Name: Силвервид-роуд
Author: Саймон Крук
ISBN: 978-5-17-164840-4

Саймон Крук
Силвервид-роуд

Добро пожаловать на Силвервид-роуд, где все не то, чем кажется, а местных жителей поджидает нечто странное и смертельно опасное. По дворам гуляет оборотень-лис, в одном из домов есть очень необычный бассейн, борьба с галками за урожай может обернуться крайне неприятными последствиями, а ученый, исследующий дома обыкновенных каракатиц, сталкивается с настоящим ужасом. Все это и многое другое пытается увязать в единое дело местный детектив, и постепенно за разрозненными историями раскрывается зловещая тайна – ее корни уходят глубоко в прошлое, в леса, которыми заканчивается Силвервид-роуд. Пусть эта улица на вид ничем не отличается от остальных, здесь за каждой дверью царствует свой, особенный кошмар.

Simon Crook

SILVERWEED ROAD

The moral right of the author has been asserted.

Печатается с разрешения автора и при содействии агентства Marjacq Scripts Ltd.

Перевод с английского: Галина Соловьева

В оформлении использована иллюстрация Михаила Емельянова

* * *

Посвящается Полли

Пролог

Личный блог бывшего следователя, старшего инспектора Джима Хита. Выраженное здесь мнение не отражает взглядов полиции Кента и пострадавших

«Но ведь он выглядел совершенно нормальным», – часто слышал я об убийцах. Вы, конечно, тоже слышали. Может, и сами бормотали что-то в этом роде, когда у соседа напротив – того, что махал вам рукой, вынося за дверь мусор, – в холодильнике обнаружилась коллекция человеческих голов.

Так же можно бы сказать и о Силвервид-роуд. Совершенно скучная улочка, не отличимая от других по всей стране. Тихий тупичок в квартале Корвид, ряд домов упирается в лес. Псевдотюдоровские фасады глядят друг на друга через асфальтовую полоску. К каждому ведет короткая дорожка. За каждым имеется вытянутый садик.

За двадцать девять лет в кентской полиции мне ни разу не пришлось там побывать. Просто сонная улочка в сонном квартале на окраине Мидоу-тауна. Все изменилось в 2019 году, в том клятом ноябре, когда по улице пронеслась Смерть.

Пять лет прошло с тех злосчастных событий, приведших к тому, что меня выставили со службы, сделав козлом отпущения. Пять мутных лет в отставке, а ни одно дело так и не раскрыто.

Сорок один домик стоял в этом тупике, и из каждого выкрали по мгновению жизни.

№ 31. Галка

Всякого рода тля, слизни, улитки. Жучки, долгоносики, плесень и фитофтора. Со всеми Виктор Хангман вел войну.

Этот год для садика за домом 31 по Силвервид-роуд стал испытанием на прочность. Ему пришлось пережить лето, когда бурая гниль поразила любимую грушу Виктора, свеклу поел проволочник, а до зимы, которая укроет садик своим покрывалом, остался последний урожай, и уж его Виктор твердо решил сохранить.

Под решетчатым куполом, согретая солнцем, у высокой ограды по жердочкам подпорок вилась позднецветная малина – сочный, выносливый сорт, известный как «осеннее сокровище».

Зацветшая под конец сентября малина целиком завладела мыслями Виктора. В долгом отпуске по болезни после перенесенного инсульта он, бухгалтер, начал воспринимать свой садик не полоской земли, а ожившими графиками и колонками цифр, где каждый урожай стал непререкаемым «итого». Вопреки всем неудачам, Виктор упрямо верил, что организация и строгий учет укротят силы природы.

Обычный уход за «осенним сокровищем» превратился в стойкий невроз. Он заботливо укрывал корни мелким щебнем и соломой, четырежды в день проверял на гниль, полировал до блеска медную решетку купола и спрыскивал листья водой «Эвиан».

В морозное ноябрьское утро в половину седьмого утра в просвете домов на Силвервид застенчиво подмигнуло солнце. Виктор раздвинул занавески спальни и выглянул в сад. От первого же взгляда у него стеснило грудь: по траве расползлась серебристая изморозь – новый враг, которого предстояло сокрушить. Жена, Патриция, перевернулась на кровати, заслонив ладонью от солнца ласковые зеленые глаза. Всмотревшись в силуэт мужа, она застонала в подушку.

– Который час, Виктор?

– Опять заморозки. Всё в инее.

Через минуту-другую Виктор был уже на лужайке, хрустел зелеными резиновыми сапогами по траве, пробираясь к куполу. Патриция, глядя на него сквозь занавеску, закатила глаза: муж разыгрывал комедию без слов. Путаясь в змеившемся от кухни шнуре, он размотал катушку удлинителя и отстегнул сетку от насекомых – единственный вход под решетчатый купол.

Он запнулся ногой о шнур и ввалился внутрь, отмахиваясь от лезущих в лицо листьев. Суетливо, в спешке подключил позаимствованный у жены фен для волос и принялся обдувать подпорки горячим воздухом.

Патриция, расчесывая длинные серебристые волосы, поморщилась от воя фена. Если ей слышно здесь, через двойное стекло, что же на улице? «Если Рой Баркер опять подбросит жалобу в почтовый ящик, – решила она, – пускай теперь Виктор с ним разбирается». Пока она, морщась, причесывалась, к вою фена примешался отдаленный щебет. Когда он стал отчетливей, Патриция свела брови. Щебет словно кружил над домом, высоко над крышей.

Патриция уже ставила чайник, когда на кухню наконец вошел довольный Виктор, избавившийся от большей части инея. Его Сокровище было достойно своего названия: рубиновые самоцветы, такие сочные, будто вот-вот лопнут, величиной с подушечку большого пальца. Через два дня Виктор снимет урожай – редкая победа в этом трудном году.

– Порядок восстановлен? – осведомилась Патриция, просто чтобы завязать разговор, не особо интересуясь ответом.

– Да-да, – отозвался Виктор. Он снял с подставки-дерева свою чашку, поставил ее поближе к чайнику. – Через пару дней можно собирать.

– Никто другой, – заметила Патриция, – не додумался бы обдувать малину феном.

Виктор тут же ощетинился:

– Если уж взялся за дело, делай как следует или вовсе не берись!

«Лучше не берись, – пожелала Патриция. – Не берись!»

Она передала Виктору чай. Как он был красив – даже на шестом десятке – а теперь редкие серые волосы отступили ото лба, мочки ушей каплями воска стекали вниз, а спутанные брови напоминали ей шарики пыли, которые она доставала из насадки пылесоса. А руки, которые раньше так нежно ее ласкали... Садовая мания превратила ногти в почвенный слой. Чернота въелась глубоко: Патриция шутила, что он мог бы растить под ногтями редиску. Виктор не удержался, поправил. Салат – еще может быть. Редиску – никак.

Патриция смотрела, как он шумно прихлебывает чай. Виктора ли она любит или память о нем? Случившийся в прошлом мае инсульт изменил мужа. Внешне он словно бы не пострадал, но внутреннее землетрясение открыло новые линии разлома. Выжив, он стал иногда воображать себя богом всемогущим: если природа с ним не соглашалась, он, бывало, обрушивался на нее яростью – прежде она такого не замечала. Доктор Госден называл это «эмоциональной лабильностью» – последствия инсульта, но легче от этого объяснения не становилось.

При виде сада она ощущала подкрадывающееся чувство одиночества: муж оставил ее ради глубокой черной земли.

Когда Виктор поднялся наверх принять душ, Патриция отнесла фен в спальню. Задержалась у окна, скользнула по саду взглядом. Виктор запретил ее любимые кормушки для птиц – волновался за свою драгоценную малину. Теперь ей даже порхнувшая мимо лазоревка была в радость, но этим утром она заметила другое. На ветке выросшей у соседей серебристой березы примостились две галки. Патриция, с тех пор как Виктор наложил запрет на кормушки, утешалась книгами о птицах, изводя мужа подробными описаниями. Виктор видел в галках вредителей, а Патриция питала к ним слабость. Что ни говори, у них самки крупнее и умнее самцов.

Она смотрела, как более крупная галка чистит мужу перышки. Тот покорно склонял голову, а она перебирала клювом отливающие серебром пушинки у него на затылке. В рамке занавесок это выглядело любовной сценкой в маленьком театре. Кажется, галки составляют пары на всю жизнь? Пока смерть не разлучит?

Галка-самка, встряхнув перьями, беззвучно снялась с ветки и приземлилась на верхушку решетчатого купола над Викторовой малиной. От удара клюва лопнула тонкая сетка. Галка коротко, решительно ее потянула – и разрыв пошел дальше.

Не доведя дела до конца, она выпустила из коготков прут решетки, хлопнула крыльями и, зависнув в воздухе, дернула язычок молнии на сетчатой дверце. Треугольная щель расширялась с каждым рывком. Патриция ахнула: какая сообразительная!

В доме номер 9, напротив, грохнул выхлопом отъезжающий минивэн. Испуганная галка разжала клюв, на полдороги прервав эксперимент. Вернувшись на ветку к мужу, она сердито зыркнула на клетку и неспешно обернулась к дому. Патриция через оконное стекло встретилась с птицей глазами. Ее неподвижный взгляд так проникал сквозь стекло, словно она смотрела не на женщину, а внутрь нее. От нахлынувшего ощущения связи между ними у Патриции зачастил пульс. Завороженная блеском серебряных глаз, она прижала ладонь к стеклу...

И подскочила от звука открывшейся двери. Обернувшись, она увидела полуголого Виктора, вытиравшего брюшко тонким голубым полотенцем.

– Что там? – спросил он, кивнув на окно.

– Ничего. – Патриция беспокойно пригладила волосы. – Просто замечталась, Виктор. Просто замечталась...

Когда она снова обернулась к окну, галки не было и мимолетное чувство взаимопонимания пропало. Патриция улыбнулась странноватой улыбкой, закрыла занавеску и стала раздеваться перед душем.

