нечем заняться. Жизнь потеряла интерес, мир перестал быть диким местом.

Огромная волна, называемая современной цивилизацией, пройдя через города, уже надвигалась на Пхёндэ. Представители коренного населения, обладатели коротких ног и узких ступней, теперь почти не выделялись из толпы людей самого разного облика, прибывших сюда из других местностей. Их собственный этнос постепенно исчезал. Местные жители уже не собирали лекарственные травы, не ставили силки на животных. Аборигены Пхёндэ вымирали как неандертальцы, полностью исчезнувшие с лица земли.

Возраст Кымбок, которая вместе с другими переселенцами приехала в поселок, тихо открыла столовую в одном из его уголков и начала кормить народ простой едой – супом с рисом, незаметно приблизился к тридцати годам. Пора цветущей молодости прошла, и она постепенно забывала самые яркие моменты своей жизни. С одной стороны, это вызывало грусть, а с другой – давало возможность залечить душевные раны, полученные из-за непостижимой трагедии. Из ее памяти постепенно стирались Меченый и Кокчон, оставались лишь смутные очертания их лиц. Она давно не жила так тихо и спокойно, как сейчас. Казалось, Кымбок нашла свое место, однако в ее маленьком теле таилась безмерная страсть, пока еще никак не проявившая себя.

Незаметно Чхунхи стала весить больше своей мамы. Она по-прежнему не умела говорить, но уже начала постигать явления и предметы, и благодаря чрезвычайно развитым органам чувств любое полученное знание оседало в ее теле. С одним этим грузом справляться было нелегко, а тут еще следовало усвоить информацию, необходимую для жизни в обществе. Самой большой проблемой оказалось понимание речи. Все слова, что долетали до Чхунхи, сливались, путались и создавали хаос в голове, так что их смысл ускользал от нее, а уж самой произнести что-то было совсем невозможно. Всю жизнь ей приходилось тревожиться из-за проносящегося мимо бесконечного потока чужой речи. Невозможность говорить сулила одиночество, ей было не дано завязать настоящие отношения с людьми. И все же Чхунхи научилась более или менее распознавать речь окружающих, но не потому, что осознавала смысл сказанного, – просто она хорошо понимала мимику и жесты говорящих, чутко улавливая их настроение и интонацию, но было ясно: доля ее ждет несчастная и полная страданий.

Когда не было посетителей, Кымбок в тишине варила себе кофе. В те времена кофе в маленьких селениях не продавали, поэтому, бывая по делам в городе, она не забывала привезти оттуда свой любимый напиток. Приятно-кисловатый аромат напоминал ей пристань, шумную кофейню и кинотеатр. Она пила кофе и скучала по людям из родной деревни, по людям, с которыми довелось встретиться в порту, по сестрам-близнецам.

Неожиданно даже для нее самой вышло так, что именно из-за кофе пришлось закрыть столовую. Его аромат, перелетев за порог, распространялся по улице, зазывая прохожих, и они, потягивая носами, один за другим заходили к Кымбок. Впервые в жизни вдохнув этот чудесный запах, любопытные спрашивали, что это так пахнет, а затем просили попробовать на вкус зерна. Хорошая интуиция предпринимателя не позволила Кымбок упустить такой шанс. Она сразу поняла, что делать, и кроме супа с рисом начала варить кофе. Изысканный аромат заморского напитка, опрятный вид хозяйки, нежной и привлекательной, немного печальной и в то же время чувственной, сразу привлекли местных мужчин. Посетителей становилось все больше, перед входом уже выстраивалась очередь, и Кымбок едва успевала варить кофе. В то время еще не было слов «кофейня» или «чайная», поэтому люди называли столовую, где больше не продавали суп с рисом, просто «У мамы Чхунхи». Так стала зваться и сама хозяйка. Через некоторое время здесь появилась вывеска «Чайный дом Пхёндэ». То был первый чайный дом в поселке. Мы же назовем его просто кофейней.

Когда толпа собиралась у кофейни, никто не обращал внимания на Чхунхи. Она любила темные и уединенные места и часто, присев на корточки перед мышиной норкой, часами наблюдала за суетой грызунов, которые шныряли вокруг своего домика. Однажды она несколько дней подряд без устали следила за тем, как растет недотрога. Людям не было дела до чужого ребенка, к тому же такого крупного, как Чхунхи. Точно так же к ней относилась и родная мать.

Кымбок не входила в число глубоко мыслящих женщин. Она больше доверяла своим чувствам и слепо верила интуиции. У нее дух захватывало от образа кита, ей очень нравилось пить кофе, она забывала обо всем на свете, глядя на киноэкран, и отдавала все, что могла, ради любви. Для нее не существовало понятия меры. Если любовь, то обязательно пламенная, если ненависть, то холодная как лед, иначе это не настоящие чувства. Той же рукой, которой Кымбок без страха коснулась когда-то живота Кокчона, она без колебания воткнула гарпун в Меченого. А как же материнская любовь? Вот с любовью к ребенку дело обстояло не совсем хорошо. Вернее, плохо. С самого начала Чхунхи не вызывала симпатии Кымбок. Наоборот, это существо воспринималось ею как нечто постороннее, появившееся в ее жизни вопреки желанию. А уж заметив в девочке столько общего с Кокчоном, Кымбок совсем отдалилась от нее. Пусть в свое время любовь к Кокчону и захватила целиком ее сердце, мужчина этот олицетворял невежество, хаос, обжорство, глупую и безрассудную храбрость, трагедию и несчастье.

Внезапное нашествие людей и бурный поток слов чуть не довели Чхунхи до обморока. Закончив осмотр внутри и около кофейни, она потихоньку вышла со двора и начала бродить по рынку. Рынок наполняли незнакомые предметы, и девочка увлеченно трогала, нюхала и рассматривала разные интересные вещи, пока хозяин какой-то лавки не заметил ее и не прогнал. Больше всего ей понравилась кузница, где был холодный твердый металл, сильный огонь, от которого железо размягчалось, бурно кипящий расплав и обжигающий жар. Кузница сразу привлекла Чхунхи стуком молотов о наковальню. Она наблюдала, как твердую чугунную заготовку кладут в горн, закаливают и бьют по ней молотом, и то, что в результате выходило – разные блестящие предметы для дома и кухни, а еще инструменты для работы на полях, – было просто восхитительно.

Однажды, подглядывая за работой кузнецов, она дождалась, когда они ушли на обед, и приволокла домой большую наковальню. Зачем ей понадобилось это орудие труда, как она дотащила его, не знает никто. Но даже если бы кто и прознал, что наковальню украла Чхунхи, никто бы не поверил, что маленькая девочка могла одна поднять такую тяжесть. Когда ей было скучно, она играла с этим большим куском металла – поистине необыкновенная и тяжелая игрушка для ребенка. А привлек Чхунхи этот предмет по простой причине: она решила, что на наковальне рождаются такие удивительные вещи, как ножи и молотки. Однако скоро девочка поняла, что это всего лишь железяка, которая ничего не создает, и, недолго думая, забросила ее на задний двор. Вот так, шаг за шагом, Чхунхи все глубже погружалась в собственный уединенный мир, не успев как следует познакомиться с миром настоящим.

Кофейня с каждым днем становилась все популярнее, бизнес Кымбок процветал. В кофейне назначались встречи, в кофейне устраивали смотрины женихов и невест, в кофейне кого-то заставляли напрасно ждать, пообещав прийти на встречу. «Чайный дом Пхёндэ» стал местом отдыха для уставших от жизни людей, местом тайных встреч, на которых заключались темные сделки, а также местом, где можно приятно провести время. Жители Пхёндэ, долгое время прозябавшие вдали от цивилизации, в кофейне познали новый мир. Они пристрастились к этому заведению, как к наркотикам, и долгое время их эмоции оставались под сильным влиянием происходивших здесь событий.

Именно в кофейне они впервые в жизни очутились в атмосфере элегантности и испытали романтические чувства, впервые использовали выражение «быть кинутым», когда объект воздыхания не приходил на условленную встречу, впервые стали обращаться к девушкам и женщинам «мисс Ким», или «мисс Пак», или «мадам Ю», впервые в жизни услышали хит «Чашка кофе» в исполнении дуэта «Пёрл Систерс»; в кофейне они познакомились с жевательной резинкой, футбольными матчами, выпендрежниками, которые, подражая американцам, заказывали черный кофе без молока и сахара только потому, что хотели казаться круче, а потом горько раскаивались в своем решении; в кофейне они узнали, что слова «чуктори» и «чуксуни» относятся к праздным посетителям и посетительницам чайных домов; они впервые попробовали чай с разными лекарственными травами и кореньями. Кроме того, они испытали такое новшество, как групповое свидание вслепую, когда под руководством посредника собираются незнакомые молодые люди, по жребию образуют пару, знакомятся, общаются, и в итоге решается, подходят девушка и молодой человек друг другу или нет. В то время возросло потребление табака, появилась дурная привычка ломать спички и складывать их куда попало, обрели популярность викторины и анекдоты про воробьев^[17], вошли в обиход поцелуи в укромных углах, игра Breakout, песня «Эпитафия» группы «Кинг Кримсон», профессия «диджей», маленькие листочки бумаги, на которых писали название песни на заказ, и доставка еды на дом. А еще в то время появилась мода на иностранные словечки и выражения, и любители пощеголять даже некоторые корейские слова произносили с американским акцентом, что неприятно резало слух, а кто-то кичился своими познаниями в английском и просил официантку снова наполнить чашку с помощью слова «рефил»...^[18]

Кымбок расцветала лишь тогда, когда появлялся объект, на который стоило обрушить свою страсть. Ее лицо со временем оживилось, и тот самый аромат, заставлявший волноваться мужчин портового города, начал ощущаться снова, пусть и не так сильно, как прежде. Мужчины не оставляли ее в покое. Они засиживались в кофейне допоздна и раздражали Кымбок своими приставаниями. Естественно, все они как один интересовались сокровенным местом между ее пышных бедер. Однако она резко отказывала им, свято уверовав, что всем мужчинам, с кем завязывала отношения, принесла только несчастья. Чтобы отвлечь от себя внимание воздыхателей, она наняла молодых официанток, которых люди называли, как это принято у японцев, словом «рэдзи»^[19]. Посетителей стало больше, мужчины приходили полюбоваться рэдзи. Желая покрасоваться перед ними, они заказывали вместо кофе более дорогие напитки, чаи из лекарственных трав, из женьшеня. Поэтому выручка неустанно росла.

Среди посетителей кофейни был некий мужчина по фамилии Мун. Говорили, что война разделила его с семьей. Он не имел постоянной работы, перебивался поденщиной, но в нем чувствовалось внутреннее благородство. В отличие от других мужчин, Мун не приставал к официанткам и не бросал недвусмысленные взгляды на зад Кымбок. Обычно он сидел в углу за чашкой кофе и бесконечно грустным взглядом смотрел на далекие горы. Возможно, в эти минуты его переполняла тоска по жене и детям, оставленным на родине. Так или иначе, но его сдержанность привлекла внимание Кымбок. Она варила кофе и, сама того не замечая, краем глаза поглядывала на Муна. Как у всех мужчин за сорок, на его висках уже проступила седина, и во внешности не было ничего примечательного, но очевидно, внимание Кымбок он привлек не только своей солидностью и тактом. Мун, до войны какое-то время проработавший на китайском кирпичном заводе, скоро поднимет на высоту бизнес Кымбок и как верный помощник и деловой партнер, а также как самый близкий мужчина останется рядом с ней до смерти. Правда, ему придется пережить много страданий из-за ее необузданной страстности и беспорядочных связей, но об этом мы поговорим позже. Сейчас же нас ждет интересное событие.

Разряд молнии

Наступил июнь – самый разгар сезона дождей. В том году осадков выпало так много, что вышедшие из берегов реки затопили дороги, люди лишились своих домов, потеряли скот. В ветхое жилище Кымбок тоже просочился дождь. В кофейню никто не пришел, поэтому делать было нечего, и она рано легла спать. Протекала крыша, под щели в потолке пришлось подставить миски. Чхунхи спала в другой комнате. Лежа в постели, Кымбок думала, что надо накопить еще немного денег и как можно скорее построить новый дом.

В ту ночь к Кымбок заявились незнакомые мужчины. Это произошло за полночь, когда она видела уже десятый сон. По-прежнему как из ведра лил дождь, и весь мир тонул в воде и мраке. Мужчины, сквозь ливень тайком пробравшиеся в дом Кымбок, прибыли из соседнего поселка. Они слышали, что некая вдова, ранее жившая в приморском городе, заработала кучу денег на чае со странным ароматом. Эти мужчины были сыновьями тех бандитов, что когда-то давно хотели отнять деньги у старухи, державшей столовую. Они учились разбойничьему делу у своих отцов и оказались еще более жестокими и расчетливыми, чем их учителя. Неслучайно бандиты выбрали дождливую ночь – все у них было тщательно продумано.

Мужчины приставили нож к горлу Кымбок и пригрозили убить, если она не выложит все деньги. Опасаясь, что в случае неповиновения они растопчут ее нежное тело так, что из каждого отверстия будут выделяться нечистоты, она отдала все, что имела. Повидав на своем веку множество смертей, Кымбок знала: на свете нет ничего дороже жизни. Однако бандиты намеревались убить ее после ограбления, а перед этим изнасиловать. Таковы были законы, унаследованные ими от отцов. Если старуха спасла свою жизнь молчанием, то Кымбок, послушно выложив деньги, оказалась на волосок от гибели.

Бандиты грубо сорвали с нее белье. Несмотря на то что расцвет молодости Кымбок прошел, ее белое тело все равно ослепляло и испускало возбуждающий аромат. Алчные глаза хищников шарили по ее телу. Вожак первым набросился на Кымбок, а остальные удалились дожидаться своей очереди во дворе. Казалось, она смирилась со своей участью и почти не сопротивлялась.

Спавшая через стенку Чхунхи проснулась от необычного шума, встала и открыла дверь в мамину комнату. Там она обнаружила незнакомого дядю без одежды, который тяжело дышал, лежа на маме, тоже раздетой. Чхунхи никогда не видела ничего подобного, поэтому очень удивилась, но в то же время почувствовала, что мама в опасности, а пыхтящий на ней дядя – враг. И она инстинктивно бросилась на врага. Однако какой бы крупной ни была Чхунхи, четырехлетняя девочка мало чего могла сделать. Забравшись на спину мужчины, она схватила его за волосы. Тот грубо оттолкнул ее, и она, пробив дверь, вылетела из комнаты. Кымбок зарыдала, громко позвала дочку по имени, но ее крик заглушил шум дождя. Она изо всех сил отталкивала от себя насильника, но ей с ним было не справиться. А тот особо и не церемонился с вдовой, которой все равно скоро придется умереть. Впервые в жизни испытывая такое потрясающее удовольствие от близости с женщиной, он почти задыхался от восторга и в самый момент приближения к высшей точке наслаждения вдруг увидел маленькую девочку, стоящую прямо над ним. Увидел и большую наковальню, высоко поднятую над ее головой. Затем раздался треск, и в глазах его потемнело. В ту ночь, увы, мужчина так и не достиг вершины блаженства.

Напуганные криками бандиты ворвались в комнату и не поверили своим глазам. Их вожак лежал голый с разбитой головой, на полу валялась окровавленная наковальня, а рядом стояла маленькая девочка...

Мужчин охватил страх при виде незнакомой девочки непонятного возраста, но в настоящий ужас их привела наковальня, которой пробили голову старшему. Они даже представить себе не могли, что его убил ребенок, поэтому все разом подумали, что здесь не обошлось без сверхъестественных сил, некоего злого духа, и холод пробежал по их спинам. Страх и чувство вины, давно выдавленные из нутра этих жестоких людей, напомнили о себе в полную силу. В этот миг сверкнула молния, и раскаты грома разорвали небо на части. Бандиты в панике попятились, кто-то споткнулся о порог и упал навзничь. Его истошный крик послужил сигналом для остальных, все бросились бежать сломя голову. Однако даже в такой суматохе они, будучи хорошо обучены своему делу, не забыли прихватить с собой отнятые у Кымбок деньги и взвалить на плечи тело предводителя.

После бегства бандитов Кымбок долго сокрушалась, что лишилась всех накоплений и подверглась насилию, но в еще большее смятение ее повергла очередная смерть, напомнившая о жутких событиях недавнего прошлого. Она с рыданием обняла маленькую дочь, которая стояла молча, не понимая, что натворила. Чхунхи не могла знать, что происходило в маминой душе. Она просто почувствовала себя счастливой, впервые после младенчества оказавшись в ее теплых объятьях. И как бывало всегда, когда счастье приходило к ней, она вспомнила сырой и теплый воздух конюшни, запах гнилой соломы, слона Джамбо и лица всегда улыбающихся ей сестер-близнецов. Убаюканная шумом дождя и хорошими воспоминаниями, девочка забылась сном.

Мы помним ту ночь не только потому, что Кымбок ограбили и надругались над ней. Чудесное событие той ночи, ввергшее ее и без того полную тревог судьбу в новый, яростный вихрь, произошло лишь благодаря муссонным дождям, несколько дней подряд заливавшим землю. Вы не понимаете, что я имею в виду? Мой нетерпеливый читатель, послушайте еще немного.

Наконец Кымбок с трудом пришла в себя и легла рядом с Чхунхи. С потолка падали капли, за окном шумел дождь, и ей казалось, что она лежит в воде и у нее мокнет все: и душа, и тело. Случившееся не давало ей уснуть, и она беспокойно размышляла, как жить дальше без денег, накопленных ею с таким трудом. От мысли, что мечта о новом доме обернулась пузырями на воде, Кымбок почувствовала лишь пустоту внутри. Все ее рвение угасло, осталось лишь одно желание – закрыть кофейню и вернуться к сестрам-близнецам в винный дом.

Кымбок лежала и смотрела вверх, как вдруг заметила, что темный потолок от протечек стал еще темнее. Она заволновалась, не обрушится ли он. И потолок действительно начал рушиться с громким треском. Испугавшись, она хотела вскочить с постели, но в этот момент трещина разошлась, прорезав потолок на две части, и скопившаяся в нем вода лавиной хлынула вниз. От внезапного удара Кымбок с криком упала на пол. Холодная вода залила и лицо спавшей Чхунхи, и она проснулась. Кымбок с опаской подняла голову и вдруг заметила что-то белое в потоке воды. Какие-то бумажные листочки. Мокрые бумажки все падали и падали и в конце концов полностью накрыли собой Кымбок, Чхунхи и одеяло. Когда это прекратилось, Кымбок пришла в себя, нащупала светильник и зажгла его. Затем взяла одну бумажку из кучи, возвышавшейся посреди комнаты, и осторожно поднесла к глазам. В то, что она увидела, поверить было невозможно! Она схватила еще одну бумажку, приблизила к свету и внимательно рассмотрела. Глаза ее округлились, и она невольно принялась хватать все листочки, что попадались под руки, один за другим подносить к свету, и вдруг ноги ее подкосились. Бумажки, свалившиеся в ту ночь с потолка, оказались денежными купюрами.

Намбаран

Выражение «попасть под золотой дождь» означает, что на кого-то неожиданно свалилось несметное богатство, и если кто-то на самом деле и попадал под такой дождь, то первой и, наверное, последней была Кымбок. Потрясенная, она долго сидела посреди кучи денег, не в силах пошевелиться. Потом ей, как и любому человеку на ее месте, захотелось узнать, сколько этих денег, и она принялась считать. Просидев под светильником всю ночь, под утро, когда заалело на востоке, она узнала, что на эти деньги можно купить, без преувеличений, более тридцати крытых черепицей домов. Вот какой огромной оказалась сумма.

На следующий день Кымбок не стала открывать кофейню. Всех официанток, которые пришли утром на работу, она отправила восвояси. После бессонной ночи у нее так разболелась голова, что, казалось, вот-вот расколется. Кымбок прилегла, но уснуть все равно не удалось. Она провела весь день в полудреме и, когда наступил вечер, вытащила из-под одеяла все деньги и еще раз внимательно пересчитала. Тогда-то среди купюр и обнаружились несколько листов – свидетельств на землю. Кымбок терялась в догадках, как эти деньжища и документы оказались в потолке ее дома, но так и не нашла никакого объяснения.

Деньги, конечно, принадлежали старухе, державшей здесь столовую, и копила она их всю жизнь, пресмыкаясь, как червяк, не отказываясь ни от какой, даже самой грязной, работы. Можно считать чудом, что столь уродливой женщине удалось скопить целое состояние, но настойчивость отдельных людей иногда приносит удивительные плоды, намного превышающие наши ожидания. Вот из таких и была эта старуха. И то, как сохранить свое богатство, она продумала тщательно. Прятать деньги в потолке – не такая уж и оригинальная идея, поэтому в поисках ее накоплений дочь старухи и бандиты вскрыли потолочные доски. Но почему они ничего не нашли?

Купив дом под столовую, старуха первым делом отодрала старый потолок и уложила новый. В процессе ремонта она соорудила тайник между стропилами и потолочными досками, приделав еще один маленький этаж. И здесь в полной мере проявилась ее скрупулезность. Она долго и тщательно рисовала фактуру стропил на тайных потолочных досках и преуспела в этом настолько, что никто не смог отличить рисунок от настоящих стропил. Даже вскрыв потолок, нельзя было догадаться, что над ним существует еще один. Вот почему дочь старухи и бандиты ничего не нашли.

Если бы в тот день не выпало огромное количество осадков, максимальное за все время существования метеорологической службы, если бы дождь не просочился сквозь ветхую крышу, не намочил все банкноты и если бы скрытые потолочные доски не утратили прочность настолько, что уже не смогли выдержать вес промокших купюр, то эти деньги, наверное, нашлись бы намного позже. И тогда дальнейшая история оказалась бы не такой увлекательной. Однако катившаяся жемчужина судьбы остановилась перед Кымбок, и она вновь стала ее главной героиней.

Досаду вызывает лишь одно: по жестокой иронии старуха умерла, так и не потратив на себя ни гроша. Интересно, как хотела распорядиться этими деньгами безобразная женщина, из которой даже бандиты, всю ночь ее топтавшие, не смогли выдавить признание о тайнике? Закончив жизнь ужасной смертью, она навсегда унесла ответ с собой в могилу. Когда старуху спрашивали, зачем ей так много денег, она отвечала просто: «Для того чтобы отомстить всему миру», и если это правда, то по огромной сумме, накопленной ею, можно представить себе, насколько глубока была ее обида и какую лютую злобу она держала против всего света. А если это так, то вполне возможно, что месть старухи еще не закончилась. Более того, эта месть, может быть, только сейчас и начинается. И случайность ли это, что именно на Кымбок, за свою жизнь пережившую множество потрясений при столь необычных обстоятельствах, вдруг свалилось такое богатство? А не скрывается ли за этим какой-то тайный умысел? История продолжается, оставив эти мрачные вопросы без ответов.

Кымбок решила больше не гадать, как деньги оказались в потолке дома и кто их там спрятал. Сколько ни ломай голову, неизвестное останется неизвестным, так что незачем попусту тратить время. Такой уж был у нее характер. Кто бы ни был хозяином этих богатств, важно лишь то, что теперь оно перешло к ней. Отделив от кучи часть денег и документы на землю, оставшиеся банкноты Кымбок уложила в глиняный горшок и закопала на заднем дворе дома.

Стоило на следующий день открыть кофейню, как у входа тут же собрались мужчины, явно скучавшие без аромата кофе и запаха пудры официанток. Как раз и сезон дождей закончился, и небо ненадолго порадовало всех легкой прохладой. Кофейня вновь ожила, все стало как прежде.

Кымбок продолжала заниматься чайным домом и втайне от всех взялась еще за два дела. Во-первых, она отправила человека к сестрам-близнецам с заданием привезти их в Пхёндэ, во-вторых, навела справки об участках, указанных в документах: где они находятся, какова их цена. Так она узнала, что это небольшие полоски земли на окраинах поселка, за исключением одного. Тот хоть и находился далеко от Пхёндэ, но площадь его составляла несколько тысяч пхён^[20], и Кымбок преисполнилась надеждой. Участок располагался за железной дорогой, у подножья пологой горы, а называлось это место Намбаран, что значит «середина южного поля».

Через несколько дней рано утром Кымбок отправилась осматривать свои владения. В проводники она взяла того самого Муна, которого давно приметила в кофейне. Он не был родом из Пхёндэ, но окрестности знал как свои пять пальцев, нанимаясь в этом районе то на одну стройку, то на другую: только таким трудом он мог заработать себе на жизнь.

Они покинули суматошный поселок и двинулись вдоль железнодорожных путей. Мун шагал молча, глядя только вперед. Кымбок с трудом плелась за ним по гравию. Когда она отставала, Мун останавливался и ждал, но стоило ей приблизиться, как он отворачивался и большими шагами шел дальше, и так повторялось несколько раз. Кымбок пожаловалась, что он идет слишком быстро, и в конце концов уселась рядом со шпалами.

– Я больше не могу идти!

Мун стоял, растерянно уставившись на Кымбок. Вообще-то она, выросшая в горной деревушке и с детства повсюду бегавшая босиком, не могла выбиться из сил после столь короткого пути. Очевидно, она что-то замышляла.

– Что за бессердечный мужчина! – Кымбок надула губки и с упреком смотрела на Муна. – Если женщина говорит, что у нее устали ноги, надо же что-то делать!

– Были бы заплечные носилки, я бы понес, – растерялся Мун. – Что же прикажете делать, если их нет?

– Вот еще! Чтобы понести на спине женщину, нужны носилки? Взрослый мужчина, могли бы и догадаться...

– Люди смотрят, – сердито ответил Мун. – Как я могу средь бела дня нести на спине женщину?

– Где вы здесь видите людей? Нашли отговорку! Ладно, не надо! Пусть я лучше все ноги себе переломаю! Но ничего не поделаешь, придется идти самой...

Кымбок притворилась обиженной и начала подниматься, но тут же ахнула и снова повалилась назад, будто вывихнула ногу. Муну оставалось только подойти и подставить ей спину. Кымбок словно давно ждала этого, сразу вскочила, взобралась на спину Муна и прижалась к нему. От аромата женского тела и прикосновения мягких грудей Кымбок у мужчины закружилась голова, от ее горячего дыхания, щекотавшего ухо, загорелся затылок, но он лишь молча шагал вдоль рельсов.

Это было в начале июля, когда заканчиваются муссонные дожди и в полную силу начинает брать свое духота. Мужчина и женщина двигались медленно, прилипнув друг к другу от жара и волнения. Двигались под стук бьющихся сердец, выпуская свое дыхание в раскаленный летним зноем сладковатый воздух, и так продолжалось, пока они не добрались до места, откуда открылся вид на Намбаран. В этой местности, оторванной от поселка на несколько тысяч ли, не было видно ни одного жилища.

Намбаран, представляющий собой пологий склон горы в низине и переходящий в большую долину, выглядел как широкое и ровное поле, которое вполне можно было бы назвать открытым: на нем не росло ни одного высокого дерева. Кымбок было мало увидеть участок издалека, и она решила добраться до него. От железнодорожных путей до Намбарана никто не протоптал даже тропинки, и им пришлось продираться сквозь густые заросли травы, вымахавшей выше человеческого роста. Острые листья до крови искололи и изрезали открытые участки тела, то и дело встречались топи, но Кымбок все равно хотела почувствовать под ногами свою землю, поэтому Муну пришлось то нести ее на спине, то вести за руку через бурьян.

Наконец они оказались на склоне, где вовсю белым-бело цвел мелколепестник. Вокруг виднелись заросли всяких сорняков, но именно в этом месте – как будто кто-то специально посадил – разрослась целая колония мелколепестника, и от этих белых цветов исходила какая-то таинственность и святость. Можно представить себе чувства Кымбок, никогда не имевшей даже клочка земли, когда она ступила на свой участок, пусть до него и пришлось добираться очень долго. Она измерила глазами свои владения в несколько тысяч пхён и улыбнулась, довольная увиденным.

– Хорошо. Такой участок маленьким не назовешь, – одобрила она, глядя Муну в лицо. – А что здесь можно посадить?

Мун наклонился, пощупал землю и ответил неуверенно:

– Не знаю. Здесь долина и ручей недалеко, но вокруг холмы, солнца мало, и вода слишком холодная, так что рис сажать нельзя. Можно картошку или батат, но вряд ли кто захочет в такой дали пахать землю...

– Тогда получается, это широкое поле бесполезно? – спросила разочарованная Кымбок.

– Не знаю. Очень жаль, но мне кажется, от этой земли не стоит ждать особой выгоды. – Мун был бесстрастен, но, почувствовав себя виноватым за подобную откровенность, добавил в утешение: – Но применение самой почве найти можно. Думаю, она подойдет для обжига черепицы или в худшем случае кирпича...

В этот миг в голове Кымбок что-то пронеслось. Мысль мелькнула, но что конкретно в ней заключалось, уловить не удалось. Кымбок прищурилась и попыталась вернуться к ней, но скоро бросила напрасную попытку и нарочито весело сказала:

– В любом случае хорошо, что земли много. На таком участке можно построить сотни домов, и теперь-то уж мне не придется жаловаться на тесноту! Ну ладно, вот и посмотрела на все своими глазами. А теперь можем возвращаться назад.

Солнце давно перевалило зенит, когда они опять пробрались сквозь траву и пошли вдоль линии железной дороги в сторону Пхёндэ. Одолевала жара, одежда насквозь промокла от пота. Должно быть, у Кымбок не хватило наглости на обратном пути, но она твердо отклонила предложение Муна забраться к нему на спину и не спеша следовала за ним.

Вскоре они увидели ручей, протекающий под железной дорогой. Возможно, он начинался где-то у Намбарана. На берегу росло несколько ив с густой кроной, и под ними ощущалась прохлада. Увидев воду, Кымбок радостно сбежала вниз к ручью. Долго не раздумывая, она сняла чогори и начала мыть руки и обливать водой плечи. Спускавшийся за ней Мун вдруг остановился и отвернулся. Кымбок с улыбкой обратилась к нему:

– Здесь никого нет, никто не увидит, так к чему сторониться друг друга? Идите скорее сюда, намочите хотя бы ноги. Вода такая прохладная!

Мун отошел подальше и умыл лицо.

– Да не стесняйтесь вы, словно невеста. Снимите рубашку и вымойтесь как следует. От такой жары и умереть можно. Приличия нам сейчас ни к чему.

Мун решился снять рубашку и начал обливаться водой. А Кымбок все никак не могла угомониться и подошла к нему со словами:

– Да не так! Вы лучше упритесь руками в землю, а я полью вам на спину.

Мун несколько раз отказывался, но Кымбок все-таки сумела настоять на своем, и ему пришлось подчиниться. Кымбок набрала воды в свою белую резиновую туфлю и облила его спину. Как только холодная вода коснулась тела, он невольно застонал. Кымбок со смехом провела своей изящной рукой по спине Муна, погладила плечи, перешла к груди, спустилась к животу. У него перехватило дыхание. Голова закружилась, от жары помутилось сознание. Он повернул голову и краем глаза посмотрел на Кымбок, увлеченно льющую на него воду. Сквозь плотно облепившую тело мокрую ткань из центра белых грудей застенчиво проглядывали соски, напоминающие шелковицу, поднятые руки открывали подмышки, откуда неприлично торчали густые волосы. А внизу перед глазами Муна покачивались пышные бедра Кымбок, сквозь мокрую юбку угадывались тайные изгибы. Терпение Муна дошло до предела. Внезапно он обнял Кымбок за талию и вместе с ней повалился в воду. Падая, Кымбок успела крикнуть:

– Ой, да вы с ума сошли! С виду скромный, а оказался таким коварным!

Все это были только слова. Она говорила, а рука уже лезла к нему в пах, горячий и влажный.

Эта любовная сцена под ивой на берегу ручья нарушила все правила морали, превратившись в настоящее шоу с участием зрителей, поскольку действо разворачивалось рядом с железной дорогой. Пассажиры проезжавшего мимо поезда стали свидетелями поразительного зрелища, от которого все как один разинули рты: средь бела дня под ивой на берегу ручья переплелись голые тела мужчины и женщины. Люди старшего поколения цокали языками и сетовали на дух времени, более молодые почувствовали жар внизу живота, подростки, невольно прильнув к окнам, свистели, а девушки визжали и прикрывали глаза руками. Родители с детьми возмущались по поводу ужасной обстановки в стране, которая беспрепятственно позволяет школьникам лицезреть картины секса и насилия, и при этом закрывали глаза, но не себе, а детям.

Кто-то открыл окно, отпустил скабрезную шутку и засвистел, но Кымбок, даже глазом не моргнув, еще сильнее прижала Муна к себе и помахала поезду. В те времена было принято махать поезду. Когда состав, отойдя уже далеко, выпустил длинный гудок, Кымбок почти растворилась в блаженстве. И скоро в голове у нее образовалась пустота, а в ней ярко, как пламя, вспыхнула та самая мысль, которая четко не высветилась в Намбаране.

Через некоторое время она спросила Муна:

– Вы, кажется, говорили что-то о кирпиче?

Мун, неторопливо одеваясь, посмотрел на нее непонимающим взглядом, и Кымбок с улыбкой продолжила:

– У меня есть для вас работенка. Завтра начинайте строить кирпичный завод в Намбаране. Это дело я поручаю вам. Если нужны люди, наймите, если нужно оборудование, купите, если нужны деньги, скажите мне.

Удивленный неожиданным предложением, Мун некоторое время молча смотрел на нее и затем спросил:

– Делать кирпичи можно, но как вы собираетесь их продавать? И еще, вы подумали, как вывозить их оттуда, из такой глухомани? Ведь это очень тяжелый материал...

– Неужели вы не видите? Локомотив может перевозить не только людей, но и строительный материал. А эти рельсы проложены везде, где нужны кирпичи. Неужели вы до сих пор не поняли? – Кымбок показала рукой на поезд, темнеющий вдали.

После этих слов она резко повернулась и, оставив позади пораженного Муна, легкими шагами начала подниматься к железной дороге, покачивая широкими бедрами.

Слон

Почему Кымбок из многих мужчин выбрала именно скромного Муна, бездомного рабочего, к тому же уже в возрасте? Очевидно, не только потому, что он был степенным и благородным на вид. Может быть, она разглядела в Муне преданность и поверила, что он до конца жизни будет беречь и защищать ее? Или просто устала от неустроенной вдовьей жизни и поддалась внезапному порыву? Возможно, она уже тогда подумала, что ей нужен не защитник, а мужчина, способный добросовестно и честно помогать ей с бизнесом. В любом случае благодаря неожиданно свалившемуся на нее богатству Кымбок перестала считать, что приносит одно несчастье мужчинам, с которыми ее сводит судьба. Конечно, и для Кымбок, заинтересованной в их союзе, и для Муна, уставшего от бродяжничества, этот выбор оказался счастливым.

Через несколько дней гонец, посланный за сестрами-близнецами, вернулся ни с чем. По его словам, сестры, конечно, не прочь жить вместе с Кымбок, но не уверены, что, покинув насиженное место, смогут приспособиться к жизни в чужих краях. Но самое главное, что удерживает их от переезда, – это слон Джамбо, которого они должны взять с собой. Пешком идти в такую даль не сможет он, на чем-то увезти его не смогут они, поэтому им остается только одно: жить на старом месте до самой смерти Джамбо.

После этого Кымбок отправила сестрам еще одно длинное письмо. В нем она подробно описала, что произошло с ней за это время, рассказала об огромной удаче, а также о делах, которыми намерена заниматься, и как при этом ей требуется помощь сестер. Более того, она разузнала, каким путем можно перевезти Джамбо. Кроме поезда, не подходил никакой другой транспорт. Однако служащие управляющего железной дорогой ведомства, прочитав запрос, пришли в замешательство и отказали по той причине, что никогда прежде не занимались перевозкой животных. Кымбок составила второй запрос. В нем решительно заявлялось, что, в отличие от других животных, слоны обладают сверхъестественной силой, а в одной из стран они почитаются как божество, и если ведомство отказывает в перевозке слона лишь по той причине, что он является животным, то оно, ведомство, может не только стать посмешищем в глазах всего мира, но и вызвать международный скандал в той стране, где слону поклоняются как священному существу.

Слова ли эти возымели действие, или по какой другой причине, но пришел ответ, в котором сообщалось, что если слона доставят до ближайшей железнодорожной станции, то они берутся перевезти его оттуда в Пхёндэ. Конечно, все расходы по перевозке должен нести хозяин слона, и в случае каких-либо непредвиденных ситуаций бремя ответственности полностью ляжет на него. Железнодорожники потребовали подписать документ о том, что с них снимается всякая ответственность за эту перевозку. Такие законы были у этого ведомства. Кымбок сразу же подписала бумагу и отправила им. Затем в письме сестрам она подробно отчиталась обо всех деталях переговоров и вынесенном решении чиновников. После этого пришло сообщение, что близняшки, наконец решившись на перемены, закрыли свое заведение и вместе с Джамбо направились в Пхёндэ. На то, чтобы перевезти их к себе, Кымбок потратила сумму, почти равную стоимости одного дома, однако на радостях, что скоро воссоединится с сестрами, она приобрела новое жилище и начала возводить двухэтажное здание на месте снесенной ветхой столовой.

После того как через Пхёндэ стали ходить поезда, люди впервые в жизни собственными глазами увидели много удивительного, но самым поразительным и незабываемым зрелищем для них был слон. В день приезда сестер-близнецов возбужденные жители Пхёнде с раннего утра собрались на станции в ожидании самого большого животного на земле. Еще до наступления полудня площадь перед станцией наводнилась зеваками, и не только местными, но даже приезжими из отдаленных горных деревень. Неизвестно, как весть о слоне дошла до них, но любопытствующие, сбившись в небольшие группы и прихватив с собой еду, с рассветом двинулись в путь, чтобы посмотреть на невиданного зверя. Кроме зевак, площадь была наполнена расторопными торговцами, которые предлагали ириски, сладкую вату, мороженое и воздушные шарики. Как стало известно позже, в тот день здесь собралось самое большое количество людей с момента открытия станции Пхёндэ: примерно тысяча человек по подсчетам организаторов мероприятия и около трехсот – по подсчетам полиции. Ничего не изменилось: что в старину, что сейчас людям нравятся бесплатные зрелища.

Как только вдали показался белый дым и раздался гудок паровоза, зеваки, уставшие ждать с вытянутой шеей, всполошились и разом повскакивали со своих мест. Поезд остановился, и через несколько минут первыми появились сестры в красивых ханбоках темно-синего цвета. В толпе раздался общий возглас восхищения. Люди удивлялись тому, как похожи близняшки – просто как две капли воды. И тут из толпы вышла Кымбок, которую все называли мамой Чхунхи. Сестры бросились к ней в объятия, плача от радости после стольких лет разлуки.

И когда, наконец, показался огромный слон, ожидавшая его с нетерпением толпа восторженно закричала и захлопала в ладоши. Джамбо появился с красной материей на спине, на которой позолоченной фольгой крупными буквами красовалось название «Чайный дом Пхёндэ», а снизу помельче было написано:

Это забавное маленькое представление, конечно же, придумала дальновидная Кымбок, которая решила воспользоваться большим скоплением народа для рекламы своего заведения. Зрелище имело большой успех, несмотря на то что кому-то показалось немного вызывающим, и в тот же день название чайного дома стало известно не только в Пхёндэ, но и далеко за его пределами, вплоть до горных деревушек. После этого в дополнение к рекламному представлению у Джамбо появилось новое дело: с этим смешным плакатом он начал обходить деревню два раза в день.

При первом появлении слона толпа устремилась вперед, желая рассмотреть диковину как можно ближе, а некоторые зеваки, залезшие на дерево, были настолько потрясены этим удивительным действом, что свалились на землю. Джамбо уже состарился, но по-прежнему весил более двух тонн и величаво демонстрировал свое мощное тело размерами с дом, толстые, шире объема грудной клетки молодого мужчины, ноги, развесистые уши, похожие на крупные листья таро, ступни ног размером с крышку большого котла, торчащие с двух сторон изящные, но угрожающего вида бивни и длинный гибкий нос, вызывавший наибольший интерес у местных. А когда он опустил хобот в бочонок, заранее приготовленный для него, набрал воды и показал толпе, изнывавшей от жары, цирковой номер, направив на нее фонтан брызг, то полностью оправдал все ожидания зрителей.

Однако в тот день Джамбо, давно не появлявшийся перед публикой, очевидно, возбудился и показал всему миру свой постыдный секрет, который совсем не следовало бы выставлять на общее обозрение: половой орган, толще и длиннее, чем нога взрослого мужчины. Неизвестно по какой причине, но слон вдруг до самой земли опустил уже потерявший свою силу член и, тревожно моргая, посмотрел на толпу. Среди зевак кто-то громко закричал от восторга, раздался смех. Конечно, если бы на этом все закончилось, то эту сцену можно было бы назвать гвоздем программы, удачным завершением представления, которое целиком удовлетворило бы любопытство толпы.

На беду, в той толпе находился один злобный мальчишка, который всегда ходил с палкой в руках и каждый раз, когда видел случку собак, гонялся за ними и не позволял бедным животным заниматься серьезным делом продолжения рода. И вдруг этот хулиган изо всех сил ударил палкой по огромному члену Джамбо. В тот же миг в памяти слона вспыхнул страх, испытанный им когда-то давно, во время выступления на арене цирка, когда один мальчик дунул в рожок. Джамбо взвился на задние ноги, громко затрубил и бросился на толпу. Раздались крики, началась паника, и, когда сестры-близнецы попытались успокоить слона, было уже поздно: затоптав десятки людей, животное побежало в сторону рынка. В тот день число пострадавших от него достигло более сотни человек, а разрушенных магазинчиков и лавочек оказалось несколько десятков, поэтому Кымбок на возмещение убытков пришлось выложить сумму, равную стоимости одного дома. Такой оказалась цена бесплатной рекламы.

Спустя время рассказывали, что дурные наклонности ребенка, в тот день напугавшего Джамбо, пропали лишь после того, как ему хорошенько досталось сначала от отца, а затем и от матери за то, что он, однажды застав их за интимным делом, прибежал и ударил отца палкой по тому самому месту. Но кто может проверить, правда ли это? Как бы то ни было, вот так шумно и необычно явили себя всему миру Джамбо и Кымбок.

Трехколесный грузовичок

А где находилась Чхунхи в то время, когда весь поселок Пхёндэ из-за Джамбо превратился в побоище? У Кымбок голова шла кругом от приготовлений к встрече с сестрами-близнецами, и она, не найдя, кому поручить присматривать за дочерью, оставила ее одну и отправилась на станцию, а Чхунхи, предоставленная сама себе, пошла на рынок, где стала рассматривать понравившиеся вещицы. Вдруг издалека раздались крики. Девочка повернулась и не поверила своим глазам. Прямо на нее мчался Джамбо. Люди вокруг кричали, чтобы она скорее бежала прочь, но Чхунхи раскрыла руки, словно призывая слона к себе. Джамбо несся как сумасшедший, но, завидев Чхунхи, резко сбавил скорость, как автомобиль при нажатии на тормоза, и остановился прямо перед ее носом.

Здравствуй, слон!

Я очень рад видеть тебя, девочка! – ответил Джамбо, с трудом переводя дыхание.

Как ты здесь оказался?

Я же говорил тебе, что если очень захотеть, то мы обязательно встретимся.

Но почему ты так дрожишь? Ты сердишься?

Нет, я не сержусь. Просто я боюсь людей.

При этих словах девочка обхватила толстую ногу слона, чтобы успокоить его.

Не волнуйся. Здесь никто не причинит тебе вреда.

Обняв Джамбо за ногу, Чхунхи вспомнила запах, который почувствовала в первые секунды своего появления на этот свет. Слон длинным хоботом потерся о тело девочки и облегченно вздохнул, что крайне удивило людей, наблюдавших эту сцену. Вот так состоялось радостное воссоединение Джамбо и Чхунхи, и с той поры они не расставались до самой смерти слона, погибшего в результате несчастного случая.

Кымбок сделала все, чтобы сестры и Джамбо приехали в Пхёндэ, даже оплатила все расходы, возместила все убытки; конечно, ее действиями руководило желание отблагодарить сестер за их доброту, но вместе с тем ей хотелось, чтобы они разделили с ней печаль, что терзала одинокую женщину на чужбине. Однако Кымбок, деловитая от природы, думала не только об этом. Как можно было догадаться по смешному рекламному плакату, прикрепленному к телу слона, она хотела передать ведение чайного дома сестрам, а сама планировала заняться более серьезным бизнесом.

Наконец здание заведения было построено, и чайный дом, украшенный яркой вывеской, открыл двери для посетителей. Мужчины, ожидавшие этого часа с нетерпением, вошли внутрь, где их с улыбкой встретила красиво накрашенная Кымбок в белоснежном ханбоке, а за ней, склонив голову, стояли сестры-близнецы в прежних темно-синих нарядах и молодые приветливые официантки. Но что повергло в смущение мужчин – они не знали, куда прятать глаза, и один за другим начали покашливать, отчего в чайном домике стало шумно, – так это вызывающие трепет мини-юбки, надетые официантками, причем короткие настолько, что едва прикрывали трусики. И тут кто-то заметил в центре заведения плакат в рамке, кивнул и сказал:

– Какая хорошая фраза!

На плакате было написано: «Наш клиент – всегда король», – и подпись: «Хозяйка».

Со следующего дня, почувствовав себя королями, деревенские простаки, одурманенные мягкими диванчиками, сладкой музыкой, льющейся из дорогостоящего проигрывателя, едва заметным освещением, которое заставляло сильнее биться сердце, да снующими перед глазами и сверкающими белыми ляжками молодыми официантками, не заметили даже, как цена чашки кофе за это время поднялась вдвое. Сестры-близнецы, которых клиенты называли старшая мадам и младшая мадам, впервые управляли работой чайного дома. Но для них, с молодости державших винные дома, обслуживать простодушных селян из глубинки не составляло большого труда.

А Мун, занятый строительством кирпичного завода в поле, отдаленном от деревни, трудился целыми днями без отдыха. Чтобы расчистить площадку, он проводил все время с лопатой или киркой в руках, вместе с работягами вырубая мелколесье и выкорчевывая пни. Однако работа продвигалась не так быстро, как хотелось, потому что, как только вырубили деревья и выкосили траву, оказалось, что по всей земле сплошь и рядом торчат камни или мелкие валуны, и, чтобы избавиться от них, требовалось много усилий. Со всех соседних округов собрались на подмогу сезонные рабочие, и Кымбок, поручив сестрам руководство чайным домом, стала заниматься стройкой вместе с Муном. Для начала при входе на площадку она установила столб с надписью «Кирпичный завод „Пхёндэ“». Хотя на всем широком поле еще не было построено ни одного здания, этот столб обозначил вход на завод. Кымбок вместе с другими женщинами готовила еду, каждый день возила ее на стройку и, обходя свои владения, вдохновляла работников.

Площадку под завод расчистили, и теперь требовалось проложить путь, по которому кирпичи будут доставляться до железной дороги. Эта работа по объему оказалась в несколько раз затратнее первого этапа строительства. Было нанято еще больше рабочих, вложено еще больше денег. Примерно в это время среди рабочего люда о стройке заговорили как о самой масштабной в Пхёндэ с тех пор, как сюда провели железную дорогу. Еще до возведения завода бесследно исчезла огромная сумма, равная стоимости нескольких крытых черепицей домов, а строительство под палящим солнцем тем временем продвигалось бесконечно медленно.

Пока с одной стороны прокладывали дорогу, Мун занялся строительством печей для обжига. На самом деле подобные заводы только и представляли собой что печи да широкую площадку для складирования готового продукта, и нужды в специальных ученых мужьях для такого производства не требовалось. Однако работа по строительству печей оказалась довольно сложной и требовала особых условий: высота печей должна была позволять одновременно обжигать большое количество кирпичей, температура – поддерживаться на установленном уровне в тысячу градусов, чтобы горячий воздух достигал каждого участка печи. Мун подбирал людей, имевших опыт работы на кирпичных заводах, и сам ездил в большие города для изучения методов строительства.

Вряд ли кто-либо другой начинал дело так необдуманно. Ладно Кымбок – женщина решила вдруг затеять стройку и не подумала о ее масштабах, однако и Мун, согласившийся на эту авантюру, не имея ни навыков, ни плана, не просчитал будущих затрат. Но он был очень ответственным человеком. Каждый раз, когда ему требовались деньги, он получал их от Кымбок, а затем честно представлял ей подробный отчет о тратах. Другой на его месте не относился бы так трепетно к женщине, с которой однажды переспал, обманывал бы ее или выкидывал всякого рода фокусы, но Мун был не из таких. Наоборот, никогда не забывая, что Кымбок поверила в него и поручила такое важное дело бездомному работяге, не имевшему ничего за душой, он был бесконечно благодарен ей и старался не выходить за рамки отношений, принятых между работодателем и работником. Такими они и оставались до самого конца.

С недавних пор люди заметили в деревне грузовичок. Он был трехколесным и таким ржавым и старым, что вызывал недоумение: как эта развалюха еще может ездить? Бурая ржавчина уничтожила всю краску до основания, а местами разъела железо до дыр, и через щели в кузове, странным образом сохранившемся, виднелся мотор. Проезжая, этот грузовик оставлял за собой черные маслянистые пятна, и люди сомневались, можно ли вообще называть эту колымагу транспортом. Грузовик на трех колесах, весь покрытый ржавчиной, грохоча и дребезжа на все лады, заглушая жалкое потрескивание собственного мотора, как бессильный старик с износившимися суставами, двигался в сторону чайного дома, который держала Кымбок. Его странный и жутковатый вид наводил на мысль: будь у автомобилей призраки, они бы бродили по земле именно в таком виде.

Как раз в этот день Кымбок помогала сестрам обслуживать посетителей. Когда открылась дверь и вошел старик, весь седой и с лохматой бородой, близняшки и официантки приветствовали его привычным «Добро пожаловать!», но тут же невольно зажали носы и скривились от сильного запаха рыбы, который исходил от незнакомца. А Кымбок, наоборот, с бесконечной тоской по прошлому вдохнула этот запах и без всяких мыслей подняла голову, посмотрела на старика и так удивилась, что выронила чашку из рук.

Дорогие читатели, а вы о нем не забыли? Я имею в виду бедного торговца рыбой. Кымбок с первого взгляда узнала в нем своего первого мужчину, с которым много лет назад ее свела судьба. Бросилась к нему, обняла и заплакала, и торговец тоже обнял ее, и плечи его затряслись от рыданий. Сестры-близнецы и молодые официантки, а также все посетители заведения смотрели на них с недоумением, но они вовсю дали волю слезам, хлынувшим от избытка чувств – смеси сожаления, радости и грусти. Кымбок гладила худые, иссохшие щеки торговца и с досадой думала о безжалостной быстротечности жизни. Еще в то время, когда торговец рыбой жил с Кымбок, его уже никто бы не назвал молодым, а уж когда он прибыл в Пхёндэ, то выглядел ничем не лучше любого нищего: с глубокими морщинами на исхудавшем лице, с выступающими скулами, заросший бородой, одетый в лохмотья.

Кымбок привела торговца домой, накормила горячей едой, налила прозрачной браги. Он начал свой рассказ с того, как после тайфуна, отнявшего у него все, сел в свой грузовик и покинул портовый город, а закончил тем, что два дня назад, проезжая неподалеку, услышал весть об одной вдове из Пхёндэ, которая заработала огромные деньги на продаже кофе и теперь строит кирпичный завод. По описанию вдова напомнила ему знакомую женщину, но, как только он узнал, что в ее биографии фигурирует портовый город, который она покинула спустя несколько лет, уже без всяких сомнений направился прямиком в Пхёндэ. О наполненном тревогами, неустроенном прошлом торговца коротко можно сказать так: он прошел через огонь и воду. Вот только одна странность приключилась с ним: покинув порт, он не только перестал продавать рыбу, но даже не притрагивался к жареной сайре, когда ее подавали на стол, – настолько сильно хотел исключить из своей жизни все, что имело отношение к рыбе. И все же едкий рыбный запах неизменно следовал за ним.

Взглянув мельком на Чхунхи, торговец сразу обнаружил в ней семя Кокчона – великана, когда-то вогнавшего его в песок, и сейчас тихо спросил ее фамилию у Кымбок. Но она ответила:

– Нет у нее фамилии. Она просто Чхунхи.

После и Кымбок рассказала все, что ей пришлось пережить: несчастный случай с Кокчоном, встреча с Меченым, ужасная трагедия в ночь, когда разразился ливень, скитания во время войны, неожиданная беременность, встреча с сестрами-близнецами и переезд в Пхёндэ. Впервые за долгое время она невольно вспоминала пережитое. Слезы катились по ее лицу, из носа текло, а она все говорила, не замечая, как проходит ночь. И только когда за окном стало светать, Кымбок постелила торговцу и отправилась в свою комнату напротив.

Кымбок пожалела стареющего торговца, лишенного близких родственников, и предложила ему остаться. Хотела отплатить за отзывчивое отношение и приют, который он предложил, когда ей некуда было податься. Беспомощный торговец такое предложение, конечно, с радостью принял. Благодарный за ее доброту, он расчувствовался до слез, но сестры-близнецы почему-то отнеслись к нему с раздражением и попросили отослать его куда-нибудь подальше. Кымбок удивила странная реакция сестер, отличавшихся непременной доброжелательностью к людям. Они сослались на кошмарный запах, исходящий от тела торговца, но, возможно, имелась иная причина, хотя, по правде говоря, близняшки сами точно не знали, почему им так неприятен этот человек. Просто у них возникло смутное предчувствие несчастья, которое действительно произойдет несколькими годами позже в окрестностях рынка.

Кымбок долго убеждала сестер, что это неправильно, говорила, что нельзя отказывать человеку в приюте только из-за его неприятного запаха, и близнецы сдались. Что касается Муна, то он, даже узнав, что Кымбок некогда жила с торговцем, спокойно отнесся к его появлению: не в его праве судить, кого ей пускать в свой дом. Кроме того, он был настолько занят строительством завода, что редко бывал в Пхёндэ и вел себя так, словно происходящее его никоим образом не касается.

Однако мрачное предчувствие овладело не только сестрами-близнецами. Джамбо, впервые увидев торговца, вдруг угрожающе поднялся на задние ноги и громко затрубил. Торговец закричал от страха и попятился. Никогда еще смирный слон не вел себя так агрессивно, поэтому близняшки еще больше невзлюбили пришлого. Однако как бы то ни было, Кымбок с дочерью, торговец рыбой, Мун, а также сестры-близнецы и слон Джамбо стали жить под одной крышей, как большая семья. Вот так люди из прошлого хозяйки дома один за другим собрались в Пхёндэ.