Завернувшись в полотенце, она прошлепала мимо Виктора, не заметив знака за занавеской. Там, где ее ладонь оставила отпечаток на стекле, на наружном краю рамы виднелась царапина от птичьего когтя.

Резко, отчаянно крикнула птица.

Виктор встрепенулся. На будильнике у кровати 5 утра. Рассветный хор не должен был зазвучать раньше марта. Что за игру завели чертовы птицы? Виктор вывалился из кровати. Лужайку лизнула тень. В глубине сада что-то шевельнулось. Ближе к задней изгороди. Ближе к клетке над малиной. К его «осеннему сокровищу».

Разбуженная Патриция подскочила на постели. Резкий голос мужа усилил ее растерянность от внезапного пробуждения.

– Непрошеные гости, – сказал Виктор.

– Что такое? – задохнулась Патриция. – Грабители?

– Хуже, – ответил Виктор. – Птицы.

Патриция, мучительно застонав, снова упала на подушку, проклиная про себя каждый шаг топочущего вниз Виктора. Он, схватив фонарик, выскочил в сад.

Птицы разлетелись, трепеща крылышками. Но они уже наделали беды. Траву пятнала кровь малины.

Виктор, потрясая фонарем, бросился к клетке. Язычок молнии был сдвинут вниз, открывая широкую треугольную щель – достаточно широкую, чтобы пролететь птице. Он ухватил его, дернул вниз и протиснулся в клетку.

И замер, поскуливая при виде бойни внутри. Они даже листья поклевали – с погнувшихся жердей свисали рваные клочья. Как, черт возьми, они попали внутрь?

Шумно вырвавшись из клетки, уже начинавший закипать Виктор направил фонарь в сторону птичьего крика на соседской березе. Высоко наверху пристроилась пара галок. Головки у них были вымазаны красным, словно их обмакнули в кровь. И на когтях осталась раздавленная в кашицу малина. Виктор взорвался – замахал руками, грозно заорал. Галки встрепенулись и, ударив крыльями, рванулись в небо. Они улетали к темной чаще леса за тупиком Силвервид. С когтей капала кровь малины.

Атмосфера в номере 31 сгустилась, как пред грозой. Виктор кружил по комнате. Жена, попытавшаяся его успокоить, нарвалась на жестокий отпор. Уходя на работу в Мидстоунскую библиотеку, Патриция с порога крикнула мужу: «Пока!» Виктор не отозвался.

Оставшись один, он излил страдание в тяжелых всхлипах. Восстановленные после удара силы, созданный им опрятный, упорядоченный мир – все уничтожено, растерзано, беспощадно изодрано. Он утер глаза, высморкался, чувствуя, как горе разгорается, уплотняется до опаляющей ярости.

Когда он снова вылетел в сад, готовый снести клетку, его остановила холодная мысль. «Погоди, – прозвучало у него в голове. – Рано». Виктор закрыл молнию, оставив треугольную щель, такую же, как он утром застал на месте преступления. С жердей еще капал сок поклеванных ягод. «Преступники, – решил Виктор, – вернутся на эту приманку». Два часа он просидел в засаде, припав к раме кухонного окна. Заслышав вдалеке птичий крик, напрягся. Отложил надкусанный сэндвич с курятиной и прикипел взглядом к решетке клетки.

Две черных галки опустились на купол. Та, что поменьше – на верхушку, нести дозор. Галка покрупнее вцепилась когтями в сетку от насекомых, разбираясь с молнией. Подцепив клювом язычок, она зависла над дверцей, короткими рывками дергая застежку.

Так вот как! Чертовы пернатые воровки...

Виктор с воплем выскочил в сад, снова спугнув птиц. И проследил взглядом их неровный полет, не сомневаясь, что они скоро вернутся.

Он торопливо разобрал клетку, повыдергивал жерди и разложил их на газоне в десяти футах от кухонного окна. Раненые малинины, капая соком, стекали с жердей и кровавили траву.

Наверху, в свободной комнате, Виктор откинул крышку вещевого ящика и стал шарить в оставшемся с юных лет хламе. Молодой Виктор часто проводил воскресные дни с отцом в холмах кентского Делтинга, стреляя кроликов на ужин.

– Вот ты где!

Виктор вытащил рогатку: «Черная вдова», когда-то она отлично ему служила. Пощелкав на пробу желтой резиновой лентой, он направился на кухню. В ладони позвякивали серебристые шарики снарядов.

Ловушка приготовлена. Виктор бросил гневный взгляд за окно, навострил обвисшие уши, поджидая возвращения визгливых воришек.

Над открытыми небу кустами теперь порхали лазоревки. Каждая их трель, каждое жадное щелканье клюва разжигало его гнев. Рука все крепче сжимала рогатку. Наверху раздался визгливый крик:

Ак-ак...

Потревоженные лазоревки разлетелись. Галки приземлились обе разом, закивали головками, прыжками придвигаясь к жердям.

Виктор вложил шарик и принял позицию для стрельбы. Навалился на подоконник, поднял рогатку на уровень глаз. Он сорок лет не брал в руки «Черную вдову», но мышцы все помнили.

Виктор смотрел, как галки, приплясывая вокруг жердей, клюют недоклеванное ночью «осеннее сокровище». Вот и цель в поле зрения: меньшая из пары.

Патриция вечно донимала его фактами из жизни птиц. Большей частью все это влетало в одно ухо и вылетало из другого, но кое-какие мелочи застревали. Галки женского пола крупнее, хвалилась она. Значит, в его поле зрения самец. Виктор уперся локтем, оттянул резинку, прицелился.

Лента щелкнула. Снаряд расплылся в полете. Искрами взметнулись серебристые перышки.

Галка свалилась с жерди.

Когда Виктор примчался на лужайку, перепуганная самка уже затерялась в небе. Скрывая улыбку в недобрых голубых глазках, он поднял свою жертву, безжизненную, как обвисшая черная тряпка. Шейка галки болталась в его цепких пальцах.

На серебристой березе ошарашенно стрекотала самка, глядя на своего безжизненного партнера.

Встревоженный ее страдальческими криками Виктор поднял глаза. Самка встретила его взгляд, впилась горящими глазками. На одно неприятное мгновенье Виктор окаменел, пойманный ее немигающим взглядом. Сердце укололо жутковатым ощущением, что это его изучают, пересчитывая и запоминая каждую черту. Время застыло. Из сада тянуло теплым ветерком. Галка не отводила пронзительного взгляда.

Когда Виктор моргнул, галка взлетела, померкла пикселем в сером, как асфальт, небе. Стряхнув озноб, он вспомнил о зажатом в руке трупике. Виктор встряхнул безжизненную тряпку, на его лицо вернулась безумная улыбка. Холодные косточки, потрескивая, ломались в пальцах.

Вернувшись со смены в Мидстоунской библиотеке, Патриция нашла Виктора на кухне с расплывшейся по лицу самодовольной улыбкой.

– Достал, – объявил он.

– Что достал? – нахмурилась она.

Виктор кивнул на окно – смотри! С жерди, где прежде стоял решетчатый купол, свисал, раскачиваясь на ветру, растрепанный черный трупик.

– Других отгонять, – сказал ободренный успехом Виктор. – На случай, если вернутся.

Патриции представились нежные любовники в раме окна – ласковые касания клюва, взъерошенные перышки... а потом взгляд снова вернулся к подвешенному в саду ужасу. Любовь, обернувшаяся ужасающей рваной тряпкой – из-за какой-то малины! Хлесткая пощечина, стершая улыбку с лица Виктора, обоих застала врасплох.

– Это за что же?

Патриция, ни слова не сказав, развернулась на каблуках. Виктор молча растирал щеку. Снаружи, над крышей, кружила в сгущающихся тучах тень. Кирпичный коридор псевдотюдоровских домиков зажал в себе крик, отозвавшийся по всей Силвервид-роуд.

– Ак-ак! – кричала галка. – Ак-ак!

Патриция и Виктор читали в постели, разгородившись стеной молчания. Наверху, над чердаком, негромко шуршало – постукивали, цокали по черепице коготки. Виктор, захлопнув свой «Мир садоводства», уставился в потолок.

– Слышишь? Та чертова птица. Та, которую я не достал.

Патриция поразмыслила, стоит ли нарушать обет молчания.

– И как ты пришел к этому умозаключению?

– Она странно на меня смотрела.

Патриция закатила глаза, а потом вспомнила услышанную в детстве примету.

– Ну, знаешь ведь, как говорят?

– Не знаю, но догадываюсь, что ты меня просветишь.

– Галка на крыше – к беде. Как там это было? «Галка села на трубу, поджидай домой беду».

– Кто сказал такую чушь?

– Моя мать.

– Твоя чокнутая ирландская мама, – фыркнул Виктор, – которая в поломке стиральной машины винила фейри? – Он перевернул подушку и прилег на бок. – Куча суеверной чуши. Доброй ночи.

Патриция выдохнула «доброй ночи» и стала вслушиваться в постукивание наверху. Как отчаянно одиноко несчастной птице! Любимого отняли, любовь погибла... Патриция выключила лампочку, обняла ради утешения подушку и уронила в нее неслышную слезу по павшему влюбленному.

Галка всю ночь стучала коготками и вскрикивала, танцуя под луной ритуальный танец.

Она уже сидела на березе, крепко обхватив коготками ветку. Она не двинулась с места с тех пор, как оставила свою метку на черепице, только поглядывала на жердь, где покачивался тряпкой на ветру ее погибший возлюбленный. Головка еще измазана «осенним сокровищем», на затылке кроваво-красное пятно.

Виктор с такой силой распахнул заднюю дверь, что створка ударилась о кирпичи и стекло чуть не треснуло. Патриция предъявила простой, беспощадный ультиматум: убери этот ужас из сада или будешь спать в пустой комнате.