Однажды Кымбок сообщила сестрам, что ей нужно съездить по делам, села рядом с торговцем в кабину грузовика, похожего на призрак, и куда-то укатила. Несколько суток они не появлялись. И Мун, и близняшки не знали, что и подумать, ведь не могла же Кымбок вдруг воспылать любовью к старому вонючему мужику. И вот наконец, когда они уже начали беспокоиться, она вернулась домой. Однако приехала Кымбок не на прежнем ржавом драндулете. Трехколесное чудовище превратилось в четырехколесный грузовик. Какие мастера его чинили – неизвестно, но на покрашенном в желтый цвет корпусе не было ни единой дырки, краска блестела на солнце, масло не капало, мотор не громыхал, а урчал, как молодой тигр. Из соседних домов сбежались люди, удивленные таким превращением. Дети впервые в жизни увидели желтый автомобиль, и он показался им столь чудесным, что они толпой бегали за ним, а сестры-близнецы и официантки, высыпавшие из чайного дома, не скрывали своего восхищения и спрашивали Кымбок, как из старой колымаги удалось сотворить такое чудо, но хозяйка лишь молча улыбалась.

А когда все посмотрели на заднюю часть грузовика, то увидели яркую надпись «Транспортная компания „Пхёндэ“». А в верхней части кабины, так сказать на лбу, было написано «№ 1», и эта цифра означала порядковый номер. Пройдет время, и автомобилей станет десять, но в тот день люди не могли понять, какой смысл вложила Кымбок в эти надписи.

Благодаря появлению торговца Кымбок задумала еще одно дело, и началось все с того, что ее внимание привлек его старый трехколесный грузовичок, давным-давно доставивший ее из горной деревушки в портовый город. Со строительством в Пхёндэ железной дороги транспортное сообщение улучшилось, но людям, живущим в маленьких горных поселениях, по-прежнему приходилось несколько десятков ли преодолевать на своих двоих. В самом Пхёндэ ситуация складывалась немного лучше, но, если учитывать, что перегоны между станциями были длинными и что за день проходило всего два состава, – этого было явно недостаточно для постоянно растущего спроса на транспорт. Поэтому даже за покупками людям приходилось по-прежнему ходить пешком, что было крайне неудобно.

Обратив внимание на такое положение дел, Кымбок подумала о транспорте, который связал бы Пхёндэ и отдаленные маленькие деревни в горах. На ремонт старого грузовика ушла очередная кругленькая сумма, равная стоимости дома с черепичной крышей. Родные детали поизносились, пришлось менять все на новое, вплоть до мотора и кузова. За вложенные в грузовик деньги Кымбок предложила торговцу делить выручку пополам. Сначала он всячески отказывался, мол, ему достаточно еды и крова, но Кымбок настояла на том, что такая сделка несправедлива, и он принял предложение. По ее мнению, перевозка людей должна была принести достаточную прибыль, и время вскоре показало правильность этого решения. Деревенские жители со свойственной им простотой не уставали хвалить новый вид транспорта и не жалели парочки монет на проезд. Они усаживались в кузов желтого грузовика, и торговец вез их в Пхёндэ, отчего атмосфера в поселке постепенно становилась все оживленнее. Конечно, процветал и чайный дом Кымбок.

Вот так начался второй «большой взрыв» в Пхёндэ.

Топь

Слон Джамбо жил по своим биологическим часам. Его сердце за одну минуту сокращалось всего двадцать пять раз, двигался он медленно. Неторопливые телодвижения Чхунхи соответствовали его ритму. Их мир был изолирован от остального света, но зато они могли наблюдать, словно за пролетающими мимо автомобилями с обочины дороги, как быстро меняется все вокруг. Так люди наблюдают за быстротечной жизнью насекомых-однодневок.

Дважды в сутки, утром и вечером, Джамбо с рекламой чайного дома и с Чхунхи на спине обходил поселок. В то время девочке было всего пять лет. Когда она играла со своим лучшим другом, то обычно весело смеялась, держась за хобот, хотя при людях не улыбалась никогда. Поэтому ей и поручили такое дело. Считалось, что работу выполняет Чхунхи, но вернее было бы сказать, что это делает слон. Он обхватывал девочку длинным хоботом за талию и осторожно усаживал на спину, а ей оставалось просто сидеть наверху, в то время как умный Джамбо, миновав многолюдный рынок, доходил до станции и возвращался назад. Мимо них проезжали велосипедисты, повозки, нагруженные скарбом, иногда проносились грузовики с бревнами, но им некуда было спешить. Они медленно двигались по дороге с одной и той же скоростью. При этом, как говорят, время их обхода было настолько точным, что люди, глядя на шествовавшего мимо Джамбо, могли сверять часы.

Когда Кымбок, которая некогда продавала в закутке суп с рисом, вдруг взяла и с успехом обзавелась одним делом, потом другим, то, естественно, люди вокруг решили, что ей просто улыбнулась судьба, и принялись завидовать. В то же время за спиной много судачили о ее деньгах. Слухи ходили разные. Начиная с того, что за Кымбок стоит влиятельный покровитель и что настоящими хозяйками всех ее предприятий являются сестры-близнецы, продолжая тем, что Мун открыл золотой рудник и скопил огромное состояние, когда находился в Северной Корее, а также тем, что Кымбок выполняет секретное правительственное задание, поэтому ей ничего другого не остается, как маскироваться под обычную женщину, и заканчивая тем, что во сне ей на голову дождем пролились деньги, чему поверить невозможно. Однако, глядя, как Кымбок не по-женски беспрепятственно реализует свои планы, все вокруг искренне изумлялись.

Впрочем, не все дела у нее продвигались так удачно, как думали люди. Чайный дом по-прежнему процветал, и новый транспортный бизнес приносил более или менее приличный доход, но с кирпичным заводом все обстояло непросто. В отчаянной борьбе с природой с большим трудом была расчищена площадка под строительство печей и проложен путь до железной дороги, но после этого на земле начала собираться вода. Иначе не могло и быть: на этом месте некогда пролегал овраг, по которому текла речка из долины Намбаран. А пологий склон, на котором находилась земля Кымбок, стал препятствием для воды, и речка, не сумев пробиться через него, естественным образом образовала топь. Вот так участок Кымбок превратился в остров и оказался со всех сторон окружен болотом. Как раз по этой причине только там цвел мелколепестник, который они с Муном видели, когда впервые пришли сюда. Строить завод посреди топи – дело, мягко говоря, безрассудное.

Но вы не знаете характера Кымбок! Она поняла, что площадка, на которой собралась строить завод, – болото, но всего через сутки ее переживания закончились: она приняла решение. Прямо на следующий день началось осушение топи. Со всех окрестностей собрали повозки, запряженные волами и лошадьми, и стали свозить землю и гравий. От осушения болота полностью зависело строительство печей, поэтому пришлось приостановить остальные работы. Мун соорудил лачугу рядом с площадкой, ночевал там и руководил процессом. Всю землю и весь гравий с близлежащих мест свезли в Намбаран, но вода по-прежнему стояла. Постепенно уходили деньги, которые, казалось, не закончатся никогда, сколько ни трать, – так много их было. К тому же в это время какой-то рабочий умер от укуса ядовитой змеи, и пополз тревожный слух, что строительство ведется на проклятой земле. Кымбок тоже начала беспокоиться, но виду не подавала. Когда Мун на следующий день после нескончаемой засыпки болота вновь увидел, что вода и не собирается отступать, в его тревожном взгляде читался вопрос: не пора ли бросить эту затею с кирпичным заводом? Но Кымбок только рассмеялась.

– Посмотрим, чья возьмет. Каким бы глубоким ни был колодец, у него обязательно должно быть дно.

За лето в денежную пропасть канул целый дом с черепичной крышей, затем другой. Однако до самых холодных ветров Кымбок упрямо стояла на своем, и вместо дна топи показалось дно ее капитала. Она и ее компаньоны буквально погрязли в болоте. Кымбок вынуждена была широко раскрыть глаза и убедиться, что топь без следа поглотила свалившееся на нее огромное богатство.

Здесь нужно объяснить, почему Кымбок не расставалась с идеей строительства кирпичного завода. Ведь это не было мечтой ее жизни, и никто не гарантировал, что производство кирпичей принесет большую прибыль. Нам не только трудно понять, с какой стати ей вдруг захотелось вложить все, что у нее имелось, после фразы, ненароком брошенной Муном, и неожиданной мысли, посетившей ее под ивой, где они занимались любовью, – мы не можем объяснить и почему, узнав о том, что под строительной площадкой затаилось болото, она упорно продолжала засыпать его землей и гравием, пока не закопала все свое состояние. Стоило ей остановиться тогда, до начала осушения топи, и она могла бы сохранить сумму, равную стоимости трех-четырех домов. Ключ к этой разгадке можно обнаружить в одной книге с мудрыми изречениями. В ней есть такое выражение:

Это индуктивное объяснение нерационального поведения человеческого существа. Смысл его заключается вот в чем. Было бы ошибкой полагать, что характер человека предопределен и он ведет себя в соответствии с этим. Наоборот – лишь по действиям человека можно узнать его характер. Вопрос «потому ли к Кымбок пришла большая удача, что она является главной героиней романа, или, напротив, она стала главной героиней, потому что к ней пришла большая удача?» – выходит за пределы нашего рассказа, и мы не будем его касаться. Этот вопрос весьма похож на вечную дилемму о том, что появилось на свет первым: яйцо или курица? Однако так мы можем хотя бы объяснить поступки Кымбок. Если кратко, то получается вот что: из-за того что Кымбок решила строить кирпичный завод на болоте, она превратилась в глупую женщину.

«Каким бы глубоким ни был колодец, у него обязательно должно быть дно». Эти слова относились также к самой Кымбок. За это время немалые деньги ушли на покупку нового жилища, надстройку второго этажа к зданию чайного дома и ремонт старого грузовика, а тут еще в Намбаране оказалось утопленным такое огромное количество земли и гравия, что даже толстосум с трудом выдержал бы подобные траты. Кымбок шла напролом, словно испытывая удачу, однако коварная судьба распорядилась иначе и объявила о своем решении лишь тогда, когда были потрачены последние деньги.

Одним осенним утром, когда сгустился туман, Мун, живший в лачуге рядом со стройкой, увидел на площадке сухую землю и стремглав помчался к хозяйке. Болото наконец было засыпано. Эта новость не могла не обрадовать Кымбок, которая потеряла всякую надежду после того, как в Намбаран были вбуханы все ее деньги, включая выручку от чайного дома и транспортного бизнеса. Она побежала с Муном на площадку и на месте топи увидела затвердевшую землю. На радостях они обнялись, однако проблема отсутствия денег оставалась нерешенной. Теперь можно было приступать к строительству печей для обжига кирпичей, но эта работа требовала немалых вложений. Кымбок, не имея на руках ни гроша, искала выход из сложившейся ситуации и пребывала в раздумье: то ли продавать свое жилье, то ли чайный дом, то ли машину торговца, – как вдруг подоспела помощь от сестер-близнецов. Они принесли деньги, вырученные с продажи винного дома. Сумма оказалась настолько большой, что ее вполне хватило бы на строительство печей. Кымбок всячески отказывалась – как можно принять такие деньги, сестры с такими муками их заработали, – но близняшки убедили: благодаря доброте Кымбок они живут, не зная бед, а сейчас как раз подходящий момент, чтобы воспользоваться этими деньгами. В итоге Кымбок со свойственным ей упрямством приняла их дар лишь после того, как написала долговую расписку, где оговаривалось, что в случае невозможности возврата долга чайный дом переходит сестрам-близнецам. И после этого они приступили к работам по строительству печей.

Мун по натуре был сдержанным, молчаливым человеком. Кроме того, о предметах и явлениях он судил на основе тщательных наблюдений, а еще обладал особым пониманием всякого рода физических и химических процессов. Словом, он был выдающимся мастером в технологических делах и вполне подходил для управления кирпичным заводом, поэтому можно считать, что Кымбок правильно сделала, поручив это дело ему. Однако именно по причине его дотошности у них и начались разногласия.

Однажды Кымбок приехала в Намбаран, когда Мун с рабочими проводил эксперименты по получению лучшего, на его взгляд, кирпича. Возле печей было сложено несколько тысяч кирпичей, не прошедших проверку качества. Кымбок взяла один из них, рассмотрела и заключила:

– Не понимаю, почему это надо выбрасывать. Выглядит вполне пригодным.

– У него цвет распределен неравномерно.

– Да кому есть дело до цвета? Главное, чтоб его продать можно было, вот и все.

В этих словах слышались отголоски торгового прошлого Кымбок. Мун вдруг рассердился, чего обычно за ним не наблюдалось, бросил кирпич на землю и проворчал:

– Не все круглое есть котел для варки риса, и не все прямоугольное есть кирпич. Если и дальше будете продолжать в том же духе, лучше поезжайте домой.

Тогда Кымбок тоже разгневалась и уехала в Пхёндэ, тем самым показывая, что ей все равно, пусть делают что хотят, хоть кирпичи, хоть рисовые хлебцы. Это случилось к концу четвертого месяца после того, как благодаря деньгам сестер-близнецов были построены печи.

Мун, пробуя разные способы обжига кирпичей, всю зиму безвыездно торчал в Намбаране. «Неужели, чтобы делать кирпичи, нужно такое большое мастерство?» – недоумевали люди, но Мун их не слышал. До наступления зимы он все экспериментировал, чтобы выяснить, какими дровами надо топить печи для достижения высокой температуры, каким образом укладывать кирпичи для обжига, чтобы жар распределялся внутри равномерно, какая температура требуется для получения необходимого цвета. А Кымбок, окончательно потеряв интерес к его делам, сосредоточилась на чайном доме и только иногда через попутчиков передавала в Намбаран продукты. Кто беспокоился о деле, так это сестры-близнецы. Они не находили себе места от нетерпения и все спрашивали:

– Да что ж такое? Сколько месяцев уже прошло, как построили эти печи, а кирпичи все не делают!

Но Кымбок, вложившая все свои деньги в этот завод, оставалась невозмутимой:

– Пусть поступает, как считает нужным. Кто знает, может, он скоро золото отливать научится.

За это время Мун несколько раз ездил в крупные города и осматривал там кирпичные заводы, а еще привозил с собой так называемых мастеров этого дела, но даже они в большинстве своем оказывались халтурщиками: на их кирпичах появлялись трещины, и если даже вид кирпичей его устраивал, то страдала прочность, они легко разбивались. Так Мун шел к успеху через бесконечные пробы и ошибки.

Весной следующего года случился поздний снегопад. Кымбок беспокоилась о Муне, который остался один в Намбаране, как вдруг ночью он, тихо открыв дверь в комнату, где спала Кымбок, предстал перед ней, весь покрытый снегом. Прошло несколько месяцев, как Мун покинул Пхёндэ. На его почерневшем от копоти лице клоками торчала борода и печально поблескивали красные, как у волка, глаза. Испуганная его неожиданным появлением, Кымбок спросила, как он оказался здесь в такое время, взяла Муна за ледяные руки, усадила на самое теплое место, быстро подогрела ему суп с рисом, налила браги. Заметно похудевший Мун с усталым видом проглотил принесенную еду. Всю зиму не вылезавший из Намбарана, он не мог не тосковать по Кымбок, и это было видно по его распаленному взгляду. В ту ночь Кымбок, как никогда горячо разделившая с Муном под одеялом его страсть, настаивала:

– Бросьте эти кирпичи или что там. Хватит. Возвращайтесь и давайте жить вместе. Должно быть, не судьба нам делать кирпичи.

Но к вечеру следующего дня Мун, прервав сладкий отдых, через сугробы отправился в Намбаран.

В тот день из-за сильного снегопада торговец не вывел машину на дорогу. Он мог управлять грузовиком даже с закрытыми глазами и ни разу не сбиться с пути, однако пробиваться через снежные заносы оказалось делом неразумным. Торговец, у которого благодаря непогоде образовалось несколько внеплановых выходных, однажды утром не обнаружил своей машины, оставленной у ворот. Он испугался, но затем, оглядевшись вокруг, заметил следы колес на снегу. Он поспешил по этим следам. Они вывели его далеко за пределы поселка. Присмотревшись внимательнее, торговец заметил на снегу огромные отпечатки размером с тазик, оставленные, без сомнения, слоном, а рядом – беспорядочные следы человека.

Вскоре в заснеженном поле он обнаружил и догнал свой грузовик, который за канат тащили куда-то слон и Чхунхи. Прикатить машину назад труда не составило, но узнать, куда эти двое намеревались ее утащить, он так и не смог. Правда, торговец заподозрил, что Чхунхи хотела сбросить грузовик с обрыва, что в конце поля.

Услышав от торговца эту историю, Кымбок взяла розги и устроила Чхунхи большую порку. У девочки впервые в жизни на глаза навернулись слезы, и она жалобным взглядом посматривала на грузовик. Сестры-близнецы, утешая Чхунхи, стали укорять Кымбок и выговаривать, зачем ей нужна такая рухлядь, пусть и пропала бы, ничего страшного, и только невиновный торговец с несчастным видом стоял рядом и пыхтел папиросой.

Мун снова вернулся в Пхёндэ в один из апрельских дней, когда вокруг все начало зеленеть. В руке он держал красный кирпич. Кымбок босиком выскочила из дома с вопросом, получилось ли у него наконец, но Мун без всякой радости на лице протянул ей кирпич. Внимательно рассмотрев его, Кымбок сразу поняла, сколько сил Мун вложил в работу – качество было превосходным. Гладкий на вид, благородного цвета, прочный на ощупь. Выразить радость Муну не позволяла сдержанность, но хоть разок он мог бы и улыбнуться. Однако, глядя на кирпич, полученный после долгих испытаний и лишений, он застенчиво раскрыл рот:

– Кирпич такого качества, что дом, построенный из него, ввек не развалится.

На что Кымбок с улыбкой осведомилась:

– Ну, тогда сколько штук можно сделать в день?

– Если топить по очереди две печи, то в сутки получится тысяча кирпичей.

– Хорошо. Тогда из первой партии построим дом, в котором будем жить. Рядом с заводом.

Мун с удивлением посмотрел на Кымбок, и она добавила:

– В этот кирпичный завод вложено все мое состояние. Я не могу позволить себе сидеть сложа руки и ждать. И потом, потребуется нанять рабочих, и кормить их будет кому-то надо, я права?

– И все-таки жить там будет весьма неудобно...

Мун беспокоился о Кымбок, но она, приняв строгий вид, ответила:

– Пусть мы не совершили обряд бракосочетания, но вы мой муж, а я ваша жена. Мы не можем вечно жить в разлуке.

Мун, глубоко тронутый тем, что Кымбок назвала его своим мужем, настолько растрогался, что даже веки его покраснели. Он стоял, носком сапога ковыряя землю, не в силах произнести ни слова. Кымбок подошла к нему и крепко взяла за руку. Затем сказала:

– С этой минуты вы должны защищать меня.

Кирпичи

Слова жившего в незапамятные времена поэта о том, что в Пхёндэ нет ни одного широкого поля, ни ровного участка земли, где можно было бы построить дом, нельзя назвать безосновательными, но если сравнивать Пхёндэ с другими селениями, то одно можно сказать точно: в этом городе, где на залежных землях, разбросанных под горными склонами, расположились огороды, где с появлением железной дороги активно начались лесозаготовки, вполне можно жить. А тут еще и кирпичный завод неожиданно появился. Люди, шатавшиеся по стране в поисках работы, вновь направились в Пхёндэ, из-за чего в поселке стало шумно, как никогда, что дало повод местным историкам назвать это явление «вторым большим взрывом Пхёндэ», отделив его от первого, связанного с внезапным наплывом населения после открытия железнодорожного сообщения.

Среди безработных, толпой валивших на кирпичный завод, перемешался разный люд, начиная с так называемых поджигателей, которые прежде самовольно устраивали себе огород после поджога чужого участка леса, а теперь, оставшись без кормившей их земли, покинули родину; батраков, отдававших все свои силы хозяйствам чужих людей; старых картежников, всю жизнь ничего не знавших, кроме азартной игры, – и заканчивая жестокими убийцами, которые совершили преступления в больших городах и сейчас находились в бегах. На заводе началось столпотворение из всех желающих получить работу.

Во все времена не было и нет ничего более важного и сложного, чем отбор людей. Мун, еще недавно сам безработный, хватался за голову, пытаясь определить истинные намерения каждого человека, чтобы из толпы выбрать самых честных и трудолюбивых. Но Кымбок самоуверенно заявила:

– Поручите это мне. Я могу с первого взгляда определить, кто из них искренен, а кто только исполняет роль.

Мун растерялся, не понимая смысла, вложенного Кымбок в эти слова. Во время жизни в портовом городе, насмотревшись разных фильмов, она вывела для себя особое правило, по которому отделяла одно понятие от другого. Она верила, что может сразу отличить человека, который ведет себя искренно, от того, кто лишь притворяется таковым, то есть «исполняет роль». На вопрос Муна, как она это узнает, Кымбок пожала плечами и просветила его:

– Как я это узнаю? Да просто посмотрю и узнаю.

Действительно, выбранные ею работники оказались надежными и трудолюбивыми, за них волноваться не приходилось. Однако спустя несколько лет Кымбок единственный раз по ошибке приблизит к себе человека, который нанесет ей смертельную рану. И это станет расплатой за то, что она слишком сильно себе доверяла.

Покидая Пхёндэ, Кымбок оставила Чхунхи на попечение близнецов. Девочка не хотела расставаться с Джамбо, да и сестры сами активно предлагали помощь в ее воспитании, поэтому Кымбок не стала возражать. Перед отъездом она попросила близнецов во время своего отсутствия позаботиться о торговце, старом и бедном, которому некуда податься. Сестры все еще считали его неприятным человеком, но им пришлось согласиться.

Чхунхи, хоть и лишилась матери, не причиняла близняшкам никаких хлопот. Она всегда была неразлучна с Джамбо, словно единое целое. День за днем они проводили время в своем мире. Ее тело окрепло, и выглядела она как взрослая, а по силе рук не уступала здоровому парню, но по психологическому развитию очень отставала от сверстников, остановившись на уровне двух-трехлетнего ребенка. Однако Чхунхи разговаривала с Джамбо и потихоньку чему-то училась.

Что-то скучно стало. Может, выйдем да сделаем кружок по поселку?

Девочка, потерпи немного. Время еще не пришло.

А почему нужно обязательно все делать вовремя?

Потому что так хотят близняшки.

А почему мы должны делать только то, что хотят близняшки?

Близняшки – хорошие люди, они спасли меня. К тому же одной из них я сломал спину.

Джамбо был мудрым слоном, а любопытство Чхунхи не знало предела.

А почему ты грустишь?

Почему ты думаешь, что я грущу? Сейчас я счастлив. Еды вдоволь, никто меня не бьет.

А тебя кто-то бил?

Девочка, это было очень давно.

Джамбо замолчал: он не хотел вспоминать прошлое. Но Чхунхи по-прежнему смотрела на слона с недоумением, так что Джамбо ничего не оставалось, как ответить.

Хорошо. Я скажу тебе, почему грущу. Все из-за того, что я старею.

А что значит стареть?

Это значит, что до смерти остается не так уж много времени. По правде, я и в цирке перестал работать потому, что был слишком стар.

А сколько лет ты уже живешь?

Я жил еще до того, как родилась твоя мама. Или нет, многим раньше. На самом деле я и сам точно не помню. Столько лет прошло.

Тогда и я, значит, умру?

Девочка, умирают все люди, как и слоны. Но тебе пока рано об этом думать. До твоей смерти еще далеко.

А что происходит, когда умираешь?

Когда ты умираешь, то исчезаешь. И расстаешься со всеми. Навсегда.

По желанию Кымбок из первой партии кирпичей Мун построил подле завода хозяйский дом, а с другой стороны из досок и оцинкованного железа соорудил общежитие для рабочих. Кымбок имела немалый опыт обращения с грубыми мужиками, и, хотя от ее восхитительного запаха у них спереди топорщились штаны, никто не осмеливался помыслить о чем-либо непристойном. Вот такое небольшое общество из нескольких десятков мужчин сложилось в Намбаране, а Кымбок и Мун без всяких разногласий управляли им. С того времени Кымбок снова перестала носить чхима, закинула ее подальше и достала шаровары, в каких ходила на работу в портовом городе. Люди считали это неприличным – не пристало женщине носить штаны – и шушукались за ее спиной, но вскоре шаровары стали торговой маркой Кымбок. И примерно в это же время из печей начали выходить обожженные кирпичи.

Сначала Кымбок верила, что стоит только начать производство, как весь товар сразу раскупят. Однако получилось не совсем так, как ей хотелось. Дело в том, что в Пхёндэ не было особой необходимости в зданиях из дорогого материала, хотя население резко увеличилось и кое-где шло строительство. В те годы кирпич стоил очень больших денег, его не использовали для возведения жилых домов. А на заводе его продолжали выпускать. Вся площадка оказалась заставлена кирпичом, но никто не знал, как найти на него покупателей. Тогда Кымбок собрала в одном месте Муна и рабочих и как выдающийся генератор идей выразила потрясающую мысль:

– В этом захолустье дорогой кирпич не продашь. Такой материал следует вывозить в большие города, где он нужен и где относиться к нему будут должным образом. В этой дыре, даже если кому-то и понадобится наш товар, он не узнает, где нас искать. Поэтому мы должны сообщить всему свету о том, что у нас есть отличные кирпичи.

– Ну и как мы это сделаем? – не выдержал кто-то.

– Несообразительный вы мой, вот о том мы сейчас и толкуем. – Кымбок осадила работягу и продолжила свою речь: – Теперь все слушайте меня очень внимательно. Завтра вы погрузите эти кирпичи на поезд и у каждого поселка будете выбрасывать по одному. Где людей живет поменьше, бросайте меньше, где живет больше, бросайте больше. И тогда те, кому нужен кирпич, увидят его и смогут нас найти.

В те времена, при условии отсутствия конкретных способов передачи информации и рекламы, эта задумка могла показаться вполне удачной, но Кымбок и сама осознавала ее нелепость и опрометчивость.

– Выходит, все эти кирпичи мы должны оставить на дороге? – возмутился Мун, указывая на сложенные в штабеля кирпичи, произведенные с таким трудом.

– Малодушный вы мой, разве можно получить прибыль без вложений? – ответила Кымбок и глазом не моргнув.

Но тут раздался очередной вопрос:

– Ладно, допустим, кто-то и найдет кирпич, но как он узнает, где мы находимся, чтобы прийти и купить его?

– Глупый вы мой, разве вы не видите, что здесь написано?

На указанной Кымбок красной поверхности четко были высечены иероглифы, означающие «Кирпичный завод „Пхёндэ“». Штамп ставился еще до обжига. Иными словами, это был первый в истории брендированный кирпич – еще одно доказательство потрясающих предпринимательских способностей Кымбок.

Рабочие и верили, и не верили словам Кымбок, однако за неимением других идей им пришлось действовать по ее указанию. Не получая денег за работу уже несколько месяцев, они отчаянно ждали, когда кирпичи начнут продаваться, а каким образом это будет происходить, их особо не волновало. До начала «операции» повторилась хлопотливая и долгая процедура переписки с управлением железных дорог, после чего наконец товарный вагон полностью загрузили кирпичом, и туда же забрались рабочие. Проезжая через поселки, они бросали по одному-два кирпича около дороги. Мун заранее приготовил рисовую водку сочжу и связки сушеной рыбы, и рабочие, как деревенские женщины, впервые в жизни оказавшиеся в туристическом автобусе, воодушевились и пришли в приподнятое настроение. Утомленные тяжелой работой, они в кои-то веки спокойно потягивали сочжу, праздно прислонившись к штабелям кирпичей. По обеим сторонам дороги по-прежнему одиноко цвел мелколепестник, и поезд, груженный ценным строительным материалом, медленно двигался на север под теплыми лучами солнца. Все имевшиеся в вагоне кирпичи были успешно оставлены вдоль дорог, мимо которых проезжал состав.

В этих хлопотах закончился день, стемнело, вдали тускло замелькали огни какого-то города. Мужчины вспомнили покинутую родину и своих близких, и на их души камнем легла тоска. Захмелев, кто-то запел, а кто-то тайком утирал слезы, слушая незатейливые слова песни. Все они хотели, чтобы кирпичи хорошо продавались, чтобы не пришлось снова мыкаться в чужих краях в поисках работы. Заветное желание мужчин, блуждавших на чужбине, было простым до неприличия: не думать с тревогой о хлебе насущном и иметь крышу над головой, под которой можно спокойно вытянуть ноги. Таким местом для них была родина, цветущий персиковый сад, о котором они грезили во снах.

Когда Мун с рабочими уехали на поезде рекламировать товар, Кымбок впервые за несколько месяцев вернулась в Пхёндэ и устроила себе отдых. Чхунхи обрадовалась приезду матери, стремглав выбежала ей навстречу, но Кымбок, не замечая девочку, радостно приветствовала лишь сестер-близнецов. Чхунхи хотелось оказаться в теплых маминых объятиях, прижаться к ней, как когда-то давно. А еще ей хотелось долго вдыхать запах маминой груди и аромат ее пудры. Но Кымбок вела себя так, словно хотела убежать от дочери куда-нибудь подальше. Мама представлялась девочке недосягаемым вечным миражом, и желание Чхунхи никогда не осуществлялось. Оно было сродни ощущению голода и в конце концов вылилось в беспредельную тоску, преследовавшую ее всю жизнь.

В ночь приезда Кымбок Чхунхи вошла в пустую комнату и уткнулась носом в одежду, пропитанную запахом матери. Вдруг она увидела лежавшую на трюмо пудреницу. От нее сильнее, чем от других вещей, исходил запах Кымбок. Чхунхи открыла крышку и начала наносить пудру на лицо и тело. И как всегда, когда она чувствовала себя счастливой, ей вспомнилась атмосфера темной и теплой конюшни, которую она увидела в первые секунды своего появления на свет.

Стояла уже глубокая ночь, когда, вдоволь наговорившись с близняшками, Кымбок вошла в свою комнату и, обнаружив там обсыпанное пудрой с ног до головы существо, завопила от испуга. Но, узнав Чхунхи в белом черте, сидящем в темноте, с криком подскочила к ней, схватила за волосы и начала бить, как ошалевшая. Девочке сильно досталось, но удары худенькой Кымбок по уже окрепшему телу девочки оказались не такими уж и болезненными. Чхунхи не плакала, а лишь удивленно смотрела на мать, не понимая, отчего она так разгневалась. Это ночное происшествие закончилось тем, что на крики примчались испуганные сестры и успокоили всех, однако Кымбок никак не могла забыть зловещий вид Чхунхи, обсыпанной пудрой. Кончилось дело тем, что Кымбок отдалилась от дочери еще больше. Для Чхунхи не могло быть ничего печальнее.

Прошел месяц с того дня, как рабочие сбросили с поезда кирпичи на дорогу близ населенных пунктов. За это время на завод никто не пришел. В конце концов стало ясно, что рекламная акция провалилась. Однако работа по обжигу не прекратилась, и на территории завода уже не находилось места для хранения кирпичей. Рабочие, оставшись без дела, валялись на лежаках, спали весь день или собирались в каком-нибудь закутке и убивали время за неприличными рассказами, в которых главная роль отводилась Кымбок. Кто-то уже с полудня шастал по заводу, распространяя запах водки, кто-то совершенно открыто затевал азартные игры. Чем дальше, тем хуже обстояло дело с дисциплиной, и недовольство рабочих, не получающих зарплату, усиливалось.

Давно закончились деньги, взятые в долг у сестер-близнецов. Перебивались с трудом только благодаря выручке, получаемой от чайного дома и перевозки людей. Кымбок уже начала беспокоиться и целыми днями сидела, скорчившись, у деревянной вывески и смотрела на дорогу, которая вела к заводу. Все ждала кого-нибудь, кто пришел бы купить кирпичи. Но лето заканчивалось, а покупателей все не было. Лишь гудок проходящего поезда нарушал тишину.

Недовольство рабочих постепенно приближалось к критической точке. Несмотря на то что людей отбирали с осторожностью, до устройства на завод они являли собой нищих бродяг, отчаянно ищущих работу. А у таких ребят настроение меняется быстро в зависимости от обстановки. По смекалке они сродни торгашам, по грубости не уступают хулиганам, по коварству не хуже маклеров. Среди них непременно найдутся мерзкие личности, которые, войдя в какой-нибудь коллектив, обнаруживают там больное место и начинают ковыряться в нем, множа проблемы, а затем присваивают полученную выгоду. Такие смутьяны, умеющие ловко сеять раздоры и призывать толпу к мятежу, нашлись и на кирпичном заводе Кымбок. Они уже успели разнести по заводу беспочвенные слухи и раздуть подозрения относительно честности хозяев у рабочих, которые поверили, что Мун и Кымбок – обманщики, что они за огромные деньги продали кирпичный завод, но пока новый хозяин не принял завод официально, поэтому рабочих держат лишь для видимости, но, когда придет новый хозяин, Мун и Кымбок получат деньги и сбегут в Пхёндэ, не заплатив людям ни гроша. Эти слухи, на первый взгляд более захватывающие и правдоподобные, чем сама истина, как эпидемия, распространились среди рабочих. Таковы законы сплетен.

В тот день лето стремительно неслось к концу, жара стояла неимоверная. Даже если человек сидел неподвижно, пот струился с него ливнем. И вот когда насекомые притихли в траве и удивительная тишина нависла над заводом, ситуация накалилась настолько, что достаточно было где-то вспыхнуть маленькой стычке, чтобы она переросла в убийство. Кымбок с утра вышла к воротам понаблюдать за дорогой, ведущей к заводу. Она решила больше не заниматься бизнесом. Сил держаться уже не было, да и интерес к заводу пропал настолько, что ей, беспредельно уставшей, невыносимо было даже смотреть на него. И вот после полудня рабочие вдруг стали подходить к ней один за другим. По груди каждого мужчины, едва прикрытой рубахой, стекал липкий пот, и неизвестно, где они успели пропустить по стаканчику, но лица их неприятно раскраснелись, а в громком резком дыхании сквозила неприкрытая враждебность. Кымбок почувствовала неладное и принялась поспешно искать глазами Муна, но не нашла: он как раз отправился по делам в Большой город. Из толпы выступил самый старший по возрасту и заговорил серьезным тоном:

– Сегодня мы намерены получить задерживаемую вами зарплату. Немедленно отдайте деньги.

Кымбок нарочито спокойно ответила:

– Разве вы не видите кирпичи, сложенные вон там? Продадим кирпичи, и вы обязательно все получите.

На какое-то время показалось, что уверенность Кымбок охладила пыл рабочих, но тут сзади раздались голоса:

– Говорят, вы продали завод, это правда?

– Слышали, вы загребли большие деньги. Где они все?

– Если хозяин сменится, кто нам выплатит долги?

Со всех сторон посыпались нелепые вопросы, и тут же все рабочие одновременно загалдели, как лягушки в сезон дождей. До сих пор они как-то сдерживали свои эмоции, но теперь в голосах слышался гнев. Кымбок заставила всех замолчать, громко заявив:

– Все это – выдумки. Стали бы мы торчать в этой дыре, если бы у нас были деньги! Мы похожи на сумасшедших? Захотели бы обмануть вас – давно бы уже сбежали темной ночью. Если вы еще хоть немного подождете...

Она не успела закончить, как сзади заорали:

– Вранье все это!

– Правильно, вранье!

– Вранье!

– Вранье!

– Вранье!

Выкрики слились в едином хоре. Кто-то начал притопывать в такт, и от этого атмосфера стала еще враждебнее. Толпа окружила Кымбок и подступила ближе. Казалось, они вот-вот набросятся на нее и уничтожат. И тут она резко подняла руку.

– Постойте!

Рабочие замерли, а Кымбок вдруг дернула за ленту на груди и распахнула чогори. Средь бела дня перед мужчинами предстало полуобнаженное женское тело. То самое тело, которым хотел завладеть каждый из них. Мужчины испуганно воззрелись на Кымбок, а она, держа грудь нараспашку, закричала им:

– Если я вру, то обыщите меня. Если найдете на моем теле хотя бы монетку, то можете тут же убить на этом месте, и на вас не будет никакого греха.

От неожиданного напора Кымбок мужчины остановились, и между ними натянутой тетивой повисло напряжение. Слышно было только, как время от времени кто-то сглатывает слюну. В этот миг снова кто-то закричал, раззадорив нападавших:

– Люди, послушайте! Хватит плясать под дудку этой бесстыжей твари! Давайте прибьем ее здесь же!

И, словно этих слов только и ждали, сзади тут же раздались слова поддержки:

– Правильно! Давайте прибьем!

– Давайте не прибьем, а разорвем!

– Не разорвем, а забьем кирпичами!

– Не будем забивать кирпичами, а закопаем живьем!

– Не будем закапывать живьем, а сожжем в печи!

– Давайте не будем сжигать в печи, а повесим на тополе!

Отовсюду раздавались решительные призывы к убийству. Голоса принадлежали тем, кто привел сюда рабочих, подстрекал и воодушевлял их. Эти слова не имели под собой никаких оснований, но они и не нужны были. Слова звучали убедительнее всякой логики и провокационнее любой рекламы. Таковы законы лозунгов.

Среди прозвучавших в этот день лозунгов были и такие, как «Перебьем все кирпичи, пусть они станут непригодными!», и «Разнесем все печи!», и даже «Сожжем весь завод!». Нетрудно понять, почему такие призывы родились в толпе разгневанных до предела рабочих. Но откуда-то вырвавшиеся лозунги «Смерть фашистам! Рабочим – право на существование!» или «Свергнем диктатуру олигархов и создадим рай для рабочих!» на кирпичном заводе, расположенном в ущелье между горами, были не вполне уместны, а призывы «Да здравствует Корейская Народная Демократическая Республика!» или «Под руководством великого вождя уничтожим американский империализм!» не могли не вызвать некое подозрение, и тем более слишком преждевременно прозвучали лозунги «Не нужен нашему прекрасному краю кирпичный завод!» или «Долой диктатуру эксплуататоров, разрушающую экологическую систему!». Внезапно неизвестно откуда-то вылетело и такое признание: «Ёнсук, я тебя люблю!», а за ним и «Чтоб ее! Надо было брать красную леспедецу!»^[21]. Конечно, эти восклицания нельзя отнести к лозунгам, они скорее бессмысленный шум. Их выкрикнули не разобравшиеся в ситуации молодые парни, не более того, и мы можем просто не обращать на это внимания.

Несмотря на разного рода громкие заявления, главный призыв заключался в немедленном убийстве Кымбок, причем ее следовало не просто убить, а сделать это необычным способом, по возможности позорно. Например, схватить за руки и ноги и разорвать на части или сжечь в печи, чтобы она при этом помучилась. А что потом? Конечно же, никто не думал о последствиях. Безмерное возбуждение охватило всех мужчин, им было все равно, последуют за этим какие-то меры или нет. Кто-то из рабочих держал палку, кто-то серп или кирку – довольно опасные предметы. От убийственной жары, немалой дозы алкоголя и полуобнаженного женского тела, выставленного напоказ средь бела дня, у мужчин проявлялись признаки сумасшествия. Рабочие приближались шаг за шагом, сжимая кольцо вокруг нее. В этот миг их ничто не могло остановить. Кымбок ошеломила ирония судьбы – посланное ей огромное богатство грозило обернуться смертью. Кто-то сзади схватил за чогори и разорвал ее. Это послужило сигналом для остальных мужчин, и они с криком набросились на Кымбок. Жизнь ее, сумевшей выбраться даже из жестокого водоворота войны, снова повисла на волоске. И в этот миг сзади кто-то заорал:

– Остановитесь, вы!

Нападавшие замерли и повернулись в сторону источника звука. Однако в беспорядочной толпе рабочих крикуна было не найти. Вместо него они увидели выставленный острый указательный палец. Он указывал на дорогу, ведущую на завод. Когда толпа снова дружно повернулась, то обнаружила вдали столб молочно-белого цвета. И Кымбок, с трудом приведя в порядок чогори, поднялась с земли. Столб пыли мчался к заводу, повернул за угол площадки, заросшей травой, и предстал в своем истинном облике. Это был черный джип. Кымбок и рабочие замерли на месте, словно кто-то дал команду «Смирно!», и молча смотрели на приближающийся к ним автомобиль.

Через несколько секунд весь покрытый белой пылью джип остановился у входа. Открылась дверь, и появился полный мужчина в фетровой шляпе. В руках он держал кирпич, на одной стороне которого виднелся штамп «Кирпичный завод „Пхёндэ“». Следы усталости на лице водителя явно свидетельствовали о проделанном им долгом пути. Оглядев людей, стоявших у него на дороге, мужчина поднял кирпич над головой и громко спросил:

– Здесь изготовили этот кирпич?

В ответ на неожиданный вопрос Фетровой Шляпы рабочие смущенно переглянулись. Мысли об убийстве, только что одолевавшие их, исчезли, и они незаметно превратились в скромных и предупредительных людей, которые еще недавно перебивались случайными заработками. Тут вперед выступила Кымбок:

– Вы что, не видите? Посмотрите на вывеску – узнаете, здесь или не здесь изготовили этот кирпич.

Посмотрев сначала на указанную Кымбок вывеску, а затем на иероглифы, высеченные на кирпиче, Фетровая Шляпа облегченно вздохнул и вытер льющийся со лба пот. «Наконец-то нашел!» – было написано на его лице. Вдруг он со злостью швырнул кирпич на землю и воскликнул:

– Черт подери! Так надо было хотя бы номер телефона указать. Как можно по одному названию узнать, где находится Пхёндэ, – то ли в лесной дыре какой, то ли в преисподней. Я семь дней потратил на поиски.

В ответ на ворчание мужчины Кымбок мило улыбнулась. Она вмиг забыла о только что пережитом страхе смерти и потихоньку обрела спокойствие и достоинство.

– Здесь даже электричества нет. Поэтому и телефона нет. Вам повезло, что вы не заблудились и нашли нас!

Фетровая Шляпа оглядел завод, его окрестности и воскликнул:

– Черт побери! Кто бы мог подумать, что эти кирпичи производят в глухом горном ущелье? Если бы печные трубы не торчали, так и проехал бы мимо. Ну ладно, я умираю от жажды – дайте хоть стакан воды попить.

Но Кымбок не двинулась с места:

– Сначала надо узнать, по какому делу вы сюда приехали, а затем посмотрим, что вам налить, воду или водку.

– Черт побери! Если не кирпичи покупать, то зачем бы я притащился в такую глушь? Я сумасшедший, что ли? Вы здесь хозяйка? – Мужчину раздражала Кымбок, не желающая уступать ему в словесной перепалке.

– Если бы не я была хозяйкой, то зачем бы стала на таком солнцепеке болтать с вами до боли в горле?

И только после этого Фетровая Шляпа поднял обе руки вверх в знак капитуляции и сказал:

– Хорошо. Так или иначе, но раз я приехал сюда из-за этих чертовых кирпичей, то возвращаться назад с пустыми руками не намерен. Тех кирпичей, что здесь сложены, мне категорически мало. С завтрашнего дня вам придется пахать без остановки, обжигать кирпичи день и ночь. Торговаться будем позже, а сейчас дайте водички горло промочить. А еще лучше водки.

Так началась сделка с Фетровой Шляпой. Он был строителем, и называли его директором Кваком. Когда он обнаружил кирпич рядом с железнодорожными путями, то благодаря многолетнему опыту работы на стройке с первого взгляда оценил отличное качество материала. Стройка его шла далеко от Пхёндэ, в трех днях езды на поезде, но ради того, чтобы раздобыть хорошие кирпичи, он не поленился преодолеть такое расстояние. Спустя годы Квак первым начнет строить многоэтажные жилые дома и продавать их, а его строительная фирма станет второй по величине в стране, однако он, не успев насладиться ее процветанием, покинет эту землю в полном расцвете сил – в пятьдесят один год. У него внезапно остановится сердце, когда однажды, выпив в компании друзей на берегу реки, он захочет доказать, что у него крепкое здоровье и ему ничего не стоит переплыть эту реку, и сиганет в воду. Таковы законы безрассудной храбрости.

Как и положено строителю, Квак обладал упорством и горячим темпераментом, поэтому они с Кымбок поладили. Если говорить начистоту, то сошлись они не только по духу, но и по телу. Позже, когда об этом узнает Мун, Кымбок станет оправдываться:

– Если бы тогда не появился директор Квак, меня бы бросили в печь, и я превратилась бы в пылающую головешку. Я обязана ему жизнью, а жизнь дается всего лишь раз. Ну удовлетворила я просьбу своего спасителя, отдала свое тело, которое все равно сгниет после смерти, разве это такое уж большое прегрешение?

Конечно, то были пустые слова. Пройдет время, и Кымбок из-за своей неудержимой похоти не то что благодетеля – едва знакомых чернорабочих будет затаскивать под одеяло, и это нанесет глубокие сердечные раны Муну. Но как бы то ни было, благодаря директору Кваку они вышли из кризиса.

Прозвучавшее в тот день перед всей толпой самоуверенное заявление Квака оказалось не просто громкой бравадой. Со следующего дня рабочим пришлось обжигать кирпичи, сгоняя с себя семь потов, но от мысли, что они скоро получат жалованье за все предыдущие месяцы, что не надо больше шастать в поисках работы, появлялась сила в ногах, месивших глину. Кроме директора Квака, на завод прибыла целая вереница предпринимателей. Директор Пак, директор Ю, директор Ан, директор Кон, директор Мин, директор Чхон – все они приехали один за другим, держа в руках кирпичи с выбитой маркой завода. Среди них были строители, как директор Квак. Кто-то собственноручно возводил кирпичную кладку, кто-то занимался продажей строительных материалов, а кто-то проектировал строительные объекты. И Кымбок, ранее известная как мама Чхунхи, теперь получила титул «директор Кан». Но не потому, что ее фамилия была Кан, а потому, что она показала себя смелой и решительной^[22]. Вот так твердо, без тени смущения она вела себя даже среди грубых мужчин и уверенно демонстрировала свои предпринимательские способности.

Кирпичный завод «Пхёндэ» в деловых кругах строительного бизнеса произвел небывалую сенсацию. Строители-предприниматели выстроились в очередь у ворот, чтобы получить кирпичи этой марки, а сам товар не успевал выйти из печи, как его уже грузили в вагоны и отправляли в Большой город. Через некоторое время Муну пришлось построить еще две печи, число рабочих удвоилось. В этот раз из-за нехватки рабочих рук времени не было даже на отбор кадров. И Кымбок, с утра до ночи готовившая еду для рабочих, взяла в помощницы нескольких женщин. Они, как и сама «директор Кан», вместо чхима носили шаровары, и скоро эти штаны приобрели такую популярность, что все женщины в поселке, а затем и в окрестных деревнях стали в них щеголять. Всю осень в Намбаране не стихал шум от трудовых песен рабочих, весь день месивших глину, от громкого рева моторов грузовиков, стоявших в очереди за кирпичами, и от ожесточенной ругани предпринимателей, пытавшихся как можно скорее получить желаемый товар.

В результате еще до прихода зимы Кымбок смогла полностью выплатить рабочим задолженность по зарплате и даже выдала им премию. Кроме того, она вернула сестрам-близнецам долг, и оставшаяся сумма показала, что средства, вложенные в строительство завода, уже окупились. Выпал иней, резко упала температура воздуха, и, как только заказы перестали поступать, Кымбок выбрала день и устроила пиршество для рабочих. Было заколото семь свиней, из уездного города прибыл грузовик, нагруженный рисовой брагой макколли. На застолье пригласили и сестер-близнецов, и торговца рыбой. В этот день весь кирпичный завод, опьяненный вкусной едой и хорошо выдержанной бражкой, во все горло распевал песни и в обнимку кружился в танце без разбора. Среди пирующих кто-то плакал на чужом плече от избытка чувств. Пусть им всем пришлось хлебнуть лиха, но они за все получили сполна. И Кымбок в этот день, забыв о своем высоком положении, присоединилась к рабочим. Этот праздник всех оставил довольными и счастливыми. На рассвете, когда отгулявший народ дружно захрапел, над Намбараном, всем на радость, выпал первый снег.

Особое строение тела

Как только выпал снег и резко похолодало, замерзла речка. Наконец-то в печах погас огонь, и завод, работавший без перерыва с весны до зимы, притих. Для всех живых существ на Земле наступило время долгого затишья. Получив зарплату за весь период работы, мастера по изготовлению кирпича один за другим уехали на родину. Довольные, в хорошем настроении, они садились на ночной поезд с надеждой вернуться на завод весной. Осталось только несколько человек – тех, у кого родина имелась, да нельзя было туда уехать, и тех, кто мог поехать в родные края, но там их никто не ждал, – вынужденных коротать длинные зимние вечера за игрой в карты. И Кымбок с Муном тоже отправились в Пхёндэ отдыхать. Однако, наверное, кто-то из небожителей позавидовал их небывалому успеху: в Пхёндэ произошел несчастный случай. А начался он с рокового предчувствия, не дававшего покоя сестрам-близнецам с того времени, как торговец рыбой впервые появился в поселке, того самого предчувствия, что заставило Чхунхи и Джамбо тащить за канат его грузовик к обрыву.

В тот день торговец, посадив в машину пассажиров, проехал по горной дороге и уже возвращался в Пхёндэ. Недавно выпавший снег, не успев растаять, еще лежал на всем пути. Миновав рынок, грузовик мчался к железнодорожной станции. И вдруг торговцу бросилась в глаза откуда ни возьмись появившаяся старуха. Вся седая, с клюкой, она как раз собралась перейти дорогу. Торговец тут же стал громко сигналить, но она, глядя под ноги, будто ничего не слышала и продолжала потихоньку двигаться вперед. Он в страхе затормозил, но на скользкой дороге машину понесло на обочину. Пассажиры закричали и повалились в одну сторону.

К великому сожалению, в это время Джамбо с Чхунхи на спине как раз проходил мимо рынка. Увидев слона, торговец изо всех сил, до боли в ногах, нажал на педаль тормоза, но грузовик пошел юзом и не остановился. В результате автомобиль № 1 «Транспортной компании „Пхёндэ“» на скорости врезался в бок Джамбо. Слон рухнул на месте, а сидевшая верхом на нем Чхунхи подлетела в воздух. Все это произошло за несколько секунд.

Когда торговец, от потрясения потерявший сознание, открыл глаза, то увидел стоящую посреди дороги старуху. То ли до нее только сейчас дошло, что случилось, но она повернула голову в сторону машины. Торговец впервые увидел ее уродливое лицо. Сидящие глубоко среди морщин крысиные глазки, нос картошкой, ввалившиеся щеки, беззубый рот, клочья редких волос... Да! Это была та самая старая дева, точнее, старуха, державшая столовую. Кому, если не ей, могло принадлежать такое уродливое лицо?

Встретившись глазами с торговцем, она дернула впавшими щеками и язвительно засмеялась. Улыбка ее наводила ужас. Торговец выскочил из машины и бросился к слону, но Джамбо уже перестал дышать. Из длинного, как шланг, хобота непрерывно текла кровь, окрашивая в яркий цвет покрытую снегом дорогу. Тут же собралась толпа. Грузовик был смят спереди, из-под капота шел дым, и среди пассажиров оказалось несколько пострадавших. Куда-то исчезла Чхунхи, никто ее не видел. Так случилось первое в Пхёндэ дорожно-транспортное происшествие. Как следует поступать в такой ситуации, никто не знал; кто-то говорил одно, кто-то советовал другое, и шум только усиливался. В этой сутолоке торговец попытался найти только что увиденную на дороге старуху, но ее и след простыл.

Чхунхи обнаружили после того, как на место происшествия примчались перепуганные близняшки и Кымбок. Сестры с громкими рыданиями бросились к слону и одновременно потеряли сознание, затем очнулись и, словно впервые увидели мертвого Джамбо, заплакали навзрыд и снова потеряли сознание, и так повторилось несколько раз. В это время кто-то заметил Чхунхи на дзелькве, растущей у рынка. Наверное, она улетела так высоко в момент столкновения и неизвестно, как скоро пришла в себя, но, когда ее нашли, она сидела на дереве и внимательно смотрела на мертвого слона, толпу вокруг него и рыдающих на коленях перед Джамбо сестер-близнецов. Кажется, девочка не получила ни царапин, ни ушибов. Как Чхунхи осталась целой и невредимой, испытав сильнейший удар, от которого повалился даже слон? Скоро это прояснилось.

Кымбок и Мун повели Чхунхи в клинику. «С виду с ней все в порядке, но именно это и подозрительно. Надо скорее показать ее врачу», – говорили люди, и Кымбок послушалась совета. В то время и в Пхёндэ уже появились клиники, оснащенные современным оборудованием. Доктор в белоснежном халате тщательно проверил состояние Чхунхи, нет ли у нее повреждений, и решил сделать рентген. Девочка разделась, встала перед большим прибором, и ее просветили несколько раз. Вскоре появился доктор со снимками. Он долго рассматривал их, мотая головой с недоумевающим видом.

– Ну так что, – не выдержал Мун, – перестаньте молча мотать головой и скажите уже: с ребенком что-то не так?

– Даже не знаю, что и сказать, – ответил доктор, продолжая мотать головой. – Конечно, можно назвать это отклонением, но, с другой стороны, может быть, это даже и хорошо...

– Что это вы такое говорите? Как вас понимать? – вмешалась Кымбок. – Как это: и отклонение, и хорошо?

Врач вытянул вперед руку со снимками и спросил:

– Вы слышали когда-нибудь о строении конечности из единой кости?

– Конечно слышали. Говорят, так устроена передняя лапа тигра... – ответил Мун.

– Да. И если попадешь под эту лапу, то шансов выжить нет. У девочки как раз такое строение предплечья. У обычных людей от локтя до запястья две кости, а у вашего ребенка – одна.

Доктор показал на снимки:

– Смотрите, видна только одна кость. Благодаря этому девочка и осталась невредимой, несмотря на удар.

Слушая это объяснение, Кымбок вспомнила лицо Кокчона. В этот миг она еще раз убедилась, что Чхунхи многое унаследовала от своего отца.

– Ну а от этого у нее возникнут какие-то проблемы? – рискнул Мун.

– Не знаю. Вы не собираетесь учить ребенка играть на пианино или печатать на машинке?

– Ни пианино, ни печатные машинки нас не интересуют. Она пойдет по нашим стопам и будет обжигать кирпичи, – решительно заявила Кымбок, и Мун с удивлением посмотрел на нее.

То ли она действительно хотела вырастить из Чхунхи мастера по изготовлению кирпича, то ли просто ответила на вопрос врача, не подумав, – неизвестно. Но этими невзначай брошенными словами Кымбок за несколько секунд определила будущее Чхунхи.