Виктор подумал, не возмутиться ли, но тронул пальцами щеку... От пощечины и сейчас, столько часов спустя, горела кожа. За тридцать пять лет брака он ее такой не видел. К тому же он плохо спал и был не в настроении спорить. Всю ночь гудела голова – словно когти стучали прямо по черепу.

Он протопал по газону с лопатой в руках. На березе его узнали и взъерошили перья.

Виктор выдернул жердь, развязал бечевку и снял растрепанную тушку. Повертев птицу в руках, похвалил себя за точность стрельбы – не забылась еще охота на кроликов. «Стреляю по-прежнему метко, – подумал он. – А ведь сколько лет прошло...» Он улыбнулся, бросил птицу и взялся за лопату. Где зарыть воровку, он обдумал заранее – ровно на том месте, где стоял решетчатый купол. Пусть кормит червей и удобряет почву для весенней посадки.

Закопав птицу, Виктор лопатой обхлопал кучку земли. На пальцы налипли и не отставали жесткие галочьи перья.

Над головой захлопали крылья. Виктор обернулся навстречу черной молнии. Серебряной вспышке. Порыв ветра... Он едва успел пригнуться. Когти скользнули по голове. Он вскинул руку, чтобы прикрыться. Тень стрелой взмыла в небо.

– Опять ты! – взревел Виктор. Вбежал в дом, схватил «черную вдову» и припал к кухонному окошку. Он вглядывался в облака, а кровь вскипала от неудачной атаки. Пристрелить тварь, зарыть вместе с дьявольским муженьком! Патриция и не узнает.

Укрепив локоть, оттянув резиновую ленту и вложив шарик, Виктор вглядывался в сад в ожидании движения. Галка села на могилу любимого, расправила и тут же сложила крылья. И закопалась клювом во взрытую землю.

Виктор, прищурив один глаз, прикидывал расстояние. Далековато, но эта задача ему по плечу. Оттянув ленту, он, как мушку прицела, выставил вперед большой палец.

Галка повернулась к окну. Блеск ее глазок пронизал Виктора холодом. Рогатка дрогнула. Щелкнула резинка, шарик взрезал воздух.

Отпрянув от окна, Виктор повалился на кафельный пол от прострелившей его жестокой боли. Корчась, как раздавленный червяк, он поднял руку и завопил. Кровь заливала вздрагивающее запястье. Кончика большого пальца как не бывало, на его месте голое мясо, ноготь срезан сорвавшимся снарядом.

Виктор кричал и корчился, рядом валялась «черная вдова». Резинка лопнула пополам – словно перекушенная.

Ак-ак! Птица заметалась по угольно-серому небу, упиваясь его воплями. Потом направилась к лесу в конце улицы, сжимая в жадных когтях красную жемчужину – обрубок его пальца.

– А они не могли пришить его на место? – спросила Патриция, разглядывая толстую забинтованную культю.

– Не нашел кончика, – поморщился Виктор. – Должен бы быть где-то в саду, вместе с шариком. Не понимаю, как это вышло.

Они сидели в гостиной. Виктор развалился на диване, Патриция сидела перед ним на корточках, силясь утешить. Теперь она прищурилась.

– С шариком? Ты же говорил, что срезал палец косилкой?

– Говорил, – огрызнулся Виктор. – Меня в травме накачали анальгетиками. Все было как в тумане.

Патриция выпрямилась, подумала, не поцеловать ли его, но вместо того сочувственно похлопала по колену. Она сразу поняла, что он лжет. Вернувшись с работы, отмывая пол от крови, она нашла забытую им рогатку. А сейчас чувствовала, как хрупко его спокойствие. Напомнишь о рогатке, он и взорвется; лицо и так красное, как и палец. Пусть себе. Потом поговорим. Сейчас ссориться – только силы тратить.

– Я выскочу, куплю что-нибудь на ужин, – сказала она. – А ты лежи отдыхай.

Она поправила ему подушку и тихо вышла.

Когда под ногами захрустел гравий подъездной дорожки, она остановилась и вгляделась в небо. Над крышей кружила птица, ее тень скользила по черепице.

Галка села на трубу, поджидай домой беду...

Она уже гадала, какую беду навлек на себя Виктор.

Вечером они договорились, что Патриция пока поспит в свободной комнате, уступив мужу всю ширину кровати.

– Тебе нужно место вытянуть руку, – уговаривала Патриция, радуясь мысли хорошенько выспаться в эту ночь.

Виктор, лежа в пустой постели, разжигал в себе злость. «Эта птица. Тварь. Надо было подстрелить вместе с вороватым муженьком. Я ее приманю. Я ей шею сверну. Зажарю заживо и съем...»

По черепице снова клацало. К пульсирующей боли в пальце прибавилась головная боль – болезненные толчки отдавались в висках. Виктор примял подушку и заткнул себе оба уха. Постукивание, царапанье, скрежет и шорохи пробивались насквозь, все глубже и глубже. Виктор, натянув на голову еще и одеяло, метался и корчился. Наконец он провалился в беспокойный сон.

Посреди ночи он проснулся. Безумное царапанье наверху смолкло. Кроме глухих ударов боли в висках все было тихо и спокойно. Виктор потянулся к лампочке у кровати. В ее молочном свете оглядел свою руку. Повязка сползла змеиной кожей и свернулась рядом с ним на простыне. Розовый палец глянцево блестел. Виктор сонно улыбнулся и всплыл над пуховым одеялом. Он направлялся в ванную, поискать таблетки от головы.

Дверь была заперта. Он прижался ухом к косяку. Внутри стучала, капала вода. Что это, удивился Виктор, жене вздумалось принимать душ среди ночи?

Он постучался. Замок в ответ щелкнул. Он вплыл в ванную, вдохнул горячий пар. За светлой душевой занавеской плясала серебряная тень.

«Патриция, Патриция», – стекло с его губ. Виктор проплыл к душу. Струи стучали и клацали по кафелю. «Патриция, Патриция!» – пропел Виктор. И протянул к ней руку.

Патриция обернулась в дрожащем тумане.

С черного как ночь лица из перьев торчал уродливый хищный клюв. Виктор окаменел под ее серебристым взглядом. Черный клюв раскрылся челюстями капкана. Из багровой пропасти зияющей глотки вырвалось чудовищное, скрежещущее «Ак-ак». Ак-ак!

С языка рвались слова, но звука не было. Сквозь клацающие струи протянулась черная рука с когтями-кинжалами. Она обхватила ладонью его голову, притянула к себе лицо Виктора.

Сердце колотилось у него в ушах. Ее хватка становилась все крепче. Он чувствовал, как вспарывают кожу впившиеся когти. Он хотел закричать. Горло перехватило. Кожа уже сходила с головы апельсиновой кожурой, отклеивалась от лица. Хлынула горячая кровь. Клюв раскрылся шире. Такой с одного раза яблоко перекусит... Клюв впился в его голову, пробил скорлупу черепа...

Виктор подскочил на кровати. Его трясло, он обливался потом. Над ним скребли, царапали черепицу когти.

– Виктор? – Патриция, стоя у кровати, тормошила мужа. – Виктор, проснись. Я должна тебе кое-что показать.

Он шарахнулся было от склонившегося над ним ласкового лица – туман сновидения еще не совсем рассеялся, и ее рот показался ему разинутым клювом. Виктор поднял перевязанный палец – обрезанный, как резинка на кончике карандаша. Внизу они выглянули в сад через кухонное окно.

– Я как встала, сразу увидела, – сказала Патриция. – Ты там зарыл птицу?

Галка летала взад-вперед, наверх, на крышу – вниз, на могилу, укрывая земляной холмик.

– По-моему, она дерет мох из водосточного желоба, – продолжала Патриция. – Скажи спасибо – его не чистили с тех пор, как Терри из дома напротив вызывал кровельщика. Помнишь, какой он выставил счет? Кошелек с рукой оторвал.

Патриция обернулась к мужу в ожидании ответа. Виктор задыхался в молчании, стиснув кулаки.

«Лучше было промолчать, – подумала Патриция. – Опять он взорвется. А мне пора...»

– В общем, я на работу, – поспешно ухватилась она за этот предлог. – Чай в чайнике, хотя, наверно, остыл.

– Да-да, – процедил Виктор.

Он прожигал глазами мелькающую черную тень – вверх-вниз, вверх-вниз. Едва захлопнулась дверь, он вытащил зеленые сапоги. А когда вернулся к окну, галки нигде не было.

Встав над могилой галки, Виктор вдохнул запах земли – она пахла густым какао. Патриция не ошиблась. Землю покрывали клочки бурого мха из желоба на крыше. Каждый клочок шевелился как живой, в нем кишели насекомые, букашки: сверчки, уховертки, мухи, пауки, личинки, слизни. Виктора затошнило. Он занес подошву – растоптать, вмять букашек в землю.

На этот раз она не промахнулась. Слетевшее с серебристой березы копье со свистом пронизало сад. Она выставила когти, атакуя жертву стремительным ударом. Острия когтей пробороздили кожу на голове, оставив след в редких седых волосах.

Стремительная атака застала Виктора врасплох. Потеряв равновесие от удара, он упал ничком, головой в могилу. Из расцарапанного скальпа хлынула кровь, пропитав шевелящуюся землю.

Он с трудом поднялся, отплевываясь от набившейся в рот земли. И закричал в небо, а с подбородка у него свисал, как ниточка слюны, извивающийся червяк. Заслонив голову трясущимися руками, Виктор бросился в дом. Хлопнула задняя дверь. Окна закрыты. Снаружи пушкой ударил гром. Иголочки дождя посыпались вниз, заостряясь до ливня, вминая в землю букашек и кровь.

Наверху, в ванной, дрожал перед зеркалом Виктор. На голове краснели длинные борозды, пропаханные галочьими когтями. На щеки стекали багровые слезы. Виктор дрожащими пальцами ощупал раны. Неровные борозды были горячими, их забила земля и кровь. Склонив голову над раковиной, Виктор втирал в царапины антисептик. Мазь залепляла ранки, от каждого прикосновения изо рта вырывался болезненный вопль.