– Ну что же, тогда, я думаю, особых проблем не будет, – сказал врач, пожав плечами.

На этом прием закончился.

В тот день рентгеновские лучи, просветившие тело Чхунхи, неожиданно произвели сильное впечатление на Кымбок. Она ничего не понимала в природе этих лучей, но сама возможность заглянуть внутрь человека показалась ей настолько удивительной, что она попросила врача просветить этими лучами и ее. Мун с насмешкой спросил, что она собирается делать с этой малоприятной фотографией, на которой только одни кости и видны, но унять настоятельно желавшую облучиться Кымбок не смог. Она разделась без тени страха, даже шаровары сняла и встала перед большим аппаратом.

Скоро ей принесли несколько снимков с изображением отдельных частей тела, и она начала так внимательно их рассматривать, точно перед ней была редкая карта сокровищ. Прекрасные волосы и пышная задница, горячий взгляд и розовые щеки – исчезло все, остались белеть только мрачные кости, похожие на голые ветки мертвого дерева. Кымбок принесла снимки домой и несколько дней, как зачарованная, исследовала их под лампой. Наконец она закивала головой, словно постигла какую-то важную истину, и изрекла:

– Вот, оказывается, почему говорят, что все на свете суета. От тела только и остается что белые кости.

Благодаря этим рентгеновским снимкам она словно увидела себя после смерти, увидела, во что превратится ее тело. С того дня у Кымбок появилась привычка повторять, что ее тело сгниет после смерти. Вскоре она уже с легкостью отдавалась любому понравившемуся мужчине, и такое поведение, вполне возможно, было продиктовано желанием женщины, не понаслышке знакомой со смертью, избавиться от страха перед этой старухой с косой, от страха перед концом существования своего тела, которому суждено исчезнуть.

Со смертью любимого Джамбо, которого сестры-близнецы с детства воспринимали как члена семьи, их охватила ни с чем не сравнимая печаль. Они не открывали кофейню, отказывались есть и только плакали, сидя в комнате. Кымбок несколько дней не отходила от них, пытаясь утешить, но ничего не добилась. Сестры негодовали, обвиняя Кымбок в том, что Джамбо погиб из-за нее, так как это она заставляла его два раза в день обходить поселок ради рекламы кофейни, а с отвратительным палачом, убившим слона, вообще не желали находиться под одной крышей, из-за чего торговцу пришлось снять угол в соседнем доме. А когда через несколько дней кофейня снова заработала, прежняя веселость и жизнерадостность близняшек испарилась. Они сидели у окна и смахивали беспрестанно катившиеся слезы, глядя на рыночную площадку, мимо которой совсем недавно медленно и степенно проходил Джамбо. Дела в кофейне, разумеется, шли из рук вон плохо. И тут у Кымбок возник блестящий план, и был он таким же необыкновенным и поразительным, как чудесное воскрешение умершего Лазаря, который поднялся из гроба.

Однажды утром по дороге на работу сестры-близнецы узрели нечто невообразимое и испуганно застыли на месте: перед кофейней, высоко подняв хобот, стоял Джамбо. Увидев ожившего слона, пораженные сестры, едва не потеряв сознание от радости, закричали и бросились к нему. Но когда они обняли его, то поняли, что из Джамбо сделали чучело.

За несколько дней до этого втайне от близняшек Кымбок велела выкопать слона из могилы. Тело уже начало разлагаться, но, к счастью, толстая кожа сохранилась в прежнем состоянии. Изготовление самых разных чучел пернатых и четвероногих животных с давних времен являлось одним из основных способов заработка для жителей Пхёндэ, поэтому среди них имелись замечательные мастера. Они осторожно сняли кожу слона и принялись набивать нутро стружкой, однако немыслимо было найти достаточное количество стружки для мертвого животного таких размеров. Лишь уложив несколько десятков снопов рисовой соломы, удалось заполнить внутреннюю полость. Сгнившие глаза слона вынули, а на их место вставили специально сделанные крупные бусины, и Джамбо приобрел свой прежний вид. Узнав, что их любимец стал чучелом, разочарованные сестры вновь разрыдались, однако затея Кымбок не пропала даром. Пусть Джамбо оказался набитым соломой, но облик слона, как и когда-то при жизни, был столь внушительным, что это приносило утешение сестрам-близнецам. Кроме того, толпы любопытных собирались у кофейни посмотреть на диковину. Новый Джамбо в качестве рекламы работал не хуже прежнего. Правда, рекламное полотнище с его спины Кымбок пришлось убрать: близняшки были уверены, что именно оно стало причиной гибели их любимца. Зато у них появилась другая идея. Они изготовили большую кормушку и установили ее перед Джамбо. И каждый раз, когда находилось время, варили горох и наполняли с горкой кормушку, на которой было высечено: «Для Джамбо, с любовью».

До тех пор пока через несколько лет чучело Джамбо не сгорело и не исчезло, превратившись в кучу золы, он охранял кофейню и считался достопримечательностью Пхёндэ.

Не только сестры-близнецы утопали в печали из-за смерти слона – и Чхунхи, поначалу не понимавшая, что Джамбо умер, постепенно начала осознавать, что он навсегда покинул ее. Хотя облик чучела, заказанного мамой, и напоминал слона, девочка сразу узнала, что это не прежний Джамбо. А все потому, что исчез его особый запах, даривший ей ощущение счастья, но самое главное – прекратились их разговоры, проходившие по особому правилу, известному только им двоим. Чхунхи поняла смысл слова «умирать», о котором говорил живой слон. Это когда нет никакого движения. Это когда мухи садятся на глаза, а ты не можешь моргнуть и согнать их, это когда идет холодный дождь, а ты не можешь спрятаться от него, это когда у тебя устали ноги, а ты не можешь сесть и отдохнуть. Для Чхунхи чучело Джамбо было не Джамбо, а всего лишь похожей на него оболочкой, набитой соломой, не более того. Грусть по другу, переполнявшую Чхунхи, нельзя назвать отчаянной, как у близнецов, но ощущение потери сопровождало ее намного дольше и осталось с ней до самого последнего мгновения, когда она в глубоком одиночестве встретила на заводе хмурую смерть.

Скандал

Снова наступила весна, и дел на заводе стало просто невпроворот. Заказы сыпались бесконечным потоком один за другим, и рабочие, не позволявшие себе даже толком справить нужду, с нетерпением ждали дождя, чтобы хотя бы на сутки разогнуть спину. Кымбок занималась тем, что принимала строителей, приезжавших с заказами, и торговалась с ними о стоимости кирпича. Иногда она на несколько дней выезжала в Большой город, якобы для поиска новых рынков сбыта и поддержания хороших отношений с покупателями.

И Мун был занят не меньше Кымбок. Если она отвечала за продажи, то на Муне держалось руководство производством. Беспокоясь, как бы не ухудшилось качество товара, он тщательно следил за изготовлением кирпича и, кроме того, принимал и увольнял людей, обеспечивая необходимое количество рабочих рук. Будучи постоянно в делах, он не щадил себя, отдавал все силы заводу. Было очевидно, что кирпичный завод «Пхёндэ» стал успешным именно благодаря Муну, его заслугам, но сам он никогда не выпячивался. Без лишних слов тщательно выполнял все, что требовалось, ждал указаний от Кымбок даже в тех случаях, когда мог принять решение сам. Он всегда отводил ей ведущую роль, поэтому те, кто не подозревал обо всех тонкостях их отношений, поражались, когда узнавали, что он – неказистый и уже далеко не молодой – мужчина Кымбок. Но Мун не чувствовал никакой обиды. Таким уж он был человеком.

К тому времени волна модернизации все активнее брала свое. Пхёндэ стремительно развивался и расширялся. В каждый дом провели электричество, в поселке заработала телефонная линия. В этот период Генерал, руководивший страной, ввел в обиход поразительную политическую акцию, аналогов которой история еще не знала, и касалась она пробуждения: теперь каждое утро весь народ будили в одно и то же время. Проводилось же это мероприятие так: через огромный громкоговоритель, установленный в центре каждого поселка или деревни, на всю громкость включали песню, сочиненную руководителем страны собственной персоной. Будили людей каждый день ровно в то время, когда Генерал, всю жизнь прослуживший в армии, вставал на утреннюю перекличку. Пхёндэ находился глубоко в горах, однако исключением не стал. Содержание песни не заслуживало особого внимания, но его воздействие оказалось весьма эффективным. Каждый день без исключения ни свет ни заря во всю мощь начинала играть музыка, и люди, недовольно ворча, просто не могли не выползти из-под теплых одеял: спать было уже невозможно. Так Генерал лишил народ сна, и мир стал уставать еще больше.

В том, что цивилизация глубоко проникла в горные деревни, важную роль сыграла железная дорога, но не меньший вклад в это дело внесла Кымбок. Она вложила большие средства в транспортную компанию и увеличила парк машин до десяти. Это было необходимо, поскольку население Пхёндэ росло за счет прибывших на новые рабочие места. Люди стали суетиться почем зря, и, сколько бы они ни ели, им все равно чего-то не хватало, так что они приходили в чайный дом, вливали в себя крепкий кофе и только после этого наконец чувствовали наполненность. Кроме того, в чайном доме от нечего делать им приходилось болтать с другими посетителями, и так слово за слово рождалась молва, передавалась от одного к другому, и это усложняло отношения между людьми. Они чаще ссорились, а затем извинялись и мирились и тратили еще больше денег на выпивку или кофе, что неизбежно подстегивало торговлю. В людских душах поселилась пустота, а Кымбок воспользовалась ею и теперь купюру за купюрой аккуратно складывала заработанные денежки. Скоро те составили приличный капитал. Таковы законы капитализма.

Однажды на кирпичный завод к Кымбок явился молодой пастор. Полагая свое предназначение в приобщении к церкви людей из отдаленных местностей, куда еще не дошла благая весть от Бога, он приехал в Пхёндэ. К Кымбок пастор пришел за тем, чтобы попросить ее пожертвовать кирпичи на строительство храма.

– Кому, вы сказали, мне надо пожертвовать?

Она сидела, развалившись на стуле, и держала в зубах курительную трубку. С тех пор как Кымбок стала ездить в большие города на встречи с бизнесменами, она пристрастилась к курению и теперь уже не расставалась с трубкой.

– Богу Отцу – правителю начала и конца мира, создателю и разрушителю всего сущего, нашему властелину.

– Ну, если так, то мне кажется, я примерно представляю себе, кто он такой. Мне довелось в свое время помолиться этому духу, – ответила Кымбок. Должно быть, молитвой она называла те слова, в которых содержалась просьба спасти раненого Кокчона. – Но он посмеялся над моей молитвой.

– Наверное, вы недостаточно молились.

– Да? Если этого было недостаточно, то, получается, он очень жадный, ваш Бог. Так зачем вы строите храм?

– Чтобы проводить богослужения.

– Для этого можно повесить крест в любом месте, а вам потребовалось отдельное пространство? Должно быть, дух, в которого вы верите, только в храмах и обитает.

– Бог обитает везде, и на этом кирпичном заводе тоже. И если вы пожертвуете нашему Богу, то вам воздастся многократно.

– Мне и так достаточно. Еще больше денег мне ни к чему.

– Имущество, накопленное на земле, бесполезно, как бы велико оно ни было. Оно скоро исчезнет, как замок из песка.

– Ну а где же тогда надо копить, чтобы быть спокойным?

– Именно там, где пребывает Бог, – в Царстве Небесном, куда вы попадете после смерти.

– Копить на такой высоте тяжелые кирпичи будет довольно трудно. Знала бы заранее – начала бы торговать сладкой ватой. Ну да Бог с ней! А вы, случайно, не женаты? – улыбаясь глазами, Кымбок выпустила легкую струю дыма в лицо собеседника.

Щеки у холостого простодушного пастора раскраснелись, и он помотал головой.

– Оказывается, ваш Бог просто бессердечный господин, раз до сих пор не нашел пару такому симпатичному молодому человеку. – Кымбок погладила его по разгоряченной щеке, а затем незаметно переместила руку вниз, между ног мужчины. – Хорошо. Сначала покажите мне, какова сила Бога, в которого вы верите. А о кирпичах поговорим позже.

С того дня молодой пастор зачастил на завод, и каждый раз полный кирпича грузовик провожал его в поселок. Занимаясь любовью с Кымбок, он с закрытыми глазами молился своему Богу:

– Господи, пусть все будет по воле Твоей, не по моей. Что бы ни случилось...

По иронии начало распутной жизни Кымбок положила связь со служителем церкви, который нес людям благую весть от Бога, и желание пастора осуществилось: в следующем году в самом центре Пхёндэ появилось стройное здание церкви. Таковы законы пожертвований.

Мун полностью доверял Кымбок, но из-за случайно дошедших до него неприятных слухов пребывал на грани нервного срыва. По заводу поползли сплетни, что Кымбок ездит в Большой город не только по делам завода, но и для встреч с тайным любовником. С некоторых пор поведение Кымбок стало объектом самого пристального внимания не только в Намбаране, но и в Пхёндэ, так что эти странные слухи распространились и по поселку, обрастая подробностями как снежный ком. Кто-то своими глазами видел, как Кымбок заходила с мужчиной в гостиницу, кто-то встретил ее с зонтиком от солнца, когда она, весело смеясь, возвращалась после купания в обществе представителя противоположного пола. Наконец, слухи эти признали правдивыми, и всех начал мучить вопрос: кто же любовник Кымбок? Дальше молва приписала Кымбок второго любовника, затем их стало так много, что пальцев не хватит сосчитать. До Муна молва дошла во всей красе, и он узнал не только о нескольких любовниках Кымбок в Большом городе, но также о поселковом пасторе и даже о рабочих завода, с которыми она вступала в связь.

О похождениях Кымбок Муну донес один старый рабочий, проигравший в карты все – и участки земли в несколько сотен мачжиги^[23], полученные в наследство от предков, и жену – и в конце концов лишившийся дома и ставший бродягой. Для передачи сплетен он выбрал предельно осторожный тон и уклончивые обороты речи. Старик многословно пересказал все и, как это принято у сплетников, добавил кое-что в свое оправдание. Он, мол, сам не болтун, принципиально не верит слухам и крайне не любит передавать их без особой нужды, потому что считает сплетни делом баб, что справляют малую нужду сидя, но ни в коем случае не мужиков, имеющих достоинство. Однако по поводу этого щекотливого дела он долго размышлял и, учитывая положение Муна, мучился, не зная, как поступить: помалкивать с несведущим видом или же честно все рассказать, – и пришел к выводу, что вероятность правдивости слухов, к сожалению, есть, пусть она и составляет всего одну тысячную или десятитысячную, и в таком случае нехорошо оставлять Муна в неведении, а то Мун, не дай бог, может стать всеобщим посмешищем. Он повторил, что все услышанное выкладывает только ради Муна, но слухи есть слухи, все же не следует им верить, пройдет время, и они окажутся лживыми, поэтому пусть влетят в одно ухо и вылетят из другого.

– Ну, если очень постараться, то можно раскопать правду, – лопотал лукавый сплетник, запутывая Муна своими противоречивыми советами. – Хотя... зачем нам поднимать скандал? Но раз люди об этом толкуют, может, все-таки будет лучше вам убедиться самому? С другой стороны, мудрее будет поступить иначе: выпить чего-нибудь покрепче и забыть обо всем.

Когда рабочий изложил совершенно противоречащие друг другу версии событий, Мун обругал его матерными словами и тут же уволил. Затем три раза сплюнул и пошел к ручью мыть уши.

Однако что сказано, то сказано. Так не бывает, чтобы влетевшее в одно ухо вылетело из другого. У Муна в уголке сердца зародилось едва ощутимое подозрение, затем постепенно оно разрослось, как раковая клетка, и захватило гордую мышцу целиком. С тех пор он от страданий лишился сна и ночами бродил по заводу. Но Кымбок и рабочим было не до него. Никто не заметил, как Мун изменился.

Однажды он увидел ужасную, мучительную сцену, оставившую зловещее воспоминание, которое потом тем отчетливее возникало в памяти, чем старательнее он пытался забыть его. Эта картина заставила несчастного скрежетать зубами от сумасшедшей ревности и злости, чувствовать бесконечное отчаяние, бессилие и в результате ввергла его в глубокую печаль, из которой ему уже было не выбраться.

В ту ночь Мун в очередной раз не мог уснуть и бродил по заводскому двору. Холодный ночной ветер касался его горячей шеи. «Вместо того чтобы зря вышагивать по двору, лучше пойти проверить, как работают печи», – подумал он. Осмотрев все печи, кроме последней, находившейся в отдалении, он обогнул угол здания и именно там увидел то, чего боялся. За углом Кымбок стоя занималась любовью с рабочим, довольно крепким на вид, с татуировкой на теле. Тот слыл в городе бандитом. Он стоял, прислонившись к печи, сверкая голым торсом, а Кымбок обнимала его за шею и со стоном откидывалась назад. Рядом валялись сброшенные шаровары. В свете печного огня отлично проглядывались крупные капли пота, стекавшие по толстой шее мужчины и обнаженной груди Кымбок.

Мун увидел их, и тут же в его глазах вспыхнул огонь ярости, лицо побледнело, как будто его облили холодной водой, волосы на теле встали дыбом, и мышцы туго напряглись от мучительной боли. Прижавшись вплотную к мужчине, Кымбок, сверкая поднятым бедром, извивалась всем телом.

Оглядевшись вокруг, Мун нашел кирку, прислоненную к печи. Ею рыхлили землю, чтобы выровнять фундамент завода. Он решительно схватил кирку и медленно двинулся к ним. Мужчина, стремясь к вершине наслаждения, скорчил гримасу и зажмурил глаза, а Кымбок, отдавшись страсти, не замечала происходящего вокруг нее. С высоко поднятой киркой Мун подошел к ним совсем близко, и тут мужчина увидел его. Разглядев ядовитую злобу в глазах Муна и нависшую над ними кирку, он испуганно раскрыл рот. Это длилось всего мгновение, но в голове Муна стремительно пронеслось, сталкиваясь друг с другом, множество мыслей. Впрочем, как и в голове мужчины. А Кымбок, ничего не замечая, отдавалась наслаждению и все плотнее прижималась к партнеру. Но вдруг на лице Муна, неизвестно отчего, отразилось полное бессилие, и он опустил кирку. Он отвернулся и бесшумно исчез в темноте.

Спустя несколько недель, когда шашни Кымбок с мужчинами стали известны всему свету, устыдившиеся этого сестры-близнецы потребовали от Муна, чтобы он принял меры.

– Какой ты мужчина, если не можешь удержать в рамках свою женщину?

– Она не из тех женщин, что принадлежат только одному мужчине.

– Если тебе она не принадлежит, то получается, мать Чхунхи, как падшая женщина, может путаться с кем попало, с любым из толпы негодяев, шастающих по улицам?

Сестры-близнецы были младше Муна на несколько лет, но обращались к нему на «ты» как к родственнику, и он воспринимал это спокойно.

– Ее надо оставить в покое. Пусть живет, как хочет. Иначе норов Кымбок сведет ее с ума. Конечно, она и сейчас не совсем в своем уме, но это все-таки лучше, чем полное безумие.

Возможно, такое решение он принял уже тогда, когда в изнеможении опустил кирку, нацеленную на голову Кымбок. В ту ночь он понял, что надо выбрать меньшее из двух зол: или жить с ней, терпеливо страдая от ее неудержимой похоти, или оборвать все на корню и потерять любимого человека. Конечно, он выбрал первое.

Что касается мужчины, которому в ту ночь отдавалась Кымбок, то он, очевидно, был из трусливых. Увидев Муна, занесшего над ними кирку, он от испуга помочился прямо в Кымбок. Судя по всему, слухи о своем бандитском прошлом выдумал он сам. Любопытно, как Кымбок отнеслась к недержанию мужчины. Она и представить себе не могла, что произошло на самом деле, и решила, что партнер получил с ней полное удовлетворение.

– Ой, как же горячо! – воскликнула Кымбок, ласково косясь на него. – Как ты мог так долго терпеть, дорогой? Так много из тебя вылилось! Совсем изголодался, как я погляжу.

Здесь точь-в-точь приведены слова Кымбок. Прошу читателей, несмотря на их вульгарность, отнестись к сказанному с пониманием. Кымбок не принадлежала к образованным женщинам среднего класса, и совокупление в ту ночь не имело ничего общего с романтической встречей в изысканной обстановке спальни. То было не что иное, как вспышка желания и минутная страсть, которой воспылали встретившиеся в поле самец, грубый как зверь, и самка, сгоравшая от врожденной похоти.

Неизвестно, что явилось причиной вспышки у Кымбок: то ли внезапный поворот мыслей, связанный с рентгеновским снимком, то ли от природы заложенная в ней предрасположенность к сексу, которая обнаружилась естественным образом в результате целой цепочки обстоятельств. По мере роста прибыли от завода Кымбок вела себя с мужчинами все развратнее, а Мун все глубже погружался в бездну одиночества. Однако он утратил всякий интерес к сплетням и ночи напролет проводил у печей за производством кирпичей. Если в то время он и находил какое-то утешение, то в Чхунхи, дочери Кымбок.

После смерти Джамбо Чхунхи стала жить на заводе. Поначалу на новом месте она чувствовала себя неспокойно: девочке пришлось расстаться не только с Джамбо, но и с сестрами-близнецами, оберегавшими ее после потери слона. Но вскоре, увлеченная наблюдением за утренним и вечерним ветром, за облаками разных форм, плывущими над Намбараном, и за цветами мелколепестника, растущего день ото дня, она и думать забыла о жизни в Пхёндэ. Она быстро привыкла к заводской обстановке и чувствовала себя здесь как дома. Как когда-то ее притягивала кузница, так теперь ее без остатка поглотил занимательный процесс замешивания глины, укладывания ее в формы, прессования и обжига в печи.

Она все время находилась рядом с рабочими, целыми днями следила за их действиями и однажды осмелилась прикоснуться к глине. В этот момент она вдруг испытала словно посланное судьбой чувство единения с этим влажным материалом, вдохнула приятный запах земли, а упругость и податливость глины наполнили Чхунхи умиротворением. Эти ощущения вернули ее к воспоминаниям о конюшне, в которой она родилась.

Спустя несколько дней Мун увидел глину, замешенную Чхунхи, и понял: у нее талант к этому делу. Он заметил, что девочка, несмотря на немоту, обладает невероятно глубоким и особым пониманием вещей, и начал учить ее изготовлению кирпичей. Тогда Чхунхи было одиннадцать лет. У других девочек ее возраста уже проступали первые признаки полового созревания, но у нее ничего подобного не наблюдалось. Рабочие не переставали поражаться, что Чхунхи принадлежит к женскому полу, ведь выглядела она крупнее взрослого мужчины.

Мун сначала не знал, как разговаривать с Чхунхи, и довольно долго объяснялся с ней с большим трудом, поскольку она не только не говорила сама, но почти ничего не понимала из того, что говорят ей. Однако вскоре до него дошло, что органы чувств у нее развиты намного лучше, чем у других, и поддерживать с ней отношения можно без слов, благодаря ее чуткому восприятию и обостренным эмоциям. К своему удивлению, Мун потихоньку научился общаться с девочкой.

Между тем Чхунхи быстро заметила, что Мун бесконечно одинок и несчастен, но не понимала почему. Ей не дано было знать, где берет корни это несчастье, потому она просто сострадала ему. К такому общению она привыкла еще с Джамбо. Так со временем между Муном и Чхунхи без слов установилась особая связь, похожая на привязанность отца и дочери.

Пчелы

Прошел год, и снова наступила весна. Модернизация, индустриализация и урбанизация были в самом разгаре, в городах повсюду развернулись стройки. Сколько ни обжигали кирпичей, их все равно не хватало, и завод, работая без устали, продолжал процветать. В это время Чхунхи не покидала завода, потому что Мун обучал ее кирпичному ремеслу. Однажды какой-то рабочий нечаянно задел штабель кирпичей, и он рухнул на игравшую рядом Чхунхи. Все подумали, что ее придавило насмерть, но девочка, целая и невредимая, вылезла из кучи, не поранив даже пальца. Тогда люди на заводе наконец обратили на нее внимание. Чхунхи уже обладала мастерством, позволяющим с первого взгляда отличить ее изделие от любого другого.

– Вот видите! Я правильно сделала, что привела ее на завод! – сказала Муну Кымбок.

Сама же хозяйка завода редко приезжала в Намбаран: она была слишком занята осуществлением мечты всей своей жизни – строительством кинотеатра. Она хотела познакомить жителей Пхёндэ с кино, чтобы и они испытали то острое возбуждение, которое целиком охватило ее, заставило смотреть во все глаза и слушать во все уши, когда много лет назад Меченый за руку привел ее в зал, вселявший страх, но такой манящий; ту неведомую силу, под воздействием которой она почувствовала стыд за свое возбуждение от увиденного на экране и сжалась всем телом; тот непередаваемый восторг, породивший желание бесконечно смотреть на живые картинки, сменявшие друг друга в темноте под потрясающие звуки.

Мун опасался, как бы эта смелая авантюра опять не привела к беде. Он пытался отговорить Кымбок, спрашивал, зачем в таком отдаленном горном поселке, как Пхёндэ, нужен кинотеатр, но она и слушать не хотела.

– Помяни мое слово: народ выстроится в очередь перед кинотеатром, а мы заработаем еще больше денег!

Возведение кинотеатра оказалось намного сложнее и затратнее строительства кирпичного завода. Кымбок привлекла инвесторов, готовых вложить деньги в кинобизнес, и выяснила, сколько потребуется рабочей силы, какие понадобятся технологии. Даже купила новый легковой автомобиль и наняла личного шофера. Мун понимал, что Кымбок опять ускользает в чужой и закрытый для него мир, но никакая сила уже не остановила бы ее. И к тому времени он осознал, что тень несчастья, с давнего времени нависавшая над его предками, постепенно догоняет и его.

Рабочего, справлявшего нужду в туалете, который построили рядом с печью, ужалила в глаз прилетевшая откуда-то пчела. Он пожаловался кухарке на свое невезение, попросил у нее соевой пасты и намазал ею сильно опухший глаз. Назавтра ужаленных оказалось уже семь человек, а на послезавтра – восемь. Кухарки забеспокоились, что так соевой пасты и для супа не хватит. Однако когда на следующий день от укусов пчел пострадали уже десятки людей, все перепугались, усмотрев в этом нечто зловещее. Кто-то из рабочих сообщил о происшедшем Кымбок, которая тогда находилась в Пхёндэ, но она лишь усмехнулась:

– Здоровые мужики, а так парочки пчел испугались? Надо велеть оторвать то, что болтается у вас ниже талии.

Однако когда она в сопровождении рабочего вернулась на завод с горшком соевой пасты, то не поверила своим глазам. Откуда-то взялся рой из миллионов, нет, десятков миллионов пчел, словно огромная черная туча закрыла небо над Намбараном. На землю опустилась мгла, а пчелы жужжали и били крыльями, и от этого казалось, что рядом воют злые духи. Зрелище было просто великолепное, но рабочие боялись покидать свои убежища и только через щель в двери выглядывали из комнат. Кымбок тоже пришлось укутаться с ног до головы плотной тканью, оставив открытыми только глаза, иначе она не смогла бы пройти на завод. Из-за неожиданной атаки пчел люди оставили работу, и даже Кымбок не могла найти выход из этой ужасающей ситуации. Пчелы не улетали и кружили над заводом даже после наступления темноты.

На следующее утро все заметили вдалеке, на поле, черное существо. Оно двигалось в направлении завода. Когда рабочие собрались с духом и вышли из своих комнат, то обнаружили в этом большом черном существе рой пчел, а когда эта черная масса приблизилась, смогли распознать в ней человека. Из-за пчел, облепивших все тело, он был похож на черную скалу. При каждом шаге часть пчел ссыпалась на землю, но тут же пустоты заполняли другие. Этот странный человек, словно надевший толстую шубу из пчел, на всех навел страх. Незнакомец коротко свистнул, и все пчелы, сидевшие на нем, словно по команде, одновременно взмыли в небо. И тогда перед людьми предстала женщина.

Распущенные длинные космы, чистое, как белый нефрит, но в то же время мрачное овальное лицо, на котором отражались то ли отрешенность, то ли наивность, то ли тупость, то ли равнодушие, и большой глаз с двойным веком... Второго глаза не было... Дорогие читатели, надеюсь, вы не подумали, что она исчезла навсегда? Да, вы угадали. Перед нами дочь покойной старухи. Теперь она носила черную повязку на месте выколотого глаза и почему-то была без одной руки – пустой рукав развевался на ветру. От солнца и ветра ее одежда не только выцвела и истрепалась, но и прохудилась, и через дыры кое-где проглядывало тело, а длинные, до земли, седые волосы, словно живые, волочились за ней. Выглядела она еще более странно, чем раньше. Те, кто узнал ее, испугались и попятились. Женщина медленно оглядела толпу одним глазом и, найдя Кымбок, открыла рот:

– Ты здесь хозяйка?

– А вы кто такая? – Кажется, на этот раз и Кымбок с трудом держала себя в руках. Голос ее дрожал, и она обратилась к женщине на «вы».

– Я настоящая хозяйка этой земли, которую ты украла, – уверенно ответила Одноглазая.

– Я украла эту землю? У меня есть документ на нее! Так с какой стати вы называете себя хозяйкой?

– А вот это ты сама знаешь лучше меня!

«Что такое она несет, черт побери?» – думали про себя люди, слушая этот странный разговор, но Кымбок, очевидно о чем-то догадавшись, отступила на шаг.

– Хорошо. Должно быть, у вас есть основание так утверждать. Давайте не будем спорить здесь, а зайдем внутрь. Перекусим и поговорим.

Одноглазая посмотрела на Кымбок и едва заметно ухмыльнулась. Кымбок не отводила взгляда, и между ними возникло напряжение – словно натянутая тетива. Неизвестно, сколько продолжался этот молчаливый поединок. Слышно было только, как один за другим сглатывали слюну рабочие и пчелы, кружась вокруг Одноглазой, жужжали все настойчивее. Наконец она шагнула вперед.

– Что ж, неплохая идея. Я как раз проголодалась.

– Послушайте, – попросила Кымбок, следуя за гостьей, – уберите этих пчел, пожалуйста. Люди так напуганы, что уже несколько дней не могут работать...

Входя в дом, Одноглазая тихо свистнула, и пчелы, плотно покрывавшие небо, в одно мгновение улетели в сторону долины. На это захватывающее зрелище стоило посмотреть: казалось, в воздухе пронесся огромный столб воды. Люди не переставали изумляться удивительной способности Одноглазой свободно управлять огромным роем пчел, и в то же время им хотелось узнать, зачем она пришла к Кымбок.

Судя по тому, что женщина, вывалив рис из плошки в миску с супом, сразу же съела всю порцию, она действительно проголодалась. Глядя, с какой жадностью она набросилась на еду, можно было понять, как сильно ей за годы жизни в диких условиях не хватало горячего риса, как она истосковалась по нему. Дождавшись, пока Одноглазая напилась воды, Кымбок спросила, на каких основаниях она утверждает, что земля принадлежит ей. На это женщина ответила, что она дочь покойной старухи, владелицы столовой, которая ей задолжала. Кымбок спросила, почему за долгом старухи она явилась к ней, и Одноглазая ответила, что земля, на которой построен завод, принадлежит старухе, как и деньги, потраченные на строительство завода. Откуда Одноглазая узнала об этом – неизвестно, но она тут же потребовала от Кымбок половину ее состояния. Кымбок ответила, что свои деньги она заработала тяжелым трудом, много лет продавала кофе и причин делиться с Одноглазой у нее нет, но раз уж судьба свела ее с дочерью старухи, то она готова выдать ей деньги на покупку жилья, поскольку она жалеет Одноглазую, всю жизнь одиноко скитающуюся со своими пчелами в поисках медоносных полей. Это было компромиссное предложение. Но Одноглазая его не приняла, и переговоры провалились.

Выходя, Одноглазая свистнула, и сразу из долины слетелись пчелы и снова закрыли небо над Намбараном. Женщина уселась на высоком холме, откуда просматривался завод, и, повелевая пчелами, начала забастовку. Рабочие опять бросили работу и убежали в комнаты, заставив нервничать Кымбок и Муна, но выхода из сложившейся ситуации, кроме того, чтобы принять требование Одноглазой, не было. Кое-кто из рабочих, чувствительных к яду пчел, а также сами пугливые уже собрали свои вещи и покинули завод, поэтому атмосфера накалилась. Одно было удивительно: Чхунхи не ужалила ни одна пчела. Под их мрачное жужжание она выходила во двор и спокойно месила глину. Все удивлялись уникальным способностям Чхунхи, но проблема от этого не разрешалась. На следующий день пчелы все так же летали над заводом. Кымбок села в грузовик с каким-то рабочим и уехала со словами: «Я найду способ все исправить».

Прошел день. Одноглазая не сдвинулась со своего места на холме, пчелы по-прежнему кружились над заводом. К ночи еще несколько рабочих сбежали в место побезопаснее. Кымбок вернулась через три дня. Но не одна, а с большим грузом. Когда с кузова грузовика сняли тент, там обнаружились десятки ульев. Рабочие были сбиты с толку, но по указанию Кымбок поставили ульи во дворе. И вскоре произошло удивительное. Сначала в улей залетели несколько насекомых, жужжавших рядом, а затем и все пчелы, закрывавшие собой небо. От несущихся черным ливневым потоком пчел рабочие в страхе попятились.

В это время и Одноглазая, сидевшая далеко, должно быть, почувствовала неладное и помчалась к заводу, не переставая свистеть. Однако пчелы, не обращая внимания на ее свист, устремились в ульи. В считаные минуты десятки ульев полностью набились пчелами. Бесчисленное количество насекомых кружило над ними, и этот огромный рой походил на мощную скалу размером с дом, внезапно выросшую из-под земли. В этот момент Кымбок разлила заранее приготовленный бензин и зажгла спичку. Миг – и примчавшаяся Одноглазая с бледным как смерть лицом завопила что есть мочи:

– Не-е-е-т!

Однако зажженная спичка выскользнула из руки Кымбок, пролетела, описав дугу в воздухе, и мгновенно в воздух поднялся огромный столб огня. Черный дым окутал небо, и из-за треска лопающихся пчелиных тел казалось, что где-то рядом пускают фейерверки. Одноглазая мучительно извивалась всем телом и рвала на себе волосы, словно это ее бросили в огонь.

Когда все пчелы сгорели, оставив после себя лишь черный пепел, едкий смрад окутал долину, и все зажали носы. В этот момент глаза Одноглазой, бившейся в конвульсиях с пеной у рта, закатились, и она лишилась сознания. Учитывая продемонстрированные ею удивительные способности, это зрелище разочаровывало и казалось нелепым.

Кымбок велела кухаркам уложить Одноглазую в комнате, а от рабочих потребовала ускорить производство кирпичей, заказы на поставку которых еще не были выполнены. Все с изумлением спрашивали Кымбок, как же ей удалось загнать пчел в улей, но она лишь усмехнулась:

– А куда же пчелам лететь, если не в улей?

На самом деле у Кымбок имелся секрет, с помощью которого она уничтожила пчел. Приехав в поселок, она отправилась к старому пчеловоду, давно занимавшемуся добычей меда. Спросила его, как ей одолеть пчел, и он посоветовал использовать феромоны – вещества, выделяемые пчелиной маткой для привлечения рабочих пчел. Ульи, привезенные на грузовике, были щедро смазаны этими самыми феромонами. Естественно, все пчелы устремились в ульи именно по этой причине, а не потому, что Кымбок проявила свои тайные способности, но рабочие поверили, что она обладает особым даром, и стали побаиваться ее.

Через некоторое время Одноглазая пришла в себя и огляделась. Судя по ее отсутствующему взгляду, она подрастеряла всю боевую прыть. Кымбок внимательно наблюдала за ней. Возможно, потому, что той пришлось прожить всю жизнь с пчелами в условиях дикой природы, чувствовалось, что где-то в глубине души этой чудаковатой женщины таилось сильное и острое одиночество. Кымбок вспомнила времена, когда сама, опустившись до положения нищей бродяги, скиталась по свету, как носимый ветром опавший лист, и в ней проснулась жалость. Кымбок извинилась за убийство пчел и осторожно предложила купить для женщины дом в Пхёндэ, если она пожелает, но поскольку жители поселка будут от страха сторониться ее, одноглазую и однорукую, то ей лучше поселиться здесь, на заводе. И после этих слов Одноглазая горько завыла, как волчица в лунную ночь, и выложила всю историю своей жизни: о том, как она росла без отца, как ее угнетала старуха и проткнула ей глаз, как любовник старухи лишил ее невинности, как за две бочки меда ее продали пчеловоду и как пришлось жить дальше. Потом она поведала Кымбок, как осталась без руки.

Много лет назад покинув Пхёндэ, Одноглазая долго мучилась от раны, оставленной укусом старухи. Она вынула вонзившийся в руку зуб и увидела, что рана, к счастью, не очень глубокая, однако было то проклятие старухи или что еще, но боль только усиливалась, и скоро страдания усугубились настолько, что бедняжка не могла уснуть. Катаясь по полу от невыносимой боли, она умоляла покойную старуху:

– Мама, простите! Я виновата перед вами! Пожалуйста, простите меня!

Однако боль не утихала. Женщина и плакала, и причитала, и, когда ничего не помогло, начала отчаянно ругать старуху, мол, посмотрим, чья возьмет, и осыпала ее самой грубой бранью. Прекратились мучения только тогда, когда Одноглазая положила больную руку на острый нож соломорезки и заревела, обращаясь к небу:

– Эй, ты! Глаз мой ты уже забрала, а теперь и рука моя тебе потребовалась? Хорошо. Если тебе так хочется, на, забирай ее, проклятую!

И она одним махом отрезала себе руку. Вот так ценой потерянной руки она смогла освободиться от проклятия старухи.

Шаманка

Появление Одноглазой убедило Кымбок в том, что огромные деньги, обнаруженные в потолке, принадлежали мертвой кухарке. Ей вспомнилось, что причиной смерти слона стала старуха, появившаяся перед машиной именно тогда, когда Джамбо делал ежедневный обход, вспомнилось, как долго они не могли высушить землю под завод, как там от укуса змеи погиб рабочий. Кымбок с тревогой подумала, что все эти несчастья идут от денег, пропитанных злобой и проклятием кухарки. Сестры-близнецы посоветовали как можно скорее провести шаманский обряд, чтобы задобрить покойную.

Кымбок послушалась их совета и пригласила шаманок, хорошо известных в округе чудодейственной силой, чтобы они успокоили разбушевавшегося духа. Устроили обряд перед кофейней – бывшей столовой, которую держала кухарка. Это был первый большой шаманский обряд в Пхёндэ, и весть о нем распространилась не только по поселку, но и по соседним деревням, поэтому собралась немалая толпа, среди которых только бродяг и нищих набралось несколько десятков. Стол, служивший алтарем, накрыли по правилам церемонии, установили на нем вареные головы коровы и свиньи, рядом столбиками уложили рисовые хлебцы, фрукты, разную снедь высотой в рост ребенка, и от тяжести у стола, как говорится, подгибались ножки. Собравшимся было на что посмотреть: бубенцы, веера, флажки, шесты и – самое впечатляющее и наводящее страх – шаманские принадлежности, а именно большие трезубцы, мечи, секиры в форме полумесяца, резаки с острыми ножами... Важная роль в церемонии отводилась ансамблю, исполнявшему народные мелодии. Музыканты, игравшие на традиционных барабанах, свирели, флейте, гонге и других инструментах, задали такой ритм, что зрители, невольно оказавшись под действием магических звуков, от возбуждения начали поводить плечами и слегка подпрыгивать еще до начала обряда.

А что еще всем показалось необыкновенным, так это вид святого военачальника, чья душа якобы вселилась в тело главной шаманки. На картине он был изображен как европеец, в отличие от других полководцев, причисленных к святым, причем на его неимоверно высоком носу красовались солнцезащитные очки. Он стоял на танке с трубкой в зубах и сверху мерил всех надменным взглядом. Он выглядел своеобразно и непривычно, но помощники главной шаманки объяснили, что полководец приплыл из далекой заморской страны, чтобы поддержать армию Южной Кореи, и проявил выдающиеся способности, а точнее, разбил всю северокорейскую армию, хотя сам ни разу не ступил на землю полуострова. А его пушки обладали такими потрясающими сверхъестественными возможностями, что при виде их испугался и убежал бы даже легендарный китайский предводитель Гуань Юй, не говоря уж о корейских военачальниках Чхве Ёне и Нам И.

Однако в тот день шаманский обряд с первой секунды не задался, несмотря на участие в нем души святого полководца, уподобленного божеству. Главная шаманка, приступив к своему ритуальному танцу, вдруг осознала, что кружится в левую сторону, хотя всегда кружилась в правую. Она восприняла это как дурное предзнаменование. Однако еще более загадочные явления начались, когда пришло время вызывать душу умершей. В ясный безветренный день флажки на шестах, поставленных в кумирне, вдруг заколыхались, да так сильно, будто вот-вот разорвутся, и бубенец неистово зазвенел сам по себе. Зрители стали перешептываться: должно быть, грядет божественный полководец в солнцезащитных очках. Однако в этот момент шаманка, игравшая на медных тарелках, неожиданно сошла с ума, стала бить себя по голове тарелками, разбила в кровь макушку и лоб, но продолжала со звоном колотить себя, не замечая боли. Другая шаманка, рядом с ней ударявшая в гонг, с громким смехом высоко задрала юбку и бесстыдно показала всем интимное место. Зрителей такое действо совсем не огорчило, но не могло не потрясти заказчиков шаманского обряда.

Помощники кинулись наводить порядок и увели с глаз долой обезумевших женщин, однако тут произошло еще одно нелепое событие: главная шаманка произносила заклинания для вызова духов, как вдруг из ее рта полились странные слова, которые впервые в жизни услышали не только зрители, но и сама говорящая. Кто-то из толпы сказал, что это язык той страны, откуда родом военачальник в солнцезащитных очках. Если их записать, то они звучат примерно так: «Годдем», «Факью», «Сан оф бич», «Мазер факер», «Коксакер» и «Оу шит». Спустя годы выяснилось, что все эти выражения матерные и неприличные настолько, что язык не поворачивается их повторить, но тогда об этом никто не знал.

Торжественный обряд с этого момента превратился в кромешный ад. Барабаны, свирели и флейты воспроизводили уже не музыку, а какофонию, и зрители заткнули уши. Танец шаманок тоже являл собой полную неразбериху: исполнительницы путались, мешали друг другу, одной наступили на подол и разорвали чхима, другая свалилась прямо на стол, служивший алтарем, и вся церемониальная еда попадала на землю. Увидев это, главная шаманка решила скорее отогнать злых духов, чтобы взять ситуацию под контроль, и решительно встала на острые лезвия чактту, но в тот же миг изрезала ступни. Кровь хлынула фонтаном, шаманка в ужасе закричала и упала в обморок. Остальные участники обряда растерялись, заметались, и в этот момент подул ветер, а с ясного неба полил дождь. Страх напал на зрителей, и они потихоньку начали отступать.

Вдруг главная шаманка, лежавшая без сознания, подскочила, как пружина, и уселась на лезвия. На этот раз все обошлось, крови не было, зато ее лицо за секунду совершенно преобразилось. Глубоко посаженные мышиные глазки, нос картошкой – это было лицо той самой старухи, чью обиженную душу хотели утешить шаманским обрядом. Кто-то из собравшихся узнал покойную и закричал. А виновница этого переполоха, тряся распущенными волосами, уронила голову на грудь и хрипло зарыдала. Так воют злые духи. У зрителей по спине побежали мурашки, кто-то упал без чувств. Главная шаманка, вернее старуха, внезапно перестала плакать, подняла голову и уставилась на окружавших ее людей. Наконец она открыла рот, и полилась речь, переданная духом:

От зловещего предсказания старухи люди в недоумении принялись перешептываться. А она, не проронив больше ни слова, лишь свысока поглядывала на всех и кривила губы в зловещей усмешке. Люди попятились. Но ситуацию исправила наша героиня Кымбок. Она решительно встала перед старухой и резко выкрикнула:

– Мы хотели утешить твою обиженную душу и отправить на небеса, потому и устроили шаманский обряд, потратили на это большие деньги. А ты, дух, препятствуешь нам, ведешь себя неподобающе! Упокойся с миром и, если хочешь, угощайся тем, что подано, а не хочешь – немедленно покинь нас!

Неужели требования Кымбок были услышаны? Дождь прекратился, и ветер стих. Бубенец на шесте замолк, и главная шаманка приобрела прежний вид. Зрители, пораженные дерзостью Кымбок, с восхищением говорили: «Ну до чего же храбрая, даром что женщина! Потому она и бизнесом ворочает сама. Смелости ей не занимать».

День закончился тем, что Кымбок разбросала еду внутри и за пределами кофейни, дабы умилостивить дух, однако интерес людей сразу переключился на предсказание. Они сосредоточились на том, какой смысл заключался в словах «огромная рыбина», а также на личности мужчины, которому суждено было стать причиной всеобщей трагедии. Со всех сторон раздавались всевозможные предположения, мнения, догадки, утверждения и версии, противоречащие друг другу. В конце концов начались те самые знаменитые споры о толковании пророческих слов. В них приняли участие все выдающиеся ученые Пхёндэ, которые, как полагается, разделились на два лагеря и бросились кусать, рвать на части и есть друг друга поедом. Как и все словесные дебаты, эти закончились лишь глубокими ранами, оставленными в душах противников, но, мне кажется, имеет смысл кратко изложить важные детали этих споров.

Как и полагается ученым, сначала они обратили внимание не на тайный смысл пророчества, а на его формальный аспект, то есть на то, что произнесенное устами главной шаманки состоит из двух равноправных частей: «Коль рыбина огромная окажется в горах, столб огненный возвысится до неба самого» и «коль будет пьян мужчина из края южного, ваш род, как высохшие листья, превратится в прах». Развернулась напряженная борьба. Представители одного лагеря убеждали, что в обоих предложениях содержатся причина и следствие одного и того же события. Их противники высказали противоположное мнение: изречение шаманки следует принять как два отдельных выражения, поэтому, естественно, произойдут два отдельных события. Таким образом, жесткая полемика велась между школой «Одного события» и школой «Двух событий».

Мнения всех ученых сошлись в одном: под «горами» подразумевается Пхёндэ, но вопрос о толковании смысла «рыбины огромной», что окажется в горах, снова разделил их на два лагеря. Школа «Одного события» отнеслась к выражению «столб огненный возвысится до неба самого» категорично, безусловно приняв за столб мужской член в состоянии возбуждения, из чего следовало, что «рыбина огромная» должна означать женский половой орган. Ученые этой школы утверждали, что старуха произнесла не проклятие, а хвалу, и не кому-нибудь, а огромному члену слабоумного, при жизни овладевшего отверженной старой девой, поэтому две фразы представляют собой метафорическое выражение сильного влечения мужчины и женщины. Школа же «Двух событий» указала противникам на то, что они слишком схематично подошли к определению смысла «столба огненного», а формальное применение такого метода чревато дальнейшими ошибками в толковании всего пророчества. В свою очередь, школа «Двух событий» представила собственное понимание выражения «рыбина огромная»: это новый вид оружия – ракета, использованная в недавней войне. Они обосновали свою позицию обтекаемостью формы ракеты, что свойственно и рыбе, и привели веский аргумент: вырывающееся из хвоста ракеты пламя точно соответствует следующей фразе – «столб огненный».

Вскоре теория о ракете подверглась критике: «Как старуха могла знать о ракете, если она не застала войну?», на что последовало разъяснение: «Она дух, а духи знают все», вызвавшее несогласие: «Тоже мне дух! Не надо пороть ерунду», на что последовало заявление: «Кто ты такой, что посмел так непочтительно обращаться к старшему?», после чего раздался протест: «Это ты, что ли, старший? Какой ты университет окончил?», принятый с иронией: «Какое это имеет отношение к делу, болван?», перешедшей в оскорбление личности: «О твоей невоспитанности, щенок, я знаю со времен учебы в школе», породившее «теорию захоронения»: «Такого, как ты, надо зарыть в землю, чтобы твоей ноги не было в научном мире», которая спровоцировала угрозу: «Видал я не раз тех, кто непочтителен к старшим. Избиты они были до такого состояния, что мочились кровью», в ответ на что была выдвинута теория «присуждения ученых степеней», якобы получаемых некоторыми как карточный выигрыш, в свою очередь вызвавшая негодование: «По-твоему, блядь, я что, свою ученую степень выиграл в карты?», закончившееся обменом реплик: «Ты, козел, говоришь, что это не ракета? Тогда что это?» – «Как что? Это член твоего отца, подонок!», который превратил дебаты ученых мужей в откровенную стычку. Бесконечные дискуссии о «столбе огненном», о «южном крае», о «высохших листьях», о других словах из пророчества охватывали все новые темы и не прекращались до конца года.

Искры от этих разгоревшихся споров, как ни странно, попали на торговца рыбой, и ему пришлось выслушать тяжкие оскорбления. Случилось это, когда школа «Двух событий» в качестве реванша выдвинула свою теорию, главную роль в которой отвела торговцу рыбой, работающему водителем в фирме Кымбок. Представители этой школы за «мужчину из края южного» приняли именно его. Поскольку жители поселка и без того с подозрением относились к нему из-за едкого запаха рыбы, утверждение ученых они сочли вполне убедительным. Кымбок пришлось изрядно попотеть, защищая торговца от разъяренных местных жителей, пришедших выгнать неугодного из поселка. А то, что он родом с юга, приверженцам школы «Двух событий» как бы невзначай сообщили не просто случайные люди, а сестры-близнецы. У них до сих пор болела душа из-за смерти Джамбо, и виновником они считали водителя. Как бы то ни было, шаманский обряд, породив раскол в научном мире и ненависть ученых мужей друг к другу, еще долго служил поводом для сочинения многочисленных сплетен.

Стоит рассказать еще кое-что, о чем время от времени люди вспоминали спустя годы. Шаманка, вставшая ногами на резаки и получившая глубокие порезы, уже в тот день предчувствовала, что проклятие старухи на этом не закончится. Дух покинул тело, но голос как начал, так и продолжил звучать у шаманки в ушах, хотя обычные люди его больше не слышали. Этот голос, словно вылетевший из ящика Пандоры, нельзя было затолкать назад.

Спустя время она поняла, что дух умершей старухи намного могущественнее духа святого военачальника в солнцезащитных очках, и призвала сильного духа вселиться в нее, чтобы служить тому сосудом. В конце концов этот злой дух к ней прилепился. Однако шаманка скоро осознала, что дух старухи, наполненный лишь гневом и злобой, есть дух мести. Иногда, правда, он демонстрировал чудодейственную силу, но вдруг жители поселка, обратившиеся к шаманке с просьбой провести обряд, начали внезапно умирать и сходить с ума, одержимые злым духом, и таких людей становилось все больше. По этой причине шаманку причислили к злобным черным колдуньям, и ей пришлось прекратить свою деятельность. Она испробовала множество способов, чтобы избавиться от старой карги, а в один дождливый вечер бросилась в колодец. Женщина лишила себя жизни ради того, чтобы злой дух больше никому не причинил вреда. Только тогда люди, заклеймившие ее как одну из многочисленных неопытных пустомель, признали ее истинной шаманкой. Несмотря на то, что во время обряда она изрезала ступни, встав на острые ножи.

Катаракта

Однажды Чхунхи заметила, что зрачки Муна изменились: они помутнели, покрылись серым налетом. Она стала всматриваться в них, и отчим сказал ей с грустной улыбкой:

– Удивляться нечему, Чхунхи. Мой отец полностью ослеп, когда ему и сорока лет не исполнилось. Мне еще повезло. До сих пор я жил и все видел. Но, кажется, теперь и до меня добралась эта зловредная болезнь.

Катаракта.

Она передавалась по наследству в роду Муна. Он знал более десятка родственников, потерявших из-за нее зрение. Таковы законы наследственности. Мун заранее готовился к несчастью, поджидавшему его. Положив руку на плечо встревоженной Чхунхи, он попытался ее утешить:

– Но ты не беспокойся. Ведь слепота придет не завтра. Зрение будет уходить по чуть-чуть, так что я еще многое успею увидеть и многое успею запомнить. А когда совсем ослепну, буду вынимать из памяти накопленное и просматривать одно за другим, как картинки. Не так уж и плохи мои дела.

Мун обращался к Чхунхи так, будто она была способна понять. К тому времени он сам стал еще молчаливее и, бывало, за весь день даже словом ни с кем не обменивался. Только с девочкой мог поделиться наболевшим. Чхунхи не в силах была уловить точный смысл сказанного отчимом, но печаль его почувствовала, и на душе у нее тоже стало тяжко.

Осенью того же года в кофейне произошло маленькое радостное событие: младшая из сестер-близнецов вышла замуж. Жених, некий инженер, приехавший в Пхёндэ устанавливать телеграфные столбы для проведения электричества, оказался моложе своей избранницы аж на двадцать лет. Однажды он случайно зашел в кофейню и, увидев там женщину, которую искал всю жизнь, стал навещать ее по нескольку раз в день, так, что аж протоптал тропинку к этому заведению. Близняшка находилась в том возрасте, когда живительная влага уже покинула тело, сделав его хрупким настолько, что, казалось, только тронь ее, и она тут же рассыплется на мелкие частички, но она так грациозно сидела у окна и ханбок так подчеркивал ее утонченность, что у инженера от наплыва чувств дрогнуло сердце. Если честно, женщина годилась ему в матери, но именно это и явилось причиной его страсти.

Много лет назад какая-то вдова средних лет так напилась, что без стеснения начала переодеваться перед ним, подростком, только вступившим в переходный период, а затем в темноте залезла к нему под одеяло, обдав горячим дыханием его щеки и нос, и от резкого запаха алкоголя и ее разгоряченного тела у него закружилась голова, а она захихикала и, пропев: «А ну-ка, сейчас посмотрим, насколько вырос перчик у нашего малыша...», недолго думая, залезла в его штаны, от чего у бедного мальчика голова опустела, дыхание участилось настолько, что он, близкий к состоянию скорой смерти, стал задыхаться, как вдруг почувствовал такое удовольствие, идущее от низа живота, что содрогнулся, затрясся всем телом и едва не зарыдал. Неожиданно он бросился на грудь вдовы, обнял ее и, сам не понимая, что делает, плотно прижался к ее бедрам и стал тереться своим «перчиком», да так неистово, что у женщины покраснела кожа между ног и началось раздражение. А он после этого метался между сильным, до смерти, страхом и безудержным желанием вернуть те минуты блаженства и ничего другого не нашел, кроме как мечтать о том, чтобы он сам, или его мама, или весь мир превратились в космическую пыль, которая будет вечно носиться в холодном и безграничном космическом пространстве, и это сокровенное желание не покидало его.

В знак благодарности Кымбок за помощь в строительстве церкви пастор начал первую в Пхёндэ церемонию бракосочетания и предложил собравшимся помолиться, для чего попросил всех закрыть глаза. Гости, пришедшие поздравить новобрачных, выполнили его просьбу, но жениху такая благоговейная атмосфера пришлась не по душе: его раздражало, что надо стоять без движения, и мало того, что у него разболелась голова, так еще свербело в паху и урчало в животе. Газы вырывались из кишечника, и он, едва справляясь с собой, крутил задницей и силился держать глазами закрытыми, от чего невольно дрожали веки. Тем не менее даже в таком мученическом состоянии он сквозь прищуренные веки оглядывал невесту, стоявшую рядом в белоснежном платье, и, сгорая от желания как можно скорее оказаться в ее объятиях и неистово потереться об нее низом живота, принужденно покашливал. В конце концов он невольно поперхнулся, чем нарушил благоговейную атмосферу в церкви, и у всех пришедших поздравить молодоженов отныне создалось впечатление, что храм для богослужений – весьма забавное и нелепое место.

– В постели он мужчина никудышный. – Так младшая из близнецов отозвалась о муже на следующий день после первой брачной ночи, зайдя в кофейню, где сидели ее сестра и Кымбок. – Он всю ночь терся своим вялым хрящом о мои бедра, как возбудившийся щенок, только и всего!

От ее слов все громко захохотали и захлопали в ладоши. Однако инженер постепенно восстановил мужскую силу благодаря поддержке жены, опытной в обращении с такими делами, и их супружеская жизнь наладилась. Но вскоре настал грустный момент: следом за коллегами, которые уже давно закончили работы и переехали на другой объект, инженеру пришлось покинуть Пхёндэ, а сестрам-близнецам – расстаться друг с другом. Поскольку те с рождения не жили порознь, печаль разлуки была нестерпимее боли от отрезанной руки. В день отъезда Кымбок выделила инженеру-электрику и младшей из сестер автомобиль, и молодожены, загрузив свой скарб, отправились в соседний городок. При расставании сестры со слезами на глазах обещали, что после окончания инженерных работ вернутся и снова станут жить вместе. Но, увы, сдержать данное слово им не удалось.

Вместе с Кымбок в Пхёндэ на церемонию бракосочетания приехала и Чхунхи. Она прошлась дорогой, по которой когда-то верхом на Джамбо дважды в день совершала обход. В конце той дороги, у кофейни, она увидела чучело слона. Как и раньше, Джамбо стоял с высоко поднятым хоботом, демонстрируя свою былую мощь. За это время горячие солнечные лучи и ветер изменили цвет его кожи, она потеряла упругость и скукожилась, то попадая под снег и дождь, то снова просыхая. Глядя на набитого соломой Джамбо, от которого осталась лишь дряблая оболочка, Чхунхи вспомнила время, проведенное с ним, и от тоски у нее сжалось сердце. Вдруг откуда-то до нее донеслось:

Привет, девочка!

Джамбо. Чхунхи чуть не заплакала от удивления и радости, но сдержалась и поприветствовала его как раньше:

Привет, Джамбо!

Вижу, ты подросла. Совсем скоро станешь девушкой.

А где ты был все это время?

Я побывал во многих местах. Недавно даже посетил Африку, где родился.

А где находится Африка?

Она очень далеко отсюда. Там есть бескрайние пустыни, а еще – такие страшные звери, как львы и гиены.

Да, кажется, ты уже рассказывал мне об этом.

А еще, если честно, я был и на кирпичном заводе, где ты живешь.

Но почему ты не позвал меня?

Это произошло глубокой ночью, все спали, так что я не стал тебя будить. Как тебе там живется, девочка?

Живется нормально. Я учусь у отчима делать кирпичи.

Вот как. Он к тебе хорошо относится?

Хорошо. Но у него портится зрение. Говорит, что еще немного, и ослепнет.

Да, это новость нехорошая, – грустно отозвался Джамбо.

Но почему ты не исчез? – спросила Чхунхи. – Ведь ты сам как-то сказал, что после смерти исчезаешь навсегда.

Ты умная девочка, – улыбнулся Джамбо. – Все помнишь. Да, я говорил. Но твоя мама сделала из меня чучело, так что я не могу исчезнуть, как бы мне того ни хотелось. Поэтому прошу тебя о помощи.

Как же я могу тебе помочь?

Я уже устал и хочу отдохнуть. Очень тяжело вот так стоять и днем и ночью. К тому же я стесняюсь, когда люди на меня смотрят. Так что уничтожь меня, пожалуйста.

Но как? Ты вон какой большой. Я не смогу.

Девочка, не спеши говорить «не смогу». Ты лучше подумай, что в твоих силах. Внутри у меня солома, и она совершенно сухая! К тому же, посмотри, сейчас и ветер дует как следует.

И только после этих слов Чхунхи поняла, на что намекает Джамбо.

В тот день Кымбок и сестры-близнецы, увлеченные болтовней о прошедшей накануне церемонии, не заметили, как Чхунхи вошла в кофейню и потихоньку умыкнула спички. Вдруг с улицы кто-то громко закричал: «Пожар!» – и женщины, подбежав к окну и увидев охваченное огнем чучело Джамбо и черный дым над ним, в ужасе бросились вниз, но в какой-то момент кожа слона, вздувшаяся от горячего воздуха, как воздушный шар, с грохотом лопнула, и тут же пламя вспыхнуло ярче и перекинулось на кофейню. Кымбок и сестрам ничего не оставалось, как только нервно топтаться на месте и наблюдать за огнем, пожирающим их заведение, пока с громким ревом сирены не примчалась большая красная машина, посланная из новооткрытой пожарной части. Жители поселка с восхищением наблюдали, как мужчины в красивой форме и шлемах, стреляя из длинных шлангов сильными струями воды в горевшее здание, тушат первый в их поселке пожар. За считаные минуты они справились с огнем, чем вызвали аплодисменты зрителей, довольных их безупречной работой, после чего пожарные, сняв с себя шлемы, поклонились людям с очаровательными улыбками и сели в машину. Только тогда все увидели Чхунхи в промокшей насквозь одежде, все это время стоявшую рядом.

Кымбок узнала от людей, что слона подожгла дочь, но в этот раз не стала ругать ее. Должно быть, решила: в Чхунхи на несколько минут вселился дух старухи. Она заявила во всеуслышание, что пожар в кофейне и есть тот самый «столб огненный» и теперь проклятие утратило силу. Ремонт кофейни обошелся в кругленькую сумму, но Кымбок была так рада освободиться от проклятия старухи, что ущерб ей показался сравнительно небольшим.

Кымбок осталась в Пхёндэ, чтобы следить за ремонтом кофейни и продвигать проект по строительству кинотеатра, а Чхунхи вернулась одна на завод, где вовсю кипела работа. Зрение Муна стремительно ухудшалось, к этому времени он различал предметы на расстоянии трех-четырех шагов от себя. Зато перед его внутренним взором все отчетливее появлялись картины родной деревни: облака на вершинах гор, река, отражающая солнечные лучи, волчата, найденные в пещере, когда они с отцом заготавливали дрова, лица родственников и близких знакомых, с которыми он расстался очень давно... Мун становился все молчаливее, все чаще целыми днями он не ронял ни слова, хотя постоянно находился среди людей. Так он переходил из настоящего в прошлое, из реальности в мечты, из существующего в уже исчезнувшее, из разговоров и общения с людьми – в свое безмолвное одиночество.

И Чхунхи все так же пребывала в собственном мире. В последнее время у нее появилось новое занятие: собирать мертвых насекомых, животных и складывать их под кучей кирпичей, поодаль от остальных. Причиной этого увлечения стало желание познать незнакомый мир, существование которого она недавно начала признавать из-за смерти Джамбо. Спрятав под кирпичами мертвого колонка и дохлую лягушку, полностью высохших на солнце и затвердевших, как ветки дерева, она приходила время от времени к своему тайнику и долго их разглядывала. Ей хотелось узнать, почему всего минуту назад летавшие и ползавшие насекомые, быстро бегавшие животные вдруг останавливаются и замирают, а потом гниют и исчезают. Чтобы раскрыть эту тайну, она целыми днями бродила по полю в поисках останков.

Однажды Чхунхи, тихо исследовавшая мир мертвых, пережила маленькое событие, которое привлекло к ней общее внимание, и произошло оно благодаря ее необычайной физической силе.

Иногда во время перерыва рабочие ради забавы где-нибудь в углу заводского двора мерились силой рук. В основном соревновались молодые парни, которым трудно было совладать со своей кипучей энергией. В тот день за столом сошлись настоящие борцы: первый имел самые мощные руки на заводе, а другой мог похвастаться самыми массивными плечами. На этот поединок, судя по всему, стоило посмотреть, поскольку собрались даже рабочие весьма солидного возраста, а также все поварихи. Загорелые руки борцов, закаленные долгим физическим трудом, казались здоровыми, как ствол дуба.

Мужчины сошлись в схватке, мышцы напряглись под тонкой кожей, вздулись и стали перекатываться. Победа досталась тому, кто раньше, как сказали люди, плавал по морям на судах. Когда определился самый сильный из работников, какой-то молодой парень, любитель пошутить, предложил Чхунхи, стоявшей рядом и наблюдавшей за поединком:

– Говорят, у тебя единая кость, так? А не хочешь со мной побороться? Но так как ты слабого пола и к тому же ребенок, я захвачу тебя за запястье. Так будет по-честному. Ну как, согласна?

Все засмеялись, но скоро смех сменился удивлением и восхищением. Чхунхи в тот день заставила устыдиться всех мужчин, уложив их руки на стол, и в конце она померилась силой с бывшим моряком. Тот держался чуть дольше других, но все-таки лишился звания победителя. Все вокруг не переставали изумляться невероятной силе девочки.

Однако у Чхунхи, победившей всех мужчин на заводе, наконец появился достойный соперник. Им оказался сын водителя грузовика, возившего кирпичи.

– У меня как раз есть хороший претендент на победу, – ухмыльнулся мужчина, прослышав об успехах Чхунхи.

Люди думали, что бороться с ней будет сам водитель, однако он выставил вперед своего сына, прятавшегося за спиной отца. Мальчик, застенчиво державшийся за ногу родителя, выглядел примерно ровесником Чхунхи. О нем тоже ходили слухи, будто кости у него необычайно массивные.

Скоро они сели посреди двора и приготовились к схватке. Как только мальчик захватил руку Чхунхи, им овладело незнакомое до сих пор сильное чувство. Ему как будто кто-то шепнул, что сидящая напротив девочка в будущем сыграет важную роль в его судьбе. Назовем это инстинктивным предчувствием самца. Состязание началось, и стало ясно, что сын водителя грузовика – тоже крепкий орешек. Каждый изо всех сил пытался сломить противника, но время шло, а борьба все не прекращалась. Из-под ногтей, вонзившихся в ладони, у обоих текла кровь, а солнце, стоявшее в зените, уже перекатывалось на западную часть неба. Но никто не уходил, люди в восхищении и удивлении замерли на месте. И только когда под борцами с грохотом рухнул стол, состязание закончили и признали ничью. Девочка и мальчик, тяжело дыша, смотрели друг на друга. Должно быть, и Чхунхи вдруг почувствовала что-то особенное во взгляде мальчика, потому что неожиданно вскочила, отбежала от него и спряталась за трубу.

После этого каждый раз, когда водитель грузовика приезжал на завод, борьба возобновлялась и всегда заканчивалась ничьей. За это время Чхунхи успела привыкнуть к мальчику, и после поединков они вместе играли. Она показывала ему то мертвых насекомых и животных, спрятанных за кучей кирпича, то недавно обнаруженную нору енотовидной собаки. Спокойный по характеру мальчик послушно следовал за Чхунхи, и они вдвоем обошли все окрестности завода. Он стал единственным другом детства Чхунхи, и закончилась их дружба в следующем году, когда отец мальчика вместе с сыном уехал из Пхёндэ на далекий берег южного моря, где устроился перевозить лесоматериалы. Потом мальчик и девочка снова встретятся, и между ними возникнут отношения более серьезные, но до этого еще очень далеко.

Чтобы приступить к строительству кинотеатра, Кымбок зимой того года встретилась с архитектором. Построивший уже несколько кинотеатров и гостиниц в больших городах, он слыл очень опытным специалистом. Явившись в кофейню со своим помощником, он сел напротив Кымбок, не снимая берета, а за ухом у него торчал карандаш. Поглядывая на Кымбок свысока, архитектор с гордостью, вставляя профессиональные словечки, перечислил названия больших зданий, построенных по его проектам. Кымбок перебила его:

– Хорошо. Если вы такой опытный, то, наверное, построить еще один кинотеатр для вас не составит никакого труда. Но вы должны возвести здание именно той формы, какой я скажу. Как владелица я имею на это право, не так ли?

– Как вы пожелаете, – пожал плечами архитектор.

– Вот и славно, – продолжила Кымбок с добродушной улыбкой. – У меня есть давняя задумка. Вот, посмотрите. Это я сама нарисовала. – Она протянула мужчине белый лист бумаги, сложенный пополам.

Он развернул лист и увидел вот такой рисунок:

Девушка из публичного дома

В полудреме девочка почувствовала запах сырости и плесени, исходящий от тумана. Она потихоньку откинула одеяло и вышла из дома. Все живое спало под ярким светом луны. Земля потихоньку остывала после горячего дневного зноя. Девочка прошла через заводской двор и медленно двинулась в сторону леса, ступая легко и уверенно, словно кто-то звал ее. Слух ребенка улавливал тончайшие звуки, она слышала даже, как перебирает лапками жучок на большом листе дерева. Скоро она полностью погрузилась в мир тайных звуков и ароматов, издаваемых всеми лесными обитателями. Она скинула с себя одежду и широко развела руки в стороны: ей хотелось впитать в себя как можно больше ароматов, звуков и частичек тумана, стелющегося над землей. Луна осветила обнаженное тело девочки – большое, как у взрослого человека. Она брела по траве и вдыхала запахи ночи – этого чудесного времени, когда растения втайне от всех тянутся ввысь и набираются сил. Девочка ощущала дыхание спящей енотовидной собаки, холодный запах ужа, который полз по дереву с полевой мышью во рту, старательные движения лап медведки, роющей нору, а также тайные изменения в своем организме. Наконец и у нее начался период полового созревания. Где-то внутри Чхунхи стали выделяться сильные гормоны, собираясь превратить ее в женщину. Так проявляется благословение жизни, уготованное законами природы.

Через несколько дней у Чхунхи начались месячные. Проснувшись утром и увидев кровь на нижнем белье и одеяле, испуганная девочка за руку привела Муна и показала испачканную постель. Эту новость Мун передал Кымбок, находившейся в то время в Пхёндэ.

– Вот вам и доказательство, что она девочка, а не мальчик, – невозмутимо ответила Кымбок; сообщение не вызвало в ней особого интереса.

Она набила гигиеническими прокладками грузовик, на котором в тот день привезли кирпичи, и отправила его на завод со словами:

– Этого ей хватит до того дня, когда она перестанет считаться женщиной.

К тому времени модернизация принесла изменения и в частную жизнь женщин: на смену ситцевым тряпкам, которые прежде приходилось стирать, пришли гигиенические прокладки. Однако Чхунхи никто не подсказал, как ими пользоваться, и ей, тонко чувствовавшей все изменения в своем теле, каждый месяц по несколько дней приходилось ходить в юбке, испачканной кровью. А упаковки этих прокладок, сложенные в комнате Чхунхи, потихоньку крали работницы завода. Не прошло и двух месяцев, как они унесли все до одной.

Когда-то давно в портовом городе Кымбок увидела синего кита и пришла в такой неописуемый восторг, что даже через двадцать лет не могла забыть его чарующий образ. Спроектированный по ее требованию кинотеатр в форме кита представлял собой ультрасовременное здание, при возведении которого планировалось использовать все имеющиеся в то время строительные технологии. Когда стройка заработала в полную силу, все кирпичи, изготовленные в Намбаране, везли только на этот объект, и опять пришлось нанимать большое количество рабочих. На новой строительной площадке – место ей определили перед железнодорожной станцией Пхёндэ – образовалось настоящее столпотворение из-за многочисленных грузовиков, привозивших необходимые материалы. Кымбок вновь достала свои фирменные шаровары и теперь всегда появлялась в них на стройке, которую даже на день не оставляла без внимания.

К тому времени в Кымбок произошло заметное изменение, касавшееся безудержной похоти, которая заставляла ее задирать юбку где попало и заманивать под одеяло любого мужчину, будь то строитель, пастор или рабочий с завода. Не сходившие с языков жителей поселка сплетни об утехах Кымбок прекратились. Она сама недоумевала, почувствовав, что с неких пор ее совсем перестало тянуть к мужчинам, но, недолго думая, приписала такую перемену настроения чрезмерному увлечению строительством кинотеатра. Однако в ее организме происходило что-то более серьезное: изменялись гормоны, вырабатываемые железами внутренней секреции. Эта непонятная метаморфоза в недалеком будущем совершенно перевернет ее жизнь, и начало этому положит неожиданное появление юной проститутки, продававшей себя в публичном доме рядом с железнодорожным вокзалом.

Как-то рано утром один рабочий, выйдя на строительную площадку, вдруг услышал шорохи из-под пленки, которой для защиты от росы накрывали штабель с пиломатериалами. Решив, что это бездомная кошка, он приподнял пленку и обнаружил девушку с распущенными волосами и засохшей кровью на лице. Она сидела, сжавшись в комок, и дрожала от холода. Рабочий побежал сообщить о девушке Кымбок, и она, вспомнив рассказ старшей из близнецов, догадалась, кто спрятался на стройке. Прошлой ночью из публичного дома сбежала проститутка. Она не отнеслась должным образом к клиенту, продавцу сладкой тянучки, за что была избита хозяином, а после, улучив минутку, сбежала от него, и сутенеры этого заведения всю ночь искали ее по поселку. Кымбок наказала рабочему спросить у хозяина публичного дома, что делать с этой проституткой, так как ей до девушки дела нет. Но старшая из сестер-близнецов со свойственным ей человеколюбием сказала: «Фазана, случайно залетевшего в дом, не ловят, а отпускают, как и за собакой не гонятся, не оставив ей путь к отступлению, а тут человек. Нельзя вот так безжалостно выдать девушку, лучше выслушать ее».

Скоро рабочий втайне от посторонних глаз привел в дом Кымбок проститутку. Несмотря на синяки и ссадины от побоев, а также грязную после проведенной на улице ночи одежду, женщина сразу разглядела в ней красавицу, какую редко можно встретить в этих местах. Она дала рабочему денег и велела держать рот на замке, а девушке предложила перекусить и накрыла для нее приличный столик. Но беглянка, на вид совсем девочка, лишь горько плакала и не прикасалась к еде, и Кымбок вспомнила, как много лет назад она сама оказалась одна в портовом городе и терялась, не зная, что делать. Жалость проснулась в ней. Девушка плакала еще долго, а затем с трудом заговорила и поведала свою историю. Она родилась в бедной семье. Отец, любитель азартных игр, проводил все время за картами и однажды, проиграв большие деньги, вынужден был расплатиться дочкой. Ее продали в винный дом сомнительной репутации, затем она переходила из одного подобного заведения в другое и, побывав в разных городах, в конце концов оказалась в публичном доме в Пхёндэ, а вчера ночью попался клиент, который захотел не просто обычного секса, а стал искать отверстие в неположенном месте, и она пришла в ярость и откусила ему член. Из-за чего поднялся скандал. Хозяин избил ее, она не вытерпела и убежала. Близняшка предложила вывезти ее на машине за пределы Пхёндэ, чтобы она могла сбежать куда-нибудь подальше, но Кымбок, очевидно что-то задумав, оставила девушку на попечении сестры и вышла из дома.

Она явилась в тот самый публичный дом, что находился рядом с железнодорожным вокзалом. Это заведение предназначалось для одиноких мужчин, приехавших из других мест на тяжелые работы; таких мужчин в поселке стало неожиданно много, и удовлетворяли их страсть проститутки – как и они, не видавшие в этой жизни ничего хорошего. На улице перед публичным домом ярко накрашенные девушки в вызывающих нарядах, оголявших большую часть тела, жуя жвачку, нагло приставали к мужчинам, дергали их за рукав и приговаривали: «Дяденька, не желаете отдохнуть?», «Дорогой, повеселимся! Не пожалеешь!», «Студентам тридцать процентов скидка!»; или же кричали в ответ на действия прохожих: «Чего ты, блядь, лапаешь меня? Без денег тебе ничего не светит!» В комнате, освещенной розовым светом, Кымбок уселась напротив хозяина заведения.

– Что за дела привели вас к нам, в такое презренное место, директор Кан? – приветствовал ее мужчина с козлиной бородкой, хладнокровный, как змея, и хитрый, как лиса.

– Кажется, мы с вами до сих пор ни разу не сотрудничали.

– Какое сотрудничество может быть между таким маленьким человеком, как я, держащим скромную лавочку, и вами, большим дельцом?

– Ну тогда, может, попробуем договориться о сотрудничестве сегодня? – предложила Кымбок.

Она вставила сигарету в мундштук и собралась закурить. Хозяин публичного дома смотрел на нее в полном непонимании.

– Я слышала, прошлой ночью отсюда сбежала какая-то девка. Это правда? – словно невзначай спросила Кымбок, выпуская длинную струю дыма.

Только после этих слов он понял, о чем пойдет речь, и подленько усмехнулся:

– А я и не знал, что вы интересуетесь этой распутницей. Чтоб неповадно было, я собирался ей стопы отрезать, когда ее поймают и вернут сюда. Ведь в ее работе и без стоп можно обойтись, я прав?

– Понятно. Однако сначала поговорим о том, сколько она вам должна.

– Главное не в том, сколько денег она мне должна, а в том, сколько она принесет мне завтра, – извернулся хитрый делец.

Как бизнесмен он обладал не менее крутым нравом, чем Кымбок. Но она даже глазом не моргнула и спросила:

– Вы ведь знаете, что я поблизости строю кинотеатр?

– Об этом каждый житель Пхёндэ знает.

– Из-за стройки сюда недавно приезжали высокопоставленные государственные чиновники и, посмотрев все в округе, выразили сильное беспокойство. Как они заметили, складывается нелепая ситуация. Скоро здесь возведут культурный центр – кинотеатр, а напротив него красуется публичный дом. И как это воспримут приезжие? Да и с образовательной средой для детей возникает проблема. Так они сказали. Вот тогда я их и спросила: «Найдется ли хотя бы один мужчина, который не посещает публичный дом? Если есть свет, то обязательно будет и тень, поэтому и существуют такие предприниматели, которые по доброй воле занимаются теневыми аспектами жизни общества. Благодаря им остальные считают себя чистыми, благородными и с гордо поднятой головой кичатся этим».

Кымбок говорила с улыбкой на лице, но в ее интонации чувствовалась откровенная угроза. И хозяину публичного дома пришлось надеть маску серьезного человека. Немного выждав, он открыл рот:

– А сколько, вы думаете, она может стоить?

– Наконец-то мы с вами понимаем друг друга. – Кымбок довольно улыбнулась.

В тот день между нею и хозяином публичного дома была совершена сделка – купля-продажа сбежавшей проститутки, и для определения цены «товара» они взяли за основу метод Фредерика Хоффмана, служивший критерием при определении размера компенсации ущерба, причиненного жизни человека. Получился очень сложный расчет. Решили, что следует разом, за вычетом процента от дохода, выплатить ту предполагаемую сумму, которую могла бы принести проститутка, продолжай она работать здесь. Спорными оказались вопросы, касающиеся, во-первых, периода, в течение которого она могла бы принимать клиентов, и, во-вторых, некоторых мелких деталей: надо ли включать в статью расходов на проживание подвергаемые вычету затраты на питание сверх нормы и стоимость гигиенических прокладок. Дело в том, что многие молодые проститутки в забегаловках часто лакомились ттокпокки^[24]. По данному вопросу пришли к такому соглашению: в расходы на проживание не включать затраты на питание сверх нормы, но на гигиенические прокладки включить. Трудности вызвали такие пункты: постоянными или временными работниками считать проституток, сколько дней в месяц признать для них рабочими и сколько – выходными, по какому критерию определять официальную процентную ставку. Проблем оказалось много, споры велись напряженно и продолжались полдня. В конце концов Кымбок добилась от хозяина публичного дома согласия в виде меморандума об отказе в правах на убежавшую проститутку, и за это ей пришлось заплатить сумму, равную стоимости жилого дома. Прознав об этом, старшая из близняшек стала звать проститутку не Сурён, что значит «цветок лотоса», а Дорогая Цаца.

В тот день в разговоре с хозяином публичного дома Кымбок упомянула о высокопоставленных государственных чиновниках, и это была не пустая угроза с ее стороны. О Кымбок уже говорили как о самом состоятельном человеке в Пхёндэ, к ней стремились влиятельные персоны из провинций, желающие открыть совместный бизнес; политики, с какими-то, без всякого сомнения, грязными замыслами; различные благотворительные комитеты и организации, поддерживающие неимущих и желающие получить от нее пожертвования; дальние родственники из родного селения, прослышавшие о ее богатстве; мошенники, задумавшие сорвать куш от сделки с ней; обычные альфонсы, узнавшие, что она легко отдается любому и поставившие цель соблазнить ее; любопытные альфонсы, в случае отказа готовые довольствоваться хотя бы лицезрением знаменитости; буддийские лжемонахи с жалобами на религиозную дискриминацию: «Почему христианский храм вы помогаете строить, а буддийский – нет?» Из желающих встретиться с Кымбок проходимцев выстроилась длинная очередь.

Однажды она приняла некого политика. Брызжа слюной, он неистово доказывал необходимость искоренения всех сторонников коммунизма в Пхёндэ. Кымбок слушала его, развалившись в кресле с трубкой в зубах. Вдруг она словно опомнилась:

– А вот то, что вы зовете коммунизмом, что это за предмет?

– Это не предмет, – ответил политик. – Так называется мысль.

– И у мыслей есть названия?

– Естественно. В мире все имеет название. Социализм, капитализм, либерализм, прагматизм, классицизм, неоклассицизм, романтизм, экзистенциализм, экспрессионизм, фетишизм, индивидуализм, реализм, сюрреализм, маммонизм, нуворизм...

– Хватит! – не выдержала Кымбок и протяжно зевнула. – Вы тут сутры не бубните, как попавший под дождь паломник... Лучше расскажите, что вообще за мысль содержится в этом коммунизме.

– Это мысль о том, чтобы отнять все имущество у таких богачей, как вы, и разделить его поровну между всеми.

– Вот оно что. Ну так это же нравы воров! Интересно, что в головах у людей, которые так думают?

– Вот потому я и говорю: гнать их надо.

– Хорошо. Я же думаю так: надо поймать тех, кто разделяет такую мысль, привязать камни к поясу и бросить в море. Ну как? Можно ли дать имя и такой мысли, что появилась у меня? – немного погодя ответила Кымбок.

– У такой мысли уже есть название.

– И какое же?

– Антикоммунизм. Это мысль о том, чтобы стереть красных с лица земли.

Под «красными» он имел в виду коммунистов. Об идеологии Кымбок имела весьма поверхностные представления, но, как и большинство людей, была твердо убеждена в своей правоте. Таковы законы идеологий. Пройдут годы, и она, вспоминая те дни, скажет в свое оправдание:

– Я выбрала правых, потому что «правый» значит «правильный».

Приходил к ней и другой политик. Он тоже с пеной у рта убеждал, что от коммунистов нужно избавиться как можно скорее, и отстаивал более жесткую позицию:

– Красных обязательно надо уничтожить.

– То есть убить? Разве в этом есть необходимость?

– Да, есть! Почему? Потому что если оставить в живых одного красного, то он убьет десятерых. Поэтому убийство одного красного спасет жизнь девятерым.

– Почему девятерым, а не десятерым?

– Так ведь одного-то кокнули, красного этого.

Вот такие велись разговоры. Все политики, как только открывали рот, так сразу начинали утверждать, что надо гнать коммунистов. Но на самом деле благодаря своей уединенности поселок Пхёндэ оставался в стороне от военных баталий и идеологических сражений, поэтому местные жители мало что смыслили в коммунизме.

Как бы там ни было, но в тот день после визита политика Кымбок стала антикоммунисткой, и скоро она удостоилась должности председателя женского подкомитета Антикоммунистического союза Пхёндэ, а затем и другие организации – политические, экономические, экологические, религиозные, а также научные, спортивные, региональные и прочие – обратили на нее внимание, и не прошло много времени, как она стала заместителем председателя Ротари-клуба Пхёндэ, делопроизводителем Лайонс-клуба Пхёндэ, членом правления Комитета по борьбе с коррупцией, членом Постоянного комитета местного отделения народного движения «Правильная жизнь», руководителем филиала штаб-квартиры движения «Новая деревня» в Пхёндэ, председателем филиала 4Н-клуба в Пхёндэ, руководителем филиала Всекорейской ассоциации кофеен в Пхёндэ, советником Всекорейской ассоциации кирпичных производств, делопроизводителем Комитета по экономическому развитию Пхёндэ, руководителем филиала Всекорейской ассоциации перевозчиков в Пхёндэ, заместителем руководителя Центра популяризации физических упражнений, председателем Народного совета по охране ареалов обитания тиса остроконечного, членом правления Ассоциации по охране диких енотовидных собак, председателем правления директоров кооператива по производству дубового угля, директором научно-исследовательского института экономики Пхёндэ, руководителем филиала Всекорейской ассоциации производителей сушеных морепродуктов в Пхёндэ и так далее. Всего набралось несколько десятков должностей.

После того как Кымбок за большие деньги вырвала юную проститутку из публичного дома, старшая из близняшек решила приобщить ее к работе в кофейне. Однако Кымбок по каким-то соображениям оставила Сурён у себя, и девушка стала следить за порядком в доме. За это время раны ее зажили, лицо посветлело и засияло, как и должно быть в ее годы, и она хорошела с каждым днем.

Однажды Кымбок, вернувшись домой поздно вечером, услышала на кухне звуки льющейся воды. Она вошла и увидела, что Сурён моется. От обнаженной фигуры девушки, стоявшей в заполненном паром пространстве, невозможно было отвести взгляд. Она казалась феей, только что спустившейся с небес. Мокрые волосы, ставшие еще чернее, свисали до длинной, как у оленя, талии, а округлые ягодицы, не большие и не маленькие, словно высеченные из нефрита, образовали прелестную линию изгиба, заставляя всех увидевших, будь то мужчина или женщина, задохнуться от такой красоты. Заметив Кымбок, она слегка отвернулась и улыбнулась, очень легко и естественно, и пухлые губы соблазнительно блеснули, словно на них повисла красная капелька росы, готовая вот-вот сорваться вниз. Казалось, выражение «непревзойденная красавица» создано для того, чтобы описать именно эту девушку.

Кымбок предложила потереть спину, и Сурён не без стеснения подставила ее, демонстрируя свою стройную фигурку, на которой никто бы не нашел следы прикосновений множества владевших ею мужчин. Кымбок положила руку на талию красавицы и почувствовала такую нежную кожу, что задрожала от волнения, и, пока мыла ей спину, наконец поняла, чего уже лишена сама, и тоска сжала ее сердце. Если жизнь человека есть бесконечная вереница потерь, то Кымбок уже потеряла многое. Она лишилась детства, родного дома, первой любви, и, самое главное, она лишилась молодости. Осталась лишь оболочка, а внутри пустота. А заставило ее убедиться в этом упругое тело Сурён. Кымбок протяжно выдохнула и произнесла:

– Даже не верится, что на свете существует такая девушка, как ты.

– Неужели я такая красивая? – с видом скромницы спросила Сурён, поворачиваясь к ней.

– Да, ты очень красивая! И я в твои годы нравилась мужчинам, они проходу мне не давали. Но даже молодой по красоте я и в подметки тебе не годилась. – Кымбок сполоснула девушке спину и продолжила: – На свете нечасто рождаются такие красавицы, как ты. Наверное, Бог особенно постарался, когда создавал тебя.

Неизвестно, то ли Кымбок за это время уже попала под влияние пастора, то ли по какой-то другой причине, но она упомянула Бога, и Сурён шутливо спросила:

– А других он как создает?

– Очень просто. Как из глины делают кирпичи.

От этих слов Мун непременно пришел бы в ярость. А он между тем продолжал слепнуть. Одним утром, поднявшись с постели, он неожиданно увидел перед собой широкую реку и удивился. На берегу выстроились в ряд большие тополя, а на переправе, где собрались люди, плавали маленькие парусники. Водная гладь отражала солнечные лучи и слепила глаза, а большие и толстые сазаны выпрыгивали из реки и били хвостами по воде. Эту картину Мун видел в родной деревне, когда был маленьким. Он понял, что полностью ослеп, когда память явила перед ним пейзаж, хранившийся с детства.

С этого дня он боле не видел окружающий мир, зато перед глазами в любое время без всякой логики или последовательности, словно хранившаяся в памяти панорама, вдруг возникала картина и открывалась перед ним, словно он листал фотоальбом, где собраны снимки, отразившие моменты всей его длинной жизни, начиная с далекого прошлого и заканчивая временем наступления полной слепоты. Эти «фотографии», пронизанные разным настроением, запечатлели пейзажи прекрасного мирного детства, картины войны и ужасные потери, экзотический облик китайского кирпичного завода, лица родственников, при воспоминании о которых у него каждый раз сжималось сердце, любовную сцену с Кымбок под ивой, бесконечно грустные картины той зимы, когда он, оставшись один в Намбаране, обжигал кирпичи... Если кто-нибудь смог бы зафиксировать эти кадры на фотопленку, он удивился бы, откуда в жизни обычного человека взялось такое множество событий, как он сумел сохранить их в памяти. Эти свидетельства стали бы бесценным материалом для исследований в области антропологии, социологии, истории, психологии и других наук. Но, к сожалению, чудес не бывает, и вместе со смертью Муна на берегу речки под ивой, случившейся спустя несколько лет, все эти картины исчезли как дым.

С некоторого времени у Кымбок пропала страсть к мужчинам, и все ее мысли обратились к молодому и красивому телу Сурён. Она покупала ей дорогие вещи и косметику, а девушка только и делала, что сидела дома и ухаживала за собой. Теперь Сурён демонстрировала красоту вполне зрелой женщины, полностью избавившись от образа неопытной и нервной девчонки. Она доверяла Кымбок как старшей сестре, и они часто перед сном говорили по душам, лежа в одной комнате, и так незаметно засыпали.

Примерно тогда у Кымбок начали происходить изменения в организме. Возможно, оттого, что она много курила, голос ее огрубел, а волосы на теле, густые от природы, стали жесткими, и легкий пушок над губой постепенно превратился в усы. Словно находясь во власти некоего духа, манеры ее сделались степеннее. Вообще-то, считается естественным, что у зрелых женщин с возрастом активнее выделяются мужские гормоны, называемые тестостероном, но у Кымбок эти изменения оказались слишком выраженными.

Однажды летним вечером, вернувшись домой поздно после ужина со строителями, Кымбок увидела, что Сурён спит за москитным пологом. Очевидно, из-за жары она надела нижнее белье, едва прикрывавшее наготу. Сквозь сетку смутно угадывалось безупречное, пленительное тело, а в ночном воздухе витал еле ощутимый аромат, в котором соединились вещества огромной силы, соблазняющие самцов и заставляющие их мчаться на этот запах, даже если расстояние до его источника составило бы десять ли. Это был тот самый запах, который в свое время возбуждал любого мужчину рядом с Кымбок, но уже давно у нее пропавший.

Кымбок сняла с себя всю одежду, вползла за москитную сетку к Сурён и, сама не понимая, что делает, тихо положила дрожащую руку на ее тонкую талию. Она ощутила влажную от пота нежнейшую кожу девушки, и ей показалось, что рука погрузилась в теплую воду. От волнения сердце забилось так же сильно, как и в ту минуту, когда она положила руку на живот Кокчона. Сурён открыла глаза. Увидев в темноте обнаженную Кымбок, пожирающую ее глазами, она смущенно улыбнулась и уткнулась лицом в подушку. Не в силах больше сдерживать себя, Кымбок, тяжело дыша, обхватила прелестные груди девушки.

Кит

И вот наступил день открытия кинотеатра, и снова в Пхёндэ из окрестных деревень потянулись любопытные, прихватив с собой котомки с едой. В самом поселке в последнее время численность населения росла с огромной скоростью, и в этот день народу собралось в несколько раз больше, чем в первый раз, когда сюда на поезде прибыл слон Джамбо. С самого утра на площади перед кинотеатром яблоку негде было упасть. Входные билеты распродали еще накануне, и очень многие знали, что не смогут попасть на сеанс, но тем не менее пришли, преодолев большое расстояние, в надежде увидеть хотя бы само здание кинотеатра. Из политиков на мероприятие пригласили депутатов национального собрания, а из чиновников – начальников полиции, пожарной службы, почты, оздоровительного центра и прочих государственных учреждений, а также так называемых влиятельных лиц региона, которые пользовались авторитетом у народа. Всех их усадили перед входом в кинотеатр над ступенями, чтобы перед началом показа фильма провести церемонию открытия культурного учреждения.

Приглашенные важные персоны по традиции разрезали ленточки, дернули за шнур, и, когда завеса, скрывавшая здание, упала, кинотеатр предстал перед зрителями во всей своей красе. По форме он напоминал кита, только что вынырнувшего из воды с высоко поднятым хвостом. Публика пришла в такое восхищение, что все как один вскочили и закричали от восторга. Такого устроители мероприятия не ожидали. Кинотеатр был спроектирован весьма оригинально: в хвостовой части кита находилась кинопроекционная кабина, в голове был сооружен экран, а зрительный зал располагался в середине корпуса, в животе чудо-рыбы. В кинотеатр вели мраморные ступени в виде волн, отчего создавалось впечатление, что кит плывет по морю, а площадку с верхней ступени до входа в зал застелили красным ковром, что придавало зданию еще большую величавость.

На огромном – чтобы все видели даже издалека – щите висела афиша, извещающая о показе первого фильма. Нетрудно догадаться, что в этот торжественный день демонстрировался вестерн с героями-стрелками, прекрасно владевшими оружием. Однако вместо Джона Уэйна главным персонажем оказался злой бандит в плаще, с наглым видом посасывающий сигару. Люди, зачарованные небрежной, слегка отросшей бородой героя и его меланхоличным и циничным взглядом, каким он свысока смотрел на них с афиши, загорались желанием тут же вбежать в кинотеатр.

В тот день внимание публики привлекало не только удивительное здание. Все взгляды невольно устремлялись на красивую девушку, сидевшую в ряду важных персон в прелестном европейском платье. Никто не узнал в Сурён проститутку, еще недавно предлагавшую себя в публичном доме. Она пряталась от солнечных лучей, прикрывая лицо веером, и даже среди всех почетных гостей, а их насчитывалось несколько десятков, выделялась осанкой и нарядом. Приглашенные интересовались, кто это дама, с кем она пришла, и скоро их любопытство было удовлетворено.

Началось выступление депутатов национального собрания. Они по очереди вставали за кафедру и, не скрывая эмоций, поздравляли людей с открытием кинотеатра. Все эти важные персоны стремились говорить как можно дольше, ведь это свойственно политикам, поэтому торжественная часть слишком затянулась, и, когда терпение зрителей уже находилось на исходе, последним на кафедру поднялся владелец кинотеатра. Люди с недоумением смотрели на Кымбок, которая готовилась начать приветственную речь. А все потому, что они ожидали увидеть женщину – так они были осведомлены, – а за кафедру встал мужчина в европейском костюме.

Да, так оно и было! В тот день Кымбок, появившись перед публикой в мужском костюме, фетровой шляпе и галстуке-бабочке, смело объявила всему миру, что она стала мужчиной. Выступала она долго, более получаса, и в конце заявила о своем решении и дальше направлять усилия на развитие региона и процветание культуры и искусства. Ее речь была замечательной и трогательной до такой степени, что высокопоставленным лицам, сидевшим в специально отведенных для них креслах, стало стыдно за свой жалкий лепет, и они поспешно покинули свои места.

Текст этого выступления подготовил не кто иной, как друг детства Кымбок из родного селения – Фармацевт. Она искала человека, который мог бы управлять кинотеатром, и вспомнила о нем, много лет назад очаровавшем ее и сестер-близнецов своим красноречием. Наведя справки и найдя друга в далеком городе, где он держал маленькую аптеку, она назначила его директором кинотеатра. Однако яркая речь Кымбок не очень-то и волновала собравшихся, их больше занимали пересуды о ней самой: правда ли она, как ходят слухи, является гермафродитом, имеет и мужские, и женские половые органы, и на самом ли деле она занимается любовью с проституткой из публичного дома, что рядом с железнодорожным вокзалом. Мало кто слушал владельца кинотеатра, но в тот момент, когда она закончила речь, сверху вдруг полилась вода, и всю публику окатило с головы до ног. Вода выбивалась из фонтана, сооруженного на крыше. А внесли его в проект перед самым согласованием по предложению Кымбок, которая пожелала всем показать, какой сильный фонтан выпускает кит. По этой причине кинотеатр стали называть «Китом», хотя официально назывался он «Кинотеатр „Пхёндэ“».

На церемонию открытия явился и торговец рыбой. Накануне вечером он много выпил, поэтому едва успел к концу мероприятия. На площади собралась тьма народа, а с кафедры как раз звучала речь Кымбок. Еще не пришедший в себя после похмелья, он мутными глазами оглядел кинотеатр, возвышающийся перед ним, и пробормотал как будто сам себе:

– Впервые в жизни вижу такую большую рыбину!

Мама девочки рожала. Роды проходили трудно. Обеспокоенные взрослые то и дело заходили в комнату роженицы. А девочка сидела, скорчившись, на открытой террасе и всю ночь слушала страдальческие крики мамы. Она всем сердцем желала, чтобы ребенок родился хотя бы на час раньше и закончились бы мамины страдания, а ее кто-нибудь скорее позвал в теплую комнату. Однако стоны не прекращались и становились все громче и громче. Девочка с силой зажмурилась, закрыла уши руками и попыталась вспомнить счастливые и радостные моменты. Однако воображение рисовало лишь страшных призраков, и вой ветра со стороны леса казался стоном злых душ. От страха она даже не чувствовала резкого холодного ветра, порывами бросающегося ей в лицо. Девочка тихо заплакала, прижав голову к коленям, и сама не заметила, как уснула.

Неизвестно, сколько она проспала. Кто-то похлопал ее по плечу. Девочка открыла глаза. Перед ней стояла мама. Мокрое от пота бледное лицо отражало усталость и бессилие. В руках она держала новорожденного, но почему-то руки и ноги младенца бессильно свисали.

– Мама... – позвала девочка сквозь слезы.

– Кымбок, – раздался безмерно грустный голос, – Кымбок, мама умерла. И малыш тоже...

Девочка бросилась к маме, чтобы обнять ее, но видение исчезло. Перепуганная до смерти, она очнулась ото сна и вбежала в комнату. Под тусклым светильником сидели взрослые, суровые и бледные, а лицо мамы было накрыто одеялом.

С того дня девочку охватил страх смерти, и целью всей ее жизни стало противостояние этой самой смерти. Побег из маленького горного селения, уход из портового города, скитание по всей стране и, наконец, строительство огромного кинотеатра в форме кита – все это имело связь с маминой смертью, пережитой в детстве. Кит очаровал ее не только потому, что был таким большим. Когда-то с берега моря она увидела синего кита, выпускающего фонтан воды, и вид большущей рыбины произвел на нее столь сильное впечатление, что она связала с ним образ вечной, неподвластной смерти жизни. С тех пор опутанная страхами девочка из горной деревушки, попав под обаяние огромности этого существа, отдавала предпочтение всему самому большому, чтобы избавиться от маленького, заведомо выбирала роскошное, чтобы не иметь отношения к невзрачному, стремилась к просторному морю, чтобы забыть крошечное горное селение. И достигла немыслимого – стала мужчиной, чтобы преодолеть ограниченность женщины.

Мы не знаем, почему вдруг однажды Кымбок решилась преодолеть пропасть между полами. Но то, что она достойно играла роль мужчины и была мужественнее любого из них, можно признать безоговорочно. В то время она управляла несколькими предприятиями, но, несмотря на крайнюю занятость, находила время и для души: любовь к Сурён разгоралась все ярче, и она, закончив дела, сразу мчалась домой к девушке. Кымбок не жалела денег на дорогие вещи и косметику для нее и даже купила ее родственникам землю в родной деревне. У Сурён не было никаких причин для недовольства.

Нас, естественно, не могут не интересовать тонкости интимных отношений между ними: как они вели себя в постели и как занимались любовью? Любопытство вызывает и вопрос, получала ли Сурён удовольствие с Кымбок? Ответ положительный. От грубых и нетерпеливых клиентов, с которыми девушка прежде имела дело в публичном доме, Кымбок отличалась большой нежностью, и ласки ее были настолько утонченными, что Сурён не могла не восхищаться ее искусными руками, которые безошибочно находили самые чувствительные и неизведанные точки на теле. Ей хотелось узнать, как у Кымбок, женщины, получается доставлять ей так много приятных ощущений, и вскоре это выяснилось.

Однажды ночью разразилась гроза, и, когда Кымбок, вымывшись, вошла в спальню, сверкнула молния и ярко осветила комнату. Сурён не поверила своим глазам, разглядев между ног Кымбок нечто напоминающее мужской член. Пусть он был не больше мизинца, но по форме не отличался от полового органа других мужчин. Так раскрылся секрет, каким образом Кымбок доставляет столько наслаждения своей избраннице. Оказалось, в ней произошли не только внешние перемены, но и внутренние: организм перестроился так, что женские органы превратились в мужские.

Новость о превращении Кымбок в мужчину молниеносно распространилось по поселку, и об этом узнал даже Мун. Будь на его месте обычный человек, он пришел бы в ужас, но Мун неожиданно спокойно воспринял это известие.

– Говорят, твоя мама стала мужчиной, – сказал он Чхунхи. – И это неудивительно. Ей давно надо было им стать.

Полностью ослепший, он не покидал пределов Намбарана и весь год проводил на заводе. Порой перед ним всплывали образы, хранившиеся в памяти, но он знал, что пройдет немного времени – исчезнут и они. Однако он по-прежнему верно исполнял роль директора завода, потому что мог проверять качество кирпичей одним лишь прикосновением и постукиванием. Рабочие, зная о его требовательности, приговаривали: «Можно обмануть духа, но только не Муна».

А о Чхунхи к тому времени совсем забыли. Ее организм понемногу развивался после появления месячных, пусть и запоздалых, но никаких особых перемен не произошло. Хотя она уже стала лучшим мастером по изготовлению кирпичей, никто не обращал на нее внимания, потому что она с самого начала вела себя тихо и неприметно. Для Чхунхи жизнь на заводе текла размеренно, не причиняя ей никаких беспокойств. Когда хотелось работать, она месила глину и отправляла кирпичи в печь, а когда монотонный процесс ей надоедал, гуляла в долине и в поле, наблюдала за живыми существами и происходящими с ними изменениями.

Забытой людьми оказалась не только Чхунхи. Несмотря на то, что Кымбок предоставила Одноглазой жилье рядом с заводом, скучная жизнь в Намбаране все больше надоедала ей, до того существовавшей в условиях дикой природы. Она проводила дни вместе с другими работницами, однако ни с кем не хотела общаться, да и женщины, побаиваясь ее мрачного нрава, не стремились с ней подружиться. Одноглазая неизменно тосковала по долине, покрытой роскошно цветущей леспедецей, по жужжанию пчел, собиравших нектар. Эта женщина уже не могла жить вместе с обычными людьми.

Однажды она гуляла в окрестностях завода, шла, куда ноги вели, и оказалась в глубокой долине Намбарана. Там ее приветствовало журчание ручья, знакомое с детства, там она ощутила привычный тонкий запах цветов недотроги. И вдруг откуда-то к ней слетелись пчелы, сначала несколько, затем их стало больше, и скоро вокруг нее собрался рой из нескольких десятков насекомых. Это были пчелы, выжившие после массовой гибели сородичей в пламени, устроенном Кымбок. Через некоторое время, обыскав долину, под большим камнем она нашла пчелиный дом и довольно тяжелые соты с медом. Там же Одноглазая обнаружила и пчелиную матку вместе с белым маточным молочком. С того дня она каждый день тайком покидала завод и весь день проводила в долине. Одной матки хватило, чтобы начать снова разводить пчел. Одноглазая даже построила в долине землянку и жила в ней. На заводе женщина бывала лишь изредка, чтобы взять продукты, но скоро стала появляться все реже и осенью того года наконец пропала совсем.

Фармацевт, как и надеялась Кымбок, отлично справлялся с должностью директора кинотеатра. Благодаря своему красноречию он умело руководил коллективом из десяти человек, куда входили художник, рисовавший афиши, билетер, оператор и подсобные рабочие. Проблем не возникало.

Впервые в жизни посмотрев фильм, зрители сразу же, как и Кымбок когда-то в портовом городе, оказались в плену удивительного мира кино. Каждый раз, когда начинался показ нового фильма, они бежали к кассе и становились в очередь, а после этого не проходило и нескольких дней, как скука снова гнала их в кинотеатр, и они уже не могли представить свою жизнь без него. Так незаметно они попадали в сети коварного удовольствия и получали наслаждение, сидя в темноте и исподтишка подсматривая за чужой жизнью.

Через кино они понимали жизнь. Кино упорядочивало бессмысленную действительность. Узнав, что жизнь полна великолепных приключений и сладкой романтики, они чувствовали себя счастливыми и обретали спокойствие в новообретенной истине: мир со всеми его необъяснимыми проявлениями функционирует в соответствии со строгим порядком поэтической справедливости. Большинство просмотренных в то время кинофильмов были привезены из страны, называемой Америкой. Зрителям казалась чудесной выдуманная жизнь персонажей, и, сами того не замечая, они начали подражать им, а некоторые даже уехали в эту страну. И с того времени в головах людей стала укрепляться лишь одна мысль. Она была столь мощной и привлекательной, что ничто не могло ей противостоять, и, более того, все остальное она останавливала, над всем преобладала, все в себя вмещала и, таким образом, побеждала все. Образ жизни людей полностью стал зависеть от этой мысли, а звучала она так: «Все, что связано с Америкой, прекрасно».

Он или она

Однажды журналистка какого-то периодического издания по экономике взяла интервью у Кымбок в связи с приятным событием: ведущие архитекторы Южной Кореи признали кинотеатр «Кит» лучшим зданием года в стране. Молодая журналистка спросила, какими мыслями руководствуется бизнесмен в своей работе. Кымбок достала из красивого серебряного портсигара сигарету и ответила:

– Не знаю. У меня всегда лишь одна мысль.

– Какая же?

– В строительстве нужно стыдиться мелкого и невзрачного. – Это выражение наряду с фразой «Продай что угодно, будь то тухлый горбыль или треснувший кирпич», когда-то сказанной Муну, заключало в себе все отношение Кымбок к своему делу. – Говорят, деньги – источник греха, – выпуская длинную струю дыма, продолжала Кымбок. – Но, простите, по мне, так источник всех грехов – бедность.

Такое мнение, к счастью, во многом совпадало с политикой Генерала, тем более что до личной встречи с ним она испытывала к тому симпатию. По окончании интервью журналистка не для протокола спросила Кымбока:

– Скажите, каково это – превратиться в мужчину?

Дорогой читатель, давайте с этого времени относиться к нашей главной героине как к главному герою. Сейчас мы живем в таком мире, что даже в загсе могут переписать пол человека. Так почему же я, всего лишь пересказывая истории, которые бродят по миру, не могу поступить так же?

– Это намного удобнее, – ответил Кымбок. – И вот что хорошо: не надо раз в месяц носить гигиенические прокладки, не надо каждое утро пудриться, а самое главное – к тебе не пристают мужчины.

Кымбок широко улыбнулся, демонстрируя зубы, пожелтевшие от кофе и табака. Конечно, не только ради этого он стал мужчиной, но в любом случае своим перевоплощением Кымбок оставался вполне доволен. Как и многие представители сильной половины человечества, он посещал бары и рестораны, где клиентам прислуживают девушки, курил, а иногда вел себя вызывающе, так сказать, по-мужски.

Однажды в винном доме, оборудованном барной стойкой, произошел небольшой инцидент. Из соседнего города в Пхёндэ за карточными долгами явился мелкий бандит. Он не знал, что симпатичный джентльмен в опрятном костюме является самым богатым человеком в этом поселке. Положив руку на плечо Кымбока, в одиночестве сидящего за стойкой напротив бармена и потягивающего виски, он начал хвастаться своими победами в кулачных боях. Но все его «героические» россказни, в которых начало не сходилось с концом, вызывали такое недоверие, что Кымбок опустил стакан и не выдержал:

– Послушай, где ты насмотрелся таких скучных фильмов? Этому вранью поверят в соседних деревнях, но не здесь. Так что убирайся отсюда.

Бандит уставился на Кымбока, встал и высоко занес кулак, собираясь ударить своего обидчика. Но не смог этого сделать. Неожиданно он почувствовал на шее острое лезвие карманного ножа. Кымбок наклонился и прошептал ему на ухо:

– Дружок, может, выйдем на улицу и там поговорим как мужчина с мужчиной? А то в тесном баре как-то не с руки.

И тут бандит побледнел и потихоньку ретировался. Вот о таком интересном происшествии рассказывали люди. Однако, как мне кажется, этому не стоит верить, потому что в те годы в Пхёндэ не было бара с барменом, и вообще, эта история слишком напоминает расхожий сюжет из вестернов, и поэтому возникает подозрение, что эту сцену придумал кто-то из любителей кино. Возможно, для того, чтобы подтвердить: люди признали Кымбока полноценным мужчиной.

Тут мужчинам обязательно надо обратить внимание на одну важную деталь. Может ли на самом деле женщина превратиться в мужчину? Конечно не может. Но если это так, то откуда у Кымбок взялся мужской член? А дело здесь в секрете гормонов, о котором не знала и Сурён. В ту ночь она увидела между ног Кымбок не член, а изменившийся клитор.

Впервые о том, что источником оргазма, испытываемого женщиной, является клитор, узнали американцы, обычная супружеская пара медиков. В книге «Сексуальные реакции человека» они рассмотрели тему женского оргазма и дали новую оценку роли клитора, вызвав яростные споры вокруг щепетильной темы. Содержание этой книги можно сформулировать короткой фразой: «Нельзя утверждать, что в сексе крайне необходим мужской член».