Когда прошел первый шок, накатили стыд и злоба. Унижение из-за того, что позволил птице напасть. Бешенство, потому что она чувствует себя хозяйкой в его саду.

Запершись в кабинете, Виктор скормил свою ярость Гуглу. «Ловушка на галку... как приманить галку... как убить галку... как съесть галку»

Ловушка? Клетку-ловушку замучаешься сколачивать.

Яд? Авитрол запрещен, нет в продаже.

Пневматическое ружье? Требуется лицензия, и времени много уйдет.

Виктор досадливо почесал в затылке и взвыл, задев раны. Пальцы перепрыгнули с макушки на клавиатуру, боль его подстегивала. Виктор стал гуглить дальше. Нетерпеливый запрос: «Убить птицу».

Ответ он нашел в статье о жестокостях киприотов. И припал к экрану, читая доклад Общества защиты птиц. Браконьеры каждый год лишают жизни миллион перелетных птиц во время миграции. Одни используют сети, другие, чаще, птичий клей. То, что ужасало природозащитников, у Виктора вызывало улыбку. Птичий клей – идеально гнусное средство. Намазать им дерево, и все пролетающие птицы попадутся в ловушку.

Бесчеловечное, незаконное средство и, ухмыльнулся Виктор, вполне доступное. Всего-то и надо – выварить клейкое вещество из ягод омелы и нанести на ветку. Омела целиком ядовита, от листьев до плодов. Даже если галка вырвется из клея, яд ее прикончит.

А лучше всего, что в лесу за Силвервид-роуд омелы полным-полно. Ингредиент прямо у порога.

Виктор выключил компьютер, вышел из кабинета и встал перед окном кухни. Обводил пылающими глазами сад и обдумывал план.

Война – значит война. Победитель только один.

Патриция свернула с Валериан-вэй на Силвервид-роуд. Она проходила отмеченное цветами место аварии, помятый фонарный столб, радужные огни номера 4 – и ничего не видела. Глаза ее шарили по вечернему небу, высматривали кружащую тень. К своему облегчению, она увидела только набрякшие дождем тучи. Может, галка наконец улетела. Может, ее муж заключил перемирие.

Патриция задержалась у дорожки к номеру 31. Когда она уходила утром, Виктор был на грани взрыва. Она эгоистично надеялась, что палец у него еще болит и он принял кодеин, чтобы унять расходившиеся нервы. Хорошо бы он стал тихим и сонным – чтобы им спокойно съесть куриный пирог. Закапавший дождь поторопил ее к дому. Подойдя к парадной двери, Патриция глубоко вздохнула и вставила в скважину ключ.

Она повесила плащ на вешалку в прихожей и босиком прошла в гостиную. Виктор мрачно сидел на диване с твидовой кепкой на голове.

– Ты замерз, Виктор?

– Не особенно.

– Тогда почему ты сидишь дома в кепке?

Виктор снял кепку и склонил голову, показав ей шесть взрезавших кожу царапин.

– На меня напали утром.

Патриция, зажав рот рукой, заахала.

– Где это? Кто? Ты полицию вызывал?

– Нельзя же арестовать птицу, – огрызнулся Виктор.

Теперь ладонь у губ прятала не ужас, а злой смешок.

– Ничего смешного, – сказал Виктор. – Чертова тварь спикировала на меня в саду.

– Ой, Виктор, а ты чего ждал? Перестань мучить птиц. Ты не знал, что галки распознают лица? Она мстит за смерть партнера... – Патриции представились нежные ласки влюбленных на серебристой березе. – Не могу сказать, что виню ее. Будь я галкой, тоже бы мстила.

– Они первые начали, – огрызнулся в ответ Виктор. – Погубили мою малину. И я ее тоже прикончу. Запомни мои слова – прикончу.

Он осторожно насадил кепку на голову.

В ушах у Патриции отдавались слова матери: «Галка села на трубу, поджидай домой беду». Ей не нравилось, в какую сторону уводит Виктора эта маленькая война.

– А не лучше ли тебе выдохнуть и успокоиться? Половины пальца ты уже лишился.

– Ради бога, это мой сад! – рявкнул Виктор. – Я не позволю какой-то чертовой птице мной вертеть. Ты понимаешь, насколько важен для садовода ноябрь? Мне надо посадить бобы, посеять фасоль, зеленый горошек «метеор», слоновый чеснок, ревень... Если не успею, следующим летом ничего не будет.

– На свете существуют магазины, Виктор.

– Это не то.

Патриция вдохнула. После инсульта она привыкла, что спорить с ним без толку – когда он вот такой. Неужели не видит, что сам навлекает на себя беду? Что эта вендетта поглотит его целиком.

– Если оставить птицу в покое, она улетит, – сказала она, выходя. – А твой сад никуда не денется.

Патриция готовила ужин, нарезала морковку у раковины. И поглядывала в кухонное окно. Мелкая морось перешла в ливень. Струи дождя избивали лужайку под басовитые стоны грома. В глубине садика угадывалось движение – скачущая безумная тень.

Патриция высунулась из окна, вгляделась в пелену дождя. Неужели и правда тень – в такой ливень? Или она заразилась паранойей от Виктора?

Сад озарила вспышка молнии. Она выронила нож. Под слепящим светом на могиле приплясывала галка, щелкала клювом, била крыльями. Патриции почудилось, что земля под ней булькает, вздымается ведьмовским варевом.

Она поспешно опустила жалюзи, чтобы не видеть птицы, и подняла со стола нож. Нельзя было хоронить там ее любимого. Галка будет возвращаться на могилу, оплакивать мужа. Пока Патриция нарезала морковь ломтиками толщиной в большой палец, к ней в голову стало закрадываться подозрение.

Пусть даже Виктор и оставит птицу в покое – оставит ли его в покое она?

Вечером в пятницу, за ужином, Виктор, спрятав под кепкой память об унижении, ковырял куриный пирог и гадал, какова на вкус галка.

– Я с утра рано ухожу, – напомнила ему Патриция. – Ты тут сам справишься?

– Да-да.

Виктор слушал ее вполуха, голова была занята птичьим клеем и ядовитой омелой.

– Точно не хочешь съездить в Саффолк? – из вежливости спросила Патриция. Ей нужна была передышка – отдохнуть хоть на выходных, чтоб сохранить здравый рассудок. – Дуглас с Мэри рады будут тебя видеть. Мы сходим на курганы Саттон-Ху, у них там выставлена копия золотого шлема.

– Да-да, – отозвался замученный видением липких черных крыльев Виктор.

Патриции виделась галка, танцующая горестный танец на могиле любимого.

– Пока меня нет, не надо больше воевать с этой птицей, Виктор. Обещаешь?

– Да-да, – сказал Виктор. – Больше не буду. Обещаю.

– И, пока меня нет, раскопай этот несчастный трупик в саду и похорони в лесу. Ручаюсь, галка после этого не вернется.

– Да-да, – сказал Виктор. – Я обязательно схожу в лес.

– Хорошо, – не без облегчения кивнула Патриция. – Я вернусь вечером в воскресенье.

Виктор, вооружившись мешком для мусора и раскладным секатором, запер парадную дверь пустого дома 31. Тихим, безмолвным субботним утром он прошел мимо ряда неоготических домов к ограде в тупике Силвервид-роуд.

Он никогда не любил леса. Лет тридцать назад, когда они только переехали на Силвервид, бывало, он гулял с Патрицией по асфальтированной дорожке, и она под темнеющими сводами листвы крепко сжимала его руку. Там, где дорожка изгибалась подковой, уходя в глубину леса, они всегда поворачивали. Того, что лежало дальше, Патриция опасалась. Сквозь терновник протягивались сплетенные тени, вдоль тропинки, как часовые, стояли в ряд рябины.

Переплетение ветвей становилось все гуще, за ним просвечивало все меньше неба. На дорожке Виктор обернулся – почувствовал, что не один. За ним, бормоча себе под нос, брел сосед из дома номер 17. Как его зовут, Виктор не знал и знать не хотел.

Этот болван вечно окуривал всю округу разожженными в бочках из-под бензина костерками, до поздней ночи отравлял Виктору садик. Хуже того, Виктор подозревал, что он замешан в каком-то культе – трижды видел, как тот грузил в фургон красного идола самого дьявольского вида. Когда сосед прошаркал мимо, почесывая монашескую пролысину на макушке, Виктор спрятал усмешку. Он по горло был сыт ночными кострами, дымившими в его дьявольской мастерской.

«Карлик паршивый», – подумал он.

Понаблюдав, как сосед ковыляет в лес, он приостановился и всмотрелся в просветы между рябинами. В двухстах ярдах от тропы были заросли терновника, и на его ветвях шарами вздувалась омела. Виктор, потрясая секатором, вломился в подлесок.

Терновник был весь в омеле, затянутой облачками спелых белых ягод. Он встряхнул мешок для мусора, расправил и взялся за работу. Лезвия секатора серебристо блестели в полумраке леса. Виктор подсекал омелу у корня, просовывая инструмент в гущу кустов. Колючки терновника кололи его и царапали. Он бранил себя, что забыл перчатки – руки уже покрылись кружевом порезов.

Над головой грянул гром, дождь хлынул сквозь деревья. Мусорный мешок раздулся от ягод и листьев. Виктор через подлесок захрустел обратно к дорожке и почти бегом бросился к дому. Буря с каждым шагом подбиралась все ближе.

Вывалив на кафель шары омелы, Виктор сел за кухонный стол, сорвал одну ягоду и сдавил. Из-под лопнувшей белой кожицы брызнул желтоватый сок. Виктор потер липкие пальцы, представляя себе влипшую в клей галку – жирную черную муху в самодельной паутине.