Эта теория перевернула стереотипное представление о том, что женский оргазм достигается исключительно через влагалище, и опровергла традиционную точку зрения, утверждавшую, что секс предполагает необходимость проникновения мужского члена в женское лоно. В результате представление о роли мужчины в постели уменьшилось. Это открытие совершило революцию в истории секса. Между прочим, до того как супружеская пара медиков ввела термин «клитор», из-за сходства формы его называли «мужским половым органом в уменьшенном виде». Вполне понятно, почему Сурён, увидев клитор Кымбок, увеличившийся под воздействием мужских гормонов, приняла его за пенис.

Возможно, кто-то спросит: «Что может сделать мужской член размером с пальчик ребенка?» Уважаемые читатели-мужчины, помните наставление супружеской пары медиков: «Нельзя утверждать, что в сексе крайне необходим большой мужской член».

Пока шел фильм, Кымбок сидел рядом с Сурён и держал ее за руку, как когда-то давно делал Меченый. Однако Сурён не любила кино. Она говорила, что не понимает, почему людей так привлекают выдуманные истории. Ей же нравилось ездить в соседние города и покупать драгоценные камни или хорошие вещи. Поэтому однажды в разговоре со старшей из близняшек Кымбок дал ей такую оценку:

– Она красива, очаровательна, вот потому на нее и требуется много денег.

Кымбок охотно выполнял любое желание Сурён, не ограничивая ее в средствах, и скоро в ее комнате и висела, и лежала груда одежды всевозможных фасонов, была разложена дорогая косметика, украшения, редкие драгоценные камни. Создавалось впечатление, что Сурён скупила весь универмаг. Из одежды она многое ни разу так и не надела; бесчисленные лосьоны, кремы и губные помады в нераспечатанных упаковках просто выбрасывались. А в один прекрасный день Сурён завела собаку. Эта породистая овчарка, привезенная из далекой страны, славилась своим умом. У нее и родословная имелась, да такая, что будь на ее месте человек, его бы отнесли к высшему дворянству. Владельцу собаки, который пришел вместе с Сурён за деньгами, Кымбок без малейшего колебания отсчитал сумму, за которую отдали бы двух коров.

Какое-то время Сурён забавлялась собакой, души в ней не чаяла, поселила в своей комнате, кормила, поила и даже спала в обнимку с ней, чем вызывала ревность Кымбока, но не прошло и трех-четырех месяцев, как дорогой питомец, очевидно, надоел ей, и она перестала уделять ему внимание, даже кормить забывала, и бедная овчарка то и дело голодала. Кымбоку ничего не оставалось, как поручить собаку сотрудникам кинотеатра, и они посадили ее на привязи перед кассой. Умную овчарку с хорошей родословной, к великому сожалению, опустили до объекта презрения, и порой от скуки ее дразнили прохожие. Однако, что бы ни вытворяла Сурён, любой ее каприз Кымбок воспринимал как проявление таланта, приятный сюрприз или кокетство. Таковы законы любви.

Однажды к Кымбоку, беззаботно болтавшему с Сурён, явился сотрудник кинотеатра и сообщил, что с ним хочет поговорить какой-то слепой. Скоро привели человека с тростью. Это был Мун. С ним вошла и Чхунхи. Узнав в человеке в мужском костюме маму, девочка вытаращила глаза, не понимая, что происходит. Сурён впервые увидела этих людей, плохо одетых, дочерна загорелых от постоянной работы под солнцем, и, приняв их за нищих, скорчила недовольную гримасу. Кымбок попросил Сурён выйти на минутку в соседнюю комнату. В последнее время он почти не интересовался делами на кирпичном заводе и только изредка посылал Фармацевта узнать, все ли там в порядке. Пустым взглядом, без каких-либо признаков радости он посмотрел на гостей и спросил, указывая на Чхунхи:

– А кто этот толстый молодой человек?

За месяцы, пока они не виделись, Чхунхи очень поправилась, и Кымбок не узнал свою дочь.

– Это ребенок, вышедший из твоей утробы, – ответил Мун.

– Вы, оказывается, не только ослепли, но и с ума сошли! Как такой толстяк мог выйти из моей утробы? Ну да ладно, какое дело привело вас ко мне? – Кымбок усмехнулся; он не поверил такой чепухе.

Мун вынул из-за пазухи кирпич и положил перед Кымбоком.

– Что это?

– А на что это похоже? – вопросом на вопрос ответил Мун.

– Это кирпич.

– Это не кирпич.

– А что же это, если не кирпич?

– Это мошенничество. Самое жестокое из всех, что я видел.

Только после этих слов Кымбок взял кирпич и внимательно его рассмотрел.

– Он же сделан из цемента. Почему вы говорите, что это мошенничество?

– Я говорю так потому, что из такого материала нельзя строить дома. Но все строят, а причина одна: он стоит дешевле.

– Все строят из него дома, и ничего. И почему только вы видите в этом проблему?

– Они все пусть строят из чего угодно: из кирпича, из дерева. Но проблема в том, что из-за этого кирпича не хотят покупать наш.

– Ну, если так, то и мы теперь можем делать и продавать кирпич из цемента. – Кымбок легко нашел выход из ситуации.

Однако Мун вдруг закричал с яростью:

– Значит, мне надо стать мошенником?

– Разве кто-то предлагал вам стать мошенником? Велено было делать кирпичи.

– Дома, построенные из подобного кирпича, и года не выдержат, рухнут. Так что не вздумайте мне предлагать такое. И примите меры, иначе скоро завод закроется.

Все высказав, Мун вышел с Чхунхи и хлопнул дверью. Они направились в Намбаран. Через несколько минут явилась Сурён, быстро села Кымбоку на колени и спросила, что это за толстуха только что вышла отсюда. На что Кымбок ответил:

– Она работает на заводе. В войну потеряла родителей, идти было некуда, вот и прибилась ко мне. Сейчас она обжигает кирпичи и дело свое знает хорошо. Для девочки она – силач хоть куда. Так что свой хлеб отрабатывает.

Почему Кымбок так решительно отрекался от Чхунхи? Просто потому, что ребенок зародился из семени Кокчона? Или потому, что в ней напрочь отсутствовала привлекательность, свойственная девочкам? Или потому, что Кымбок хотел избавиться от прошлого, державшего его в своих сетях? Или, ко всему прочему, он стремился полностью забыть тот период своей жизни, когда был женщиной, потому что теперь, став мужчиной, воспринимал прошлое как ошибку, а Чхунхи своим существованием мешала тому? Все эти предположения имеют право на существование, однако не исключено, что ни одно из них нельзя назвать правильным. Как бы там ни было, в тот день Кымбок, к сожалению, не мог даже представить себе, что эта встреча с Муном, бывшим любовником в бытность ее женщиной, и с Чхунхи, единственным кровным родственником, последняя. Медленно и бесшумно, как наступают сумерки, приближался час, когда свершилось проклятие.

После того как младшая из близнецов с инженером покинула Пхёндэ, сестры, скучая друг без друга, находили утешение в переписке. В письмах старшей рассказывалось об открытии кинотеатра, о превращении Кымбок в мужчину и обо всех незначительных событиях, происходивших в кофейне. Поскольку инженер-электрик ставил телеграфные столбы и постоянно переезжал с одного места на другое, послания от младшей сестры каждый раз приходили из разных пунктов. Весной она отправляла письма из далекой рыбацкой деревни, что на восточном морском берегу, а зимой следующего года – из глухомани в горах, а еще через несколько месяцев – из большого города, в десятки раз больше Пхёндэ.

Шел уже третий год, как близняшки расстались, и однажды осенней ночью старшая проснулась с болью в сердце, охваченная непередаваемым ощущением потери и горя. Вытирая неудержимо льющиеся слезы, она сидела, не понимая, в чем дело, и вдруг осознала, что печаль ее связана с младшей сестрой. Среди глубокой ночи раздался громкий вопль, и, когда прибежал перепуганный Кымбок, рыдающая старшая сестра, лежа на полу лицом вниз, объявила, что младшая умерла. Кымбок верил в необыкновенные способности старшей из близняшек, но все-таки попытался утешить ее, говорил, что пока ничего точно не известно, может, все и обойдется, но после полудня пришло сообщение, что младшая погибла. Как выяснилось, инженер-электрик допустил оплошность при работе с проводами, и его ударило током. Увидев это, жена – она как раз принесла ему обед – попыталась снять его с проводов, но тоже попала под высокое напряжение, и они оба один за другим отправились на тот свет. Старшая рыдала безутешно, несколько раз падала в обморок и только к вечеру с трудом пришла в себя. Поднявшись, она заявила, что поедет к сестре и сама проведет похоронный обряд, и начала собираться. Торговец рыбой, находившийся рядом, вдруг неожиданно вызвался сопровождать ее. Кымбок дал им свой личный автомобиль и деньги на похороны.

Как-то раз, когда старшая из близнецов и торговец рыбой еще не вернулись из другого города, Кымбок пришел домой поздно вечером. Со двора доносились голоса, кто-то вел задушевную беседу. Он решил, что сестра и торговец вернулись с похорон, и хотел войти, но остановился. На открытой террасе рядышком сидели Сурён и Фармацевт и весело разговаривали. Поддавшись обаянию красноречивого собеседника, Сурён то и дело смеялась и даже легонько похлопывала мужчину по плечу. При виде их милой беседы Кымбок почувствовал укол ревности. Спрятавшись за воротами, он наблюдал, как они непринужденно болтают на откровенные темы, и догадался, что их отношения зашли уже далеко. Жена Фармацевта сбежала с любовником, и он уже более десяти лет жил холостяком. Естественно, его привлекала красавица Сурён. Однако Кымбок поразился, что тот посмел так нагло посягнуть на его девушку.

Через несколько минут он вошел во двор, намеренно выдав покашливанием свое присутствие, и парочка смутилась, как дети, пойманные за дурными шалостями. Фармацевт неловко поздоровался и быстро отошел, а Сурён, видимо уловив настроение Кымбока, повисла на его плече, показывая свою нежность слишком рьяно. Кымбок решил, что с распутностью Сурён ничего не поделаешь, а к другу детства стал относиться с осторожностью.

Похоронив сестру и ее мужа, близняшка и торговец рыбой через полмесяца вернулись в Пхёндэ. Со смертью младшей сестры старшая все время чувствовала себя так, словно у нее отняли половину тела. Она отказывалась от еды и все дни проводила в комнате, заставляя всех переживать о ее здоровье.

Прошло несколько дней, и раним утром Кымбок случайно заметил торговца рыбой, выходившего из комнаты сестры. Кымбок подумал, что, пока те находились в поездке, между ними возникли любовные чувства. Пусть старшая раньше до смерти ненавидела торговца, но могло же случиться и так, что она наконец открыла сердце мужчине, который не отходил от нее ни на шаг, сопровождал в пути, помогал на похоронах и утешал в горе. Кымбок невольно усмехнулся такому повороту судьбы – старшая сестра привязалась к человеку, которого когда-то хотела оклеветать и выгнать из поселка. Но раз уж так получилось, неплохо было бы им официально зарегистрировать брак и начать супружескую жизнь. Решив действовать, Кымбок в непринужденной обстановке предложил сестре помощь. Однако ее реакция оказалась весьма странной: она вдруг разгорячилась, заявила, что до сих пор не простила торговцу убийство Джамбо, а чтобы выйти замуж за бывшего сожителя Кымбока – такое она даже в страшном сне не может представить. Кымбоку пришлось признаться, что он видел, как торговец выходил из ее комнаты, а затем он попытался все смягчить, мол, в таком возрасте не стоит стесняться и что-то скрывать, когда вместе столько пережито. Но сестра ни за что не хотела признавать отношения с торговцем:

– Не знаю, в каком сне приснилась тебе такая ерунда. Пусть я замертво упаду, если это окажется правдой. А пока мне признаваться не в чем!

Однако еще через несколько дней Кымбок вновь услышал из комнаты сестры вздохи и стоны. Без сомнений, там занимались любовью. И в подтверждение этому через некоторое время оттуда вышел торговец рыбой. Так повторилось несколько раз. Кымбока оскорбило, что старшая из близняшек, к которой он относился как к родной сестре, упорно его обманывает. Однако вскоре торговец рыбой объяснил Кымбоку, почему она так поступает.

Он признался, что, действительно, у них с женщиной завязались близкие отношения, когда они находились в отъезде, но после похорон, по возвращении в Пхёндэ, он столкнулся вот с чем. С какого-то времени у старшей, которая убивалась из-за смерти младшей, появился странный симптом: то она становилась младшей, то возвращалась в привычное состояние. Когда Кымбок говорил с ней, она была младшей, а ночью получалось, что спал торговец со старшей. Каждый раз перед свиданием ему приходилось осторожно проверять, кто перед ним сейчас: младшая или старшая. А через несколько дней отпала и необходимость проверять, с кем он имеет дело, поскольку теперь обе личности уживались в одном теле. И вела себя женщина соответственно: разговаривала сама с собой, как общаются два человека, и эти две личности иногда даже ссорились.

Торговец рыбой больше не мог подойти к старшей и страдал в одиночестве. Между тем тайна, связанная с сестрами-близнецами, этим не исчерпывалась. Из разговоров старшей с самой собой стало понятно, что после отъезда с инженером-электриком погибла не младшая, а старшая. Значит, получается, младшая уступила молодого мужчину старшей, которая повредила поясницу и всю жизнь не могла выполнять функции, предназначенные женщине. Выходит, инженер-электрик женился не на той, кого любил. А через некоторое время и этот факт пришлось подвергнуть сомнению. Выяснилось, что поясницу в детстве повредила не старшая, а младшая и наложницей лесопромышленника стала не младшая, а старшая, но спала с ним, оказывается, не старшая, а младшая, ну и так далее. С детства они часто по своему желанию менялись ролями и в итоге сами запутались. Поэтому вопрос, кто же все-таки старшая сестра – та, что вместе с инженером-электриком уехала и умерла, или та, что живет в Пхёндэ, так и остался загадкой.

Призраки

– Генерал не произвел на меня впечатления. Роста маленького, лицо смуглое – никак не скажешь, что он способен на что-то великое. Тут кроется какой-то обман.

Так Кымбок оценил Генерала после встречи с ним. Это произошло весной следующего года, когда правитель страны приехал с инспекцией в город в двух-трех часах езды от Пхёндэ, где был устроен прием для крупных предпринимателей региона. Кроме них в этом мероприятии участвовали известные политики и землевладельцы Пхёндэ. Кымбок обменялся рукопожатием с правителем и сфотографировался с ним. Хотя о Генерале Кымбок отозвался не очень тепло, групповую фотографию с ним он повесил на стену своего офиса. Правитель был в военной форме и солнцезащитных очках, низкорослый Кымбок, стоявший неподалеку от него в первом ряду, сразу бросался в глаза. На фотографии на его замкнутом лице, отражавшем эгоизм и надменность, которые свойственны большинству богатых людей, явно читалось владевшее им подавленное настроение, а также смущение и растерянность – они исходили от женской природы, которую он до сих пор не смог полностью в себе уничтожить. Этот снимок оказался последним в жизни Кымбока.

Той же весной рабочие кирпичного завода устроили забастовку. Все началось с падения спроса на качественный кирпич из глины, поскольку повсеместно дома стали строить из дешевого цементного кирпича. Кымбок по-своему отреагировал на такое явление, решив приступить к производству цементно-песчаного кирпича без обжига, что намного упрощало весь процесс. Достаточно было просто смешать песок и цемент, залить раствор в форму и высушить на солнце. Поэтому Кымбок уволил всех опытных инженеров, нанял вместо них молодых рабочих и сократил всем зарплату. Таковы законы менеджмента.

Рабочие, честно трудившиеся с самого начала существования завода, почувствовали себя преданными. Они собрались большой толпой перед кинотеатром, заняли площадь и объявили забастовку. Инициатором этого протеста выступил не кто иной, как ослепший Мун. Эта кучка недовольных напугала любителей кино, и Кымбок поручил Фармацевту провести переговоры с бастующими, но стоило тому подойти к рабочим, как они схватили его, привязали к кресту, а крест установили в центре площади. До смерти испуганный директор плакал и умолял о спасении. Кымбок закрыл вход в кинотеатр и из окна офиса на втором этаже закричал рабочим:

– Расходитесь! А то я навсегда закрою завод!

Но рабочие не поддавались угрозам. Они еще громче скандировали лозунги:

– Долой недобросовестного владельца предприятия! Долой владельца, нарушающего наше право на труд! Долой владельца, угрожающего нашему существованию! Долой!

Как воины, решившие захватить крепость, они привезли несколько грузовиков кирпичей, сложили из них башню до второго этажа и обосновались напротив офиса хозяина, выкрикивая свои требования. Кымбок обратился за помощью к знакомым политикам и государственным органам. Утверждал, что на завод тайком проникли подстрекатели, которые управляют забастовкой. Под подстрекателями он имел в виду красных, то есть коммунистов.

Вскоре мобилизованная военная полиция окружила площадь. Несмотря на требование прекратить забастовку и вернуться на завод, рабочие не сдавались, держались вместе, бросая сверху в полицейских кирпичи. В результате протест жестоко подавили с помощью слезоточивого газа. Сопротивление мастеров кирпичного дела не было организованным и потому распалось. Башня из кирпичей рухнула, кто-то покалечился, у многих бастовавших, попавших под удар полицейских дубинок, оказались разбиты головы.

Всех задержанных рабочих привезли в полицию для расследования. Для того чтобы выявить среди них красных, полиция применила жестокие пытки, сделавшие десятки людей инвалидами. Не выдержав истязаний, рабочие подписывали акты о признании себя красными.

Подвергли дознанию и Фармацевта, ошибочно принятого за одного из бастующих. Он оправдывался, используя все свое красноречие, уверял, что не участвовал в протесте, а как директор кинотеатра пришел на переговоры от лица компании, но его схватили бунтари, а затем арестовали власти. Фармацевт обещал, что при условии немедленного освобождения он не будет поднимать шум из-за ошибки полиции или требовать компенсации за моральный ущерб, но, если вдруг понадобятся свидетельские показания, он готов в любое время явиться в полицию и как очевидец событий, изнутри наблюдавший за происходившим, засвидетельствовать о незаконных действиях красных, организовавших забастовку. Однако, вопреки его ожиданию, здесь его красноречие не сработало, даже наоборот, сказалось на нем отрицательно по той причине, что в полиции придерживались правила, которое заключалось в следующем афоризме: «Кто много говорит, тот коммунист».

Коротко и ясно.

Встревоженный директор кинотеатра попросил обратиться к Кымбоку, уверял, что тот подтвердит его непричастность к делам красных, умолял вызвать его. Однако полицейскому, который пришел за разъяснением, Кымбок, покачивая головой с таким видом, будто не понимает, в чем дело, ответил вот что:

– Не знаю, почему он оказался вместе с бунтарями. Раньше я считал его вполне достойным человеком, но, как говорится в пословице, чужая душа – потемки.

Кымбок отрекся от друга детства. Из-за неприятного осадка, оставшегося на душе после подслушанной нежной беседы с Сурён. Раньше он посмеялся бы и забыл об этом, но от прежнего Кымбока не осталось и следа. Он утратил качества уверенной в себе и добросердечной женщины, превратившись в малодушного эгоистичного мужчину, которого переполняло свойственное детям желание отомстить обидчику.

Фармацевту пришлось вынести жестокие пытки, длившиеся несколько дней, и освободили его только благодаря рабочим. К счастью, нашлись совестливые «кирпичники», подтвердившие, что он не участвовал в забастовке. С трудом волоча истерзанное тело, он добрался до кинотеатра, где Кымбок, встретив его холодным взглядом, упрекнул:

– Здесь из-за красных такое безобразие творилось, а ты где, скажи, скрывался все это время?

Хотя Фармацевту вернули должность директора, глубоко в душе он затаил страшную злобу на Кымбока.

На заводе навели порядок, большинство рабочих мест заняли новенькие. Всех инициаторов забастовки отнесли к красным, и они были либо казнены, либо отправлены в тюрьму. Муна тоже жестоко пытали, повредили ноги, но скоро освободили из-за преклонного возраста и слепоты, и он вернулся на завод. Однако дела ему там не нашлось. Печи уже не работали: на заводе производили кирпичи из цемента. Все дни напролет Мун, скорчившись, сидел у печей и слушал, как время от времени мимо проходят поезда. Никого из молодых рабочих не интересовал слепой старик. К тому времени исчезли даже те образы, что некогда появлялись в его воображении, и он чувствовал себя очень несчастным и одиноким.

Только Чхунхи не оставляла Муна. Она приносила ему еду, брала за руку и выводила с завода на прогулку. Но больные ноги уставали, отчего Мун не мог подолгу ходить, и тогда Чхунхи подставляла ему свою спину. Она без тени усталости носила Муна на себе и легко доходила с ним до железной дороги, а иногда и до противоположного склона долины. Покачиваясь на широкой, как у мужчины, спине Чхунхи, Мун вспоминал то далекое время, когда они с Кымбок впервые пришли в Намбаран. Тогда он нес Кымбок, а теперь, по иронии судьбы, его несет ее дочь. От этой горькой мысли Мун невольно усмехнулся. Он попытался вспомнить ощущение от прикосновения нежной груди Кымбок к своей спине и запах ее тела, сводивший с ума, но воспоминание о страстях тех летних дней только смутно мерцало где-то вдали. «Да, многое изменилось под небом...» – думалось ему.

Осенью того же года, когда обычно начинают петь петухи, на опорной балке дома повесилась старшая, или младшая, из сестер-близнецов. Похоронная церемония проходила перед кинотеатром. Тронутые необыкновенной любовью сестер друг к другу, люди плакали и говорили, что старшая, или младшая, последовала за младшей, или старшей, не сумев вынести потери. Но Кымбок не проронил ни слезинки. Он объяснил, почему не плачет:

– Мужчина плачет только три раза в жизни. И сейчас не то время.

Как вечное напоминание о необыкновенной любви близняшек, люди похоронили старшую, или младшую, рядом с могилой покинувшей этот мир ранее младшей, или старшей, сестры.

Наступил сезон смертей. Не прошло и нескольких дней после кончины второй из сестер-близнецов, как рядом с железной дорогой на берегу ручья, под ивой, обнаружили тело Муна. Это случилось поздней осенью, когда потемнела вода и с ивы облетели почти все листья. Речка в этом месте не была настолько глубокой, чтобы в ней мог утонуть человек, но для слепого Муна она оказалась такой же опасной, как большое водохранилище. Здесь он впервые разделил с Кымбок любовную страсть. Его смерть для многих так и осталась загадкой. Погиб ли он в результате несчастного случая или покончил с собой, выяснить не удалось. И объяснить, зачем человек с больными ногами шел к далекому берегу ручья, чтобы умереть там, тоже никто не смог.

Скромные похороны провели на кирпичном заводе. Тихо лили слезы только несколько рабочих – те, что проработали с Муном все эти годы и вместе участвовали в забастовке. Среди провожавших мужчину в последний путь была и Чхунхи. Она не плакала: думала, что Мун просто куда-то исчез, как недавно исчезла Одноглазая. Кымбок же на похороны не явился, потому что именно на этот день пришелся премьерный показ фильма. Перед людьми он высказался о Муне коротко:

– Он вправду был очень сложным и щепетильным человеком.

Тело Муна сожгли в печи, а пепел развеяли в долине Намбарана. Этот человек помог Кымбок построить завод и отдал всего себя производству кирпичей, но в последний путь отправился чрезвычайно одиноким.

Между прочим, Мун ошибся в предсказании – дома из цементно-песчаного кирпича не рушились. Он даже представить себе не мог, что скоро города наводнят здания, построенные из этого материала. Посмотри он с небес на высотки из стекла и бетона, то, без сомнения, произнес бы:

– Это мошенничество, самое масштабное и жестокое из всех, что я видел.

«Огромная рыбина» была уже в горах. Конец приближался, и проклятие ждало своего часа. Но никто об этом не подозревал. Предвестники несчастья явились сначала Кымбоку, мужчине из южного края. Казалось, смерть двух людей на него никак не подействовала, но скоро он ощутил на себе ее влияние.

Зимой того же года, вернувшись домой поздним вечером, Кымбок вдруг увидел неизвестного мужчину, присевшего на край террасы. Это был его отец, много лет назад утонувший в водохранилище. Тело его под мокрой одеждой дрожало от холода, ноги запутались в водорослях, губы посинели, и с каждым движением с головы сыпались льдинки. Полными печали глазами он долго смотрел на Кымбока, затем встал и ушел в темноту.

На следующий день Кымбок отправил в родное селение Фармацевта с поручением засыпать то злосчастное водохранилище. На это потребовались большие деньги, но Кымбок не жадничал – все, лишь бы дух отца перестал бродить по белому свету. Однако странности не закончились. Через несколько дней, выйдя из кинотеатра после окончания последнего сеанса, Кымбок увидел мужчину в белоснежном костюме, стоящего на ступеньках перед входом. Как и в первую их встречу, он преградил ему путь и спросил:

– Хочешь, я покажу тебе кино, Наоко?

Кымбок узнал его, сердце упало от страха, но он приложил все усилия, чтобы казаться спокойным, и отрицательно помотал головой. Это был редкий мошенник, заядлый контрабандист, мастер владения кинжалом, не имеющий соперников в портовом городе, известный развратник, хозяин всех портовых проституток и ловкий маклер – Меченый. С его одежды капала вода, но рана на животе почему-то исчезла. Он пытался зажечь спичку оставшимися четырьмя пальцами, но, мокрая, она никак не зажигалась. Кымбок вынул из кармана серебряную зажигалку и протянул ему. Меченый наконец прикурил и глубоко, с удовольствием затянулся. Серебряная зажигалка осталась у него в руке, он гладил, крутил и изучал ее. Видимо, она ему понравилась, и Кымбок пролепетал:

– Оставьте себе, если хотите. У меня таких много.

Меченый тут же спрятал зажигалку в карман и, подмигнув Кымбоку, сообщил напоследок:

– Как захочешь посмотреть кино, обращайся ко мне в любое время. Я всегда буду здесь.

Кымбок постарался как можно быстрее отойти от кинотеатра, а когда оглянулся, то увидел: Меченый с зажженной сигаретой во рту ходит по ступенькам, как когда-то очень давно расхаживал перед кинотеатром в портовом городе. Он выглядел бесконечно одиноким и несчастным.

С того дня рядом с Кымбоком постоянно появлялись умершие. Бывало, проснется, а рядом сидит Кокчон и смотрит на него грустными глазами. Как-то во время сеанса он вдруг оглянулся и заметил Меченого в белом костюме, тот играл серебряной зажигалкой в заднем ряду. Иногда мама, покинувшая Кымбока еще в детстве, стояла перед ним с новорожденным на руках, а у младенца бессильно свисали ручки и ножки. Прошлое, от которого Кымбок все время пытался убежать, возвращалось к нему. Он решил больше не убегать. И начал пить. Опьянев, кричал на мертвых:

– Все убирайтесь вон! Я уже не тот Кымбок, каким вы меня знали!

Люди в Пхёндэ совсем позабыли о проклятии старухи, поскольку после смерти шаманки прошло уже несколько лет, но отголоски сказанного ею все еще витали в воздухе над поселком. Однажды пьяный торговец рыбой возвращался домой и вдруг услышал голос. Звучало проклятие – так же мрачно и четко, как во время шаманского обряда. На следующий день он сказал Кымбоку, что после смерти любимых сестер-близнецов он больше не хочет жить в Пхёндэ. В транспортной компании уже работали молодые водители, поэтому Кымбок не стал его задерживать. Никто не провожал торговца рыбой, некому было грустить от расставания с ним. Он сел на четырехколесный грузовичок, изначально бывший трехколесным, проехал перевал и покинул Пхёндэ.

Через несколько дней к Кымбоку пришли незнакомые люди в темных очках и черных костюмах. Они оказались агентами одного из секретных органов государственной власти. Кымбоку завязали глаза и куда-то повезли. Их действия были равносильны похищению, но сопротивляться не имело смысла. Его допрашивали в подвальном помещении без окон. Агенты секретного органа много чего знали о Кымбоке, даже больше, чем он сам. Они знали все подробности его жизни в портовом городе, упоминали Меченого и Кокчона. Они изъяли все бухгалтерские книги предприятий, которыми владел Кымбок. Он ничего не мог скрыть от агентов и чувствовал себя препарированной в биологической лаборатории лягушкой. Они знали подробности всех его дел, словно всевидящий Бог, но тем не менее бесконечно повторяли одни и те же вопросы, и Кымбоку пришлось повторять одни и те же ответы, пока они не оставили его в покое. Он чувствовал себя униженным и оскорбленным. Атмосфера этого заведения была настолько страшной, что даже призраки, постоянно преследовавшие Кымбока, там не появлялись. Агенты не давали ему ни спать, ни есть. Но самым трудным испытанием оказалось то, что ему не позволяли курить.

За эти дни Кымбок понял, почему его допрашивают. Из-за того, что на какой-то пирушке он не слишком лестно отозвался о личности Генерала после встречи с ним. Тогда Кымбок заявил, что по виду Генерала никак не скажешь, что он способен на великое, что тут совершенно точно кроется какой-то обман.

Кто-то из окружения Кымбока запомнил эти слова и донес на него в органы. Агенты настойчиво спрашивали, что он имел в виду под обманом. Наконец следствие закончилось, и Кымбок, полностью изможденный, вернулся домой. Ему пришлось признаться во всем, в чем заставляли признаться, и подписать акты объемом в тысячи страниц. Благодаря активной помощи знакомых политиков он смог вырваться на свободу, однако пережитые за эти дни унижения нанесли его самооценке невосполнимый ущерб.

С того времени Кымбок не мог прожить ни дня без спиртного. Проснувшись утром, он сразу тянулся к бутылке и засыпал только после приема хорошей дозы виски. Он искал утешения в алкоголе, пытался избавиться от сковывающей его тоски, которую наводили на него мертвые. И в таком состоянии ему ничего не оставалось, как поручить управление бизнесом другу детства.

Фармацевт понял: пришел его звездный час. Появился блестящий шанс отомстить Кымбоку и в то же время изменить к лучшему свою судьбу. Часть денег, полученных для засыпки водохранилища в родном селении, он уже потратил на покупку земли и оформил ее на свое имя. Кроме того, он вел двойную бухгалтерию, подкупал сотрудников, неоднократно присваивал деньги и жульничал. Он использовал любую возможность для собственного обогащения.

Теперь, став боссом, Фармацевт перестал скрывать свои чувства к Сурён и, как только Кымбок отлучался куда-нибудь, тут же направлялся к девушке и пускал в ход все свое красноречие, чтобы добиться ее благосклонности. Хотя Сурён и обладала редкой красотой, глубоким умом она не отличалась и в конце концов отдалась настойчивому соблазнителю. Когда его член проник глубоко в ее тело, она вновь испытала уже забытое наслаждение, когда-то привычное при сношениях с мужчинами. Этого ощущения Кымбок никак не мог ей дать.

Завладев немалыми хозяйскими деньгами и, более того, его девушкой, Фармацевт окончательно обнаглел. Он открыто выставлял недостатки Кымбока и осуждал его перед сотрудниками, среди бела дня спокойно вел под руку Сурён в гостиницу. Бывало, случайно открыв дверь в офис управляющего, сотрудники заставали обнаженную любовницу у него на коленях или видели только спину своего начальника, склонившегося над разведенными ногами девушки. Подчиненные с трудом терпели мерзкое своеволие Фармацевта, но, поскольку получали от него жалованье, хоть и небольшое, вынуждены были молчать. Прежний Кымбок давно почуял бы неладное, но теперь, постоянно пьяный, он не замечал, какие заговоры плетутся вокруг него. Таковы законы алкоголя.

Тело и душа Кымбока с каждым днем слабели. Он не мог спокойно спать, вздрагивал даже от негромких звуков, под глазами у него пролегли темные круги. Вернувшись домой хмельной, он искал красивое тело Сурён, но она где-то пропадала. Жизнь Кымбока становилась шаткой и уязвимой, как дом, в котором прохудилась крыша, и стремительно приближалась к концу.

Накануне

Наступила весна. Сурён и Фармацевт исчезли. Лишь через три дня Кымбок догадался, что они сбежали. Ловкий и хитрый Фармацевт приложил руку ко всему, чем владел Кымбок, присвоил столько чужого имущества, сколько смог, и развалил все предприятия. Работникам давно не платили зарплату, расчеты не производились вовремя, большинство активов оказались заложенными. Один за другим наведывались кредиторы, неизвестно откуда взявшиеся. Фирма находилась на пороге банкротства. Никто не знал, как привести дела в порядок, с чего начать. Раздавленный горем Кымбок не мог поверить, что Сурён покинула его, и каждую ночь плакал. После превращения в мужчину он впервые лил слезы. Только теперь он осознал, что остался совсем один. А умершие все настойчивее мелькали возле него. Часто появлялись и те, кто умер недавно, – Мун и сестры-близнецы. Сестры сидели на спине Джамбо, улыбались и махали Кымбоку.

Однажды появился торговец рыбой с окровавленной головой, и Кымбок понял, что теперь и его уже нет на этом свете. В спешке покидая Пхёндэ на старом четырехколесном грузовичке, изначально бывшем трехколесным, он разбился, не успев доехать до соседней деревни. На перевале у грузовика отказали тормоза. Даже мертвый, он продолжал источать запах рыбы.

– Вы и после смерти воняете, – заметил Кымбок.

– Не говори, – с улыбкой на лице ответил торговец рыбой. – Ничего не могу с этим поделать. Наверное, я по натуре такой вонючий.

Прикрывая рукой кровавую рану на голове, он скрылся в темноте. Кымбоку хотелось понять, с какого момента его жизнь пошла по неправильному пути, но найти ответ не удалось. Возможно, все началось той светлой лунной ночью, когда на грузовичке торговца рыбой он покинул родное селение. Вспоминая прошлое, он осознал, как безумно тоскует по тому времени, ушедшему безвозвратно. И вот приблизился день проклятия.

Огненный столб

Интересно, почему в тот день Чхунхи покинула завод и пришла в Пхёндэ? Может быть, смутное предчувствие трагедии заставило ее направиться к кинотеатру? Или она всего лишь хотела побыть с мамой, которую давно не видела? Был выходной, и по случаю премьеры фильма всю площадь перед кинотеатром наводнили люди. Во многих местах на стенах висели объявления о конфискации, наклеенные судебными приставами, но зрителей не интересовало, прежнему хозяину принадлежит кинотеатр или уже новому. Они хотели, чтобы им показали кино, а кто это сделает, не имело значения. Чхунхи вошла в кинотеатр, когда фильм был в самом разгаре. Контролер куда-то отлучился, и никто не смог помешать ей проникнуть внутрь. Все зрители сидели в зале, и Чхунхи пошла бродить по пустому фойе. Из зала раздавались то смех, то восторженные крики, то вздохи зрителей. Таковы правила сюжета, подчиняющегося отвратительным законам коммерциализации.

Все зрители находились во власти кино. В зале не всем хватило места, кто-то даже ютился в проходе. От такого количества зрителей воздух словно накалился, и казалось, что стоит маленькой искре попасть в это замкнутое пространство, как произойдет взрыв. В первых рядах сидел Кымбок. Теперь он все время проводил здесь в попытках забыть о своих страданиях. Кино стало единственным его развлечением. От выпитого с утра лицо его раскраснелось, как спелая хурма, тело обмякло, навалился сон. Чтобы прогнать сонливость, он вынул сигарету и, собравшись прикурить, начал шарить по карманам. Вдруг кто-то протянул ему серебряную зажигалку. Он повернул голову и увидел Меченого. Шрам от кинжала на щеке кривился в темноте.

– А, это снова вы. – Кымбок слабо улыбнулся.

– Ты теперь стала мужчиной, Наоко.

– Да, теперь я тоже мужчина, как и вы.

– Я не убивал Кокчона. Он сам покончил с собой, – мрачно произнес Меченый.

После этих слов и у Кымбока появилась возможность попросить прощения:

– Я знаю. Простите меня. Я сделал вам большое зло. Пожалуйста, теперь и вы упокойтесь с миром.

В этот момент Чхунхи увидела сгорбленную старуху, приближающуюся к ней с другого конца фойе. По дороге та заперла одну за другой двери аварийных выходов из зала. Чхунхи наблюдала за ней. Девушке показалось, что она где-то уже ее видела. Наконец старуха закрыла последний выход, перед которым стояла Чхунхи. Их взгляды встретились. Безобразное лицо, такое редко можно увидеть под небом. Это была та самая уродливая кухарка, державшая столовую. Старуха улыбнулась Чхунхи, открыв свои черные гнилые зубы. Мрачная улыбка наводила ужас. Чхунхи посмотрела на запертый аварийный выход, затем повернулась к старухе, но та уже исчезла.

Перед началом фильма зрители, сидевшие рядом с Кымбоком, почувствовали запах бензина. Действительно, прошлой ночью его пролил, споткнувшись о кресло, киномеханик, когда нес канистру к себе в проекционную. Он ночевал там, а бензин собирался залить в обогреватель. Однако зрители не придали значения подозрительному запаху и, когда свет погас и начался фильм, тут же забыли о нем.

Щелкнув зажигалкой, полученной от Меченого, Кымбок повернулся к нему, однако его там уже не было. Кымбок собрался прикурить, но зажигалка, выскользнув из непослушных рук, упала, и кресло, облитое бензином, вспыхнуло. Кто-то из сидевших рядом заметил пламя и попытался сбить его одеждой, но огонь быстро перекинулся на соседние места. Полностью погруженные в волшебный мир кино, зрители не замечали ничего из того, что происходит вокруг, и, только когда раздался крик «Пожар!», вернулись в реальность. Пламя разгоралось, едкий дым распространялся по залу, и люди бросились к аварийным выходам. Но двери почему-то оказались запертыми снаружи. Огонь разгорался, смертоносный дым заполнил все пространство. Зал кинотеатра превратился в ад. Люди задыхались и хрипели, метались в поисках выхода, расталкивали ближних, падали, звали друг друга, визжали, кричали, молили о помощи, неистово катались по полу, уже охваченные пламенем, от них шарахались, и происходящее представляло собой чудовищную сцену, сравнимую разве что с картиной, на которой запечатлены восемь вместилищ горячего ада^[25].

Находясь в самом центре пожара, Кымбок сидел, не отрывая пьяных глаз от главных героев фильма. Из окошка аппаратной через весь зал шел луч, прорезая поднимающееся пламя, и проецировал изображение на экран. Кино продолжалось. Всю жизнь убегавший от страха смерти, Кымбок осознал, что пришел его последний час. Образы мертвых промелькнули на экране. И он невольно вспомнил дочь Чхунхи. Ему захотелось узнать, по-прежнему ли она изготавливает кирпичи на заводе. Глубокое раскаяние охватило его при мысли, что он ни разу с любовью не прижал дочь к сердцу. Но скоро он понял, что уже слишком поздно. Из глаз потекли слезы.

Огонь добрался до экрана. Родившийся когда-то давно в глухом горном селении маленькой девочкой, Кымбок – теперь уже «он» – в последние минуты жизни наблюдал, как у него на глазах исчезают слава и богатство – все то, чего он достиг своими усилиями. Становилось все горячее. Перед ним раскинулась заря, такая же тихая и красивая, как много лет назад, когда он любовался ею на холме родной деревни. На фоне красного заката деревушка выглядела необыкновенно тихой и мирной. Не шевелился ни один листик на дереве, полное безветрие заставило все вокруг замереть, и удивительная тишина окутала мир. Это было поистине восхитительное зрелище.

Экран сгорел, и в мгновение ока, как мыльный пузырь, исчезло все: безрассудная страсть и задор, легкомысленная увлеченность и невежество, невероятное везение и недоразумения, жестокие убийства и бродяжничество, низкие желания и ненависть, удивительные превращения и противоречия, резкие повороты в жизни, от которых дух захватывало, – слава и позор, процветание и упадок... Все исчезло вместе с его – или ее – насыщенной жизнью, полной необъяснимых сложностей и иронии.

Поджигательница

Дышать нечем. Глаза режет. Колышутся волны бушующего пламени. Едкий дым забивается в нос. Раздаются крики, леденящие душу. Ничего не видно из-за пелены черного дыма. Падают колонны. Разлетаются искры. Вздымается огненный столб. Рушится потолок. Все в огне. В этот момент она открывает глаза. Тело в холодном поту. Тень от железной решетки тянется по стене, будто растянули прочную сеть. В темноте кто-то тихо плачет. Издалека доносятся шаги надзирателя. Слышны угрозы в адрес плачущего. Она вся сжимается в клубок. Плач утихает. Она закрывает глаза. Шаги удаляются. Наступает гробовая тишина. Спустя мгновение Чхунхи опять забывается тяжелым сном.

То, что осталось после буйства огненного дьявола, и вправду представляло собой жуткую картину. В тот день в пожаре сгорело более восьмисот человек. Пламя от кинотеатра перекинулось на здание рынка, и общий ущерб составил астрономическую сумму. Без преувеличения можно сказать, что половина Пхёндэ исчезла в огне. Это была самая страшная трагедия в стране со времен окончания войны.

Через несколько дней для расследования пожара прибыла государственная комиссия. Сгоревший почти дотла поселок напомнил чиновникам страшные картины войны, когда вся Корея лежала в руинах. Некогда процветавший Пхёндэ превратился в обитель смерти. Разрушенные здания местами еще дымились, и вид покрытого черной копотью кинотеатра с обвалившейся крышей свидетельствовал об ужасающих масштабах бедствия. Едкий дым висел над пожарищем, по улицам разносилось зловоние от разлагающихся трупов. Из каждого дома раздавались рыдания, повсюду валялись обгоревшие тела, над ними роились мухи. Члены комиссии впервые в жизни видели такое зверское зрелище, и они невольно закрывали глаза и уши.

Когда Чхунхи вернулась в Намбаран, завод уже опустел. Месяцами не получавшие зарплату рабочие, услышав о пожаре, поняли, что ждать теперь нечего, и разъехались кто куда. На заводе не осталось ни одной живой души, кроме Чхунхи. Ночь в долине наводила печаль и тоску. Хотя она и жила в своем закрытом от всех мире, однако привыкла, что вокруг нее всегда толпились и шумели люди, и с трудом выносила одиночество. К тому же хотелось есть. В ящике, где хранился рис, не осталось ни зернышка. Как обычно, она толком не поняла, что произошло. Ей вспомнились исчезнувшие друг за другом Кымбок, Мун, Джамбо, сестры-близнецы, торговец рыбой, Одноглазая, рабочие завода....

Наконец Чхунхи поняла, что осталась одна. И тут тишину нарушил гудок поезда, с ритмичным стуком проходящего вдали. Именно он впервые доставил ее в Пхёндэ. Только теперь она вспомнила о существовании другого мира за пределами поселка. Ведь где-то находится ее родная конюшня и винный дом, в котором хозяйничали близняшки. Вдруг исчезнувшие сестры по-прежнему живут в том замечательном месте? Еще у нее появилась такая мысль: если поезд привез ее сюда, значит он может увезти ее отсюда.

В поджоге кинотеатра полиция заподозрила Чхунхи. Она оказалась единственной, кто выжил. Нашлись очевидцы, видевшие, как она выбиралась из охваченного пламенем здания. Мотивов было предостаточно. Полиция предполагала, что Чхунхи совершила поджог из желания отомстить родителям за то, что они бросили ее на заводе страдать от одиночества. На кирпичный завод в срочном порядке отправили полицейских, чтобы арестовать подозреваемую. Но там никого не обнаружили. За закрытыми воротами валялись лишь недопеченные кирпичи.

А Чхунхи в то время находилась на железнодорожном вокзале. У нее в кармане не было ни одной монетки, но, даже имейся у нее деньги, она все равно не знала, как с их помощью приобрести билет. Пока она стояла в растерянности, подошел поезд. Пассажиры направились к выходу на железнодорожные пути. И Чхунхи последовала за ними. Заметив безбилетницу, станционный служащий преградил ей путь. Чхунхи остановилась перед ним, не понимая, чего от нее хотят, и в этот момент поезд загудел, извещая об отправлении. Чхунхи оттолкнула человека, почему-то не пропускавшего ее, и побежала к путям. Пока она пробегала контрольно-пропускной пункт, состав уже набирал скорость. Она помчалась за ним, но скоро споткнулась о торчащий камень и упала. Поезд уже огибал далекий горный склон. Когда она поднялась, с десяток полицейских стояли вокруг с нацеленными на нее ружьями.

Полицейские удивились, узнав, что Чхунхи является дочерью владельца кинотеатра Кымбока, а еще больше – тому, что эта очень толстая и некрасивая девушка совсем не похожа на него. Но в полное недоумение их привело то, что «поджигательница» не только не умеет говорить, но и не разбирается в законах функционирования общества, поскольку в какой-то степени слабоумна. Немота Чхунхи затрудняла расследование. Сколько полицейские ни расспрашивали подозреваемую, сколько ни угрожали, она не реагировала и лишь смотрела отсутствующим взглядом в пустоту.

Им даже пришла идея научить ее говорить. Однако они сразу же отказались от этой мысли, поскольку в то время считалось глупым заниматься делом, если оно отнимает слишком много времени. Как бы то ни было, немота главной подозреваемой не освобождала ее от ответственности. И эти люди настойчиво продолжали допрашивать Чхунхи, заключив ее в изолятор временного содержания. В конце концов, должен же хоть кто-то ответить за столь ужасное преступление! В результате этого пристрастного расследования обнаружился новый довод против подозреваемой. Кто-то вспомнил, что несколько лет назад она подожгла кофейню. Это придало всем уверенности в виновности Чхунхи. Итог был предсказуем: полиция предъявила ей обвинение в поджоге кинотеатра.

По окончании допроса полицейские велели Чхунхи подписать акты, объем которых составлял сотни листов. Но она даже не знала, как держать карандаш; с большим усилием полицейские вставили его в руку Чхунхи и, тыча в место для подписи, требовали, чтобы она хоть что-нибудь написала. Сдерживаясь из последних сил, они ждали, пока Чхунхи смотрела то на карандаш, то на лист бумаги и в конце концов начала писать. Под нетерпеливыми взглядами суровых мужчин она старательно и очень тщательно что-то выписывала. Через несколько минут Чхунхи протянула листок одному из полицейских, и вот что на нем оказалось:

Полицейский некоторое время с интересом рассматривал рисунок и затем, с недоумением склонив голову к плечу, сказал:

– Очень странно. Разве такая страшная убийца может нарисовать такую красоту?

– Разве вы не знаете? – подключился напарник, стоявший рядом, тоже всматриваясь в рисунок. – Душа убийцы вообще-то – вещь более тонкая, чем душа обычного человека.

– А что это за цветок?

– Не знаю. Не подсолнух ли?

– Для подсолнуха, кажется, слишком маленький.

– Да, может, вы и правы.

Это был не подсолнух. В тот день Чхунхи старательно рисовала мелколепестник, в изобилии растущий вокруг завода. Никто не знает, почему на месте подписи она изобразила цветок, но, если подумать, в этом нет ничего странного, ведь он привлек внимание девочки с той самой минуты, когда она впервые сошла с поезда в Пхёндэ; его образ отпечатался в ее зрительной памяти. Полицейские же, закрыв наконец это долгое расследование, остались весьма довольны тем, что смогли получить собственноручную подпись подозреваемой, пусть даже и столь необычной формы.

Полиция доставила Чхунхи в Большой город на поезде. По дороге она смотрела в окно и вспоминала, как много лет назад ехала в Пхёндэ с Кымбоком. Широкое небо, грядки цвета охры на полях и мелколепестник, цветущий вдоль железной дороги, оставались такими же, как и тогда. Чхунхи живо помнила все картины, проносившиеся тогда за окном. Вот так, связанная красной веревкой^[26], она покидала Пхёндэ впервые с того дня, как приехала на эту станцию за руку с Кымбоком.

Насколько точно Чхунхи осознавала трагедию, поломавшую ей всю жизнь? Являлось ли ее тело только источником страданий, оболочкой, ниспосланной небесами в наказание? Какова была ее душа, заключенная в таком огромном теле? Насколько она понимала, с какой несправедливостью, равнодушием, враждой и ненавистью люди относились к ней? Если найдутся читатели, задающиеся подобными вопросами, то, вполне вероятно, все они обладают талантом рассказчика, потому что рассказ – это итог изучения абсурдных поворотов жизни. Объяснить их с точки зрения рассудка – дело непростое. С легкостью рассуждают о жизни только те, кто держит в себе нечистые помыслы. Они пытаются в одну-две строчки вместить философию жизни. Вот, например, как в этом тезисе:

«Все люди равны перед законом».

Однако в отношении Чхунхи этот принцип не сработал. Судья, разбиравшая ее дело, была одной из первых женщин-судей в истории Кореи и, как только к ней привели подсудимую, сразу заключила:

– На свете не может быть женщин такой внешности. Она не человек, а чудовище.

Увидев Чхунхи в первый раз, она испытала стыд за весь род человеческий, к которому относила и себя, почувствовала презрение к ней за то, что та смеет называться женщиной, а еще в судье неизвестно откуда всколыхнулось враждебное отношение к подсудимой. Даже не поинтересовавшись, в чем обвиняется Чхунхи, судья вскочила с кресла, заявила, что не может вести дело чудовища, и покинула зал заседания.

Она родилась в очень богатой семье, получила образование в Японии и стала судьей на зависть многих женщинам, но измены мужа довели ее до неврастении. Как это ни абсурдно, но ее обиды и жажда мести часто сказывались на подсудимых, которым она выносила приговоры.

Вот в таком суде рассматривалось дело о большом пожаре в Пхёндэ. Несмотря на острый ум, эта судья, не обладавшая сексуальной привлекательностью, под строгой судейской мантией скрывала свою тайну – страшные раны, которые она, сходя с ума от ревности к молодым, чувственным любовницам мужа и пылая ненавистью к собственному увядающему телу, по ночам наносила себе ножом. Эти порезы были ее судом над мужем и его женщинами, следами искупления грехов, совершаемых ими. Зато приговоры преступникам судья выносила чрезвычайно жестокие. Чем моложе оказывалась подсудимая, тем более суровое наказание она получала. Одну из них, укравшую в универмаге шарфик, судья наказала пожизненным заключением. А всех без исключения жен, изменивших мужу, приговаривала к смертной казни. Вы хотите спросить, как можно выносить такие необоснованные решения? В то время подобное случалось нередко. Что тут говорить, если, например, Чхунхи без решения суда заключили в камеру предварительного заключения на десять с лишним лет? Суд представлял собой лишь сцену, где испытывали удачу подсудимых. С самого начала он не имел никакого отношения к справедливости. Вот такие дела в большинстве своем творились в эпоху Генерала.

Тюрьма

Это был другой мир. Окруженный красным забором и колючей проволокой прямоугольный участок земли, где собрали и заточили под одной крышей носителей рецессивных генов, школа преступников, где накачивают мышцы и учатся обращаться с ножом, где трусливых юнцов превращают в зверей, а мужчин в расцвете лет – в стариков, покорных, как овечки, где могут убить из-за одной сигареты, где справляют нужду в открытое ведро, где привыкают к однополым связям, где остановилось время, – вот что зовется тюрьмой. Чхунхи вышла из фургона вместе с другими заключенными. На фасаде здания красовалась надпись:

Сначала Чхунхи подумала, что попала на другой кирпичный завод, потому что увидела знакомые красные кирпичи, с четырех сторон окружавшие территорию. Естественно, никакого понятия о тюрьме она не имела, поэтому отсутствие печей показалось ей странным. Странным она нашла и то, что вокруг находились одни женщины, ведь в Намбаране работали в основном мужчины. И, лишь оказавшись в восьмиместной камере, Чхунхи поняла, что новое пристанище очень сильно отличается от кирпичного завода. По мощному телу и суровому взгляду вновь поступившей арестантки не поняли, кто перед ними – мужчина или женщина, и в страхе незаметно начали освобождать для нее место. Однако главная в камере, бывшая сутенерша, повела себя иначе. Эта женщина оказалась в тюрьме по обвинению в убийстве клиента. Начав свою карьеру привокзальной проституткой, она сумела организовать группу себе подобных и поднялась до сутенерши. Однажды, во время разборки с пьяным клиентом, она с силой оттолкнула его, и он расколол себе череп об стену. Как и следует сутенерше, прошедшей сквозь огонь и воду, эта женщина до сих пор держалась исключительно благодаря своей заносчивости и смелости. Она увидела Чхунхи и тут же, чтобы показать, кто здесь хозяин, заорала:

– Эй ты, дрянь! Порядка, что ли, не знаешь? Если явилась, представиться надо. Чего стоишь как столб?

Естественно, ответа от Чхунхи не последовало. Сутенерша немного стушевалась: по опыту она знала, что молчаливых надо бояться больше болтливых. Но на нее смотрели сокамерницы, и отступать было нельзя.

– Тебе что, сука, уши хуем заткнули? Я к тебе обращаюсь!

Со словами, не уступающими по грубости отборной брани мужиков, она дерзко отвесила новенькой оплеуху. Но Чхунхи, чей вес был вдвое больше веса нападавшей, почти не ощутила боли от затрещины. Она просто стояла и с удивлением смотрела, не понимая, почему ее бьют. С точки зрения же наблюдавших эту сцену, лицо Чхунхи выражало скорее злость, чем недоумение. Она вытаращилась на обидчицу страшными глазами. Ноги сутенерши невольно задрожали. Ведь другая на ее месте схватилась бы за щеку и заревела, а эта и глазом не моргнула, лишь пялилась. Было ясно, что эта дылда – крепкий орешек. Сутенерша пошла на попятную:

– Ну ладно. На сегодня хватит. Но учти: в следующий раз пощады не будет. – Затем она повернулась к другим арестанткам: – Запомните все! Эта девка теперь мой заместитель.

Сокамерницы быстро задвигались и освободили пространство на полу. Чхунхи постояла еще немного с непонимающим видом, потом, осознав, что это место предназначено ей, подошла и плюхнулась рядом с сутенершей. Вот так Чхунхи и оказалась правой рукой сутенерши.

В камере, куда поместили Чхунхи, отбывали наказание медсестра, скальпелем перерезавшая сонную артерию своему любовнику-изменнику; юная мать-одиночка, родившая и сбросившая ребенка в отхожее место; домохозяйка, накормившая двух дочерей и мужа едой с цианистым калием; бесстыжая прелюбодейка, двадцать лет жившая на две семьи и родившая аж восьмерых детей от любовничка; плутовка, соблазнявшая одиноких вдовцов и высасывавшая из них деньги; и другие преступные элементы. Поэтому в маленькой камере площадью чуть более десяти квадратных метров ни один день не обходился без шума и скандалов. Мать-одиночка раздражала других узниц, ночами всхлипывая под одеялом и мешая спать. Каждый раз, проснувшись от рыданий, медсестра угрожала перерезать ей горло, пока все спят, если та не прекратит нытье:

– Слышь, я знаю десятки способов убить человека голыми руками. Работа в больницах меня многому научила. Я помню, что к чему. – Мать-одиночка боялась, что может умереть от ее руки в любое время. А медсестра говорила, что человек – очень хрупкое существо и с медицинской точки зрения он похож на большой шар, наполненный кровью. Щупая нежную шею детоубийцы, она шептала: – Так что проткнуть шар ничего не стоит, были бы ногти чуть длиннее. Сечешь, о чем я, плакса несчастная?

От грозной медсестры мать-одиночку защищала бывшая сутенерша. Среди преступниц она выискивала проституток – будущих работниц на случай своего освобождения. Мать-одиночка была одной из тех, на кого она положила глаз. Обольщая бедных, потерявших всякую надежду узниц, эта опытная сводница убеждала, что проституция – замечательная профессия, позволяющая зарабатывать много денег и вдоволь наслаждаться жизнью:

– Все бабы по сути – проститутки. Живут лишь тем, что раздвигают ноги для мужчин. Если профессиональные проститутки и отличаются от остальных, то лишь одним: они предлагают свою дырку многим мужикам. Зато они могут наслаждаться свободной жизнью, имея не одного, а сколько угодно партнеров.

Она утверждала, что обрести свободу можно всегда, стоит только иначе взглянуть на жизнь. Однако ее «свобода» довела до венерических болезней, и от ее заплесневевшего влагалища постоянно разносилась вонь. В тайный блокнот она записывала имена женщин, давших согласие в будущем поработать проституткой под ее началом, и там числилась почти половина заключенных всей тюрьмы. Если бы она, выйдя на волю, открыла публичный дом, то, без всякого сомнения, добилась бы больших успехов, но жизнь этой сутенерши пошла по другой колее. Ей не довелось воспользоваться списком из блокнота. Осенью того же года ее повесили. На вопрос исполнителя смертной казни, есть ли ей что сказать напоследок, она пробормотала:

– Сукины дети, теперь вам нигде не найти дырки, куда бы вы могли что-то засунуть.

Заключенная по кличке Цианистый Калий постоянно подметала и протирала камеру. Она повторяла одно и то же: «Жизнь прожить – это без конца вытирать скопившуюся пыль». Этим философским высказыванием она морочила голову ничего не понимающим соседкам. А о том, почему она отправила на тот свет двух дочерей и мужа, не проговорилась ни разу. Только за несколько дней до ухода вдруг пробормотала будто сама себе:

– То, что я сделала, не так уж и плохо.

Плутовка и прелюбодейка то и дело спорили, кто из них совершил более тяжкое преступление, и этот спор всегда заканчивался тем, что они, вцепившись друг другу в волосы, кричали и обзывались последними словами. Как утверждала плутовка, хотя они обе использовали мужчин, ей, в отличие от прелюбодейки, хватило совести не рожать детей. Прелюбодейка возражала, что, мол, рожала, потому что искренне любила их отца, а не потому, что хотела высосать из него деньги, как это делала плутовка. И каждый раз в их громогласное выяснение отношений вмешивалась главная в камере – сутенерша – и всегда подводила итог: обе они мрази. Со временем сокамерницы поняли, что Чхунхи немая и у нее не все в порядке с головой. Так что вскоре ее оттеснили в самый дальний угол. Таковы законы тюремной камеры.

– Если среди нас и надо кого-то повесить первой, так это вон ту немую, – сказала однажды медсестра узницам, указывая на Чхунхи, – потому что она и вправду безжалостная убийца.

Неизвестно, откуда она взяла такие цифры, но, по ее словам, Чхунхи убила аж тысячу человек. Медсестра знала о пожаре, потому что ее дальний родственник сгорел в том кинотеатре. Однажды Чхунхи, садясь на место, нечаянно опустилась на миску медсестры и опрокинула ее. С виноватым видом она попыталась собрать с пола кашу, но медсестра пригрозила ей пальцем:

– Зря стараешься – поздно. Я убью тебя вот этими руками.

С этого времени медсестра свою болезненную враждебность направила на Чхунхи, а мать-одиночку оставила в покое. Сокамерницам она заявила, что когда-нибудь обязательно убьет немую, причем самым жестоким способом из десятка ей известных, но что это за способ, так и не выдала. Зато медсестра то и дело предупреждала всех, чтобы не удивлялись, если однажды утром найдут немую мертвой.

Несмотря на то, что Чхунхи оттеснили на дно тюремной иерархии, жизнь в заключении не казалась ей такой уж ужасной. Привыкнув к установленному режиму, она поднималась в определенное время, ела то, что давали, каждый день без исключения отправлялась на работу и скоро стала самой образцовой арестанткой. Поначалу из-за необычного телосложения заключенные обращали на нее особое внимание, но прошло немного времени, и она перестала их интересовать, ведь немые не расскажут ничего интересного, тем более Чхунхи вела себя тихо и выделялась из толпы разве что своим ростом и полнотой. Однако вскоре ей удалось снова обратить на себя взгляды окружающих, и произошло это благодаря, конечно же, ее невероятной физической силе.

Через несколько дней Чхунхи с другими заключенными вывезли на грузовике с территории тюрьмы и доставили на стройку. По закону ее как подследственную не должны были привлекать к принудительным работам, но по приказу начальника тюрьмы, который придерживался принципа «кто не работает, тот не ест», всех без исключения задействовали для расширения дороги. Такая работа была слишком тяжелой для арестанток, но против убеждения начальника тюрьмы, считавшего, что мужчина и женщина равны и по физической силе, не попрешь. Их выгрузили, раздали лопаты, кирки и другой инвентарь, и работа началась. Женщинам, никогда до этого не державшим лопату, пришлось трудиться под палящими лучами летнего солнца, и пот с них лился ручьем. Вокруг стояли надсмотрщики с ружьями на плечах и с любопытством разглядывали арестанток. Оценивая их фигуры, облепленные мокрыми от пота тюремными робами, они беззаботно обменивались скабрезными шутками.

Вскоре работы остановились из-за возникшего препятствия: на середине дороги торчал большой камень, и, когда его окопали, обнаружилось, что это только верхушка огромного валуна. С десяток женщин облепили его и попытались сдвинуть на обочину, но камень словно врос в землю и не хотел поддаваться. Изменить направление дороги было нельзя, а чтобы взорвать валун, требовалось специальное оснащение. Никто не знал, что делать.

Вдруг Чхунхи, до сих пор безучастно наблюдавшая за происходящим, подошла и, очевидно, что-то задумав, снизу подставила плечо под камень. Люди уставились на нее. А когда Чхунхи, приложив все силы, резко двинула плечом, доселе неподвижный камень шелохнулся. Заключенные восхищенно загалдели. Она уперлась в землю, напрягла ноги и толкнула валун. И произошло невероятное: тот свалился с дороги. У наблюдавших эту сцену от удивления открылся рот, всех впечатлила удивительная сила женщины. Но ее подвиги на этом не закончились.

В тот момент, когда заключенные, окружив Чхунхи, осыпали ее аплодисментами, грузовик, стоявший на холме, с бешеной скоростью покатился прямо на них. Видимо, отказали тормоза. Толпа с криками разбежалась по обочинам дороги. Однако Чхунхи осталась на месте, как много лет назад ее отец, вставший на пути катившихся бревен, и накрепко уперлась ногами. Когда грузовик с устрашающим тарахтеньем подкатился совсем близко к Чхунхи, женщины отвернулись от этого страшного зрелища. Однако свидетелям открылась совершенно невероятная сцена: в момент столкновения раздался грохот, и грузовик остановился. Чхунхи была целой и невредимой. Заключенные, увидев вместо страшной смерти демонстрацию удивительной силы, еще раз восхищенно зааплодировали. В тот день Чхунхи внезапно стала героиней среди обитателей женского изолятора. Но тогда никто не мог подумать, что из-за этого подвига ее жизнь в тюрьме превратится в ад.

Начальник тюрьмы был очень непростой личностью. Лучший знаток пенитенциарного законодательства, авторитет в коррекционной медицине, разработавший несколько программ в этой области, талантливый антрополог, преданный вере протестантский пресвитер и в то же время опасный половой извращенец. Однако прежде всего он был ярым приверженцем евгеники. Одним из его твердых убеждений являлась теория, основанная на том, что в организме преступника непременно присутствуют особые гены, подталкивающие его к убийствам и другим незаконным деяниям, которые совершаются не из-за того, что человек попал в криминальную среду, а потому, что его жизнь с рождения определена этими генами. Носителей генов преступника он называл отбросами, работу по изоляции этих низших элементов считал уборкой общества, или чисткой от грязных отбросов, а место их сборища, коим является тюрьма, – свалкой. В свое время долго служивший в армии под руководством Генерала, он считал свою работу, которая возлагала на него ответственность за отделение отбросов от нормальных людей, особым предназначением, данным ему Богом и Генералом.

Он всегда собственной персоной присутствовал при исполнении смертной казни – но только сидя в укромном месте за занавеской – и тайком наблюдал за процессом «сжигания отбросов». В эти минуты он испытывал весьма пикантные удовольствия. Когда смертнице надевали петлю на шею, его сразу охватывало возбуждение, и член, готовый тут же выскочить из брюк, становился твердым. Когда женщина вставала на помост, он спускал штаны, брал в руку член и начинал мастурбировать. А когда люк на помосте открывался и жертва, повиснув на веревке, извивалась в агонии, начальник тюрьмы приближался к кульминации своего возбуждения. Чтобы отчетливо видеть искаженное муками лицо повешенной, он запрещал палачу надевать на голову смертницы белый мешок. Движения руки, обхватившей член, становились все быстрее и быстрее, и, наконец, в последний миг жизни жертвы с восторгом, сотрясающим все тело, он достигал оргазма. О том, что начальник тюрьмы, наблюдая за процессом «сжигания отбросов» и «превращения их в пепел», испытывает жуткое патологическое удовольствие, в тюрьме знал только палач.

Помимо того что начальник тюрьмы на вверенной территории исполнял порученное ему дело, он по своей инициативе проводил заключенным операции по стерилизации. Чтобы «выполнить особое предназначение, данное ему Богом, и улучшить передаваемые по наследству таланты человечества», он принудительно удалял семявыводящие протоки у заключенных-мужчин и перевязывал маточные трубы у женщин. Такие меры он принимал, чтобы неполноценные люди, или попросту отбросы, не распространяли по миру гены преступности. Этот процесс он называл «закапыванием». Конечно, евгенические операции, направленные на «улучшение человеческой природы», проводились незаконно, то было грубое нарушение прав человека, но все тюремщики хранили молчание. Операции вновь поступившим, в том числе арестантам, еще не получившим приговор, делали каждое последнее воскресенье месяца, после богослужения. Впоследствии благодаря расследованиям одной из организаций по защите прав человека стало известно, что через эту экзекуцию прошло много несовершеннолетних. Но начальник тюрьмы, убежденный, что призван в корне пресечь распространение преступности, не чувствовал за собой никакой вины. Таковы были законы убеждения.

Через месяц после заключения Чхунхи в тюрьму состоялись операции по стерилизации. После окончания богослужения, которое проводилось посреди спортивной площадки, новеньких отобрали и повели на склад, служивший операционной. Арестантки, уже знавшие, что их ожидает, отчаянно сопротивлялись и не хотели входить в «операционную», но их загоняли дубинками. Чхунхи не понимала, в чем дело, и послушно шла туда, куда вели охранники. В складском помещении, где стоял операционный стол, было очень грязно, о гигиене даже речи не шло, и большинство заключенных после операции мучились воспалениями, а некоторые даже умирали. Чхунхи разделась и стала в коридоре с другими женщинами. Резали людей без наркоза, из-за дверей доносились мучительные крики и стоны, у арестанток, ожидавших своей очереди, холодело сердце.

Подошла очередь Чхунхи. Увидев ее огромное голое тело, ответственные за операцию тюремщики не могли сдержать восхищенных возгласов. Они уложили Чхунхи на стол. Она не понимала смысла происходящего, однако инстинктивно почувствовала что-то неладное, и ей стало страшно. Один из тюремщиков взял грязный скальпель, испачканный кровью предыдущих жертв, и собрался было резать живот очередной «пациентке», но в этот самый момент вошел хозяин, начальник тюрьмы, чтобы проверить, как идут дела. Он увидел Чхунхи, лежащую на столе. Неизвестно, что ему пришло в голову, но он приказал остановить операцию и велел ей подняться. С неподдельным интересом рассматривая гигантское голое тело Чхунхи, он изучал строение ее скелета. Затем поделился своими впечатлениями:

– Бывает же такое на свете! На этой девчонке совсем нет следов многовековой эволюции. Посмотрите на эту челюсть. Особи с такой большой челюстью исчезли аж триста лет назад. А такая форма черепа встречается только у мумий. – Он с удовольствием развивал свою мысль, будто обнаружил чрезвычайно интересную находку. – Хорошо бы ее в таком виде заспиртовать. Такой экземпляр нечасто можно увидеть. Она, можно сказать, все равно что очень дорогой антиквариат. – Хозяин все изучал тело Чхунхи и не мог насмотреться. – Для этого понадобится большая стеклянная банка, и не просто большая, а огромная.

Благодаря острому физико-антропологическому взгляду начальника тюрьмы Чхунхи избежала стерилизации. Вернее, операцию отложили по решению хозяина, пожелавшего, чтобы «антиквариат» остался без изъяна. Какой прок в этом был для Чхунхи, неизвестно. Спустя годы она окончит жизнь, так и не передав никому никаких генетических признаков, свойственных «антиквариату». Перед уходом начальник тюрьмы в последний раз обратил взор на Чхунхи и сказал:

– Вы только гляньте. Эта девчонка – вылитый беркшир.

Беркшир – это графство в Великобритании; так же названа порода свиней, выведенная в этой местности. С этого времени Чхунхи стали звать Беркшир.

Через несколько лет одна из правозащитных организаций разоблачила и обнародовала все случаи вопиющего нарушения прав человека, происходившие в тюрьме под руководством начальника, и об этом доложили Генералу. Он расхохотался и так оправдал бывшего подчиненного:

– Этот человек, за что бы ни взялся, все делает слишком усердно, и в этом его беда. Но здесь я не вижу ничего плохого. Сейчас нам лучше перебдеть, чем недобдеть.

До выхода на пенсию начальник тюрьмы напряженно «сжигал» и «зарывал отходы» и до самого последнего дня, когда в возрасте восьмидесяти одного года покинул этот мир, получал государственную пенсию.

Беркшир

Женский изолятор отделял от мужского лишь один забор. В отличие от надсмотрщиков женской части тюрьмы, позволявших себе вдоволь любоваться голыми арестантками и, если нужно, в любое время выбирать понравившуюся и развлекаться с нею, их коллеги, охранявшие мужской изолятор, где сидели грубые самцы, страдали от унылой атмосферы и, чтобы как-то разогнать скуку, придумали для себя редкую забаву: каждый субботний вечер они устраивали турнир по боям без правил.

Для этого на складе рядом со спортивной площадкой отвели специальное место – своеобразный ринг, где собирались после ужина. Участниками турнира, естественно, были заключенные, самые сильные и свирепые. У каждого из так называемых бойцов имелся свой хозяин – тюремщик, выбравший и подготовивший данного «спортсмена». К этому заключенному сразу начинали относиться по-особому. Его избавляли от всех работ и кормили качественной едой – не той, что получают все остальные. Кое-кто из хозяев пичкал своего подопечного дорогими тонизирующими средствами или конскими возбудителями для увеличения физической силы и стимулирования воли к победе.

Причина столь усердной подготовки заключалась в крупных ставках на бойцов. Ставки делали тюремщики не только мужского, но и женского изолятора, и сумма в банке набиралась поистине внушительная. Кому удавалось взрастить бойца-победителя, тот сразу мог заполучить целое состояние – жалованье за несколько лет работы, поэтому каждый раз, когда среди новоиспеченных арестантов обнаруживался достойный кандидат, тюремщики яростно оспаривали право стать хозяином будущего бойца.

Единственным правилом турниров установили отсутствие правил и неограниченное время состязания. Нельзя было только использовать оружие, все остальное разрешалось, и не имело значения, какими способами добывалась победа. Бойцы могли перегрызть сопернику шею, проткнуть пальцами глаза, сломать руку или просто задушить. Чем горячее и яростнее проходили бои, тем сильнее возбуждались зрители. На каждом поединке лилась кровь, ломались кости и отрывались куски плоти. На этой бойне многие теряли жизнь или становились калеками. Несмотря на это, заключенных, желающих оказаться избранными для сражения насмерть, было предостаточно: в случае победы их ожидали награды, о которых другие узники не могли даже мечтать. До следующего поединка победители могли питаться, как на свободе, – им доставляли вкусную домашнюю еду, – в любое время они спали и курили вволю в камере, но самой желанной из всех наград была молодая и красивая арестантка.

Перед началом турнира тюремщик подводил своего бойца к забору, разделявшему тюрьму на мужскую и женскую части, и показывал ему узниц, прогуливающихся по спортивной площадке. Заключенный, уже несколько лет не касавшийся и тени женщин, возбужденный их запахом, который доносил ветер, с шумом выдыхал. Тюремщик провоцировал своего бойца и советовал ему выбрать даму по душе. И большинство мужчин готовы были рискнуть своей жизнью ради того, чтобы хоть раз заключить в объятия молодую женщину, и в них поднимался боевой дух... Вот так обычно все происходило.

Состязания были незаконными и бесчеловечными, но никто не вмешивался в эту азартную игру, организованную тюремщиками. Начальник тюрьмы знал о боях, но для поощрения охранников закрывал на них глаза. Таким образом, если не намечались особые мероприятия, то каждую субботу открывался турнир смерти и безумия.

В тот день, когда Чхунхи столкнула с дороги большой валун и остановила грузовик, на месте работ находился тюремщик по кличке Божья Коровка. Это прозвище он получил из-за больших родинок на лице и тщедушного тельца. Невзрачная внешность и отвратительное впечатление, которое он производил на всех, омрачили его детство, и после переходного возраста – периода, наполненного ненавистью и смутой, – он превратился в холодного и бездушного, как сухой лед, мужика. Обладатель слабого, пассивного характера, он, маскируясь, как божья коровка, не хотел привлекать к себе внимания окружающих. Потому тихо выполнял свою работу, ничем не выделяясь среди других тюремщиков, однако в нем скрывались неистовая жажда беспредельной власти и тяга к наслаждению чужими страданиями.

Божья Коровка вел себя неприметно и казался вполне безобидным, но после случая в столовой, когда он безжалостно избил поднявшую скандал арестантку, бывшую карманницу, заключенные раскусили его жестокую натуру. У этой воровки были выбиты все зубы, кроме двух, сломаны нос и челюсть, и она после страшных мучений от болевых приступов в местах повреждения нервов не вынесла страданий и через три дня покончила с собой – повесилась на тюремной решетке. Как обычно бывает в тюрьме в случае избиения заключенных, этот инцидент остался незамеченным, и охранники по-прежнему ощущали свою безнаказанность. Божья Коровка признавался своему близкому товарищу-тюремщику:

– Мне нравится, когда меня боятся. Складывается впечатление, что я – важная персона.

Когда Божья Коровка увидел, какой удивительной силой обладает Чхунхи, у него в голове возникла идея: организовать участие Чхунхи в боях без правил. Охранники мужского изолятора, хотя и завидовали сослуживцам, промышлявшим на женской половине тюрьмы, относились к ним с едва заметным пренебрежением, считали их кобелями, подтирающими низ потаскухам. Божья Коровка хотел показать этим зазнайкам, что они тоже чего-то стоят. За обедом, когда собрались все надсмотрщики, он объявил, что собирается привести на бой арестантку. Тюремщики мужского изолятора посмотрели на него как на умалишенного и внезапно дружно загоготали. Они подтрунивали над ним, спрашивали, не рехнулся ли он, слишком долго принюхиваясь к тому, что у женщин между ног. Но он хладнокровно отвечал:

– Смейтесь, если хотите, смейтесь сколько угодно! Но чтобы проверить, правда ли я сошел с ума, вам придется поставить на это деньги.

Новость об участии Чхунхи в боях без правил моментально разнеслась по всей тюрьме. Даже бывшая сутенерша воодушевилась, сжала кулаки и радостно напутствовала:

– Хорошо! Иди, укуси мужика за болт. Покажи им, кто здесь главный.

Однако медсестра, угрожавшая Чхунхи смертью, отреагировала иначе:

– Тебе лучше подохнуть в драке с мужиком, а не то, если вернешься живой, все равно умрешь от моих рук. А это намного мучительнее.

Чхунхи встретила субботу, не понимая, что ее ожидает опасный бой без правил. Утром Божья Коровка тихо вывел Чхунхи в туалет и предупредил:

– Я поставил все свои деньги, накопленные за время, пока чистил ваши дырки. Если проиграешь, я потеряю все, что нажил, и ты умрешь. Я лично тебя прибью. Мы оба этого не хотим. Поэтому ты должна победить во что бы то ни стало, поняла?

Конечно, Чхунхи не поняла. Божью Коровку беспокоила умственная недоразвитость Чхунхи, поэтому он решил обучить ее жестокому приему:

– Слушай и запоминай, Беркшир. У тебя башка глупая, и ты медлительная, как слон, но сила в тебе мощная, в ней ты никому не уступаешь. Если сможешь хоть раз захватить соперника, то одним ударом уложишь его. Поэтому, как только выпадет такой шанс, покончи с ним немедля.

И он показал Чхунхи то, что усвоил маленьким и щуплым в драке с более крупными соперниками.

– Смотри на меня внимательно. Когда захватишь врага, наклони его голову и ударь кулаком в висок. Тогда он, каким бы здоровяком ни был, на короткое время потеряет контроль над ситуацией. И пока он не пришел в себя, хватай его за голову и без жалости кусай за лицо. Каждый ведь дорожит своей мордой. Пусть даже он придет в себя, но, когда поймет, что остался без носа, будет в шоке, обмякнет и потеряет боевой дух. Ты понимаешь, о чем я, Беркшир?

Божья Коровка со всей серьезностью продемонстрировал каждое движение. И тут вдруг Чхунхи по непонятной причине кивнула и улыбнулась, словно говоря: «Я все поняла». Божья Коровка с довольным видом похлопал Чхунхи по плечу:

– Хорошо, Беркшир. Уверен, ты заработаешь мне кучу денег. Если сделаешь все как надо, я помогу тебе приятно провести время с мужиками. Будешь с ними до тех пор, пока твоя дырка не устанет.

Посмотреть на этот поединок пришли все, кто мог. Услышав, что впервые будут драться мужчина и женщина, тюремщики собрались на складе даже раньше назначенного времени. В ставках участвовали сотни людей, и размер банка составил неимоверную сумму. Кроме нескольких охранников, видевших, как Чхунхи остановила грузовик, все поставили на мужчину, поэтому в случае победы «спортсмена» Божьей Коровки он, счастливчик, непременно должен был заработать большие деньги. Большинство зрителей, уверенные в преимуществе мужской силы, не ожидали сюрпризов на этом поединке, но атмосфера на складе накалилась еще до начала состязания, потому что соперником Чхунхи был сам Лепщик, чудовищный серийный убийца.

В свое время он держал мир в страхе, а кличку Лепщик получил за необычный ритуал: убив жертву, он укладывал тело в стенную нишу и облицовывал поверхность бетоном. После поимки преступника полиция сломала стену в его доме и обнаружила там двадцать пять трупов, в том числе женщин и детей. При транспортировке даже на малые расстояния этого убийцу, постоянно жаждавшего крови, по причине крепкого телосложения и страшной медвежьей силы обычно связывали толстой цепью, а рот затыкали кляпом. На месте поединка он появился под охраной вооруженного тюремщика, и публика встретила его восторженным ревом. За всю историю турнира этот убийца, каждый раз демонстрируя безграничную жестокость, ни разу не разочаровал зрителей. В конце концов не осталось никого, кто согласился бы сразиться с Лепщиком, и уже несколько месяцев он не появлялся на ринге. А вот Божья Коровка не испугался и выбрал его в качестве соперника Чхунхи. Естественно, зрители ожидали, что поединок закончится чистой победой Лепщика, и как садисты возбужденно предвкушали сцены насилия над узницей. В их воображении одна за другой возникали жестокие и эротические образы.

Наконец вместе с Божьей Коровкой появилась и Чхунхи, первая женщина из заключенных, участвующая в боях без правил. Зрителей сильно разочаровала ее внешность, они рисовали себе более женственный образ, но некоторые при виде ее могучего тела восхищенно загалдели в надежде получить то, за чем пришли, – интересное зрелище. Соперники сели на стулья с противоположных сторон ринга и посмотрели друг на друга. И только тогда Лепщик понял, что будет драться с женщиной.

– Твою мать! Мне что, драться с этой сукой? Или надо просто трахнуть ее? – выразил он крайнее недовольство своему хозяину.

Публика разразилась хохотом. Не смеялись только Чхунхи и Божья Коровка.

– Посмотри внимательно на его нос, Беркшир. Запомни: тебе надо откусить этот нос, – прошептал он ей на ухо.

Раздался сигнал к началу боя.

– Ладно, сначала я ее укокошу. А трахнуть и потом успею, – зарычал Лепщик и бросился к Чхунхи, как медведь, увидевший лосося.

Чхунхи стояла в растерянности перед внезапно появившейся толпой мужчин. А Лепщик с диким ревом подскочил и зверем напал на Чхунхи. Она упала навзничь. Лепщик взгромоздился на нее, размахнулся и направил в лицо кулак, твердый, как камень. Сила была вложена настолько страшная, что от удара ее череп мог бы легко расколоться. Чхунхи еле успела отвернуть голову. Кулак Лепщика пробил дыру в бетонном полу. В смятении Чхунхи пыталась понять, почему на нее нападают. Чудовищные глаза мужчины, полные ненависти, внушали страх. А Лепщик, досадуя на себя за промах, снова замахнулся кулаком. Чхунхи инстинктивно схватила его за руку. Лепщик попытался высвободиться, но не смог даже пальцами пошевелить. Не отпуская его руку, Чхунхи поднялась. Зрители ахнули, пораженные невероятной силой женщины. Но вдруг обнаружилась проблема: Чхунхи ни разу ни с кем не дралась и, хотя держала Лепщика под контролем, не знала, что с ним делать дальше. Серийный убийца покраснел, как помидор, и из последних сил вырывал руку, а Чхунхи, испугавшись еще больше, сжала ее сильнее. Это было единственное, что она могла сейчас делать. Божья Коровка, стоявший в стороне, громко кричал: «Кусай скорее! Кусай!», и все вокруг тоже орали, воодушевляя бойцов. Однако насмерть перепуганная Чхунхи ничего не слышала. Изо всех сил стиснув руку Лепщика, она крикнула про себя: «Пожалуйста, прекратите! Я очень боюсь! Я больше не могу!»

В этот момент предплечье Лепщика, удерживаемое в железных тисках Чхунхи, треснуло, как сухая ветка дерева. Сломанная кость пробила мышцы, брызнула кровь, раздался вопль от невыносимой боли. Тюремщики, потрясенные неимоверной силой Чхунхи, кричали и свистели, а она, увидев кровь, в диком ужасе отпрянула, выпустила руку Лепщика, отвернулась и бросилась вон со склада. На выходе охранники пытались остановить ее, но она оттолкнула их и побежала дальше.

– Беркшир! Беркшир! – громко кричал Божья Коровка, но она мчалась вперед.

Чхунхи выбежала в темноту. Сердце готово было выскочить из груди. Сзади доносились громкие голоса. Ее душу охватила паника и жуткий страх. Страх от грубых мужских выкриков. Вспомнилось и перекошенное злобой лицо Лепщика. Она побежала быстрее. Но это был не кирпичный завод, как она думала. Она не понимала, почему оказалась в этом отвратительном незнакомом месте. Ей хотелось убежать отсюда далеко-далеко. Ноги наткнулись на камень, и она упала. Поднявшись, увидела высокий забор, который стоял на пути. Огромный забор из красного кирпича тянулся бесконечно и в одну, и в другую сторону. Наконец она осознала, что находится в заточении. Медленно подошла к забору и дотронулась до кирпича.

Пальцы Чхунхи коснулись обожженной глины, и сработало ее тонкое осязание: она узнала его. Это был один из тех кирпичей, что они с Муном изготавливали на заводе. Пусть он изменился за долгое время от дождя и ветра, и знакомые признаки едва прощупывались, но это точно был кирпич, вышедший из печи в Намбаране. Она вспомнила лицо Муна и пейзаж рядом с заводскими воротами. Перед глазами возникли образы Кымбока, Джамбо и сестер-близнецов. Поглаживая кирпич, она осознала, что это время исчезло и никогда уже не вернется. От безмерного чувства потери и тоски защемило сердце, из глаз потекли слезы. Впервые с того дня, как она оказалась в тюрьме.

Вдруг она увидела мелколепестник, цветущий под забором. Эти белые цветы большими семьями росли не только вокруг кирпичного завода, но и вдоль железной дороги, по которой она приехала в Пхёндэ за руку с Кымбоком. Обрадованная, Чхунхи протянула к цветам руку. В этот миг вокруг стало светло как днем: с наблюдательной вышки прямо на нее упал луч прожектора.

Алюминиевая Маска

Чхунхи признали побежденной. Пусть ей удалось сломать противнику руку, но она убежала с поля боя, поэтому победу присудили, понятное дело, Лепщику. Божья Коровка потерял все свои деньги. В тот день Чхунхи приволокли в комнату для надсмотрщиков, где ее дожидались Божья Коровка и его подельники. Насекомое, казалось, вот-вот расплачется.

– Слушай меня внимательно, Беркшир. На этом свете самое плохое – отнять у человека мечту. Это хуже, чем отнять у кого-нибудь жизнь. А ты, Беркшир, мою мечту превратила в пузырь. Ты, падла, наверняка с самого начала задумала мне все испортить. Такие мрази, как ты, должны умереть. – Не в состоянии сдерживаться дальше, он вскочил и начал пинать ее ногами. – Сука! Вонючая свинья! За время работы здесь я повидал много мерзких идиоток, но такую омерзительную, как ты, вижу впервые. Как ты смеешь зваться человеком, а потом поступить так отвратительно, а? Умри! Умри же, гадина!

Чхунхи сжалась, закрываясь от беспощадно сыпавшихся ударов. Тогда Божья Коровка взял полицейскую дубинку и принялся колотить ею то по голове несчастной, то по спине, то ниже. Игравшие рядом в покер тюремщики посмеивались и перебрасывались шутками, словно это какое-то развлечение. Жестокое избиение продолжалось больше часа. Сломались пальцы на руках, разбилась голова, потекла кровь. В душе Чхунхи медленно поднималась ярость. Сломался нос, зашатался зуб. Кровь из раны на голове затекла в рот, и в ту секунду, когда она ощутила на кончике языка ее солоноватый вкус, вся накопившаяся ярость выплеснулась наружу. Она выхватила дубинку из рук Божьей Коровки. Взглянув в его раскрасневшееся лицо, вспомнила недавнюю сцену. Удар кулаком в висок. Пошатнувшись, враг опрокинулся на спину. Тут же она подскочила к нему, схватила за голову и принялась свирепо, как зверь, кусать за лицо. Ее прочные, как сталь, зубы выдрали нос, хлынула кровь. Этому опасному боевому приему перед поединком с Лепщиком ее научил сам Божья Коровка. На его крики сбежались тюремщики и попытались оторвать от мужчины Чхунхи, но справиться с самым сильным бойцом во всей тюрьме оказалось непросто. Тогда они набросились на нее с дубинками, но и это не спасло их сослуживца. Голова Божьей Коровки скоро превратилась в кровавое месиво, и даже уши оказались разодранными в клочья. Почувствовав, как зубы Чхунхи вонзились в мягкую щеку, он потерял сознание. Ее лицо напоминало кровавую маску. Откидывая от себя мешавших ей мужчин с дубинками, она по-звериному громко рычала. Это была ночь дикой и жестокой мести.

Избив Чхунхи до полусмерти, тюремщики связали ее железными цепями и посадили в карцер, куда не проникал даже лучик света. Ей стало страшно. Она хотела подняться, но даже пальцем не могла пошевелить. В темноте раздавался лишь шорох ползающих по полу жучков. Перед ее глазами предстала сцена пожара в кинотеатре. Вздымались языки пламени, кричали люди. Пелена дыма закрыла обзор, наступила кромешная темнота. Из тьмы выплыла другая картина, которую Чхунхи девочкой наблюдала очень давно, ночью, когда гремел гром и лил дождь: незнакомые мужчины насиловали маму. Сверкнула молния, в глаза бросилось ее светлое голое бедро. Затем картина резко сменилась, и прямо перед ее носом возникла сломанная рука Лепщика с торчащей костью. Все тело стало мокрым. Чхунхи с ужасом представила, как из всех пор на ее теле сочится кровь, но это был пот. Она задыхалась. От страха ей хотелось закричать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Вдруг вместе со скрипом металла в карцер проник свет. Чхунхи с трудом открыла глаза. На пол бросили горсть слипшегося вареного риса. Дверь закрылась, и камера снова погрузилась во мрак.

Божья Коровка не умер. Его привезли в реанимацию, и он чудом остался в живых после долгой операции, длившейся больше десяти часов. Однако то, что осталось от его лица, выглядело чудовищно. Разодранные куски плоти напоминали обтрепанную тряпку, и сквозь раны от укуса острых зубов безобразно проглядывали кости. Носа и ушей не было, большая часть щеки вырвана, через дыру проглядывали коренные зубы. Врачи всю ночь колдовали над изувеченным лицом, сшивали отдельные части, словно склеивали разбитый сосуд.

Спустя месяц повязки сняли, и он увидел свое отражение. Из зеркала на него смотрел монстр: вместо одной щеки зияла дыра, через нее виднелись зубы, вместо носа – сразу под глазами – близко посаженные друг к другу два круглых отверстия. Хотя раны почти зажили, все лицо покрывали следы от беспорядочно наложенных швов. С трудом верилось, что облик живого человека может быть настолько отвратительным. Он разбил зеркало кулаком и долго извивался в истерике. Несколько дней он пролежал, накрывшись с головой одеялом, ничего не ел и не пил. Злость бушевала в нем огнем, сжигая душу дочерна.

Через несколько дней врачи сделали ему алюминиевую маску, скрывающую уродливое лицо. Надев ее, он опять посмотрел в зеркало. Как ни странно, на этот раз его душа вдруг успокоилась. Он осознал, что под маской теперь спрятаны стыдливость и страх, всю жизнь заставлявшие его держаться в тени. И черные пятна, виновники его прозвища Божья Коровка, теперь уже никому не видны за твердым и холодным металлом. С довольным видом он смотрел на свое отражение.

– Да. Так даже неплохо. – Он медленно кивнул; перед глазами возникло лицо человека.

Лицо Беркшир, то есть Чхунхи.

Когда Божья Коровка выписался из больницы и вернулся в тюрьму, все сокамерницы Чхунхи решили: «Теперь немой точно конец». В тот день Чхунхи видела сон. Она была в поле около кирпичного завода, где густо разрослись кустарники. Луна чистым светом обнимала землю. Она медленно шла по траве. Теплый воздух летней ночи прикасался к ее обнаженному телу. Она закрыла глаза, опьяненная ароматом трав и цветов. Но вдруг лунный свет стал слишком ярким, как днем. Весь мир за секунду побелел, и яркий свет больно ударил в глаза. Она зажмурилась, резкий свет проник сквозь веки и вонзился в сетчатку, как острый клинок. Закрыв глаза ладонями, она закричала и начала кататься по земле. Боль постепенно исчезла, свет по-прежнему был резким, но уже не таким нестерпимым, как вначале. Медленно открыв глаза, она увидела – то ли во сне, то ли наяву – мужчину. Она напрягла зрение и попыталась разглядеть его. Лицо мужчины плотно закрывала серебристая алюминиевая маска. Только в прорези поблескивали глаза. Он приблизился почти вплотную к Чхунхи. Из-под маски раздался холодный и влажный, как из темной пещеры, голос:

– А ты, оказывается, еще жива, Беркшир. – Чхунхи поняла, кому принадлежит этот голос. Божьей Коровке. – Ты не представляешь, как сильно я беспокоился там, в больнице. Все боялся, что ты умерла. Однако на этот раз ты меня не разочаровала, Беркшир. Молодец. Ты не можешь просто взять и умереть. Конечно не можешь, – с дрожью произнес он и крепко обнял Чхунхи.

Божья Коровка снял алюминиевую маску, и открылось его омерзительное лицо. Такого чудовища еще не носила на себе земля.

– Посмотри внимательно, Беркшир. Это ты сотворила мне такое лицо. Его нельзя назвать человеческим. – Чхунхи испугалась и отвернулась. Божья Коровка надел маску и продолжил: – Не волнуйся, Беркшир. Я не убью тебя. И позабочусь, чтобы и другие не смогли убить. Потому как смерть – слишком легкая участь для тебя.

В жизни Алюминиевой Маски, еще недавно несуразной и беспорядочной, появилась наконец ясная цель – месть. Он потерял все, и месть стала для него главным смыслом жизни, а Чхунхи как объект мести – единственным существом, представляющим ценность. По выходе из больницы он вместо Божьей Коровки приобрел новое прозвище – Алюминиевая Маска.

Месть для Алюминиевой Маски стала навязчивой идеей, и все то, что он заставил испытать Чхунхи, переходило границы человеческой низости и жестокости. Сначала Чхунхи раздели догола и поместили в абсолютно темную камеру, куда никогда не проникал свет. В тесном пространстве площадью не более трех квадратных метров ей надо было справлять нужду, там же принимать еду и там же спать. Временами тюремщики открывали дверь и тыкали в нее палкой, проверяя, жива она или умерла. От ужасной вони, исходившей от Чхунхи, они корчили рожи и закрывали носы полотенцем. К ней относились как к животному. Ее толстое тело с ног до головы было обмазано собственными экскрементами.

С какого-то времени в тесном карцере появились опарыши и начали размножаться. И потолок, и стены – все вокруг покрылось личинками. Проснувшись, Чхунхи ощущала на лице толстый слой копошившихся насекомых. На губах, на веках... где только они не ползали!

Но это было только начало. Вскоре Алюминиевая Маска приступил к пыткам. Дорогие читатели, я прошу понять меня. Слишком страшными и жестокими были эти пытки, чтобы я мог описать их. Могу лишь сказать, что каждый раз, когда Чхунхи кричала от невыносимой боли, Алюминиевая Маска подходил к ней и шептал:

– Беркшир, ты еще не познала настоящих страданий. Мы с тобой до них пока не дошли. Так что умоляю тебя: не разочаровывай меня и не прикидывайся слабой.

Порой он с наслаждением делился с Чхунхи своими планами:

– Хочешь, я расскажу тебе, что задумал? Когда-нибудь я сдеру с тебя всю кожу. Но убивать тебя ни в коем случае не стану. Ты откроешь глаза и увидишь свое тело без кожи. Как тебе, Беркшир? Интересно будет, да?

Подобно ученому-анатому, он хладнокровно находил самые чувствительные нервы Чхунхи и воздействовал на них. Из темного карцера постоянно раздавались жуткие крики. Они доносились и до камеры, где раньше содержалась Чхунхи. Медсестра, ухватившись за решетку, бормотала про себя:

– Эта собака паршивая так и раньше меня может немую прибить!

Но Чхунхи не давали умереть. Чтобы она не теряла сознание, Алюминиевая Маска заставлял ее пить тонизирующие средства и, опасаясь ее внезапной смерти, держал наготове необходимые препараты для оказания первой помощи. Он даже колол ей питательные вещества, чтобы поддерживать организм. За ней внимательно наблюдали, как за редким подопытным животным, и причиняли все мыслимые и немыслимые страдания, которые только могут почувствовать эти животные.

Истязания продолжались каждый день без исключения. Чтобы какая-то часть ее организма не привыкла к пыткам и нервы не притупились, Алюминиевая Маска постоянно находил самые «свежие» нервы. Страдая от невыносимой боли, Чхунхи понимала, что тело постепенно отмирает. Зато самые чувствительные нервы еще оставались живыми – они и в темноте не утихали и дергались. Время полностью остановилось, а тьма тесного карцера, набрав достаточно мощи, понеслась к безграничному космосу; весь мир погрузился в мрак. И вдруг в этом мраке появился свет и чьи-то образы. Чхунхи никогда не видела такого. Фантазии множились. Картины располагались прямо перед глазами, словно книги на библиотечных полках, которые в любое время можно взять и почитать. Эти картины являли собой машину времени, готовые сопроводить ее в далекие времена.

Подобно ослепшему Муну, она так же свободно отправлялась в прошлое. Там она снова встречалась с теми, кто уже исчез из ее окружения: Кымбок, Мун, сестры-близнецы, торговец рыбой... И откуда-то издалека, из темноты, к ней шел слон Джамбо. Он стал еще больше, с огромную гору, и вокруг него переливалось чудесное сияние. Чхунхи закрыла руками глаза от ослепительного света.

Где ты теперь? – спросила Чхунхи.

Меня нигде нет, потому что я уже давно исчез, – радостно ответил Джамбо.

А кого я вижу сейчас перед собой?

Ха-ха, девочка моя, ты сейчас видишь то, что подкидывает тебе память.

Разве так бывает? Ты ведь уже исчез...

Память – удивительная штука.

А почему я не исчезаю?

Так и должно быть. Ты не исчезаешь, потому что еще не умерла.

Я хочу скорее исчезнуть. Здесь мне слишком тяжело. А еще очень одиноко...

Деточка моя, тебе не стоит жаловаться. Не забывай, что жить на белом свете – это счастье.

И другие люди так же мучаются, как я?

Этого я не знаю. Могу сказать, что и у меня были трудные времена. Но жизнь всяко лучше смерти.

Диалог Чхунхи и Джамбо продолжался целую вечность. И вот она отыскала в бескрайней темноте лучик света. Путешествуя в глубинах своей памяти, она смогла сбежать от ужасных страданий и страха и в кромешной тьме тесного карцера наконец обрела свободу.

Королевская семья

Месть Алюминиевой Маски оборвалась с его внезапной смертью. Однажды, во время обхода, он вдруг схватился за горло, стал задыхаться, беспомощно закашлял, из всех частей тела брызнула кровь, и он, скорчившись, свалился на пол. Это происшествие оказалось для всех весьма неожиданным. Хотя лицо его было изуродовано, на здоровье он не жаловался, поэтому тюремщики увидели в этой смерти нечто загадочное. По указу начальника тюрьмы провели внутреннее расследование, но никаких доказательств убийства обнаружить не смогли. Дело закрыли, и кончину Алюминиевой Маски отнесли к категории «удивительное дело».

Беркшир, то есть Чхунхи, вернулась в свою камеру. За время ее отсутствия не стало сутенерши и арестантки по кличке Цианистый Калий – их повесили, остальных, кроме медсестры, перевезли в другие тюрьмы или освободили, а их место заняли новые заключенные. Среди них находилась очаровательная молодая женщина, сразу привлекавшая к себе внимание. Ее красота не померкла и за толстой решеткой, несмотря на синюю тюремную робу вместо платья и отсутствие косметики и украшений. Стройная фигурка, всегда грустный взгляд, обращенный сквозь решетку в синее небо, – она казалась столь прекрасной, что невольно заставляла всех, кто смотрел на нее, думать о высоком. Об этой красоте Кымбок однажды сказал, что Бог особенно постарался, когда создавал ее. Эту женщину звали Сурён.

Сурён сразу узнала в Чхунхи дочь Кымбока. Хотя виделись они только раз, необычная внешность толстухи сразу запомнилась ей. Но Чхунхи, уставшая душой и телом после темного карцера и долгих пыток, не обратила на нее никакого внимания.

Возникает вопрос: как Сурён, когда-то сбежавшая с Фармацевтом из Пхёндэ, попала в тюремную камеру к Чхунхи? Ответ кроется в истории некоего ростовщика, который пожелал стереть из всех документов свое прошлое и изменить биографию, но потерпел неудачу.

После побега Фармацевт официально женился на Сурён и обосновался в далеком от Пхёндэ городе. Там он не только подготовил семейное гнездышко, но и по соображениям развития бизнеса купил в хорошем месте участок земли и здание, которое собирался сдавать в аренду. Все это, конечно, он приобрел на деньги, украденные у Кымбока. Устроившись на новом месте, бывший торговец лекарствами начал осторожно давать в долг знакомым дельцам под высокий процент немалые суммы, вырученные от сдачи здания в аренду. Деньги приносили другие деньги, и скоро среди коммерсантов, имеющих дело в этом городе, было не сыскать тех, кто не обращался бы к нему за ссудой, поэтому состояние ростовщика увеличивалось очень быстро. Однако чистым путем такой капитал никогда не нажить. Случалось, кто-то брал деньги и не мог вернуть в срок или не хотел отдавать проценты. Тогда на помощь приходили крепкие парни с тяжелыми кулаками, а еще люди со смекалкой, умеющие быстро находить выход из различных ситуаций. Так под началом Фармацевта оказалось несколько человек. Всеми возможными способами он возвращал свои кровные с процентами, иногда даже отнимал у должников жилье и мебель и продавал их с аукциона. Накопления росли, он покупал другие здания, сдавал в аренду и полученные деньги опять пускал в оборот – давал в долг под высокий процент. Его состояние постоянно увеличивалось само собой, напоминая размножение амеб, и скоро в этом городе он прослыл богачом. Так уж устроены законы капитала.

Однако Фармацевт не принадлежал к числу тех богачей, которые довольствуются бездумным зарабатыванием и накапливанием денег. Несмотря на то, что у него имелось достаточно средств и жена блистала редкой красотой, его жизнь омрачало прошлое. Он стыдился того, что раньше торговал лекарствами, а Сурён – своим телом. Кымбок же никогда не скрывал, что, прибыв в портовый город, брался за любую грязную работу, даже какое-то время жил среди нищих и попрошаек, и при этом не только не стыдился, но даже как будто с гордостью заявлял о пережитых неурядицах. Фармацевт же относился к своему прошлому иначе, хотя рос в одном селении с Кымбоком. Вот этим он и отличался от него. И в далекий город, где никто его не знал, Фармацевт с Сурён приехал для того, чтобы скрыть свое происхождение и прежнее занятие.

Фармацевт не только стыдился прошлого и скрывал его, но даже начал творить другую историю своей жизни. Первым делом он составил книгу с описанием нового генеалогического дерева своего рода. Это делалось под строгим секретом. Чтобы составители родословной держали язык за зубами, он потратил намного больше денег, чем если бы заказал правдивую историю предков. В вымышленной версии его отец был патриотом, который пожертвовал всем своим имуществом, чтобы перебраться в чужую страну с единственной целью – участвовать в национально-освободительном движении против японцев, а его дед являлся самым выдающимся ученым своего времени и служил в кабинете министров, где занимал по очереди все три главные должности. Если копать глубже, то они оказывались родственниками правителя страны, а если еще дальше, то отпадала даже надобность в установлении факта родственных отношений его предков с царственными особами, поскольку они сами были королями. Из этого следовало, что Фармацевт – член королевской фамилии. Родословная эта была изложена настолько подробно, что не нашлось никого, кто засомневался бы в его принадлежности к короне.

Составив новую родословную, Фармацевт начал писать и новую биографию. По его выдумке, несмотря на принадлежность к королевскому роду, он представлял собой убежденного республиканца. В юности он учился на Западе, получил там должные знания, познакомился с новой цивилизацией, но затем осознал, что в этом мире, где правят военные, ему нечего делать, и поселился в тихой провинции, ожидая своего звездного часа. Стали даже поговаривать, будто к нему несколько раз приезжали из центрального аппарата страны с важными дипломатическими поручениями, но он категорически отказывался: заявлял, что никогда не будет сотрудничать с правительством, пока политическая власть принадлежит Генералу, который выдает себя за главу республиканского государства, а на самом деле ничем не отличается от деспота. Естественно, в обмане людей не последнюю роль сыграло его красноречие. Член королевской семьи, родившийся не в ту эпоху и скромно живущий среди народа, – вот за кого хотел выдать себя ростовщик, исподтишка сосавший кровь бедных предпринимателей.

На подделке сведений о себе Фармацевт не остановился. Чтобы придать биографии правдоподобности, он часто посещал кофейни в центре города, знакомился там с культурными людьми и старался сойтись с ними поближе. Но поскольку должного образования он не получил, то, даже будучи весьма красноречивым, с трудом держал себя на равных с деятелями культуры и искусства, как правило самолюбивыми и гордыми. Благодаря жизненному опыту и смекалке, приобретенным на суровом поле рыночной конкуренции, он понял, как войти в их круг. Просто следовало говорить как можно меньше. Это был самый эффективный способ скрыть свое невежество и показать, что обладаешь обширными знаниями, проницательным взглядом на культуру и искусство, ну и благородством. Создать такой имидж он сумел, научившись изображать глубокое понимание сути сказанного собеседником, в меру вежливую улыбку и, если надо, изрекать впечатляющий короткий комментарий по поводу услышанного. Усвоить эти приемы было довольно трудно, однако благодаря таланту оратора и умению подражать он вскоре стал беседовать с интеллигентными людьми без особых препятствий.

Фармацевт ходил от кофейни к кофейне, общался со множеством деятелей культуры и искусства. Он заключил, что каждое заведение привлекало разную аудиторию. Так, литераторы пили кофе в одном месте, художники – в другом, музыканты – в третьем, а критики – в четвертом. Такое разделение было вызвано желанием представителей одного вида деятельности общаться в своем тесном кругу. Фармацевт участвовал во всех разговорах, поднимая в одних кругах вопросы, которые подслушал в других. Эффект получался потрясающим. Например, он приходил в одну кофейню и бросал такие реплики:

«Формализм – это мощный вызов мимесису».

«Борхес однажды сказал про французское кино, что оно представляет собой поклонение скуке. А голливудское кино, как вы думаете, чему поклоняется?»

«В современной прозе наблюдается склонность к минимализму. Как вы думаете, не доказывает ли это, что мир становится все сложнее и сложнее?»

Чтобы люди удивились его прозорливости и признали своим, было достаточно произнести вот такие лаконичные фразы. Если кто-то из них начинал углубляться в тему, Фармацевт многозначительно и по-доброму улыбался и спешил увернуться от дискуссии с помощью следующих слов:

– Ну, как вам сказать... просто это мое скромное мнение.

И, сделав маленький глоток кофе, переключал внимание на другие темы:

– А вот позиция жюри, присудившего в этом году премию в области художественной литературы, по-моему, слишком консервативна, хотя, конечно, я признаю, что писатель этот превосходно излагает мысли...

Этого всегда хватало с головой. Стоило ему только бросить фразу, как другие тут же подхватывали ее и сами продолжали разговор. А он мог сидеть и с подходящей для любой ситуации улыбкой слушать умных людей. Таковы были законы дискуссии. Люди, считавшие себя интеллигенцией, как правило, не обнажали скрытые коварные мысли, потому что, с одной стороны, боялись раскрыть свои недостатки, а с другой – не хотели наживать врагов. Поэтому обсуждения неизменно отличались поверхностностью, и Фармацевт понимал это лучше всех.

Проблемы создавала Сурён. Она тоже вела себя как образованная женщина из состоятельной и знатной семьи, представители многих поколений которой занимали важные чиновничьи посты, но полностью избавиться от фривольности, свойственной девицам легкого поведения, не могла. К тому же Фармацевт всегда переживал из-за яркой красоты жены, которую редкий мужчина мог забыть, стоило ему увидеть ее хотя бы раз.

В конце концов произошло то, чего он так боялся. Однажды Сурён отправилась за покупками и попалась на глаза продавцу конфет, который торговал на рынках, переезжая из одной провинции в другую. Он не забыл красавицу, с которой несколько лет назад встретился в публичном доме в Пхёндэ. Конечно, никто не был в силах забыть образ Сурён, красотой своей освещавшей все вокруг, но продавец конфет особенно хорошо запомнил эту проститутку, потому что именно он устроил скандал в ту ночь, когда она убежала от жестокого сутенера и нашла спасение у Кымбока. Прошло немало лет, однако время сделало эту женщину еще обольстительнее, и многие мужчины не могли отвести от нее восторженных взглядов. Торгаш подошел к Сурён и быстро приобнял ее за талию.

– Вот ты и попалась! Никак не мог найти тебя, все думал, куда ты пропала? А ты, оказывается, вот как далеко забралась! Давай забудем о том, что было в тот день, и пойдем куда-нибудь, повеселимся. Только не вздумай содрать лишнего с постоянного клиента!

Сурён узнала его и испугалась до смерти.

– Вы с ума сошли? Надо знать, как вести себя с незнакомой дамой! Что вы себе позволяете? – строгим тоном закричала она.

Оставив в растерянности недоумевающего продавца конфет, Сурён на дрожащих ногах поспешила прочь и все боялась, что вот-вот упадет. Вернувшись домой, она выпалила все Фармацевту, и от этой новости он, предчувствуя близкое несчастье, потерял аппетит, да так, что кусок застревал в горле. Волновался он не зря. Вскоре тот самый продавец конфет пришел к нему тайком. Несколько дней он расспрашивал местных и узнал, что Сурён и Фармацевт скрывают свои настоящие имена и благополучно живут в этом городе, выдавая себя за уважаемых людей.

– Жизнь складывается так, что кому-то приходится заниматься не тем, чем хочется. Я вот продаю на базарах сладкие тянучки. Ну а кто-то может продавать лекарства или свое тело, если приспичит... Я прав? Конечно, для меня все профессии равны, нет плохих и хороших. Но, кажется, большинство людей на этом свете так не думают, – закурив, сказал продавец конфет бывшему торговцу лекарствами.

Фармацевт пристально смотрел на мужчину, пока тот ходил вокруг да около, и наконец спросил:

– Что конкретно вы хотите мне сказать?

– Даже не знаю. Просто мне в голову пришла интересная мысль... А она, в общем-то, о том, что мне известен факт, из-за которого кто-то может попасть в очень неприятную ситуацию.

– Сколько вы хотите? – Фармацевт перешел к сути дела.

– Ну, не знаю... Это зависит от того, как сильно вы, господин директор, желаете все сохранить в тайне.

– Хватит юлить! Говорите, сколько вам надо!

– Ну, если вы так, то скажу. Я всю жизнь только и делал, что шастал по деревенским базарам... От этого у меня и шея уже болит, и колени истерлись... Теперь мне хотелось бы устроиться где-нибудь в тихой деревеньке, открыть там оптовый магазин и продавать сладости, но, видите ли, денег мне скопить не удалось, а без них такое дельце никак не провернуть.