К тому времени, как он оборвал все ягоды, кухонные часы указывали полдень. Виктор ссыпал ягоды в любимый чугунок Патриции и поставил на плиту. Часами он помешивал густеющий сок, глядя, как ягоды сплавляются в густую желтую смолу. Склоняясь над булькающим варевом, вдыхая смолистый запах, он чувствовал себя ведьмой над котлом. А когда на пробу осторожно попробовал варево пальцем, от него потянулась горячая липкая ниточка.

– Превосходно, – улыбнулся Виктор, выпутывая палец. – Просто лучше некуда.

Когда он тихонько выбрался в сад, гроза уже прошла, но в воздухе висело предчувствие нового дождя. Виктор боязливо осмотрел вечернее небо. В просветы облаков подмигнула полная луна. Его заклятого врага не видно и не слышно.

Виктор решительно пересек лужайку. Подобравшись к березе, поставил котелок с клеем на могилу. Два фонарика он воткнул в землю так, чтобы белые лучи освещали будущую ловушку, а потом повернулся за жердями.

Высоко на березе встрепенулась пробудившаяся тень.

Разметив квадрат вокруг могилы, Виктор вогнал в землю угловую жердь. С тремя следующими управился быстрее. Над землей, стянутая проволокой для парников, встала четырехгранная пирамида.

Если эту галку так тянет на могилу муженька, завтра ей не уйти. Обмазать пирамиду клеем, и первый же взмах крыльев хоть одну жердь да заденет. Виктор почмокал губами, упиваясь воображаемым вкусом жареной галчатины, и повернулся к могилке спиной. Облака набухли, вскипели, выпустили из себя дождевые струйки. Виктор опустился на колени перед чугунком, достал из кармана фартука кисть и обмакнул в клей. Клей намотался на щетину и начал стекать к рукояти.

Виктор выдернул кисть, чтобы провести ею по жерди. Может, причина была в спешке – дождь подгонял. Или он набрал слишком много клея. Или просто клятое невезение. Хмурясь в густеющем сумраке, Виктор плеснул клеем себе на руки. Пальцы опутали липкие паутинные нити – он оттирал их, хлопал ладонями, сдирал, размазывал, и птичий клей спиралью обвивал ему кисти. Пальцы, извиваясь в ядовитом клею, бились разрубленными змеями. Птичий клей медленно подбирался к царапинам, впитывался в ранки.

Ак-ак!

Виктор похолодел. Растопырив склеившиеся ладони, поднял взгляд на серебристую березу. На высокой ветке приплясывала, топорща крылья, маленькая тень.

Он отвлекся на галку, а за спиной у него что-то сдвинулось. Могильная земля под пирамидой шевелилась, поднималась.

Слои почвы вздымались вверх, распираемые изнутри какой-то силой. Черным акульим плавником показался из земли клюв. Следом растрепанная головка. И поблескивающие глазки. И перекрученная, помятая шея. Из рассыпающейся земли полезли черви, скрипнули, расправляясь, черные крылья. Пробужденный танцем любимой, напитавшийся букашками и Викторовой кровью, самец галки восставал из могилы.

Потрескивали кости, клацал клюв, ерошились заостренные жесткие перья, сломанная шея, щелкнув, распрямилась. Блестящие молочно-белые глазки вращались в глазницах. С клюва капала размокшая земля. Птица зыркнула на склонившуюся над чугунком фигуру, узнала обвисшие уши...

Расправив рваные полотнища крыльев, птица визгливо каркнула пробудившейся глоткой. Виктор обернулся на пробивший шум дождя булькающий призыв. Разряд молнии вспышкой фотокамеры осветил убитую им птицу, которая смотрела прямо на него.

При виде каркающего вурдалака у Виктора вырвался вой ужаса. Молочные глаза глядели прямо в его. Виктор окаменел. Галка ринулась в атаку. Черное пятно взметнулось из-под жердей.

Виктор не успел ни пригнуться, ни увернуться. Черные крылья облепили ему лицо душной маской. Виктор откинулся на пятки. Ослепленный царапающимися перьями, со склеенными ладонями, он испустил сдавленный вой. Крылья плотнее охватили лицо, глуша вопли.

Каждый слепой вздох душил его запахами: почвы, гнили, тухлого мяса. Скованный полосами густого клея, Виктор напряг все силы. Рванул ладони, как узник рвет цепи. Липкие нити растянулись, истончились и разом лопнули. Виктор придушенно взревел, чувствуя, как рвется кожа на пальцах.

Он сумел подняться. Ослепленный перистой маской, замотал головой. Он встряхивался, бился, выл, топал ногами под накрывшей голову ожившей черной тряпкой. Задел ногой горшок, и ядовитый клей растекся по газону, превратив каждую травинку в ленту от мух.

Бешеным взмахом изнемогающих рук Виктор смахнул птицу. Она наконец отлепилась от лица, тряпкой упав наземь. Шатаясь, потрясенный Виктор шагнул на траву. Яд проникал под ободранную кожу пальцев, наполнял вены. Как сквозь мутную воду он увидел: убитая им птица снова взлетела.

Высоко на березе следившая за мстителем галка испустила боевой клич.

– Ак-ак, – пропела она. – Ак-ак!

Растопырив когти, расправив крылья, она спикировала вниз. Прорвала струи дождя и ударила с разгона. Когти ее порвали обвисшее ухо, рассекли плоть. Шарахнувшись от хлынувшей крови, галка взлетела на окрасившихся красным крыльях. Мочка уха болталась в ее когтях комком жвачки.

Сапоги скользнули по траве, Виктор опрокинулся навзничь, зажимая ухо. Лужица растекшегося птичьего клея радостно приняла его в себя.

Зрение мерцало, сердце стучало барабаном, во рту стоял землистый, тухлый вкус. Виктор корчился на липкой траве – муха, влипшая в галочью сеть. Клей при каждом движении захватывал его все крепче, спутанные члены наливались водянистой слабостью. Омела горела в крови. Клацанье когтей приблизилось.

Они встретились у Виктора на груди – воссоединившиеся любовники. Склоненная головка, нежно перебирающий перышки клюв. И взлетающий в небо клич.

– Ак-ак, – в один голос пели они. – Ака-ак, ак-как, ак-ак...

Серебряные глаза смотрели в облачное небо, ждали ответа. В лесу что-то зашевелилось, откликаясь их песне. Вдали, высоко над деревьями, собирались, ныряли и виляли по небу темные точки. Они множились, сбивались в стаю – темная туча среди грозовых облаков. Галки повторили свой клич: Ак-ак!

Из кипящих туч им ответил клич черной стаи.

Беспомощный, морской звездой распластанный на траве Виктор застонал. В его венах бился яд. Сердце вздрагивало, замирая.

Любовники танцевали у него на груди, вскинув головки и вскрикивая в небо: Ак-ак. Ак-ак. Ак-ак. Высоко над дождевой крышей открылась вращающаяся черная дыра. Пернатая стая упала на лужайку черной, пронзающей молнией.

Их визгливая черная масса мигом накрыла сад. Обессилевший Виктор оказался в окружении – островком в галочьем море.

Галка, упившись последним поцелуем, взъерошив шейку любимого, взлетела на березу. Ее муж соскочил с груди Виктора в сторону пирамиды. Под жердями он поджал крылья, закрыл молочные глаза, упокоившись наконец на своей могиле.

Галка-самка с высокого насеста оглядела свою стаю. Ей ответили взгляды сотни серебряных глаз – ждали указаний. Дернув хвостом, хлопнув крыльями, она отдала звонкий приказ.

Стая галок, щелкая клювами, заскакала к добыче. Запустив клювы в тело Виктора, они словно окутали его дымом. Тяжелые удары крыльев оторвали стонущего Виктора от травы. С неба донесся последний вопль Виктора – налитого, сочного, созревшего для жатвы. Ее осеннего сокровища.

– Виктор? Виктор, я дома.

Патриция разматывала шарф, прислушиваясь к тишине дома. «Что-то здесь не то, – подумалось ей. – Может, он вышел?»

Она опять позвала мужа по имени и не дождалась ответа. Морща нос от запаха горелой смолы, осторожно заглянула в кухню.

В задумчивой тишине тикали ходики. Стрелки показывали без четверти семь. Патриция нахмурилась на раскатившиеся по полу ягоды омелы. На плите собрались янтарные липкие лужицы. Осторожно попробовав одну пальцем, Патриция тут же приклеилась. Желтая жижа не отпускала палец, липла к коже.

Она, щурясь, оглядела полку. Где ее чугунок? Он уже пропадал один раз, когда Виктор вздумал посадить в нем перец – еле очистила от земли. «Ну, погоди, – подумала Патриция. – Если я найду его в сарае...». Отмыв пальцы под краном, она выглянула в кухонное окно. В глубине сада в вечерней темноте из земли прорывались лучи света.

Полная луна измазала мелом школьную доску неба. Патриция шагнула на лужайку. У задней изгороди, освещенная воткнутыми в землю фонариками, стояла пирамида из четырех коротких жердей. Патриция пошла на свет.

Ее чугунок валялся перевернутым в желтой луже – такой же, хмуро отметила Патриция, как тот клей на плите. Под пирамидой лежал трупик галки, рядом – твидовая кепка.

Растерявшись от этой сцены, ощущая себя как во сне – Патриция пронзительно завизжала. Высоко на серебристой березе шевельнулась бессонная тень. Она беззвучно слетела с ветки и опустилась на пирамиду. Зеленые глаза встретились с серебряными.

Присев на корточки, Патриция улыбнулась странной улыбкой и раскрыла ладонь. Галка спрыгнула на нее. Кротко перебирая коготками, медленно взобралась по руке и примостилась на плечо. Нежный клюв принялся перебирать, ерошить ей волосы.

Покорно склонив голову, Патриция ответила вздохом на проникший в ухо тихий приказ.

– Ак-ак, – крикнула она. – Ак-ак!

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 3 ноября 2024 года

На службе в полицейском участке Мидуэй я не пользовался популярностью. Да и не стремился к ней. Может, если бы смазал еще несколько лап, почаще угощал кое-кого выпивкой и вступил в Ротари-клуб, сумел бы повыше взобраться по этой скользкой лестнице, а так застрял на звании старшего инспектора следственного отдела. От моей прямолинейности у коллег шерсть вставала дыбом, зато я гордился своими успехами: за тридцать лет раскрыл 150 дел об убийствах, в том числе взял Питера Клинта, известного как Мидуэйский Потрошитель. Теперь, в сумерках вынужденной отставки, я все это считаю поражениями. А закрыв глаза, вижу только призраки Силвервид-роуд.

В ноябре 2019, когда это началось, сотрудники собирались в отделе происшествий, изучая улицу такими пронзительными взглядами, каких чаще удостаиваются фотороботы. Я первым обратил внимание на план улицы. Сверху, с высоты птичьего полета, Силвервид напоминала букву Г. Начиналась с изгиба Валериан-вэй, дальше шел прямой отрезок асфальтовой дорожки, перекрытый, как перекладиной, отгораживавшим вход в лес забором. Тогда такая форма казалась чистой случайностью. Теперь она выглядит предупреждением.

Поначалу никто не решался сказать об этом вслух, но когда каждый дом на плане улицы отметила булавка, обозначавшая смерть или исчезновение человека, у каждого зародилась та же мысль. Что преступна сама улица. Что однажды ночью сами дома собрались вместе и решили перебить своих обитателей. Это неплохо показывает, какое отчаяние объединяло нас всех – тем более, что жители домов оказывались никак не связаны между собой. У жителей Силвервид-роуд было мало общего – разве что почтовый индекс, а так каждый жил сам по себе.

Уцелевшие мало чем могли нам помочь. Терри Слейтер – один из немногих подозреваемых, мог бы подсказать ответы, но он ушел из-под ареста в мое дежурство: этот случай позже и привел к моей отставке. Я, как и стертые в ту ночь записи камер наблюдения, не помню, чтобы его отпускал. И он, и его жена, помогавшая налаживать жестокую ловушку, до сих пор в первоочередном списке разыскиваемых.

Бред. Бредом часто представлялось все, происходящее на Силвервид: будто общее безумие охватило целый квартал. Поздно ночью, обложившись делами у себя в кабинете, я закрывал глаза и вступал в коридор между неоготическими домиками. Обычная пригородная улочка в темноте преображалась: деревянные балки казались обгорелыми дочерна костями, садовые грядки – могилами. Я снова и снова возвращался на место преступления, ходил от двери к двери в надежде поймать луч света. Наградой мне были только вопросы и тени.

Взять к примеру дело Виктора Хангмана. За пять лет, прошедших с исчезновения этого бухгалтера из собственного сада, я не приблизился к пониманию причин и техники похищения. Экспертиза по последним отпечаткам его пальцев нарисовала загадочную картину: он вышел в заднюю дверь, схватился с кем-то на лужайке, а затем буквально растворился в воздухе. Его противник не оставил следов. От Виктора Хангмана осталась только кепка, четыре жерди и котелок с клеем. Он был заядлым садоводом, и я полагаю, что на него напали, когда он сооружал этот вигвам – опору для вьющихся бобов.

Подозрения в адрес его жены, если и были, скоро улеглись. Патриция Хангман, когда пропал Виктор, находилась в Саффолке. Железное алиби. Потрясенная исчезновением мужа, она лишилась дара речи, даже 999 вызывала текстовым сообщением. С тех пор с ее губ не сорвалось ни слова.

Теперь Патриция живет в доме-пансионате – бродит по участку и кричит в облака. Должно быть, она очень любила мужа: перенесенный удар отнял у нее голос. Она теперь каркает по-вороньи и разговаривает только с птицами.

Мог ли человек пропасть, будто вознесся на небеса? В Интернете без конца строят версии. Захвачен дроном. Сметен с земли редкостным «веревочным смерчем». Самую популярную (и самую смехотворную) гипотезу выдвинули последователи культа НЛО, утверждающие, будто Хангмана похитили инопланетяне. Если уж выбирать, я скорее оставлю дело нераскрытым, чем соглашусь с этими психами.

Там были еще десятки таких дел. По одному на каждый дом. И каждое – тупик. Такой же тупик, как Силвервид-роуд.

№ 25. Бассейн

Холсты оставались нетронутыми те семь дней, на которые Клео Марш, заперев студию в Хакни, окунулась в лондонский смог. Закурив самокрутку, она приткнулась у автобусной остановки, тупо уставившись в туман. Утонувшая в овчинной шубе цвета корицы, на тонких, обтянутых белыми джинсами ножках, Клео издали напоминала выброшенный на бурый меховой коврик чупа-чупс. Длинные сиреневые волосы пропахли табаком и скипидаром.

Красный двухэтажный автобус прорвал туман светом желтых глаз-фар. Клео забралась наверх и свернулась в уголке на заднем сиденье. На часах было 11:30.

Два года назад она живо заинтересовалась бы маячившими в сереющем вареве фигурами, зарисовывала бы мелькавшие за бортом автобуса призрачные кляксы. А теперь ее светло-карие глаза почти не замечали окружающего мира. Автобус раскачивался и подскакивал на ухабах, а Клео, отвернувшись от окна, проматывала галерею в телефоне – светящийся скелет яркого когда-то будущего.

Ей только что исполнилось двадцать семь, но уже казалось, что с тех пор прошла вечность. К ее интерактивной инсталляции «Под нами» выстраивалась по Хейвард жадная очередь. Входя по одному в пустое пространство, зрители находили голые стены, пыльную темноту и непрекращающееся, искушающее шуршание под ногами. Выставка скрывалась под половицами.

Продвигающийся в пустоте зритель должен был поднимать каждую плитку, никогда не зная, что под ней окажется. Под каждой светилась неоновая кость: ноги, ребра, руки, позвоночник – из них складывался расчлененный скелет. Непрерывное поскребывание действовало на нервы, а добравшись до последнего люка, посетитель, уже ожидавший увидеть неоновый череп, находил под собой кривое зеркало, отражавшее его исковерканное лицо. Кое-кто из критиков счел это грязной шуткой, подделывающейся под искусство, другие находили там мораль, дающую зрителю живительную встряску. Клео попала в шорт-лист премии Ланнистер.

Звание «нового голоса на художественной сцене Лондона» оказалось немножко слишком для девчонки с квотерстоунского Тиссайда. Потеряв мать в двенадцать лет – зебра на переходе, несущаяся машина, рассыпавшиеся из сумки покупки, – Клео спасалась в искусстве, переливала боль на бумагу и холсты. Ее талант расцветал черной розой. Клео Марш и в колледже оставалась застенчивой, тусклой, зато работы у нее получались смелые и резкие. Ей ни к чему было то внимание, которое они привлекали, она жила ради процесса, ради остроты творчества.

Приступив к работе над следующей выставкой, она попала под пресс ожиданий. Нырнула в пропасть перфекционизма, начинала и забрасывала работы, объявляла и отменяла выставки. Прошло два года. Комиссионные иссякли. Утомленный агент от нее отказался. Творчество стало ей в тягость. Вся в сомнениях, в колебаниях, Клео уперлась в черную стену.

И тогда появилась Маргарет Поулер.

Они случайно встретились месяц назад на художественной ярмарке «Параллакс». С угрюмой завистью осмотрев полотна, Клео уже собралась уходить, когда ее задержала незнакомая женщина в туфлях на высоких каблуках, в твидовом костюме в мелкую клеточку. Она узнала Клео по сиреневым волосам, назвалась ее поклонницей и, обдавая душевным взглядом голубых, как льдинки, глаз, стала расспрашивать – не о работе, а о жизни. Как поживаешь? Как себя чувствуешь? Довольна ли жизнью? Не нужна ли помощь?

Когда выяснилось, что Маргарет – агент, Клео засомневалась. Она по опыту знала, что мир искусства – морская зыбь, разрезанная множеством плавников: одни акульи, другие дельфиньи. А выяснить, где чьи, можно только погрузившись на глубину.

Но Маргарет... такая понимающая. Такая сочувствующая. Когда она упомянула, что ее клиенты «проламывают стоящую перед ними стену», Клео почуяла в ней спасительницу. Обменялись рукопожатием, потом телефонными номерами, потом созвонились, Маргарет пригласила в свой офис в районе Фицровии обсудить комиссионные...

Клео вышла на остановке Тоттенхем-Корт-роуд и сразу затерялась в тумане. Отыскала дорогу через лабиринт Фицровии, нашла особняк и, изучив кнопки домофона, нашла 25. Она нажала на кнопку звонка и произнесла:

– Мне нужна Маргарет Поулер.

Замок щелкнул, хотя ответа не прозвучало. Запутавшись в дверях и лестницах из вестибюля, чувствуя себя в гравюре Эшера, Клео высмотрела стрелку, указывающую в подвал и спустилась по изогнутой лестнице; ее пластиковые «желейные» сандалии на каждом шагу издавали хлюпающий звук. В конце коридора щелкнула дверь. Из тени показалась безупречно уложенная платиновая прическа Маргарет.

– Клео! – позвала она. – Нашла меня?

Примостившись на краешке черного шезлонга, все еще погребенная в недрах своей овчинной шубы, Клео оглядывалась по сторонам. Больничная белизна студии напомнила ей лабораторию, откуда вынесли пробирки. Свет был беспощадно ярким, резким. Маргарет села за длинный никелированный стол, за спиной у нее побулькивал аквариум. В нем качались неестественно зеленые листья – словно развевающиеся волосы. Среди этой белизны яркие губы и ногти Маргарет так и бросались в глаза.

– Ну что, – начала Маргарет. – Как дела? Принесла ли плоды новая студия?