Фармацевт дал продавцу конфет деньги на открытие оптового магазина. Сумма была внушительная, но ничего другого не оставалось. Взамен он поставил условие: тот должен уехать как можно дальше от города и впредь никогда здесь не появляться. Не ожидавший получить такое богатство, вымогатель расплылся в радостной улыбке, несколько раз повторил, что обязательно выполнит все условия, схватил деньги и покинул город. Однако жадность людей не знает предела. Не прошло и нескольких месяцев, как он вернулся.

– Это очень странно. Я и вправду стараюсь забыть то, что знаю, но чем больше стараюсь, тем чаще это самое и вспоминается. Мне очень трудно хранить тайну, и порой кажется, что лучше облегчить душу, открыть всем правду. Пусть даже придется вернуть полученные от вас деньги.

Фармацевту снова пришлось раскошелиться, но в следующий раз пройдоха потребовал больше.

– Вы не представляете, как мне тяжело! Кажется, я умру от этой ноши раньше отмеренного мне небом времени.

Впрочем, Фармацевта слабаком назвать было нельзя, и взять его на крючок оказалось не так-то просто. Он понял, что шантажист ни за что не успокоится, пока не вытянет из него все деньги. Поэтому оставался единственный выход – навсегда закрыть рот ненасытной твари. Фармацевту не хотелось рисковать положением в этом городе, которого он достиг с большим трудом, но ничего другого он придумать не мог. Этой же ночью перед сном он осторожно поделился своими соображениями с Сурён, и она, вдоволь настрадавшись от шантажиста, без колебаний поддержала мужа.

Когда через несколько дней торговец в очередной раз явился в дом вымогать деньги, он обнаружил только Сурён, сидевшую на крытой террасе за вышиванием. Она уверила его, что господин вышел ненадолго по срочному делу, и, поставив перед гостем низкий столик с выпивкой и закусками, предложила ему промочить горло. Поддавшись чарам обворожительной Сурён, тот потерял контроль над собой и пил чашечку за чашечкой из рук красавицы, подливавшей ему вино. Вскоре он растянулся на полу. Тут же из-за ширмы появился Фармацевт. Супруги крепко связали мертвецки пьяного продавца конфет и отволокли на задний двор дома. Там уже была выкопана яма, в которой и схоронили заживо шантажиста. Казалось, теперь все тайны вместе с ним навсегда зарыты в землю.

После этого убийства прошло два года.

Однако возникла новая проблема, и снова из-за Сурён. Минуло время, когда отношения супругов были гармоничными. С годами потерявший привлекательность муж опостылел Сурён. Вскоре она влюбилась в другого. Таковы законы скуки. Ее новый избранник оказался поэтом, с которым Фармацевт познакомился в кофейне. Он не успел еще стать известным в литературных кругах страны, но местные знатоки признавали ритм его стихов весьма достойным. Этот человек пленил сердце Сурён глубокими грустными глазами, мягкими длинными волосами и сладким голосом. Тайком от мужа она предавалась с ним страсти, ни днем ни ночью не желая расставаться с любимым. Но однажды, полностью доверившись ему, она выложила все свои тайны. Таковы законы любви. Поэт испытал сильнейший удар. Мало того что любимая женщина в прошлом была проституткой, так еще оказалось, что она страшная преступница и в сговоре с мужем убила человека. Поэт обладал слишком чувствительной натурой, чтобы хранить в себе такую ужасную тайну.

К тому времени и у Фармацевта случилась неприятность. Он совершил большую ошибку, развязав дискуссию в группе критиков. В суете перепутав собеседников, он слово в слово выдал им мнение, недавно услышанное от них же. Критики, крайне чувствительные к понятиям «свой» и «чужой», и без того с некоторых пор стали замечать неладное в его словах и действиях. Кто-то из них прямо ему заявил:

– Извините, но именно это и сказал господин Чхве на прошлой неделе.

Фармацевт понял, какую большую ошибку совершил. Он растерялся и от смущения стал нести околесицу:

– Ха-ха-ха! Да, так оно и есть! Я хотел сказать, мои слова – это мнение господина Чхве, а мое мнение – слова господина Чхве. Наши взгляды полностью совпадают, и получается, что мы с ним единомышленники! Кстати, на недавнем концерте, так сказать, ничего нового не представили, не правда ли?

Фармацевт, по обыкновению, попытался перевести разговор в другое русло, но в этот раз не нашлось никого, кто захотел бы его поддержать. Все смотрели холодно. Повисла напряженная тишина. Хотя физической силы никто не применял, они, как тибетские волки, изгоняющие чужака, случайно затесавшегося в их стадо, ледяным молчанием сурово указывали, где его место. Таковы были законы интеллигенции. Фармацевт понял, что все кончено и пришло время покидать этот город. Бессильно опустив плечи, он поднялся, оглядел сидящих и упрекнул их на прощание:

– Послушайте, вы! Как насчет того, чтобы прекратить судить других и самим подняться на ринг, а?

Когда Фармацевт вернулся домой, его уже ждали сыщики. И он с большим опозданием понял, что ни с кем на свете нельзя делиться тайной, ведь она на то и тайна, что хранить ее нужно при себе. Он не сопротивлялся и признался в содеянном. Полиция откопала на заднем дворе дома почти истлевшее тело продавца конфет. Арестовали и Сурён, обвинив в преступном сговоре с мужем. Вот так эта женщина оказалась в тюремной камере, где отбывала свой срок Чхунхи.

Фармацевта, выдававшего себя за члена королевской семьи, через некоторое время повесили. А казнь Сурён, чью редкую красоту заметил начальник тюрьмы, отложили. Он поместил Сурён в специальную камеру рядом со своим кабинетом и часто наведывался к ней удовлетворить свою похоть. Он заходил туда как в туалет, когда хотел справить нужду. Однако перед выходом на пенсию, боясь разоблачения своих низменных привычек, поспешил отправить Сурён, которая долгое время служила ему чем-то вроде писсуара, на казнь. Вот так на виселице закончилась полная тревог и волнений жизнь этой парочки – Фармацевта и проститутки.

Освобождение из тюрьмы

– Если ты считаешь себя везучей, потому что до сих пор жива, то очень сильно ошибаешься. Даже выйди ты на свободу, я все равно смогу убить тебя, стоит только захотеть, слышь, немая? Могу другим тебя заказать, могу и яду подмешать в еду, а ты ее сожрешь как миленькая.

Медсестру приказали освободить, и она собирала свои вещи. Шел пятый год пребывания Чхунхи в тюрьме. Глядя на нее, бросающую непонимающие взгляды, медсестра вдруг вздохнула и сказала:

– Если честно, я до сих пор не могу понять, стоишь ты того, чтоб тебя убили, или нет. Какой смысл зря марать руки? Но тебе все равно рано успокаиваться. Мои планы в любое время могут измениться.

Перед самым выходом из камеры она прошептала Чхунхи напоследок:

– Тебе, немой, я раскрою одну тайну. Помнишь Алюминиевую Маску? Этого подонка убила я. Так что для тебя я еще и спасительница. Но благодарить меня не надо. Просто мне было бы жаль, убей тебя он, а не я.

В тот момент была раскрыта самая большая загадка в истории тюрьмы – тайна смерти Алюминиевой Маски. Но медсестра так и не призналась, каким способом убила его. Ходили слухи, что она тайком посыпала мышьяком его маску, поговаривали и о том, что она подмешала яд ему в еду, но все это были только догадки, а правду она держала при себе.

Вскоре после выхода из тюрьмы медсестра занялась бизнесом: открыла публичный дом. Это стало возможным благодаря случайно найденной записной книжке казненной сутенерши. Блокнот полнился именами женщин, давших обещание примкнуть к рядам проституток, поэтому она без труда нашла тех, кто приносил бы ей деньги. Бизнес пошел в гору, и медсестра говорила мужчинам, которые от одиночества приходили в дом под красным фонарем:

– Ради бога, обращайтесь с девушками осторожно. Они могут запросто лопнуть, как шарики, наполненные водой.

После освобождения медсестры минуло еще несколько лет. За это время и Чхунхи простилась с молодостью. Все свои, можно сказать, лучшие годы она провела в тюрьме. Сменились заключенные, охранники, и тюрьма заполнилась новыми людьми. Никто уже не помнил истории с Алюминиевой Маской, Лепщиком, медсестрой и сутенершей. Рассказы об удивительной силе Чхунхи и о том, как она искусала лицо Божьей Коровки, тоже все забыли. Клетки наполнялись новыми историями новых арестантов. Таковы законы тюремных камер. Беркшир стала заключенной с самым большим стажем, но никто не обращал на нее внимания. И начальник тюрьмы, некогда проявлявший большой интерес к Чхунхи как к редкому экземпляру с точки зрения физической антропологии, совсем забыл о своем увлечении. Он был озабочен другими важными делами, и времени на какую-то немую заключенную у него не было.

Жизнь Чхунхи в тюрьме состояла из периодов молчания и забвения. Она боялась людей и всегда искала место в углу во избежание любых контактов. Ее чувствам, нежным и чистым, как молодые почки, нанесли глубокую рану. Но Чхунхи не знала, как превратить эту рану в лютую ненависть или изощренную месть. Боль для нее была просто болью, и ни во что другое она не перетекала. Рана не заживала, и в самом центре души образовался окаменевший сгусток. Таким стал внутренний мир Чхунхи.

Каждую ночь ей снилось, что она исчезает без следа, как исчезли все другие люди. Однако, открыв глаза, она всегда видела одно и то же: стены тюремной камеры. Поэтому она отправлялась путешествовать вглубь своей памяти, хранившей картины прошлой жизни. Этим способом она овладела во время жестоких пыток. Отныне Чхунхи жила своими путешествиями, снова и снова испытывая радость от общения с существами, близкими ее сердцу. Встречалась она и со слоном Джамбо, и с сестрами-близнецами. Их лица всегда сияли. Она часто останавливалась на кирпичном заводе, где пышно цвел мелколепестник. Но больше всего Чхунхи любила те мгновения, когда находилась в объятиях мамы. Ей так хотелось ощутить мамино тепло, но это, увы, никак не удавалось. Пока Чхунхи пребывала в своем иллюзорном мире, время в тюрьме медленно, но все же текло, а в стране назревали крупные перемены.

В политической карьере Генерала наступил критический момент. Приближались выборы, и уверенность в том, что его вновь переизберут, становилась все меньше. Политические противники все ожесточеннее давили на него, а расположение народа он потерял уже давно. В такой ситуации Генерал сделал решающий ход: обнародовал новый закон, который позволил ему удерживать государственную власть до самой смерти. Таковы законы диктатуры. Оппозиция всеми силами сопротивлялась, но новый закон гласил, что противодействие закону незаконно. Зато, чтобы снова расположить к себе народ, Генерал принял некоторые меры, в частности объявил амнистию заключенным. После провозглашения независимости это была самая масштабная в стране амнистия. Под нее попало много подследственных, и в их числе оказалась Чхунхи. Это произошло в одиннадцатое лето после ее заключения в тюрьму.

Чхунхи вышла на волю вместе с другими бывшими заключенными рано утром. Все надели одежду, оставленную в камере хранения при поступлении в тюрьму или принесенную родственниками, но Чхунхи не во что было переодеться, и она так и протирала синюю тюремную робу. У ворот собралась большая толпа, в основном семьи освобожденных. Кто-то радостно кричал, кто-то плакал. Торговки, переходя от одной группы к другой с деревянными ящиками на макушках, предлагали тофу – им принято угощать только что вышедших на свободу. Бывшие политические преступники, собравшись в одном месте, выкрикивали лозунги. У всех амнистированных перехватывало горло от эмоций, когда они прямо у тюремных ворот ели тофу, преподнесенный родственниками.

У Чхунхи не было никого, кто мог бы ее встретить. Пространство вокруг нее внезапно расширилось, она почувствовала, как закружилась голова, и стояла так в полной растерянности даже после того, как толпа бывших заключенных и их родственников рассеялась, унося с собой громкие голоса и крики. Голова раскалывалась от боли, Чхунхи никак не могла сосредоточиться. Наконец площадка перед тюрьмой опустела, и она осталась одна. За это время солнце поднялось и засияло высоко в небе. Спасаясь от горячих лучей, она присела на корточки у тюремного забора.

Неожиданно появилась старуха с большим деревянным ящиком на голове. Она подошла к Чхунхи и протянула ей кусок тофу, оставшийся после продажи. Чхунхи подняла глаза и посмотрела на нее. Гнилые черные зубы, глубоко посаженные мышиные глазки! Дух, устами шаманки предсказавший огненный столб! Олицетворение мести, столкнувшее жизни сотен людей в ловушку дьявола под названием пожар! Это была старуха, державшая столовую. Сначала Чхунхи показалось, что она где-то ее видела, и вдруг она отчетливо вспомнила, как эта старая женщина запирала аварийные выходы в кинотеатре «Кит». Вспомнила и ее леденящий душу смех. Но лицо старухи сейчас уже не внушало ужас, скорее, выражало усталость и одиночество.

Глядя на испуганную Чхунхи, она обнажила гнилые зубы и слегка улыбнулась. По ее глазам Чхунхи поняла, что торговка просит скорее взять тофу. Чхунхи осторожно приняла подарок. Затем медленно откусила кусок и начала жевать. Своеобразный запах и вкус соевых бобов ей понравились. Старуха, казалось, скинула с себя тяжелую ношу: она стояла рядом и спокойно наблюдала, как Чхунхи ест, затем уложила ящик на голову и в какой-то миг исчезла, чтобы никогда больше не появляться перед людьми. Вот такой она и запомнилась: безобразная кухарка, в молодости скитавшаяся по чужим домам; несчастная женщина, возлюбленный которой отнял у нее веру в любовь, когда посягнул на ее собственную дочь; скряга, пресмыкавшаяся, как червяк, и хватавшаяся за любую черную работу, но из-за денег же и расставшаяся со своей страдальческой жизнью, так и не успев потратить на себя ни одной монетки; поджигательница, отомстившая всему миру за несправедливость к ней страшным пожаром, в котором заживо сгорели сотни людей.

После исчезновения старухи Чхунхи все сидела и запихивала в себя тофу, пока не доела последний кусок. Потом она встала, прислонилась к забору и, оглядываясь вокруг, долго привыкала к тому, что видят глаза. Словно не решаясь сделать первый шаг, она еще немного постояла, затем медленно двинулась на юг.

Возвращение

Как и древний город, засыпанный вулканическим пеплом, Пхёндэ был стерт с лица земли. Люди, потерявшие в том большом пожаре родственников, поспешно покинули проклятую землю, чтобы забыть о постигшем их горе, и торговцам, оставшимся без покупателей, пришлось свернуть палатки. Когда закрылись стройки, уехали в другие города и чернорабочие в поисках новой надежды, собрали свои пожитки и женщины, зарабатывавшие на них. С отъездом женщин закрылись магазины одежды и косметики, предприятие по изготовлению вывесок и агентство недвижимости. За приезжими потянулись многие коренные жители, хотя у них особых причин покидать родные места не было; они уехали, скорее всего, за компанию. Административные учреждения остались без дел и в конце концов распустили своих сотрудников. Пастор лишился прихожан, проповеди читать было некому, и ему пришлось закрыть церковь. Пхёндэ напоминал город после разгула страшной эпидемии. Даже днем здесь нельзя было увидеть и тени человека.

Чхунхи проходила мимо железнодорожного вокзала. Это было спустя десять дней после возвращения в Намбаран. Она боялась покидать завод, но не могла больше терпеть голод и отправилась на поиски хоть какой-то еды. Вокзал, некогда кипящий жизнью, закрыли через год после пожара, и поезда больше не останавливались на этой станции. Пхёндэ, покинутый людьми, в руинах разрушенных огнем зданий выглядел как город-призрак, мрачный и бесприютный. Несколько дней после трагедии здесь по улицам в поисках еды рыскали лишь собаки, потерявшие хозяев, но и они скоро разбежались по полям.

Чхунхи медленно шла по улице. Кузница, откуда она в детстве утащила наковальню, и магазин косметики, куда часто брали ее с собой сестры-близнецы, сгорели, и от них остались только каркасы. Огонь не пощадил и церковь, которую пастор выстроил из кирпича, полученного за удовлетворение страсти Кымбока. На макушке здания ветер теребил сломавшийся посередине крест. Из окон уже не доносились страстные молитвы, умолкли голоса, выводившие христианские гимны. В церкви витала лишь таинственная тишина.

Через некоторое время Чхунхи стояла уже в другом месте – у здания кофейни. Когда-то здесь возвышалось чучело Джамбо. В доме, к счастью, уцелели оконные стекла, и на них можно было различить надпись – название заведения. Чхунхи показалось, будто она слышит мелодии душевных песен, что раньше раздавались из проигрывателя. Вспомнились сестры-близнецы и Джамбо, и ком подступил к горлу. Она перевела взгляд на большую дорогу, по которой дважды в день проезжала на спине слона. Величественно разросшийся посреди дороги куст декоративного перистощетинника вымахал выше человеческого роста и словно посмеивался над тем, что осталось от достижений цивилизации. Природа торопливо уничтожала плоды деятельности человека.

Она шла между сгоревших зданий, пока вдруг не уперлась в огромный кинотеатр. Здесь Чхунхи в последний раз видела свою маму Кымбок. Кинотеатр «Кит», оказавшийся как отправной, так и конечной точкой всех трагических событий, предстал в особо уродливом виде. От былой мимолетной славы не осталось и следа. Перед кассой, где всегда толпились зрители, лежала чудом оставшаяся в живых старая собака, привязанная к столбу. Морда ее выражала усталость от одиночества и длительного голода. Последний так истощил несчастное животное, что выглядело оно как заброшенная грязная половая тряпка. Это была та самая овчарка, которую Кымбок купил для Сурён, но, узнав, что красавица наигралась с ней, велел привязать собаку к столбу перед кинотеатром. Непонятно, как смогла собака выжить в пожаре и так долго оставаться на привязи. Бедная овчарка увидела человека, но, очевидно, потеряв все силы, не в состоянии была даже лаять и только безразлично следила за движениями Чхунхи гнойными глазами.

Осматривая сгоревший кинотеатр, Чхунхи среди развалин вдруг обнаружила что-то блеснувшее на солнце. Она отбросила кирпичи и достала металлический предмет. Это была та самая серебряная зажигалка, любимая вещица Кымбока, из-за которой, по сути, сотни людей лишились жизни, но сама она, несмотря на прошедшие десять лет, осталась такой же блестящей, словно ее только что сделали. Чхунхи открыла крышку и осторожно попробовала высечь огонь. К ее удивлению, фитиль загорелся. Бензин давно вышел, да и заправить ее никто не мог, и тем не менее, как и десять лет назад, появилось ровное пламя. Произошло чудо. Инстинктивно почувствовав, что эта вещичка понадобится ей в борьбе за жизнь, Чхунхи спрятала ее в верхний карман тюремной робы.

Она весь день бродила по городу в поисках еды, но нашла лишь какие-то инструменты, которые могли бы пригодиться в хозяйстве, и ни с чем, все такая же голодная, вернулась на завод. Чхунхи оказалась последним человеком, побывавшим в Пхёндэ, а через несколько лет превратившийся в руины поселок был стерт с карт и название его было навсегда забыто.

Доподлинно неизвестно, что произошло после возвращения Чхунхи на завод, поскольку до самой смерти она не отходила от печей далеко, и нет ни одного свидетеля ее пребывания в Намбаране, который мог бы что-нибудь нам поведать. Несмотря на это, мы продолжим рассказ по следам, оставленным человеком, чья суровая борьба за выживание заслуживает уважения. Архитектор, посетив завод спустя несколько десятков лет, обнаружил там большую груду костей животных, какие-то приспособления, которые, очевидно, использовались для охоты на зверей, и несколько пустых ульев. Кроме того, Чхунхи рисовала на сделанных своими руками кирпичах, и по этим картинкам, пусть нечетким, удается представить, как ей жилось в эти годы. Поэтому можно утверждать: дальнейшая история нашей героини основывается на тех следах, что оставила она сама. Рассказ продолжается.

Прибыв на завод, Чхунхи не покидала его до самого последнего дня жизни. Мир людей оставался ей чужд, в нем царили беспорядок и нелепые правила, не поддающиеся ее пониманию; это был дикий мир, наполненный ненавистью, злостью, яростью. Однако может ли человек жить совсем один, в отрыве от этого мира? Чхунхи всем своим существованием доказала, что может.

Вернувшись в Пхёндэ, она столкнулась с первой проблемой – голодом. Это был самый серьезный и жесткий вопрос, вопрос жизни и смерти. Это вечное страдание – как Божья кара, которой подверглись Адам и Ева после изгнания из Эдемского сада, – преследовало Чхунхи до самой смерти.

Первые несколько лет она напоминала дикого зверя, озабоченного лишь выживанием. В долине она ловила раков и выдр, в лесу ставила силки и съедала все, что туда попадало: косуль, водяных оленей, енотовидных собак, барсуков. В пищу шли лягушки и тритоны, цикады, саранча и акриды. За это время тело Чхунхи претерпело процесс эволюции и приспособилось к охоте. Ее тонкие органы чувств, развитые лучше, чем у любого насекомого, обострились вдвойне, движения стали удивительно ловкими, быстрыми, да и сил ей было не занимать. Все эти качества вскоре позволили Чхунхи стать замечательным охотником. Благодаря острому, как у волка, обонянию, крепкой руке, сравнимой с лапой медведя, она быстро находила жертву и расправлялась с ней. Вскоре Чхунхи стала есть не только добытое мясо, но и плоды с белой мякотью, срывая их с лиан, что росли вдоль долины, а также грибы, в изобилии появлявшиеся после дождя, будто кто-то специально рассыпал их по горам. Так она постепенно осознала пользу собирательства.

Добыча пропитания среди дикой природы представляла собой опасное дело. Заросли колючих кустарников и крапивы царапали и жгли кожу, а змеи кусали за пятки. Охотясь на более крупного зверя, например рысь или красного волка, она не раз получала серьезные раны. Случалось, Чхунхи долго страдала от высокой температуры, отравившись ядовитыми грибами. Как-то осенью она наткнулась на гималайского медведя, набравшего огромный вес перед спячкой, и чуть не рассталась с жизнью. Еще не понимая опасности, исходившей от этого зверя, она опрометчиво напала на него и получила удар лапой в грудь. Рана оказалась настолько глубокой, что проглядывали ребра, но Чхунхи не отступила. Ей удалось кулаком ударить хищника по голове и перегрызть ему горло. Смертельная схватка длилась более двух часов, и в результате она добыла впрок мяса и шкуру, пригодную для одежды. Но из-за раны в груди несколько дней находилась на грани жизни и смерти.

Пища, найденная в лесу и в поле, в основном была грубой, и, как правило, ее не хватало. А с наступлением зимы прокормиться становилось еще труднее, и часто Чхунхи по многу дней бродила по заснеженному полю, держась за урчащий живот.

Но она была счастлива. Счастлива оттого, что больше не видела ни тюремщиков, называвших ее Беркшир, ни толстой железной решетки, ни высокого забора. Она больше не видела никого, кто мог ударить ее дубинкой, кричать, угрожать смертью. Ее больше не бросали в тесный и совершенно темный карцер. Холод, голод, одиночество и скука – все это оказалось вполне терпимым, если сравнивать с ужасным тюремным временем. С каждым днем Чхунхи становилась все проворнее и вскоре превратилась в существо, опаснее любого хищного зверя в долине Намбаран.

Прошел год, а может быть, два. Возможно, прошло еще больше, никто точно не знает. Чхунхи ощущала смену времен года острее любого другого человека, но сколько минуло лет – сказать не могла, поскольку не научилась считать дни. Роба, в которой она вышла из тюрьмы, износилась так, что ее вряд ли можно было назвать одеждой. Она сильно истрепалась, пока Чхунхи ходила по полям и ущельям среди дикой природы, ее рвали когти свирепых зверей, поэтому выглядела она просто драной тряпкой. Как зимние листья, от которых остались одни прожилки, тюремная роба не могла прикрыть голое тело и защитить от холода, поэтому зимой Чхунхи накидывала на себя шкуры пойманных зверей, как это делали далекие предки. Но, не зная секретов выделки, она ходила в грубой, как кора дуба, шкуре, раздражавшей и натиравшей кожу. Во дворе завода, в одном из углов, громоздились кости съеденных зверей, и жизнь Чхунхи постепенно скатывалась к первобытной форме.

Однажды весенним днем она лежала на солнце, прислонившись к заводской печи. После особенно холодной и снежной зимы она с удовольствием ловила солнечные лучи, соскучившись по теплу. День оказался удачным: утром она нашла в силках кабаненка и сейчас наслаждалась чувством сытости. Мясо, отделив от шкуры, она заготовила, и теперь некоторое время можно было не заботиться о пропитании. Наконец кончилась зима, длинная и суровая, и на душе разлилось спокойствие. Постепенно стало клонить ко сну. По правде говоря, если бы не зима, богатая долина Намбаран, где в изобилии росли грибы, виноград, актинидии, акебии, персик и еще много чего вкусного, вполне могла прокормить человека.

Чхунхи прессовала кирпичи вместе с рабочими. Если после укладки глины в форму и трамбовки удалить веревкой лишнее, то получалось по пять брусков в ряду. Сначала Чхунхи удивляло, каким образом выходят ровные одинаковые прямоугольники, и ей захотелось самой попробовать сделать такие же, но постепенно, несмотря на юный возраст, она поняла, что это не игра, а важный производственный процесс. Мун всегда говорил:

– Чхунхи, не все круглое есть котел для варки риса, и не все прямоугольное есть кирпич.

Чхунхи не осознавала значение этих слов, однако, наблюдая за действиями Муна – как он смотрит на обожженный кирпич, как ощупывает его, постукивает по нему, – она поняла, каким должно быть качественное изделие. Двор завода заполняли рабочие: в одном месте из глины формировали будущий кирпич, в другом разводили огонь, и все, несмотря на тяжелую работу, делали свое дело с улыбкой на лице. Месившие глину ногами мужчины напевали себе под нос веселые трудовые песни. Мун торопливо переходил от одной группы к другой, раздавая указания и советы. Завод, наполненный шумными голосами и энергией, исходившей от рабочих, окружала радость, которую давал труд, и весь двор бурлил, как базар в праздничный день. Приподнятое настроение передалось и Чхунхи, и она резво прессовала бруски. Но вдруг она опомнилась и поняла, что Мун и все рабочие исчезли. Пустой двор выглядел слишком просторным, вокруг стояла какая-то странная тишина. От внезапного ощущения потери у Чхунхи сердце разорвалось на кусочки.

Это был сон. Перед глазами Чхунхи, проснувшейся от короткой дневной дремы, предстала грустная картина упадка: печи разрушены, от труб остались лишь основания. Некоторое время Чхунхи сидела ошеломленная, потерянная, с чувством пустоты в душе. Вдруг на глаза ей попался кирпич, валявшийся неподалеку. Она подняла его. Он был целым, без изъянов, теплым от солнечных лучей. Пока она держала его в руке, поглаживая и ощупывая, ей показалось, что в голове собирается какая-то неясная, как туман, мысль, и Чхунхи прищурилась, стараясь поймать ее. С каждой секундой туман рассеивался, и эта мысль обрела полную ясность.

Ущелье

Чхунхи починила развалившуюся печь, поставила на место трубу, затем начала месить глину. Как только глина снова оказалась в ее руках, вернулось то судьбоносное ощущение единства, которое возникло при первом прикосновении к ней. Резкий запах земли и податливость материала, который легко сминался между пальцами, успокоили душу и напомнили атмосферу конюшни в момент ее рождения. Своими силами она восстановила весь процесс изготовления кирпичей: замесила глину, уложила ее в форму, примяла ногами, сделала слепки, нарубила дрова, загрузила их в печь. Эта работа не была бы легкой даже для инженеров-профессионалов и нескольких крепких помощников. Хотя считалось, что Чхунхи обучилась у Муна технологии обжига кирпича, на самом же деле всех сложностей процесса она не понимала. Наконец она уложила заготовки в печь и, достав зажигалку, высекла огонь. Хорошо высушенные дрова загорелись, и пламя начало всасываться в печь. На это пламя были возложены все надежды ее одинокой души.

Недавно, когда Чхунхи, очнувшись от сна, ощупывала кирпич, ей в голову пришла такая мысль: если она будет делать кирпичи, то когда-нибудь люди вернутся сюда. Пусть сама она пришла на завод, потому что избегала людей, но сейчас она скучала по рабочим и горячо желала вернуться в то далекое мирное время. Она решила, что люди покинули завод, потому что печи и трубы разрушены и больше нельзя было выпекать кирпичи. Она верила, что рабочие снова появятся здесь, стоит только заработать печам. Тогда вернутся и Мун, и мама Кымбок, и будет она прежней, ласковой и энергичной женщиной, а не чужим и холодным мужчиной. Может быть, вернутся сестры-близнецы, торговец рыбой и Джамбо, и завод снова оживет, наполнится шумом, как было во сне.

Попытка за попыткой заканчивались неудачно. Кирпич не обжигался так, как хотелось, беспомощно крошился в руках. Но она не отчаивалась и продолжала месить глину, укладывать в форму и обжигать. Исправляя ошибки, она постепенно восстанавливала в себе прежнее умение. Тонкое осязание позволяло ей улавливать степень клейкости глины и уровень содержания влаги одним лишь прикосновением к кирпичу, а мощность огня она регулировала, приближая лицо к горячему воздуху. Еды Чхунхи добывала ровно столько, сколько ей требовалось, а все остальное время посвящала кирпичам.

С каждым днем знойного лета технология изготовления кирпичей становилась все искуснее, а готовое изделие – все прочнее. Осенью того года Чхунхи сумела обжечь кирпич такого же высокого качества, какое получалось при Муне. Взяв кирпич, она повернулась в ожидании похвалы от отчима. Но рядом никого не было. Она стала аккуратно складывать кирпичи в одном из углов завода, чтобы люди могли увидеть их издалека. Поскольку она все делала одна, работа продвигалась медленно: за день из печи выходило всего несколько десятков штук. Однако Чхунхи без устали продолжала складывать кирпичи, пусть даже их было немного. Кирпич, который был сделан из земли и воды с помощью огня, не только считался прекрасным материалом для строительства, разделяющим пространство и защищающим от дождя и ветра, – он сохранял тепло и пропускал воздух, но для Чхунхи практичный вопрос не имел никакого значения. Для нее кирпич был таинственным посланием ушедшим, магическим средством, призванным вернуть потерянное прошлое.

Живя в суровых условиях дикой природы, Чхунхи много раз сталкивалась со смертельной опасностью. Так было, когда она встретилась с большим медведем и когда отравилась ядовитыми грибами, но самую большую, смертельную опасность таили в себе не свирепый медведь или леопард, а маленькие черви, тонкие, как нить.

Спарганоз.

Так называется болезнь, вызванная червями-паразитами, которыми заразилась Чхунхи, съев сырыми змею и лягушку. Личинки цестоды спирометры, называемые также спарганумами, паразитировали в подкожных тканях и образовали во многих частях тела круглые гнойные нарывы, похожие на злокачественные опухоли. Прислушавшись к своим ощущениям, Чхунхи поняла, что в ее организм ворвались чужеродные и опасные живые существа, но в глубокой безлюдной долине она не могла найти способа избавиться от них. У Чхунхи невыносимо зудело все тело, и, пока она старательно расчесывала себя, спирометры размножались в ней со страшной скоростью.

Если бы Чхунхи не обладала таким крепким телосложением, кто знает, может, черви уже изъели бы ее тело и она бы умерла. Но Чхунхи держалась и продолжала упорно обжигать кирпичи. Отложив яйца в ее организме, спарганумы проникли во все органы, даже в глаза и мозг. Постепенно у Чхунхи ухудшилось зрение, она страдала от высокой температуры и головных болей. По ночам ей снились кошмары. Она видела то страшное лицо Лепщика, то Божью Коровку в металлической маске. Они угрожали Чхунхи, орали на нее. В такие моменты ужас опутывал ее, и она сжималась всем телом.

Однажды Чхунхи в поисках еды направилась в ущелье. Сама не зная почему, в тот день она пошла не привычной дорогой, а свернула на другую тропинку. И оказалась в незнакомом месте, мрачном и сыром, где кроны высоких деревьев заслоняли небо. На минуту ей стало страшно, но она медленно, будто кто-то ее вел, двигалась вверх по ущелью. Каждый шаг давался очень тяжело. Когда она почти достигла поворота, откуда-то появились пчелы и стали жужжать над ее головой. Скоро под деревом – таким высоким, словно макушкой оно пронзало небо – Чхунхи нашла Одноглазую, которая давно покинула завод. Она восседала на круглой подушечке, сплетенной из собственных длинных седых волос, на голове и бровях зеленел мох, а на одежде росли грибы белого цвета. Ни дать ни взять – тысячелетний лесной дух. Рядом с ней находилось несколько ульев, сколоченных из дерева, и рой пчел кружился над женщиной. Внезапно открыв единственный глаз, хозяйка насекомых пристально посмотрела на Чхунхи. Между двумя женщинами, привыкшими к одиночеству, возникло сильное напряжение. Прошло много времени с тех пор, как обе они видели человека. Не спеша оглядев Чхунхи с головы до ног, Одноглазая заговорила:

– Я почувствовала тебя, как только ты вступила в это ущелье. Судя по лохмотьям, что болтаются на тебе, ты почти стала зверенышем.

Голос лесной женщины, сидевшей неподвижно и шевелившей только губами, прозвучал мрачно, как шум ручья, бегущего вниз по ущелью, но в нем слышались слабые нотки радости. Одноглазая медленно поднялась. Окружавшие ее пчелы разом разлетелись, а потом все взмыли к дереву. Она шагнула к Чхунхи, стала рассматривать ее и вдруг усмехнулась:

– Сначала я подумывала отвадить тебя, но потом поняла: твоя жизнь такая же жалкая, как и моя, вот и позволила подойти. А теперь вижу, в твоем теле завелись незваные гости – в нем копошатся черви.

Женщина вдруг схватила Чхунхи за руку. Испугавшись, она хотела высвободиться, но непреодолимая сила удержала ее. Одноглазая сняла со своей одежды пчелу и поднесла ее к руке Чхунхи. От неожиданно острого, как ожог, укола она дернулась и отступила, но Одноглазая громко закричала:

– Глупая девка! Я не собираюсь тебя убивать. Нечего шугаться.

Она обколола жалами пчел одну за другой все части тела гостьи. Чхунхи инстинктивно догадалась, что Одноглазая таким образом лечит ее, и терпела боль. Наконец «доктор» закончила с уколами и отпустила руку Чхунхи.

– Я спасла тебе жизнь. Но теперь держись от этого ущелья подальше. Знай, если ты еще раз поднимешь здесь шум, от моих пчел пощады не будет!

Вернувшись домой, Чхунхи уснула крепко как никогда. И утром с удивлением заметила, что все гнойные нарывы затянулись. И вся боль прошла. Чхунхи не знала, какую роль в этом сыграли пчелы, но то, что черви, жившие в ее организме, сдохли, почувствовала. Кроме того, через несколько дней, проснувшись, она обнаружила в углу заводского двора два деревянных улья. Без всякого сомнения, их там оставила Одноглазая женщина, живущая в лесу. Заглянув в ульи, Чхунхи нашла там тысячи пчел и много меда. Она черпала его целыми пригоршнями и торопливо ела. Пчелы и потом приносили из лесу нектар, и благодаря им Чхунхи могла лакомиться медом. Когда болезнь полностью отступила, Чхунхи несколько раз пыталась найти то самое ущелье, чтобы увидеть Одноглазую, но почему-то так и не смогла обнаружить заветную тропинку.

А теперь разрешите мне сделать то, чего я не делал давно, – немного отклониться в сторону. Прошло много лет, и вот однажды в одном из университетов страны для экспедиции сформировали группу студентов, обучающихся таким специальностям, как промышленная архитектура, история, антропология. Экспедиция, названная «В поисках Королевы», поставила целью проследить жизнь Чхунхи, окруженную многочисленными тайнами и загадками. Студенты все летние каникулы провели в экспедиции, посетили конюшню сестер-близнецов, где родилась Чхунхи, исчезнувший город Пхёндэ, а также тюрьму, где она просидела больше десяти лет. Однако успешной эту затею назвать было нельзя, поскольку большинство людей, знавших Чхунхи, к тому времени уже покинули этот мир.

Правда, студентам все-таки улыбнулась удача: им удалось встретиться с бывшим начальником тюрьмы, служившим в то время, когда Чхунхи сидела за решеткой. Но тот уже находился в преклонном возрасте и к тому же страдал старческим слабоумием, поэтому ничего дельного студенты от него не добились. Он то и дело ходил под себя, и невестка подкладывала под него пеленку, обернутую полиэтиленом. Каждый раз, когда начальник тюрьмы пачкал свои штаны, невестка наказывала его, шлепая по голой заднице. Она ухаживала за свекром только ради пенсии, которая регулярно выдавалась на его имя. Когда члены экспедиции вошли в комнату, начальник тюрьмы в свои почтенные годы, ко всеобщему удивлению, занимался мастурбацией, направив свой взор на стену, и был полностью увлечен самоудовлетворением. На стене своим дерьмом он нарисовал умирающую на виселице заключенную.

Группе студентов удалось встретиться и с медсестрой, бывшей сокамерницей Чхунхи. Она превратилась в беззубую старуху, но до сих пор держала публичный дом, где работали две старые проститутки, так и не сумевшие найти себе другое занятие. Одной из них оказалась та самая мать-одиночка, сидевшая в той же камере, что и Чхунхи. Медсестра встретила членов экспедиции с радостью на лице:

– Для групп действует двадцатипроцентная скидка. Но ни в коем случае нельзя обращаться с ними грубо. Эти девки легко могут лопнуть, как шарики с водой.

Когда члены экспедиции спросили ее о Чхунхи, она, к счастью, вспомнила свою давнюю сокамерницу:

– А, вы об этой немой девице... Надо было ее убить тогда... Если вы ее встретите, обязательно передайте мои слова. Рано ей успокаиваться, я о ней еще не забыла.

Экспедиция направилась дальше через затерянный город Пхёндэ на кирпичный завод в Намбаране. Студентам крупно повезло: среди развалин печей они нашли ту самую серебряную зажигалку. Находка взволновала их и подняла настрой, но зажигалка уже покрылась ржавчиной и не высекала огня. В научных кругах вспыхнул очередной спор – на этот раз о подлинности зажигалки.

Проведя одну ночь на заводе, участники экспедиции прочесали ущелье, в котором, как предполагали, жила Одноглазая, но найти ее не смогли. Хотя в одном высоком месте, где роилось особенно много пчел, они обнаружили гнилой ствол дерева с углублением, по-видимому старый улей, и палку, похожую на трость. На этом поиски пришлось прекратить, потому что один из студентов, у которого оказалась аллергия на пчел, погиб от укуса. Ходили слухи, что на обратном пути кто-то, забравшись в чащу леса по нужде, видел среди деревьев совершенно седую одноглазую старуху, но, скорее всего, это была просто галлюцинация перепуганного человека.

Грузовик

Прошло несколько лет. И вот примерно на пятый год небо устроило так, чтобы на сцене, где шел спектакль под названием «Судьба Чхунхи», появилось новое действующее лицо и круто изменило однообразную жизнь героини на заводе, оторванном от всего мира.

Все пространство перед печами сплошь было заставлено кирпичами, но Чхунхи без устали продолжала делать свое дело, как рабочий муравей, рожденный с генами трудяги. Незаметно ее возраст приблизился к тридцати пяти. За это время она совсем одичала и начала стареть: грудь обвисла, на теле со следами от многочисленных ран появились морщины. Таковы законы силы тяжести. От непрерывной работы руки покрылись мозолями, огрубели и стали шершавыми, как ствол дерева, а кожа дочерна загорела на солнце. Чхунхи выглядела настолько грубой и неуклюжей, что ее с трудом можно было назвать самкой, но одинокую душу по-прежнему заполняла тоска по исчезнувшим людям. Каждый вечер она стояла во дворе завода, облюбованном светлячками, и смотрела на огни проходящего поезда. Она верила, что когда-нибудь на этом поезде в долину вернутся люди.

Однажды летним вечером Чхунхи месила глину. Недавно ее посетила новая мысль относительно одежды, истрепавшейся настолько, что едва прикрывала тело: поверх оставшихся волокон ткани она намазала глину, которая оказалась очень практичным материалом. Она не только защищала кожу от палящих солнечных лучей, но и спасала от комаров и другого гнуса. Чхунхи дошла своим умом до способа, каким защищаются в дикой природе слоны. Расправляя уставшую поясницу, она подняла голову и вдруг увидела вдали под железнодорожными путями столб белой пыли. Подъездная дорога к заводу оставалась нетронутой уже много лет с тех пор, как по ней прошла Чхунхи. От страха, удивления и волнения в груди запрыгало сердце. Пыль, вынырнув из-за угла, стала приближаться к заводу. Это был грузовик.

Сердце Чхунхи заходилось от радости. Кто-то издали заметил кирпичи, что она изготовила! Люди возвращаются на завод! Слезы готовы были политься из глаз. Грузовик подъезжал все ближе и ближе. Она бросилась со всех ног к воротам. Машина остановилась перед ней. Однако кузов, где обычно находились рабочие, оказался пустым. Открылась дверца, и из кабины вылез только один мужчина. Незнакомый мужчина. Он увидел Чхунхи и от удивления широко раскрыл глаза. Да и как было не удивиться, если перед ним стояла обмазанная красной глиной женщина, голые груди которой просвечивали через дыры в лохмотьях. Чхунхи поняла, что ситуация складывается совсем не так, как ей представлялось. После выхода из тюрьмы она впервые увидела мужчину. И, испугавшись, отскочила от незнакомца, спряталась за печь и на безопасном расстоянии стала наблюдать за его действиями.

Мужчина оглядел заводской двор, весь заставленный штабелями кирпичей. Был он высокий, крупного телосложения. Взяв кирпич, внимательно рассмотрел его и удовлетворенно кивнул. Затем повернулся к печи, где пряталась Чхунхи, и помахал рукой, подзывая ее к себе. От страха она отбежала еще дальше, схоронилась в траве и вся напряглась при мысли, что придется свернуть мужчине шею и вцепиться в нее зубами. А он накачал воды из колонки и умылся. Потом уселся под тополем, прислонился к стволу и стал ждать появления женщины. Но ее не было ни видно, ни слышно, и тишину нарушали только цикады, трещавшие вокруг. Он широко зевнул, улегся в тени дерева и скоро захрапел. Чхунхи из-за высокой травы не сводила глаз с пришельца.

Неизвестно, сколько он проспал, но наконец потянулся и встал с земли. Затем снова огляделся, ища глазами Чхунхи. Но она не появлялась. Он подождал еще немного и начал укладывать кирпичи в кузов с таким видом, будто ему ничего другого не остается. Лишь тогда она осознала, что этот мужчина – враг. Ведь если он увезет все кирпичи, то люди никогда сюда не вернутся! В тот же миг в ней вспыхнула дикая ярость. Чхунхи потихоньку подкралась к мужчине, увлеченному погрузкой кирпичей и не замечавшему ничего вокруг, и, как хищный зверь, рывком напала на него сзади. Несмотря на возраст, силой она по-прежнему обладала мощной. Будь на месте мужчины какое-нибудь животное, ее вполне хватило бы на то, чтобы свернуть ему шею. Однако шея этого человека оказалась прочной настолько, что выдержала ее натиск. Внезапное нападение испугало его, но он быстро и без особых усилий освободился от ее захвата. Они стояли лицом к лицу, сцепив руки и не сводя глаз друг с друга. И вдруг она узнала его. Это был тот самый мальчик, с которым в детстве во дворе завода она мерилась силой. Чхунхи опустила руки. Неожиданная встреча смутила ее, она растерянно смотрела на него. Мужчина понял, что его узнали, и улыбнулся.

– Ну вот и узнала наконец. Но что ты тут делаешь одна, да еще в таком виде, вся в глине? – заговорил он приятным голосом.

Однако Чхунхи, все еще опасаясь, бросала на него настороженные взгляды.

– А куда подевались люди, почему ты тут одна? И вообще, как ты тут живешь, что ешь? А готовые кирпичи кому продаешь? Как я заметил, здесь нет следов грузовиков, значит, сюда никто не приезжает за кирпичами. Ну а тогда зачем ты их делаешь? Что случилось за эти годы с заводом? Ничего себе! Ну и большую же ты груду костей навалила! Надеюсь, это не человеческие? Ты замуж-то вышла? Но почему не видно ни мужа, ни детей? А почему ты не собираешь вешенки? Они вкусные, грибы эти. Ты же не куришь. Зачем тогда держишь зажигалку? На вид очень дорогая. Надеюсь, ты ее не украла? И потом, зачем ты обмазалась этой глиной? Смотреть противно. Хотя, может, ты глину мажешь вместо крема?

Мужчине хотелось так много всего узнать, что он просто засыпал Чхунхи вопросами, но она ни слова не могла сказать ему в ответ. И тут он виновато улыбнулся:

– Ой, совсем забыл! Ты же не умеешь говорить.

Этот мужчина рано начал ездить по всей стране в грузовике своего отца. У него, как и у Чхунхи, в предплечье вместо двух находилась одна цельная кость, поэтому, отличаясь недюжинной силой, он с детства помогал папе в работе. Его отец, рано обучив мальчика вождению и показав все маршруты, перестал крутить баранку из-за артрита, когда парню исполнилось семнадцать лет. С того времени сын начал сам ездить на грузовике, был бы груз. Он носился по всем провинциям из одного места в другое, без разбору перевозил капусту и гравий, пиломатериалы и кирпичи, домашнюю утварь, рыбу и людей.

Проведя все молодые годы в дороге, в тридцать лет в конторе какой-то шахты он встретил женщину, работавшую в хозяйственном отделе, и женился на ней. Но прежде чем выйти замуж, она поставила водителю грузовика условие: прекратить разъезды. На заработанные ранее деньги он купил маленький магазинчик неподалеку от шахты. Торговля приносила доход, на жизнь вполне хватало, и жена родила ребенка. Она была счастлива, чего нельзя было сказать о новоиспеченном отце. В ту минуту, когда он впервые увидел ребенка, его охватил страх при мысли, что теперь он будет связан по рукам и ногам и ему придется всю жизнь находиться на одном месте, как быку или свинье в загоне для скота. Весь день он смотрел на новую дорогу за околицей деревни, а вечером, когда стало смеркаться, вдруг сел в свой грузовик, припаркованный рядом с магазинчиком, и покинул дом. И больше не вернулся. После этого он еще несколько раз заводил отношения, но стоило появиться ребенку, как в мужчине просыпалась тяга к свободе, и он отправлялся в новый путь. Дух бродяжничества, сидевший в нем, всю жизнь мотавшемуся по всей стране, определил его судьбу.

И даже у такого непостоянного человека в душе сохранилась память о немой девчонке, с которой он в детстве мерился силой на кирпичном заводе. Крупная телом, как мужчина, абсолютно непривлекательная, она вдруг вспоминалась ему. Ее лицо возникало перед ним, когда он проезжал незнакомый город, когда всю ночь, доверившись только свету фар, крутил баранку на узких извилистых горных дорогах, когда, уставший, укладывался спать в пропахшем плесенью номере дешевой придорожной гостиницы.

Для того чтобы увидеть ее, лет десять назад он приезжал в Намбаран. Но завод стоял пустой, люди покинули его. После, пока он устраивал личную жизнь, и то сходился, то расходился со своими сожительницами, водитель совсем забыл о немой. А вспомнилась она ему, когда он две недели назад проезжал мимо городка, расположенного недалеко от Пхёндэ. Ему захотелось увидеть ее простодушные глаза. Вдруг мелькнула мысль, что она могла вернуться на завод и сейчас находится там. Без всякой надежды он повернул руль в сторону долины.

Они стояли и смотрели друг на друга. Мужчина понял, что опасность ему более не угрожает, но Чхунхи по-прежнему не отпускало напряжение.

– Ладно. Не знаю, что здесь произошло за эти годы. О тебя ведь все равно ничего не услышишь. Но кирпичи не должны здесь валяться. Они для того и существуют, чтобы из них дома строить, а не складировать вот так. Как мне кажется, и тебе, молчунья, деньги тоже нужны. Вот я и подумал, а что, если отвезти кирпичи на стройку и продать знакомому строителю? Конечно, я это сделаю не даром, должен же быть и мне какой-то навар, ведь так? Зато с тебя как с друга детства за перевоз возьму по специальному тарифу, недорого получится. Думаю, будет достаточно, если оплатишь мне бензин и накормишь рисом и супом.

Водитель грузовика продолжил грузить кирпичи в кузов. Но Чхунхи решительно преградила ему путь к штабелям.

– Ты чего, молчунья?! Я хочу помочь тебе. За эти кирпичи можно получить хорошие деньги, поверь.

Он смотрел на нее с недоумением. Ведь все же объяснил! Но Чхунхи продолжала стоять на его пути.

– Черт возьми! Вот как ты обращаешься с гостем!

Мужчина поднял вверх руки, показывая, что сдается.

– Хорошо. Кажется, я сегодня не вовремя явился, я все понял. Но если ты и дальше будешь так себя вести, то я очень расстроюсь. Я к женщинам не привязываюсь, ты, может, знаешь. И вот о чем хочу попросить тебя: когда приеду в следующий раз, оденься как следует. Если по правде, то мне не нравится твой вызывающий вид. Пусть кругом лес, но ты же не волчонок какой-то. Перед мужчиной не следует выставлять грудь напоказ, неприлично это.

Водитель балагурил, призвав все свое красноречие, но Чхунхи по-прежнему закрывала собой кирпичи.

– Ну хорошо, молчунья. Если тебе нечего мне ответить, то я поеду. Будь здорова! – Он без сожаления забрался в кабину и завел мотор. Разворачиваясь, бросил на прощание: – Но все-таки я рад, что увидел тебя живой. Ты не против, если я иногда буду навещать тебя? Но когда приеду, сказать точно не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Мужчина усмехнулся и покинул завод. А Чхунхи продолжала стоять, обеими руками защищая свои кирпичи. Но в тот момент, когда грузовик, подняв облако пыли, проезжал под мостиком, в ее голове вдруг возникла картинка из прошлого: колонна машин, доверху груженных кирпичами, едет куда-то по дороге. Однако грузовик мужчины уехал с пустым кузовом. Да! Что-то было не так. Кирпичи нужно делать и отправлять куда-то далеко на машинах или поезде, а не складывать во дворе завода. И только тогда люди увидят их и вернутся.

Чхунхи испугалась, сорвалась с места и, как сумасшедшая, помчалась за грузовиком. Чтобы остановить его, она изо всех сил вырывала из глубины горла крик, но, увы, эти звуки не смогли достичь губ и замерли внутри. Она неслась сквозь высокую траву, но вдруг зацепилась ногой за сорняк и растянулась во весь рост. Когда Чхунхи подняла голову, то не увидела грузовика – он уже исчез за мостом. Груз бесконечного сожаления и разочарования придавил ее к земле, и она лежала, не в силах подняться. Казалось, грудь разорвется от горечи, обиды, потоком хлынут слезы. Она лежала, не переставая ругать себя, и вдруг незаметно начала беззвучно повторять все те грязные слова, что выкрикивал в тюрьме Алюминиевая Маска, пиная ее ногами.

– Ах ты, грязная дура! Жирная свинья! Беркшир! Тупоголовая немая дура! Как ты смеешь зваться человеком, а потом творить такое, а? Таких гадин надо убивать! Умри же! Умри!

Грузовик уехал и больше не вернется. И люди никогда сюда не вернутся. Чхунхи сжалась в комок, будто защищалась от пинков тяжелых сапог, и горько плакала, роняя слезы на землю.

После того как грузовик уехал, Чхунхи от горя и тоски забросила все дела, перестала выходить на охоту. Силы покинули ее, и, слабея день ото дня, вскоре она была не в состоянии даже рукой двинуть. И вдруг однажды – то ли во сне, то ли наяву – перед ней возник Джамбо. От слона по-прежнему исходило сияние, но черты его просматривались смутно.

Что с тобой, девочка? Почему ты лежишь? – спросил Джамбо со светлой улыбкой.

Я уже не девочка. Посмотри на меня. Я состарилась и от всего устала, – с трудом ответила Чхунхи.

Хо-хо, для меня ты всегда будешь девочкой. Ведь мы помним только те образы, что видели до смерти.

Однако почему тебя так плохо видно?

Так и должно быть. Я постепенно исчезаю из твоей памяти. – От этих слов Чхунхи еще больше расстроилась и закрыла рот, а Джамбо продолжил: – Послушай, девочка. Тебе надо взять себя в руки. Тот мужчина вернется.

Чхунхи от неожиданности приподнялась.

Откуда ты знаешь?

Откуда знаю? Дурочка! А ну-ка, подумай. Зачем этому мужчине надо было приезжать на завод, где никого нет?

Ты это о чем?

Неужели до сих пор не поняла? Этот мужчина любит тебя, вот о чем я. Недогадливая ты моя!

Чхунхи растерянно глядела на Джамбо.

Этот мужчина жалеет тебя, как и я, как и сестры-близнецы. Теперь до тебя дошло?

Не знаю, что и сказать. Вообще он не выглядит таким уж плохим... Он и вправду вернется?

Подожди немного. Говорю тебе, он обязательно вернется.

Джамбо утешил Чхунхи, однако на душе у нее было все так же хмуро и темно: никто на ее памяти, однажды исчезнув, не возвращался. Прошло несколько дней, и она с трудом поднялась и направилась к ущелью проверить силки. К сожалению, в них никто не попался. Поймав в речке лишь несколько раков, она повернула назад. Поднявшись на холм, откуда просматривался весь завод, она, к удивлению, увидела стоящий во дворе грузовик. Обрадованная, Чхунхи на одном дыхании сбежала вниз. Куривший у колонки водитель увидел ее и дерзко улыбнулся.

– Думал, ты уже ушла отсюда. Ан нет, оказывается, здесь. Еще немного – и я бы уехал...

Не зная, как еще выразить свою радость, Чхунхи нерешительно потопталась на месте и вдруг протянула мужчине раков, которых держала в руках.

– Ух ты! Если их пожарить, будет вкуснятина. – Он снова улыбнулся. – Как хорошо – подарок получил. Но теперь и мне следует отблагодарить тебя тем же.

Он достал из кабины котомку и положил перед ней.

– Вот, не подумай плохо. Развяжи узелок.

Чхунхи осторожно раскрыла котомку и увидела там платье желтого цвета. Водитель грузовика со смущенным видом произнес:

– Вообще-то, твоя одежда неплохая, но, когда ты в ней, я не знаю, куда глаза девать. А вот это – не уверен, подойдет ли тебе по размеру. Во всяком случае, я попросил самый большой...