– Грунтую холсты, – сказала Клео.

– Замечательно. Готовишь для?..

– Больше ничего. Грунтую холсты.

– Ну, и чудесно. Еще немножко поднажать, и потечет сок. Это очень ко времени, Клео. Помнишь того коллекционера? Шишку из фармпромышленности? У него шикарное новое помещение, которое так и просит чего-нибудь от Клео Марш. Ну вот, стоило назвать твое имя, и третьего декабря он будет...

– Маргарет, – перебила Клео, совсем утонув в овчине. – Знаешь, как называется моя новая работа? Я назову ее «Пялься в пустоту десять часов в день, хрен высмотришь».

– О, замечательно! Как считаешь, когда ее можно будет показывать?

– Я пошутила. – Клео покусала губу, повертела кольцо на пальце – золотое, бесценное, наследство покойной мамы. – Я обдумала твое предложение и скажу честно: рано. Я перехожу от инсталляций к маслу и...

– Ты рассказывала. Воображаю, как это волнительно...

– Просто это так трудно, – вздохнула Клео. – Будто выжимаешь остатки пасты из тюбика: вся студия забита наполовину законченными холстами, которые так недописанными и останутся. Стоят там, как брошенные дети.

– Я знаю отличное место...

– Я уже меняла студию, Маргарет. Вся беда здесь. – Он постучала по груди, там, где сердце. Потом по голове: – И здесь.

– Там есть бассейн.

– Прости?

– В резиденции – там в садике есть бассейн. Это очень спокойное пространство, Клео. Очень тихое, очень вдохновляющее.

Клео откинулась на шезлонге, не в первый раз отвлекшись на внешность своего будущего агента. Она, хоть убей, не сумела бы определить ее возраст. Платиновый боб словно зачерпнули и добавили рядом пригоршню зачесанной набок челки, напоминающей замерзшую волну. Кожа блестела, как у фарфоровой куколки. Даже в этом резком белом свете Клео не различала ни морщинок, ни следов подтяжки. Но в глазах-льдинках светились ум и опыт. Моложавые шестьдесят или состарившиеся до времени сорок? Пластический хирург у нее, должно быть, волшебник, решила Клео.

– Старый семейный дом всего в часе езды от Лондона, – продолжала Маргарет. – Я получила его по наследству и не представляла, зачем он мне нужен, вот и превратила в студию. Когда кому-то из особых клиентов нужно место, приглашаю попользоваться, сколько необходимо. Так я отчасти возвращаю долг, хотя, признаюсь, и сама на этом кое-что выгадываю – обычно выставку. Там уже есть все, что требуется: мольберты, краски, натянутые холсты, даже гончарный круг.

– Керамикой я не занимаюсь.

– Тебе придется перевезти только саму себя, – словно не услышав, продолжала Маргарет. – И захвати купальник, вдруг захочется окунуться. Ты же умеешь плавать?

– Скажем так, на воде держусь.

– Замечательно! Под конец и думать забудешь о каких-то там блоках. Сама увидишь.

Маргарет залезла в стол, вытащила из запертого ящика фотографию в рамке. Улыбнулась снимку, мягко, со свистом выдохнула носом и передала его Клео.

За столом Маргарет тихо булькал аквариум. Раскачивались, изгибались зеленые листья. Клео утонула в фотографии: в длинном сумрачном саду сиял плавательный бассейн. Она перенеслась из белых стен кабинета Маргарет Поулер туда, в безмятежную прозрачную воду, светлую и прохладную, как огуречная мякоть. Потом заметила у бассейна дерево с украшенными разноцветной листвой ветвями.

– Сейчас там никто не живет. – Голос Маргарет разорвал пелену чар. – Весь твой, если захочешь.

Клео вернула ей фото. В глазах еще стоял блеск воды.

– Сколько?

– Что за вопрос? – рассмеялась Маргарет. – Живи даром. Считай, это мое тебе спасибо. Благодарность за веру в меня как агента. То есть если я тебе еще нужна.

Клео задумчиво кивнула. Взвешивая предложение, она чувствовала на себе тяжесть ледяных глаз.

– Предположим, за неделю ничего плохого не случится.

– Ничего плохого, Клео, – улыбнулась ей Маргарет. – Кроме хорошего. Ты мигом выжмешь этот самый сок творчества. Почувствуешь себя новой художницей. Заново рожденной. Обновленной. У тебя следующая неделя занята?

Послушав, как поскрипывают по коридору пластиковые сандалии Клео, Маргарет вернулась за свой стол. Сунула фотографию обратно в ящик, сменила шифр на замочке, повернулась к аквариуму и окунула в воду гладкий бледный палец. По безупречному лицу скользнула мягкая улыбка.

Ясным морозным ноябрьским вечером, почти ровно в девять, Клео, зажав сигарету в опущенном уголке рта, волокла чемодан по гравийной дорожке. Уже дорога от Лондона погрузила ее в уныние. Поезд с вокзала Виктория опоздал, заказанное в Мидуэй такси высадило ее на Валериан-вэй.

– Силвервид, – буркнул водитель, – это тупик.

При виде улицы у нее упало сердце: один за другим тянулись черные, безмолвные дома – подделка под Тюдор, выстроенная в пятидесятых, и стена голых деревьев в конце улицы. Зимний воздух задумчиво, недобро гудел.

Перед входной дверью номера 25 она впервые за этот день рассмеялась. На тронутом мхом камне, на табличке «под старину» читалось: «Приют Пегги»^[1]. Выдохнув облачко пара, она повернула ключ в двери.

Сердце совсем упало, когда она вошла в голую квадратную прихожую. Впереди матовое стекло окна, справа дверь – помещение давило, как тюремная камера. Толкая дверь из прихожей, она готовила себя к худшему.

Клео пошарила по стене. Щелкнул выключатель, трубки ламп замигали, налились теплом, затрещали. Студия осветилась белым.

В просторном, воздушном помещении уныние отступило. Она ожидала темноватую, душную гостиную, а обстановка внутри словно спорила с псевдотюдоровской скорлупой. Снабженная широким квадратным верхним светом, угловая студия манила живым теплом. На полках выстроившихся вдоль стен шкафов хранились всевозможные краски: акриловые, масляные, восковые, гуашь... Свернутые в рулоны холсты, банки с растворителями, рядом с длинным невысоким шкафчиком для папок немало попользованный гончарный круг. Клео вспомнилось обещание Маргарет: все, что требуется...

Угол занимала белая кухонька: плита, холодильник, пачка полотенец на столешнице. Оставленные прежними гостями пятна краски на полу, застывшие и забытые цветные брызги. Обходя стоявший посередине студии мольберт, Клео скользнула глазами по винтовой лестнице, ввинтившейся в верхние комнаты. Голова пошла кругом от кружения ступеней, и она снова обратила взгляд к студии. За кремовыми кружевными занавесками плясали, окрашивая ее кожу, прозрачные зеленые блики.

Клео раздвинула занавески и отворила дверь во дворик, омытый светом сказочного бассейна. С тихо стукнувшим сердцем ступила на настил. Бассейн тянулся по всей длине сада: сто футов в длину, двадцать в ширину, на дальнем конце стальная лесенка-трап. Края его, как рама зеркало, обрамляли каменные плиты, обтесанные и тронутые мхом. Вода манила прохладной светлой зеленью цвета огуречной мякоти.

О чем не упомянула Маргарет – и что не попало на фото – это высокая стена кипарисов по краю сада. Их тени обрывались у края воды, словно им запрещено было вторгаться в бассейн.

Клео опустила в воду руку, попробовала, холодна ли. Поверхность раздалась с освежающим плеском. Вытерев руку о мех шубы, она прошла к дальнему концу бассейна и остановилась у скелета высокого боярышника. До костей обглоданный стихиями, он раскачивал цветными лоскутами, наколотыми на колючки ветвей. Клео смотрела, как колеблются под ветерком яркие ленточки, упивалась оттенками и фактурой: брезент, кожа, нейлон, кружево, хлопок, мех, лен и шелк... Ветер усиливался, ветви тихонько потрескивали. Покорившись зову мерцающей воды, Клео направилась в дом переодеваться.

Вернувшись в черном купальном костюме, она прошла по камням на краю, спустилась по лесенке и окунулась в воду. Она думала, что спускается на мелком конце, и готовилась твердо встать на ноги. А вместо того ушла в глубину. Глубже и глубже. Зажмурив глаза, слыша удары крови в ушах, она наконец коснулась дна. Оно ушло от толчка брыкающейся ноги, а Клео в кольце пены вынырнула на поверхность, отплевываясь и бранясь на неожиданную, потаенную глубину бассейна.

Паника растаяла от уютного тепла в крови. Бассейн ласкал тело. Клео плыла на спине, глядя на звезды. Кожа звенела, отзываясь новой энергии. Она согнула локти, перевернулась на живот. Ноги не разбрызгивали воду, она лежала невозмутимая, гладкая, как шелк.

Взбодрившись после двадцати заплывов и решив, что после такой разминки заслужила сигарету, Клео выбралась по лесенке на настил и заглянула в свое мерцающее отражение. Лицо в воде блестело, точно белое яблочко. Укусы ноябрьского морозца загнали дрожащую Клео в дом. Завернувшись в полотенце и чуть отогревшись, Клео закурила самокрутку и приступила к изучению кухонного уголка. Под бутылкой пино-нуар обнаружилась ламинированная карточка: «Добро пожаловать в Приют Пегги». Ниже правила, что делать и чего не делать в бассейне, телефон Маргарет и короткий абзац озаглавленный «О боярышнике».

«За годы у гостей сложилась традиция – прикалывать на ветки боярышника что-то из личных вещей. Не стесняйся тоже оставить памятку о себе.

Твори, вдохновляйся, преображайся!