Затем, выгрузив из кузова мешок риса и половину свиной туши, он повернулся к Чхунхи, смотревшей на него округлившимися глазами, и уверил ее:

– Это не для того, чтобы обременить тебя. Просто прими подарок со спокойной душой. Мне хочется помочь тебе, вот и все. Никаких дурных мыслей я не держу.

Оставив ее и дальше стоять в растерянности, водитель полез в кабину.

– Ну хорошо, молчунья. Если ничего не хочешь мне сказать, то я поеду. Счастливо оставаться!

Он завел мотор и собрался уезжать, и только тут Чхунхи пришла в себя. Она бросилась вперед, преградив путь машине, и показала сначала на кирпичи, сложенные во дворе, а затем на кузов. Водитель удивленно смотрел на нее, не понимая этих знаков, и тогда Чхунхи, боясь, что он уедет, быстро начала сама укладывать кирпичи в грузовик. Только после этого мужчина вылез из кабины и улыбнулся.

– Ну вот, кажется, до тебя дошло то, что я говорил в прошлый раз. – Он закатал рукава и шагнул вперед. – А это дело доверь мне. Не пристало слабой женщине такой работой заниматься.

Водитель отстранил Чхунхи и начал сам укладывать кирпичи в кузов, да так быстро и ловко, словно они игрушки, и сил у него было столько, что за один раз он мог перенести несколько десятков кирпичей. Наконец кузов оказался полностью загруженным, и он обвязал его канатом, чтобы ни один кирпич не свалился.

– Слушай, молчунья. Жди меня, пока я не продам все кирпичи. Но когда вернусь, сказать точно не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Мужчина уехал на грузовике, доверху груженном кирпичом. Чхунхи стояла в воротах завода и со спокойной душой наблюдала, как он покидает долину. Ее переполняла надежда, что эти кирпичи уедут далеко и вернут людей на завод. Ведь одного доброго и сильного мужчину они уже призвали сюда!

Водитель приехал с пустым кузовом примерно через неделю, вечером. За это время воодушевленная Чхунхи снова принялась делать кирпичи. Выйдя из кабины, мужчина с довольной улыбкой достал из внутреннего кармана пачку купюр и с гордостью заявил:

– Вот, смотри! Я же говорил, что за такие кирпичи можно получить хорошие деньги.

Но Чхунхи стояла, крайне разочарованная тем, что он не привез людей. Водитель протянул ей деньги, продолжая балагурить:

– Вот, получай. Скоро ты станешь богатой. Как придет это время, смотри, не забудь про меня, поняла?

Однако Чхунхи не желала брать деньги и только мотала головой.

– Послушай, молчунья. Кажется, ты меня не за того приняла. Я не из тех, кто станет обманывать невинную женщину. Не делай из меня плохого человека. Возьми это.

Мужчина снова протянул Чхунхи пачку, но она все так же мотала головой. Он сунул деньги в карман с таким видом, будто ему ничего другого не остается.

– Ну хорошо, пусть побудут у меня на хранении. Не волнуйся, я помню, сколько и кому должен. Я к таким делам серьезно отношусь. Мой кошелек надежнее любого банка. – Затем, посмотрев на лохмотья Чхунхи, спросил: – А почему ты не носишь одежду, которую я привез тебе? Цвет не нравится? Пусть платье и недорогое, но я ради него весь рынок облазил. Черт возьми! Тебе гордость не позволяет надеть его? Подумай хотя бы немного о человеке, что тебе подарок выбрал. Подумай, каково ему при этом!

Подаренное платье Чхунхи положила в хозяйский домик, так и не примерив. Страх даже самых крошечных перемен не позволил ей снять робу, в которой она проходила более десяти лет, и надеть новую одежду.

– О, наверное, ты просто бережешь платье. Не надо. Я же купил не для того, чтобы оно где-то лежало, а для того, чтобы ты носила. Как износится, так я новое куплю, так что носи и не беспокойся.

В тот день водитель опять загрузил полный кузов кирпичей и уехал. Вот так между ними состоялась сделка. За проданный товар вместо денег он привозил рис, мясо и другие продукты, а также кастрюли, одеяло – домашнюю утварь, необходимую в хозяйстве. Он появлялся когда угодно, оставлял мешок риса или что-то другое, грузил кирпичи и уезжал, даже не пытаясь хотя бы немного сблизиться с Чхунхи. Он был довольно грубым мужчиной и не мог понять ее тонких душевных переживаний, но догадывался, что она отличается от обычных женщин.

Чхунхи еще усерднее выпекала кирпичи. Месила ли она глину, укладывала ли ее в форму – нет-нет да и поглядывала в сторону дороги вдоль железнодорожных путей. И в какой-то момент поняла, что ждет не рабочих, покинувших завод, а именно его, водителя грузовика. Все это не имело никакого смысла: она слишком много времени провела за плотно закрытой дверью, ведущей в мир людей. Да и чувство это очень сильно отличалось от тоски по сестрам-близнецам или Муну. В плотно закрытой двери впервые образовалась щель, через которую хлынуло нечто неудержимое, словно огромная волна. Сначала она ненароком вспоминала водителя грузовика, когда месила глину или ела рис, когда через дыры в потолке смотрела на круглую луну, а с каких-то пор мысли о нем заполонили ее разум. Доселе неизведанное чувство привело ее в смятение. И с каждым посещением мужчины это смятение усиливалось. Все чаще по ночам она лежала без сна. Стоило лечь, как в голову приходили всевозможные мысли, они переплетались между собой, копошились, как личинки мух, и она ворочалась с боку на бок, а под утро уставала настолько, что не было сил перевернуться. Однако стоило забрезжить рассвету, как она вскакивала и выбегала из дома в ожидании мужчины. Таковы законы поздней любви.

Однажды Чхунхи отправилась на речку, где утонул Мун, и во время стирки портков вдруг увидела свое отражение в чистой воде. Торчащие во все стороны волосы, растущие как сорняк, лохмотья тюремной робы и безобразные следы от ран по всему большому телу...

Чхунхи вспомнила женщину, которую когда-то давно любила ее мама Кымбок. Белая, как слоновая кость, шея, удивительно нежные щеки, тонкая длинная талия... Кажется, Чхунхи смутно догадывалась, почему мама так обожала ее. В тот день, вернувшись в дом, она скинула робу, больше походившую на тряпку, и надела желтое платье, подаренное мужчиной. К счастью, оно пришлось впору – его будто сшили специально для нее. Через несколько дней водитель, увидев Чхунхи в новой одежде, с улыбкой произнес:

– Хорошо, что я выбрал именно это платье. Ты в нем... как бы сказать точнее... похожа на милого цыпленка.

После этого он покупал ей и другую одежду, но Чхунхи упрямо носила только желтое платье. А все потому, что ей хотелось видеть его светлую улыбку. И наконец произошло самое драматичное и пугающее в ее жизни событие, и случилось это осенью того же года, месяца через три после появления на заводе этого мужчины.

В тот день Чхунхи перед колонкой устроила себе «баню». Она мылась и осматривала следы от ран, покрывавших тело. Прежде шрамы и рубцы никогда не казались ей такими отвратительными. Особо мерзко выглядела грудь со следами большой и глубокой раны, полученной в схватке с медведем. Ей хотелось избавиться от них, избавиться от жалости к самой себе. Хотелось иметь такую же белую гладкую кожу, как у той красавицы, с которой она встретилась в тюремной камере. Была бы ее воля, она бы присвоила тело этой женщины себе.

Вдруг Чхунхи обнаружила рядом с собой мужчину. Когда он успел приехать, она не заметила, но грузовик находился неподалеку, а он стоял и рассматривал ее, обнаженную. Однако на его лице вместо обычной светлой улыбки проявилось нечто другое – странный блеск в горящих глазах. Совершенно незнакомое выражение. Забыв о том, что стоит совсем без одежды, Чхунхи с удивлением уставилась на водителя. И тут ей показалось, что этот блеск в глазах она уже видела. Он напоминал взгляд дядьки, качавшегося на голой маме той ночью, когда гремел гром. Это был нехороший знак.

Мужчина подошел к Чхунхи. Она настороженно отступила назад, но наткнулась пяткой на ветку дерева, упала на спину, интимное место раскрылось и предстало во всей красе в лучах солнца. Его глаза сверкнули огнем. Он стрелой бросился на нее и накрыл своим телом. Он весь дрожал. Она застыла от внезапного нападения. Мужчина стянул с себя штаны и, прижавшись к ее промежности, начал тереться чем-то горячим. Она ощущала его прерывистое дыхание на лице, чувствовала, как он давит на нее широкой грудью. Ей стало трудно дышать от навалившейся тяжести, и она попыталась спихнуть его. Но в ту секунду, когда Чхунхи уперлась ему в плечо, что-то проникло в нее. Острая боль пронзила тело и лишила ее сил. В это самое место Алюминиевая Маска безжалостно вбивал дубинку, когда истязал ее. Воткнув ее в первый раз и увидев кровь, он воскликнул:

– Хм, гляньте только! Видать, девка еще. Но найдется ли такой сумасшедший, что захочет поиметь такое чудовище, как ты? Такой мерзавке подойдет разве что собака или лошадь. Или я не прав?

Чхунхи подумала, что мужчина мучает ее, как Алюминиевая Маска. Оказывается, он плохой человек. Она извивалась под ним, пытаясь освободиться, но он еще отчаяннее прижимался. Сопротивлялась она изо всех сил, но справиться с мужчиной не могла. И вдруг его тело напряглось, будто затвердело, и он скатился с нее, точно бревно. В ее душе поднялась обида. Мужчина лежал рядом и тяжело дышал. Он был плохим, он сделал ей больно. Она приподнялась, чтобы вцепиться в него зубами, и неожиданно увидела совсем другое выражение на его лице. Только что сверкавшие незнакомым блеском глаза снова стали добрыми. И смотрел он виновато и смущенно. Она растерялась. Не знала, откусить ему нос или нет. Вскоре мужчина, переведя дух, проговорил:

– Извини, цыпленок. Я с самого начала не хотел, чтобы у нас все получилось вот так. Но не смог сдержаться, извини.

Так повторялось каждый раз, когда он приезжал. И всегда она напрягалась, и всегда возникала боль, но она терпела и не раздирала его лицо. Чхунхи не могла понять, почему он, нормальный, добрый человек, вдруг начинал вести себя как плохой. Может, у него какая-то нехорошая болезнь, которую вызвали черви, как у нее когда-то, думала она, и эта болезнь идет как раз от той странной штуки, что находится у него между ног. И как Одноглазая вылечила ее, так и Чхунхи захотелось помочь мужчине справиться с недугом. Однажды, когда он спал, она взяла нож и собралась отрезать эту штуку. В тот миг, когда лезвие коснулось члена, мужчина вздрогнул, вскочил, отнял нож и отбросил его подальше. Посмотрев на Чхунхи оторопевшим взглядом, он сказал:

– Ты с ума сошла, молчунья? Решила сделать меня кастратом? Сама себя удовольствия лишаешь, глупенькая.

До самой смерти Чхунхи так и не познала радости чувственной любви. Она довольно скоро поняла, что водитель грузовика поступает с ней так не для того, чтобы мучить, как это делал Алюминиевая Маска, а действует как обыкновенное животное, размножающееся естественным путем, однако этот акт всегда вызывал у нее страх и неприятие. Ко всему прочему, даже после того как она перестала ощущать боль, пронзавшую ее до самой макушки, его глаза по-прежнему сверкали странным огнем, а тело напрягалось и твердело. Каждый раз, пока мужчина пыхтел на ее животе, она ждала лишь одного: чтобы он скорее кончил свое дело и снова стал улыбчивым и добрым. Она ждала, когда он обнимет ее и звонким голосом начнет рассказывать истории, что происходили с ним или с кем-то другим, пока он разъезжал на грузовике по всей стране. Она не понимала того, что он говорил, но вкусный запах его тела и приятный тембр окутывали ее душу бесконечным спокойствием, а еще незаметно убаюкивали ее.

С какого-то времени Чхунхи начала готовить для него. Вспомнив давние сцены заводской жизни, когда работницы кашеварили разные блюда в больших котлах, она варила рис и подавала к нему закуски. Хотя рис порой оказывался жестковат, а закуски пересолены, мужчина всегда съедал все с аппетитом. Опустошив миску, он без всякого стеснения протягивал ее хозяйке и просил:

– Положи мне еще риса, цыпленок. Ну и проголодался же я сегодня! Да и готовишь ты отменно – как тут не наесться до отвала. Потом пусть хоть желудок расстроится, но сейчас удержаться не могу.

Чхунхи и водитель грузовика сидели рядышком на открытой террасе дома и ужинали, прямо как муж и жена, а затем вместе ложились спать. Вот так с появлением незнакомого мужчины проходили осенние дни Чхунхи в Намбаране, когда деревья оделись в необыкновенно красивый, но бесконечно грустный наряд.

Жизнь Чхунхи пошла по-новому. После десятилетнего пребывания в страшных тюремных условиях, многих лет одиночества вдали от людей эти несколько месяцев, прожитые вместе с водителем, нельзя назвать иначе как благословением. Если бы они и дальше жили вот так, то, может быть, Чхунхи воздалось бы сполна за все перенесенные страдания. Но не все так просто. Безжалостная судьба уготовила Королеве еще более суровые и жестокие испытания.

Через несколько дней после первых заморозков водитель грузовика в очередной раз приехал на завод. В преддверии холодов он привез Чхунхи теплую куртку. Как всегда, он тут же задрал ей юбку, собираясь заняться привычным делом. Однако в этот раз его внимание привлек выпиравший живот. Чхунхи всегда была толще других женщин, но сейчас живот выглядел слишком большим, и он понял: она беременна. Внезапно на его лицо легла тень. Он слез с ее живота и осторожно опустил подол чхима. Она почувствовала что-то неладное. Мужчина попытался скрыть свое настроение за неловкой улыбкой, но в глазах его вспыхнула жесткость. В тот день он не смог даже доесть миску риса, а когда они укладывались спать, все отводил взгляд. Потом лежал, поглаживая волосы уснувшей рядом Чхунхи, и то и дело тяжко вздыхал.

Утром Чхунхи, открыв глаза, не увидела рядом с собой водителя. Исчез и грузовик, стоявший во дворе. Ей показалось странным, что такой балагур покинул ее без привычных долгих прощаний. Такого никогда не было. Весь день ее не покидало дурное предчувствие, и, даже работая, она постоянно бросала взгляд в сторону моста.

А водитель в это время уже был далеко-далеко от завода. Для всякого человека, завязавшего любовные отношения, зачать новую жизнь – безмерное счастье, но только не для него. Как и в тот раз, когда он покинул шахтерский поселок, оставив там женщину с ребенком, его охватил страх при мысли, что теперь он связан по рукам и ногам и ему придется всю жизнь находиться на одном месте, как корове или свинье в загоне для скота. Он вел машину по извилистой горной дороге, и его душа болела от разлуки с Чхунхи, но на первом перевале он утешился. Раз уж самой судьбой ему предначертано вечно скитаться, то ничего не поделать. На втором перевале он даже подумал, что Чхунхи вообще-то совсем нельзя назвать привлекательной женщиной, на третьем – что дороги проложены везде и на их обочинах всегда найдутся женщины. А женщина – всего лишь одна из многих вещей, которых мужчина по праву заслуживает на это свете. И примерно на последнем перевале он уже был весь во власти надежды, что приедет в новый город, встретит там новую женщину и устроит с ней шикарную жизнь. Наконец грузовик свернул на широкую дорогу, и он до конца утопил педаль газа. Вот так водитель грузовика покинул кирпичный завод. То была его последняя поездка туда.

Уже и первый снег выпал, а мужчина все не возвращался. Живот Чхунхи рос день ото дня. Она уже знала из наблюдений за жизнью диких животных, что после случки появляется живот, а затем рождается детеныш. Время от времени поглядывая на подъездную дорогу к заводу, она ждала водителя грузовика. В ушах звучали слова, которые он говорил ей каждый раз при прощании:

– Хорошо, цыпленок. До встречи! Но когда точно приеду, сейчас сказать не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Верный своим словам, он уехал, и завод снова опустел. Уже и зима была в полном разгаре, а он все не возвращался. Она чувствовала, как в животе сучит ножками ребеночек. Вместе со страхом за дорогое существо, растущее внутри нее, Чхунхи ощущала вздымающую грудь гордость. Как наседка, высиживающая яйцо в плетеной корзине, она провела одинокую зиму в темной комнатушке.

Наступила весна, подходило время рожать, и она уже с трудом вставала на ноги. Живот надулся, как шар, кожа потрескалась, сосуды полопались. Чхунхи боялась, как бы она не лопнула. И как назло, в это время закончились все продукты. Ничего другого не оставалось, как выйти в поле и добыть пропитание. Почти год она не занималась ни охотой, ни собирательством. Но ранней весной ни в поле, ни в ущелье не осталось ничего съестного. До самого рождения ребенка ей пришлось страдать от жестокого голода, и был он настолько страшным, что невозможно ни словами выразить, ни вспомнить о нем без слез. Чхунхи инстинктивно осознавала, что от голода страдает не только она, но и ребеночек, отчего душевная боль усиливалась. Ее желание увидеть водителя грузовика стало еще горячее. Она ждала его всем сердцем, всем своим существом, но он так и не вернулся.

Поздней весной того года Чхунхи произвела на свет девочку. Ребенок уродился настолько маленьким и слабеньким, что даже не закричал. Для роженицы ситуация оказалась столь же ужасной, как при ее появлении в конюшне сестер-близнецов. Чхунхи зубами перегрызла пуповину, а плаценту сварила и съела. Так повелел ей суровый материнский инстинкт. Она приложила ребенка к груди. Еле-еле вытекло жидкое молоко, младенец с трудом задышал. Глядя, как существо, которое она сотворила и выносила, сосет грудь, Чхунхи чуть не задохнулась от переполнивших душу чувств. Это была доселе неизвестная ей радость материнства.

Однако радость оказалась недолгой. Со следующего дня Чхунхи пришлось ходить по ущельям и полям в поисках еды. Материнский инстинкт, шептавший, что ребенка надо кормить, гнал ее, несчастную, к природе, к высохшему полю. Она как сумасшедшая носилась по ущелью, но волшебная весна, принесшая с собой набухшие почки и цветы на кустарниках, для женщины, только что родившей ребенка, обернулась временем невыносимого голода. Молока не хватало, и девочка, пососав пустую грудь, лишь бессильно плакала. Откуда взяться молоку, если роженице нечего есть? Чхунхи срывала молодые побеги разных трав, выкапывала корни деревьев, ловила полевых мышей – ела все, что можно было есть. Она отчаянно боролась с природой за жизнь слабенького младенца. Более примитивной, более естественной борьбы представить нельзя.

Наступило лето, и, к счастью, в ущелье появилось достаточно еды, чтобы вернулось молоко. Но и забот прибавилось. Мало того что она добывала еду и ухаживала за ребенком, так еще и начала обжигать кирпичи. Чхунхи думала, мужчина покинул ее, ленивую, потому что она перестала делать кирпичи. А ей так хотелось увидеть его. Она тосковала по его звонкому голосу, приятному запаху тела и даже по тому самому нелюбимому ею постельному делу. Ей хотелось, чтобы он узнал о малыше, хотелось показать ему это милое существо, сотворенное ими вдвоем. Это горячее желание она продолжала носить в себе всю осень, до прихода жестокой зимы.

Метель

В ту зиму государственная метеорологическая служба отметила самые сильные снегопады за всю историю погодных наблюдений. Позже всякий раз, когда шел снег, старики, вспоминая тот год, говорили:

– То, что сейчас падает с неба, ничто по сравнению с былыми временами. Тогда снегу навалило – тьма. Я даже подумывал, что грядет ледниковый период.

Чхунхи с ребенком на руках металась в снежной буре около того ущелья, где когда-то встретилась с Одноглазой. От высокой температуры все тело ребенка горело огнем. Его плач заглушали громкие завывания колючего ветра. Чхунхи искала Одноглазую в надежде получить от нее помощь, ведь она же когда-то вылечила ее. Это единственный способ спасти захворавшего младенца.

Чхунхи обнаружила, что девочка заболела, когда услышала ее плач, вернувшись домой после утренней проверки силков в горах. К счастью, в них попался один заяц, и она с мыслью о наваристом бульоне прибежала домой, но увидела, что тело ребенка покрылось мелкой красной сыпью. Разгоряченное личико опухло, из маленького ротика все время вырывался надрывный кашель. Чхунхи схватила девочку, дала ей грудь и стала убаюкивать, но она все плакала. Глядя, как малышка задыхается от мучительного кашля, бедная мать металась по дому, не зная, что делать. С трудом взяв себя в руки, она сварила зайца и влила ребенку в рот ложку бульона, но ее сразу вырвало.

Днем температура девочки поднялась еще выше. У нее не было сил даже плакать. Чхунхи схватила ее и помчалась по заснеженному полю в сторону ущелья. Однако все горные ответвления казались похожими друг на друга, и где то самое ущелье, в котором обитает Одноглазая, она не знала. К тому же метель усилилась, ноги проваливались в сугробы по самые колени. В какой-то момент плач ребенка затих. Чхунхи отчаянно боролась со снежной бурей, пытаясь найти путь, и вдруг в один миг поняла, что заблудилась. Ей стало страшно. Мелькнула мысль, что нужно попасть домой до темноты. Она повернула назад, но тропу замело, глаза застлала белая пелена, вьюга разгулялась во всю мощь. В ушах стоял свист и свирепый вой ветра, точно хор злых духов. Не зная, в какую сторону идти, Чхунхи начала впадать в отчаяние, а тут еще и темнота в одно мгновение, как бывает в горах, опустилась на землю и накрыла собой все вокруг. Снег валил и валил. Куда ни ступи – везде сплошное снежное поле. Силы понемногу покидали ее. Шаги замедлились. Вокруг царила кромешная тьма. Она пыталась идти вперед, прижимая ребенка к себе, как вдруг провалилась в глубокий сугроб. В снегу оказалось теплее, чем она думала. Вой ветра уже не бил в уши, а раздавался в отдалении. Надо скорее встать, но тело не слушалось. Ее охватило беспокойство за ребенка, но она не смогла даже поднять голову. Пришла мысль о смерти. И ей показалось, что она чувствует слабый запах конюшни, знакомый с первых минут ее жизни. Чистые снежинки, кружась в вихре, укутали изможденные тела матери и дочери белым покрывалом.

Пока Чхунхи с ребенком на руках пыталась выбраться из снежного плена, водитель грузовика ехал по горной дороге. Он возвращался на кирпичный завод. Сильная метель, начавшаяся днем, не прекратилась и глубокой ночью. И даже наоборот, усиливалась. Он устал. Его только что выпустили из изолятора временного содержания.

После того как он покинул Чхунхи, неприятности посыпались одна за другой. В далекой провинции он начал возить в город выращенные на плантации фрукты и ягоды. Заработок вполне его устраивал. Там он познакомился с женщиной. Она торговала фруктами на рынке. От нее всегда пахло терпким виноградом. Первые несколько месяцев он наслаждался сладкой любовью. Они сняли комнату и стали жить вместе. Однако этой женщине трудно было угодить. Она постоянно донимала его, придиралась по поводу и без повода, называла его ленивым, ворчала, что он безрассудно тратит деньги, не ценила его способностей, ставила в пример других мужчин. Она оказалась самой сварливой из всех его женщин, и он ее бросил.

От нее он поехал в соседний город и, по дороге выпив водки, продолжил путь, но попал в небольшую аварию: столкнулся с автомобилем. Никто не пострадал, но в ходе выяснения отношений с водителем другой машины мужчина не смог удержаться и полез в драку. Его отвезли в полицейский участок, где он провел несколько дней в изоляторе временного содержания. Сидя в камере, он вдруг неожиданно вспомнил немую. Интересно, родила ли она... Он осознал, что стареет. Силы были уже не те, что раньше, и уставать он стал быстрее. Пришла мысль, что пора заканчивать со скитальческой жизнью. В нем поднялось горячее желание завести семью, вырастить ребенка – одним словом, жить спокойно, как все люди.

Утром, выйдя из изолятора, он заехал на рынок, где купил риса и мяса. Купил еще желтый свитер из овечьей шерсти. Это был подарок немой. Хотелось как можно быстрее увидеть ее лицо. Хотелось увидеть и ребенка, их общего ребенка. Чем ближе он подъезжал к Пхёндэ, тем крупнее становились снежинки. Осталось только перевалить один холм, и за ним вдали покажется завод. Интересно, носит ли Чхунхи до сих пор желтое платье? Он заранее приготовил речь, которую собирался произнести при встрече:

– Извини, цыпленок, я ушел от тебя не потому, что ты мне надоела. Просто мне хотелось быть свободным. Но теперь все кончилось. До сих пор я никому и никогда не давал обещаний, но тебе впервые в жизни обещаю: я никогда не покину тебя, что бы ни случилось.

Метель разыгралась сильнее. Впереди ничего нельзя было разглядеть, и ему пришлось вести грузовик, почти прижимаясь лицом к ветровому стеклу. Он подумал, как будет хорошо, если ребенок окажется милой девочкой. Спускаясь по склону, вспомнил, что не купил подарок для ребенка, и от досады на свою недогадливость обругал себя:

– Ну и дурак же я!

Его кулак с силой опустился на руль. Миг – и руль повернулся, уводя грузовик с колеи. Дорога шла по крутому склону. Он испугался и торопливо повернул назад. Машина заскользила на заснеженной дороге и, сбив боковое ограждение, покатилась в ущелье. Падая вниз, он подумал: «Черт подери! Долго еще падать-то? Лучше б я на дороге помер».

Грузовик ударился о скалу на дне ущелья и разбился вдребезги. Налетевшая буря вскоре накрыла его толстым слоем снега. Водитель грузовика всю свою жизнь провел на дорогах, кочуя с одного места на другое, а закончил свой путь в заснеженном ущелье. Только весной, в мае, когда растаял весь снег, его тело в разбитой машине нашел какой-то альпинист. Это ущелье находилось всего в шести километрах от кирпичного завода.

Чхунхи пришла в себя. Яркий свет до боли слепил глаза. Над заснеженными полями, покрывшими землю белым ковром, всходило солнце. Метель прекратилась, природа застыла в безмолвии. Трудно было поверить, что совсем недавно здесь бесновалась снежная буря. Чхунхи начала медленно подниматься. Тело налилось свинцом и не слушалось. Вдруг она посмотрела на свои руки и не увидела в них ребенка. Она испугалась до смерти и, как сумасшедшая, начала копаться в снегу. Вскоре она нашла девочку, судорожно схватила ее и прижала к себе. Тело ребенка было холодным как лед. Бледное личико застыло, ручки и ножки бессильно повисли. Осознав, что девочка мертва, она ощутила такое ужасное потрясение, что, казалось, вместе с ней содрогнулись и земля, и небо. Она потерлась щекой о холодное личико малышки. Смерть забирала к себе всех безвозвратно, и Чхунхи это хорошо знала. Она зашаталась, как подстреленная косуля, колени ее подогнулись. Она осторожно положила ребенка на снег. Девочка была очень маленькой и худенькой. И мертвой. Она смотрела на нее, и вдруг невыносимая острая боль вонзилась в ее сердце, тут же поднялась, как волна мощного цунами, и вырвалась через горло. Чхунхи зарыдала. Она рыдала истошно, горько и отчаянно, рыдала, едва не теряя сознание. Солнце поднималось все выше и выше. На белоснежном поле темнела маленькая точка – одинокая Чхунхи, несчастная безутешная мать. Она выплакивала всю свою печаль, тоску и горе, что накопились за время одиночества. Она рыдала, сотрясаясь всем телом, рыдала так неистово, что останавливалось сердце, рыдала так страшно, что разрывалось горло...

Большой театр

Теперь повествование, перескочив промежуток длиной в двадцать лет, приводит нас к известному архитектору. Он только что закончил разговор по телефону. По глубокому вздоху и разочарованному лицу можно было понять, что он чем-то расстроен. Устало потирая ладонями лицо, он пробормотал:

– Да, наверное, так и есть. Вряд ли он до сих пор работает. И что, выходит, зря старались?

Архитектор поднялся, налил себе виски и со стаканом подошел к окну, откуда открывался вид на сверкающий огнями город. Он долго стоял неподвижно, не отрывая взгляда от окна. Казалось, все планы рухнули, и уже ничего нельзя сделать. Залпом опустошив стакан, он опять заговорил сам с собой:

– Все равно надо туда съездить. Увижу своими глазами, а затем уж начнем строить, время еще есть.

Через несколько минут он уже торопливо собирал вещи в дорогу.

Архитектор был очень тихим человеком, но хорошо знал, чего хочет от жизни. Он рано уехал учиться за границу, а когда вернулся, его инновационные идеи произвели революцию в архитектурном мире. О нем заговорили как о новаторе, который изменил само понятие «строительство», возвысил эту техническую науку до уровня искусства. «Строить здания, гармонирующие с природой, – но не грубые, красивые – но не броские, практичные – но не заурядные, искусные – но не вычурные», – таким девизом он руководствовался в своей работе. Для этого требовались строгое чувство меры и художественная изобретательность. Люди восторгались каждым новым его зданием, от желающих заказать у него проект не было отбоя. Однако к выбору заказов архитектор подходил очень осторожно. Он боялся ограничений, накладываемых архитектурными нормами, и опасался, что его талант будет эксплуатироваться в угоду богачам.

Год назад его тайно посетили двое мужчин в черных костюмах и солнцезащитных очках. Эти люди имели дело с секретной информацией, связанной с защитой и обороной государства. Они передали ему некий документ и сказали, что в нем содержится указание, вернее, приказ Генерала. В документе описывались все подробности строительства нового здания – Большого театра. Его сразу охватило волнение. Каждый архитектор мечтал получить такую работу. Измученный рутиной, он как раз нуждался в толчке извне. Архитектор не придерживался определенной политической позиции, поэтому предложение Генерала принял незамедлительно. Конечно, в случае отказа его все равно заставили бы заняться проектом, а так он смог избавить себя от неприятной участи быть брошенным в подвал.

На создание проекта ушло много времени. Строительство театра, в отличие от обычного здания, было сопряжено с большими сложностями, связанными с акустическим оборудованием, освещением, расположением мест в зрительном зале и тому подобным. Сотрудники органов то и дело звонили ему и подгоняли. Отчего-то они очень торопились. Как выяснилось, на это имелась веская причина.

Генерал стремился как можно скорее заключить с Севером мирный договор. Неизвестно, какие цели он преследовал на самом деле, но чрезвычайных посланников отправлял на переговоры часто. Результаты переговоров вполне удовлетворяли обе стороны, и просматривалась даже благоприятная возможность для принятия эпохальной программы по установлению прочного мира. Однажды чрезвычайные посланники с Юга, прибыв для проведения очередных переговоров на Север, увидели необыкновенное здание – грандиозный театр. Генерал Севера очень гордился его дворцовым великолепием. Об этом вскоре доложили Генералу Юга. Он напрягся, сильно занервничал и задался вопросом, не отстает ли его часть полуострова от северной. Переговоры быстро продвинулись к завершению, и стороны договорились об организации следующего раунда на Юге. Генерал очень спешил. Он решил возвести Большой театр, ни в чем не уступающий театру на Севере, и построить его планировалось до приезда северных чрезвычайных посланников, причем в таком месте, чтобы они хорошо рассмотрели его из гостиницы, куда их должны поселить. Этот проект требовалось осуществить тайно. В то время любое дело, имеющее отношение к Северу, считалось секретным. Вот почему архитектор получил задание от людей в черном, а не от официальных властей.

К счастью, проект закончили в назначенный срок. Однако после этого возникла проблема. Для возведения такого необыкновенного здания, как Большой театр, требовалось выбрать соответствующий строительный материал. Архитектор к этому вопросу отнесся крайне серьезно. Бетон смотрится слишком просто, мрамор подавляет своим великолепием, а дерево уступает в практичности. Поскольку Большой театр предназначался для всех слоев населения, его следовало построить из материала, который был бы близок народу и в то же время обладал эстетическими достоинствами. После мучительных размышлений архитектор наконец остановил свой выбор на кирпиче. Требующий для своего изготовления только природные элементы – землю, воду и огонь, – глиняный кирпич представлял собой старейший строительный материал и олицетворял гармонию цивилизации и природы. Однако органы не одобрили его выбор на том основании, что кирпич красного цвета. Они утверждали, что красный цвет ассоциируется с коммунизмом. Даже в таком деле они не могли обойтись без идеологии.

В конце концов сотрудникам государственных органов пришлось уступить, потому что строительство объекта требовалось закончить в определенные сроки. Но тут встала другая проблема. Несмотря на то, что в стране имелось множество заводов, обжигающих несметное количество красных кирпичей, архитектору нужен был особый кирпич, качество которого соответствовало бы строительству столь значимого объекта. Архитектор выдвинул столь строгие требования, что ни один образец товара, представленный разными производителями, его не удовлетворил. Он отказывал всем со словами:

– Не все круглое есть колесо. Так же, как и не все прямоугольное есть кирпич. Вы меня понимаете?

Дело закончилось тем, что ему пришлось самому отправиться на поиски подходящего кирпича. Органы не переставали давить на него, потому что архитектор слишком долго выбирал строительный материал для давно утвержденного проекта. А он обходил кирпичные заводы, разбросанные по всей стране, и никак не мог найти тот самый кирпич, который бы пришелся ему по душе. Случалось, он находил материал довольно хорошего качества, однако тот все равно недотягивал до установленной планки.

Полностью разочарованный, архитектор возвращался из какого-то провинциального городка после посещения очередного кирпичного завода. Ничего другого не оставалось, кроме как выбрать завод, производящий кирпич сравнительно неплохого качества. На душе было тяжело. Вздохнув, он повернул голову в сторону и посмотрел в окно автомобиля. Его взгляд упал на старое здание. В этот миг его словно озарило. Он приказал водителю остановиться и вышел из машины.

Архитектор подошел к старому двухэтажному зданию, в котором размещались бильярдный зал и кофейня. Стену кое-где прорезали трещины, но он сразу заметил, что здание построено из кирпича отличного качества, самого лучшего из всего, что он видел. Нет, даже не так. Кирпич превосходил другие по всем параметрам и был просто идеальным. Архитектор невольно погладил стену. В этом материале с первого взгляда ощущались добротность и сила, а оттенок красного не казался блеклым или, наоборот, слишком насыщенным, то есть являл собой золотую середину. В этом кирпиче, преисполненном достоинства, чувствовался внутренний порядок. Это был именно тот кирпич, который архитектор тщетно искал несколько месяцев. Нет, он даже превосходил все его ожидания. Ни дать ни взять – драгоценный камень, сотворенный из земли.

Не отрывая руки от стены, он стоял, взволнованный и воодушевленный, от избытка чувств не в силах сдвинуться с места. Ему хотелось склонить голову перед человеком, который сумел изготовить такой кирпич, выразить ему безмерное почтение. Пришла мысль о том, что его собственное умение ничто по сравнению с талантом этого мастера. Пробыв в таком состоянии несколько минут и наконец опустив руку, он пробормотал:

– Если существует Бог и Он решил бы обжечь кирпич, то именно такой бы из-под Его рук и вышел.

Вдруг дверь кофейни открылась, и оттуда выглянула молоденькая официантка:

– Дяденька, что вы там стоите? Вошли бы, попили кофейку.

Она небрежно жевала жвачку, на ее лице читались признаки несовершеннолетия, а юбчонка была настолько короткая, что едва прикрывала трусики. Все еще находясь под глубоким впечатлением от своей находки, архитектор радостно схватил ее за руку и спросил:

– Слушай, детка, как ты думаешь, есть Бог на свете?

– Да как вам сказать. Если бы он и был, то разве допустил бы, чтобы я разносила здесь кофе с одиннадцати лет? – смело ответила девушка.

– Знаешь, и я несколько минут тому назад думал так же. Но ты, наверное, не догадываешься, что работаешь в доме, построенном Богом. Он невероятен!

Продолжая жевать, официантка равнодушно бросила:

– Да знаю я.

– Неужели? – удивился архитектор.

– Знаю. Этот дом построил Бог, а я – Пресвятая Дева Мария. И сейчас вы захотите проверить, осталась ли я до сих пор непорочной, да? Если окажется, что я уже не дева, то вы снимете с меня трусики и отшлепаете, так?

– Послушай, девочка, ты меня неправильно поняла...

Но официантка внезапно отбросила его руку, грубо выплюнула жвачку ему под ноги и, входя в кофейню, прокричала:

– Извращенец! Если хочется, так лучше просто попроси. А то несет всякую фигню. Терпеть не могу тех, кто попросить даже нормально не умеет!

Начало строительства все откладывалось. Органы настойчиво требовали действий, но наш архитектор даже глазом не моргнул. Его решение было настолько твердым, что он не приступил бы к работам даже под дулом пистолета. Поэтому вместо того, чтобы заточить в подвал, агенты стали умолять его быстрее приступить к строительству – иначе, мол, не сносить им головы. Однако он упорствовал и говорил, что не станет строить, пока не найдет подходящий кирпич. Органам пришлось разослать своих агентов и задействовать всю информационную сеть для поиска необходимого строительного материала.

Постройки из того же кирпича, что произвел глубокое впечатление на архитектора, нашли еще в нескольких районах. Агенты втихую расспрашивали владельцев или строителей этих зданий о том, откуда им доставили этот кирпич. Однако информацию они собирали довольно долго, поскольку соблюдали конспирацию. Если подумать, ну что могло быть секретного в поиске производителя кирпича? Однако агенты привыкли работать именно так. Такие люди, ничего не поделаешь. Кроме того, прошло много лет со времени строительства этих зданий, и большинство людей, имевших отношение к ним, уже ничего не помнили или умерли. Тем не менее от какого-то старика, бывшего строителя, сохранившего относительно ясную память, агенты смогли получить сведения об одном водителе, который «в давние времена возил на грузовике кирпич». По воспоминаниям старика, этот мужчина обладал такой удивительной силой, что поднимал за раз несколько десятков кирпичей. Несмотря на то, что прошли годы, старик ясно помнил, как этот здоровяк прощался после разгрузки:

– В следующий раз я привезу еще больше кирпичей. Но когда приеду, точно сказать не могу. Чего я не люблю больше всего на свете, так это обещать.

Органы сосредоточили внимание на том районе, где был найден идеальный кирпич, и принялись искать завод. Однако это не дало результатов. Казалось, завод бесследно исчез с лица земли, подобно сакральным инструкциям по боевому искусству, вокруг которых ходят мистические слухи^[27]. Однажды на площадке, освободившейся после сноса здания, архитектор нашел новый образец кирпича, который, с его точки зрения, конечно, уступал идеальному, но имел с ним много общего. Архитектор был убежден, что обнаруженный кирпич изготовили на том же заводе, который они ищут. По результатам анализа, проведенного в одном научно-исследовательском институте, этот кирпич был изготовлен на двадцать с лишним лет раньше своего идеального собрата. Находка явилась важным ключом к разгадке вопроса о местонахождении производителя, потому что на ней стоял штамп с четкой надписью: «Кирпичный завод „Пхёндэ“».

Теперь все силы были брошены на поиски таинственного кирпичного завода. В городке, в котором имелось самое большое количество идеального кирпича, агентам удалось собрать много сведений об исчезнувшем несколько десятков лет назад Пхёндэ. В результате немалых усилий в старом ежегоднике, где была собрана информация о железной дороге, они смогли найти топоним «Пхёндэ» и хотя бы приблизительно установить место расположения бывшего поселения. Кроме того, от долгожителей того района им удалось разузнать о большом пожаре, что бушевал в одном из близлежащих поселков и унес жизни нескольких сотен людей. И наконец, опираясь на неясную память некоего старика, который провел свое детство в Пхёндэ и после большого пожара покинул его, агенты смогли найти поселок, трагически погибший и забытый историей. Это произошло спустя шесть месяцев после того, как архитектор обнаружил идеальный кирпич.

Приехав в Пхёндэ, сотрудники органов увидели, что бывший поселок за несколько десятилетий весь зарос высоким бурьяном, кустарниками и деревьями. Казалось, дух леса заключил его в свои волшебные объятия. Поселок оказался намного больше, чем представляли себе агенты, и, измеряя глазами былые масштабы застройки, они удивлялись, насколько Пхёндэ процветал. На развалинах зданий чернела копоть, свидетельствуя о разрушительном буйстве пламени. Агенты нашли руины кинотеатра, в котором начался пожар. Хотя здание, напоминавшее кита, давно обрушилось, в первозданном виде сохранилась мраморная лестница, выстроенная в форме волны, – она раскинулась подобно подолу платья, и широкая площадь перед кинотеатром; по ним можно было догадаться о былом величии и роскоши здания.

Проходя около места, где, по всей вероятности, находилась касса, члены исследовательской комиссии увидели привязанную к столбу собаку. Ее морда выражала тоску и одиночество. Худющая, изнывающая от острого голода, она была такой грязной, что своим видом напоминала старую половую тряпку. Агенты не могли поверить, что она до сих пор жива, ведь прошло несколько десятков лет после того, как люди покинули это место. Они предположили, что кто-то из соседней деревни привел ее сюда и оставил на привязи, но потом обнаружили, что железную цепь, к которой была привязана собака, покрывал толстый слой многолетней ржавчины. Когда один из агентов прикоснулся к цепи, чтобы отвязать собаку, цепь рассыпалась. Однако и после освобождения от оков бедная породистая собака все так же лежала, не покидая место около кассы, и только моргала гнойными глазами.

Спустя четыре дня архитектору позвонили из органов. Ему сообщили, что именно в тот день после обеда агенты нашли участок завода, известного как «Кирпичный завод „Пхёндэ“». На это ушло целых четыре дня, потому что место находится далеко от Пхёндэ и вокруг растут сорняки и колючие кустарники. Они потратили два дня только на то, чтобы найти вход. С большим трудом агенты преодолели препятствия и все-таки добрались до завода. Там они поняли, что производство прекратили давно: вся территория покрылась густыми зарослями. Сообщив архитектору эту информацию, агенты заявили, что больше не могут ждать, и приказали срочно начать строительство. И добавили, что если он будет настаивать на своем, то они обойдутся и без него. Архитектор расстроился. Он коротко ответил, что понял, и повесил трубку. Однако решил увидеть завод своими глазами. Он хотел оказаться на том месте, где изготавливали кирпич, чтобы удостовериться: надеяться действительно не на что. Только так, думал архитектор, он сможет избавиться от навязчивых мыслей. Через полчаса после окончания телефонного разговора, глубокой ночью, он на своей машине отправился в путь.

К воротам завода он добрался на следующий день, к закату солнца. Архитектор пешком прошел под железнодорожным мостом и направился к заводу по тропинке, проложенной агентами. Сами агенты покинули это место накануне. Дорожку они прокладывали с огромным трудом: им противостояли ядовитые травы и колючие кустарники, переплетенные друг с другом, ростом с человека и выше. У них создалось впечатление, что завод не желает подпускать к себе чужаков. Заросли были такими густыми, что ни один мышонок не смог бы пробраться через них, не говоря уж о людях. Им пришлось преодолевать эти препятствия с помощью серпов, пил и продвигаться шаг за шагом. Благодаря стараниям агентов архитектор смог без особого труда приблизиться к заводу, но перед самым входом на территорию дорожка закончилась. У входа стоял деревянный столбик с табличкой, наполовину сгнившей, на которой смутно виднелась надпись: «Кирпичный завод „Пхёндэ“».

Архитектор убедился в своей неудаче, потому что увидел за табличкой густо растущий среди разрушенных печей мелколепестник – знак того, что сюда давным-давно не ступала нога человека. С долгим вздохом он закурил сигарету. Тоненькая нить надежды оборвалась, все стало ясно как день. Однако он не мог сразу повернуть назад. Ему хотелось преодолеть колючие кустарники и войти на территорию завода. Он хотел найти хоть что-нибудь, ничтожную подсказку о том, какими методами обжигали кирпич.

Архитектор заправил штанины в носки и пошел вперед. Продираться без каких-либо приспособлений сквозь густые заросли из ядовитых трав и колючих кустов оказалось нелегко. К тому же место было болотистое, и он с трудом переставлял ноги, однако не сдавался и постепенно продвигался вперед. Казалось, что у кустов есть разум, и они, упорно сопротивляясь, отталкивали его. Хотя расстояние от ворот до двора завода составляло всего лишь метров тридцать, ему пришлось бороться с терновником целый час или даже больше. Наконец настал момент, когда он, как дитя из утробы матери, вышел из зарослей и оказался во дворе.

Там вовсю распустил свои белые цветы мелколепестник, никаких других травянистых растений не было видно. Поразительно. На одной стороне двора лежали рассыпанные кости, видимо, зверей, и валялось несколько деревянных емкостей, которые, похоже, использовались как ульи. Постройка, в которой жили люди, сильно осела, и на ней тоже густо рос мелколепестник. Архитектор, не спеша осматривая завод, подошел к старой, наполовину разрушенной печи. Он погладил ее рукой, словно желая получить ключ к разгадке сокровенной тайны. Пока он стоял, сердце учащенно билось от странного волнения. Он снял руку с печи и поднял голову.

И... и он увидел! На просторном поле за заводом большими штабелями лежал красный кирпич. Архитектор не мог поверить своим глазам. Бешено билось сердце, с губ чуть не сорвался крик. Он обнаружил кирпич, годами скрывавшийся за сорняками. От потрясения ноги подкосились. Ему пришлось опереться на печь, чтобы полюбоваться картиной, открывшейся перед глазами. Просторного поля оказалось недостаточно, и штабеля кирпичей доходили до начала далекого ущелья. С первого взгляда становилось ясно, что кирпича много – настолько, что и после строительства нескольких театров еще куча останется. Перед таким великим и удивительным делом рук человеческих нельзя было не благоговеть. Накануне агенты, хотя и дошли до самих ворот, не смогли обнаружить штабеля, потому что их заслоняли собой травы ростом с человека и выше и длинный ряд печей. Сотни тысяч или даже миллионы кирпичей казались одушевленными существами, которые колыхались под небом, окрашенным вечерним закатом. От этой картины архитектора захлестнули возвышенные чувства, и он даже не заметил, как на глазах выступили горячие слезы. Вскоре те покатились ручьем. Дрожащим голосом он пробормотал про себя:

– Это невероятное чудо!

Как раз в западной части неба в это время стоял закат. Красный кирпич на его фоне казался пылающим в поле мощным огнем. Зрелище было величественное.

Чхунхи, или Королева

Дорогие читатели, прогоните навалившуюся дремоту. Послушайте, пожалуйста, еще немного. Мы приближаемся к концу нашего длинного маршрута. Осматривая большую территорию завода, члены поискового отряда обнаружили у печи кости, похожие на человеческие, и случилось это через два дня после того, как архитектор, пробравшись через заросли колючего кустарника, увидел сложенные кирпичи. Во дворе повсюду валялись и кости животных, потому не сразу удалось определить, что найденные останки принадлежат человеку. Их отправили в лабораторию, и выяснилось, что это скелет женщины, умершей около десяти лет назад. Кроме того, что женщина была очень крупного телосложения, они выяснили весьма интересную деталь, а именно единую кость в предплечье вместо обычных двух. Сотрудник, ответственный за это исследование, заявил:

– Не знаю насчет остального, но совершенно точно могу утверждать, что женщина обладала невероятной силой.

Когда выяснилось, что останки принадлежат именно той женщине, которая, несмотря на невероятные трудности, изготовила все эти кирпичи, архитектор, переполнившись уважением к обладательнице необычного строения руки, присвоил ей титул «Королева красного кирпича».

Как только вместе с началом строительства Большого театра одна газетенка прознала об этих самых кирпичах, средства массовой информации запестрели всякими россказнями, начиная с истории какого-то «очевидца», якобы работавшего на кирпичном заводе в то время, и заканчивая теорией заговора, гласившей, что на самом деле десятки тысяч кирпичей – дело рук совершенно другого человека. Разобраться, где правда, а где ложь, было трудно. Почти каждый день к имевшимся фактам добавлялись новые, и почти каждый день газеты оповещали об этом. Вот с таким шумом всему миру сообщили имя мастерицы по обжигу кирпичей.

Чхунхи.

Именно так звали героиню, изготовившую кирпичи, из которых спустя многие годы построили Большой театр.

Мы возвращаемся к безутешной в своем горе Чхунхи, забытой нами на какое-то время. В то утро, прорыдав в заснеженном поле над застывшим трупиком ребенка, она закопала его на маленьком холме под ущельем и вернулась на завод. Перед могилой она не поставила никакого знака; сил не было даже плакать. А после этого до самой весны женщина пролежала в темной комнате без еды в ожидании смерти. Она не могла больше выносить эту беспощадную кару, посланную ей небом. Однако смерть за ней не пришла. За три с лишним месяца она не сделала ни одного глотка воды, но неимоверная жизненная сила не позволила ей добровольно покинуть этот мир.

Наступили теплые дни, и она, забыв о смерти, снова вышла добывать себе еду. Водителя грузовика она больше не ждала. Он примкнул к рядам тех, кто навсегда покинул ее. Она не держала на него зла. Вернее, у нее даже мысль не зародилась, что все страдания исходят от беспечного мужчины, который ее обрюхатил, а затем бросил. Страдание воспринималось ею как явление, исходящее из нее самой, и некого было винить в том.

Почувствовав в себе какие-то силы, Чхунхи опять начала обжигать кирпичи. Пока она занималась этим, ее мыслями владел только умерший ребенок. Ей вспоминались нежные щечки и тоненькие, как личинки насекомых, пальчики, а еще маленький ротик, бессильно сосущий ее грудь. И каждый раз, думая о девочке, она плакала. Затем она решила больше не вспоминать о ней. Однако чем больше Чхунхи старалась не думать о ребенке, тем, наоборот, чаще перед ней возникало его лицо. Как бы Чхунхи ни старалась, воспоминания возвращались. Незаметно для нее самой. С ними ничего нельзя было поделать. Так каждый день женщины и проходил в мыслях о дочери.

Она начала рисовать веткой на мягкой глине, прежде чем отправлять в печь сформированные бруски. Рисунки, сделанные неумелой рукой, получались по-детски наивными, но она без устали продолжала рисовать лицо ребенка. С какого-то времени на кирпичах стали появляться лица знакомых и близких ей людей, предметы и пейзажи, увиденные когда-то. Рисуя эти картинки, Чхунхи чувствовала, как успокаивается ее душа. Вынув из печи готовые кирпичи с вытисненным рисунком, она складывала их рядышком, а затем садилась и просто смотрела на них. Она любила это время. Лишь глядя на эти картинки, она забывала о страданиях и одиночестве. Постепенно на поверхности кирпичей появлялось все больше рисунков, запечатлевших моменты жизни, что сохранились в ее памяти. Мелколепестник и змея, стрекоза и кузнечик, водяной олень и другие живые существа, которых легко можно увидеть в окрестностях завода, а также наковальня из кузницы, машины, груженные кирпичами, торговцы, встретившиеся ей в жизни, чайный дом, разъяренный Джамбо, несущийся с вокзала в Пхёндэ, и многие другие сцены стали объектами ее творчества.

Прошло несколько лет. После водителя грузовика никто больше не появился на заводе. Чхунхи продолжала обжигать кирпичи. Дни проходили один за другим, и ее память постепенно ослабевала, сохранив лишь отдельные смутные видения. Даже лица умершего ребенка и водителя грузовика почти стерлись из памяти. Она начала делать кирпичи сначала в надежде на то, что на завод вернутся люди, затем в ожидании водителя грузовика, но сейчас уже не ждала его, да и веру в возвращение рабочих давно потеряла. Однако, несмотря ни на что, продолжала заниматься привычным делом. Почему?

Одни говорили, что, живя в одиночестве, она работала ради того, чтобы хоть чем-то занять себя; другие считали, что ею владело желание развлечься, изначально присущее человеку; третьи видели причину в том, что она тосковала по мирной заводской жизни и хотела вернуться в то время, однако ни одно из этих толкований не дает полного объяснения. Для работы от скуки ее труд был слишком самоотверженным, для развлечения – слишком тяжелым, а для избавления от тоски – слишком однообразным. Нашлись и такие, кто в действиях Чхунхи обнаружил связь с религиозным поведением человека каменного века, изобразившего кита на скале, однако мы не можем объяснить, есть ли какой-то религиозный подтекст в простых шестигранных кирпичах, заполнивших долину Намбаран.

Почему она так самоотверженно обжигала кирпичи и не могла остановиться? О чем думала, бесконечно повторяя один и тот же монотонный процесс? Если она действовала из каких-то религиозных побуждений, то какие надежды на самом деле возлагала на свою работу? Где берет начало источник этой искренней и горячей увлеченности, которая не может нас не впечатлять? То, что зовется правдой, вещь очень мимолетная, как льдинка: возьмешь в руки – и она тут же тает. Может быть, не стоит торопиться с объяснениями и толкованиями, и это приблизит нас к правде? Только избавив ее от оков примитивных заявлений, только отпустив, чтобы она стала свободной, как ветер, когда-то пролетавший над долиной Намбаран, мы доберемся до сути? Вы с этим согласны?

Дорогой читатель, наш рассказ продолжается.

Время шло, и с каждым днем Чхунхи совершенствовала технику изготовления кирпичей и становилась все искуснее в этом деле. Она заметила, что, если замешенную глину оставить на ночь и выпекать брикеты утром, пока еще не сошла роса, то за счет равномерного распределения влаги качество кирпичей повысится. Кроме того, она поняла, что на прочность готового материала влияет погода, и находила подходящий момент для сушки, а еще, регулируя время обжига, могла придать цвету кирпича любой оттенок. Скоро она начала складывать кирпичи в поле за территорией завода, потому что двор был уже полностью заставлен штабелями. С того времени она начала терять вес. Конечно, это было естественно, учитывая характер работы и отвратительное питание, но раньше Чхунхи даже в самое голодное время поддерживала вес на уровне ста килограммов. Это изменение было необычным. Незаметно стали седеть волосы. Бывшие крепкими мышцы потеряли упругость, на лбу глубокими бороздками легли морщины. Пока она обжигала кирпичи, чувство одиночества становилось все острее, и чем острее она ощущала себя покинутой всеми, тем лучше выходили кирпичи. Поле вокруг завода постепенно заполнилось превосходным строительным материалом.

Прошло несколько лет.

Она в одиночестве обжигала кирпичи.

Прошло еще несколько лет.

Она в одиночестве обжигала кирпичи.

И еще несколько лет.

Она в одиночестве обжигала кирпичи. На заводе так никто и не появился.