Маргарет»

Клео отбросила картонку в сторону, откупорила пино-нуар и, запрокинув голову, стала пить из горлышка. Разгоряченная купанием под звездами, она сквозь колеблющуюся занавеску взглянула на боярышник. Новая надежда согревала сердце.

Чистый холст. Новое начало. Возрождайся, Клео Марш!

Она рано проснулась в спальне без окон. Наверху осматривать было почти нечего: только стерильная ванная комната и маленькая площадка перед темной дубовой дверью. Клео попробовала дверную ручку из темной меди – чувствовала, что заперто. Все здесь подсказывало гостям держаться внизу.

Шлепая босыми ногами по прохладным металлическим ступенькам, она спустилась по винтовой лестнице. В гостеприимной студии легко дышалось, кровь согревалась так, будто бассейн перелился в дом.

Клео открыла дверь внутреннего дворика, дохнула паром в морозный ноябрьский воздух. Разглядывая окружившие сад кипарисы, тянувшиеся в небо кончиками пальцев, она словно потерялась во времени и пространстве – вышла из студии в сад, как в другой мир, в другую истину, в другие возможности.

Здесь, в сердце северного Кента, ее окружали дома, но она не чувствовала любопытных глаз соседей, не слышала уличного шума и... это ей, конечно, чудилось – не ощущала солнца. Но бассейн и тенистый сад оставались темными, как сама земля, солнечные лучи едва сочились сквозь высокие кипарисы. Чувствуя себя заброшенной на необитаемый остров, но согреваясь ощущением свободы, Клео уступила зову бьющегося сердца. Сбросив с себя свою шубу, она промчалась по настилу и прямо в пижаме прыгнула в воду. Закачалась буйком на колыхнувшейся от ударов ног густой, как желе, воде, заглянула в глубину. Посредине бассейна виднелась решетка стока, металлическая спираль величиной с водопроводный люк.

Затерявшись взглядом в витках решетки, в ласке тихой воды, Клео вся звенела от прилива сил. Упершись ладонями в камень облицовки, она подтянулась из воды и метнулась в студию, отвечая так долго не прорывавшемуся призыву – внезапному желанию творить.

Устроившись на табурете перед пустым холстом, с кистью в руках, раскладывая краски, Клео чувствовала, как в голове становится пусто. Мгновенье минуло. Толчок, данный бассейном, иссякал, как сохнущие на настиле следы ног. Нарастающий ужас накрыл ее мраком. Черная стена последовала за ней из города и в это убежище. Чувствуя, как смыкаются стены студии, Клео вытерлась, оделась, прихватила фотоаппарат и вышла из дома.

Вчера вечером, подъезжая, она почти не обратила внимания на соседний обветшалый дом. Отделенная от номера 25 постройка показалась Клео похожей на детский рисунок: гладкий серый кубик с четырьмя квадратными окнами и дверью ровно посередине. Она подняла камеру, щелкнула и сделала приближение, гадая, кто живет в таком угрюмом сарае.

Даже при дневном свете Клео слышался мрачный гул, словно затекавший на улицу от тупика дороги. Она направилась дальше по Силвервид, пролезла через ограждение и ступила на тропинку в лес. Спутанные ветви переплелись над головой, загородив солнце. При каждом ее шаге они раскачивались, потрескивали, словно растревоженные неощутимым ветром. Клео остановилась в темноте. За тропинкой землю лизали просочившиеся сквозь заросли терновника тени. А вот и воздух ожил, застучал, зацокал барабанной дробью ветвей.

Тропу впереди чернилами заливала водянистая тень. Клео невольно поджимала ноги, словно спасаясь от когтей подступающего прилива. Нарастающие щелчки пробрали ее мурашками. Клео бросилась назад по тропе, добежала до ограды и обернулась. Если там и были какие тени, солнце их разогнало.

Оставив лес за спиной, Клео прошлась до другого конца улицы. Пока фотографировала дома, в душу закрадывалось чувство, что и ее саму изучают. В окне верхней спальни дома 22 маячила настороженная тень. Шевелились занавески. Ее фотоаппарат щелкал. Что за место здесь такое? Под мигающим фонарем у начала улицы она задержалась перед цветами, отмечающими место аварии. В глазах Клео Марш побуревший букет словно передавал суть этого мрачного пригорода: темное чувство потери, сосущее ощущение распада.

Метнувшаяся тень заставила ее подскочить. Черное пятно упало с неба, закричало: ак-ак! Большая черная галка примостилась на верхушке фонарного столба.

Клео отступила, навела резкость и щелкнула. Под взглядом серебряных глаз в нее закрался холодок, словно кто-то выкрал из сердца мгновение жизни. Галка, взмахнув крыльями, с криком «ак-ак» ушла в небо. Клео проводила взглядом растворившуюся в лесу черную точку. Призрак озноба отступил от нее. Клео нервно хихикнула. Здесь даже от птиц мурашки по коже! Поскрипывая пластмассовыми сандалиями, она вернулась в свою гавань – в Приют Пегги.

В студии она пересмотрела утренние снимки, пробуждая в себе непривычные, темные ритмы Силвервид-роуд. Развалюха по соседству. Тень за занавеской. Галка на верхушке мерцающего фонаря...

Клео взад-вперед прокручивала фотографии. Какая-то мысль толкалась в ней, сдвигая толстую черную стену. Она представила себе выставку – тени предместья, почерпнутые на Силвервид...

Она установила планшет рядом с мольбертом. На экранчике светились памятные цветы, над ними сидела галка. С карандашом в руке она приступила к холсту, резкими движениями кисти набросала силуэты. Мазки краски. Ток крови. Клео возвращалась к жизни.

К восьми вечера она с кистью в руке отошла от мольберта. По холсту, словно кости вдоль дороги, были разбросаны пышные останки увядшего букета, их стерегла растрепанная галка. Клео наклонилась подписать работу. На потолочном окне темнели капли дождя.

Ливень усиливался, совсем затянул верхнее стекло. Клео обернулась к садику: сияющий бассейн, перекрученные лохмотья на боярышнике.

Брошенный на милость подступающей бури, беззащитный бассейн оставался невозмутим: безмятежная, стеклянная, неподвижная вода. Она отперла дверь во дворик, посмотреть вблизи. И сразу отпрянула. Дверь распахнулась, и буря всей мощью ворвалась в студию.

Попадало все, что стояло. Опрокинулся, отлетел в сторону табурет. Завалился мольберт. Разлетелись листы бумаги. Сиреневые волосы взбил ветер. Клео боролась с дверью, ее били по лицу надувшиеся занавески. Развернувшись, она кинулась к упавшему мольберту.

Опоздала. Клео подняла с полу картину. Холст отходил с подрамника, как кожа с кости. Галка превратилась в размытый черный потек, залив все до единого мазки. Промокать, стирать – бесполезно, размазанное масло только глубже въедалось в холст.

С бушующей в сердце темной бурей она безнадежно поднялась и стала топтать холст ногами.

К утру гроза прошла. Клео, еще не опомнившись от бессонной ночи, спустилась по винтовой лестнице. Остекленевший взгляд наткнулся на рваный черный холст – мертвечина на полу, еще один брошенный ребенок. Энергия из нее вытекла, вдохновения не осталось ни капли. В Хакни она хоть тосковать могла без помехи. А здесь даже стихии против нее.

Клео отмыла холст, закурила самокрутку и выглянула в сад. Сквозь дым сигареты призывно сиял бассейн. Клео еще тонула в унынии, а теплые толчки уже щекотали кожу, стирая мрак. Она влезла в купальник, прошлепала по настилу и съехала по трапу в воду.

Она плавала из конца в конец. Когда внизу показывалась решетка посреди бассейна, в Клео пробуждался слабый ток. Слабый, подспудный, он ласково касался лодыжки. Один удар ногами, и ток исчезал, чтобы вернуться, когда она возвращалась к решетке. Сперва это ее бесило, потом она стала ждать и даже радоваться этому легкому игривому прикосновению. Течение от насоса. Что же еще – конечно, течение от старого, изношенного насоса....

Она со звенящей кожей пробежалась по настилу. Освеженный ум жаждал действия. Гроза, хаос, оскверненный холст – все погасло в сиянии бассейна, в него не было ходу теням. Изнутри проступало яркое желание.

Клео переставила мольберт к двери во двор и утроилась на табурете. Взяла палитру, выглянула в сад. Светлая, разбавленная скипидаром краска цвета огуречной мякоти.

Мазки водой стекали с кисти. На холсте стала проступать длинная зеленая полоска, сужающаяся от основания к бесконечности небосклона. Клео подняла взгляд от работы. На короткий миг настил осветился, лоскуты на боярышнике вспыхнули огоньками фей. Клео захватил творческий порыв.

Когда в небе засветился тонкий ломтик луны, пол студии был устелен сохнущими холстами – на каждом та же полоска воды светлого оттенка огуречной мякоти. Усталое тело ныло, Клео пролетела через настил и нырнула в бассейн. Ток воды тянул ее к решетке, а она все скользила, скользила по шелковой воде. Высоко над ней кружила галка, смотрела, как темнеет вода. Маслянисто-черная тень выползла из решетки и растеклась по глубинам мерцающего бассейна. Она проскользила под плывущей фигурой; сквозь волны волос блестели желтые глаза.

Когда Клео очнулась, темноты как не бывало. Ни сомнений в себе, ни ленивой вялости, ни угнетающей черной стены. Вдоволь наплававшаяся Клео сидела, скрестив ноги, под верхним окном и разглядывала полоски воды на холстах. Мысль сделала новый поворот: добавить вокруг бесконечного бассейна камни, выделить воду.

Клео обходила бассейн, щелкала фотоаппаратом, запечатлевая камни облицовки. У каждого свой характер, на каждом свои щербины и вмятины. К их бокам липли клочки мха, ядовитая зелень, мягкая, как юношеская бородка. Клео кинулась в студию.

Вернулась с пастелью и пачкой бумаги и пристроила лист на угловой камень. Придерживая ладонью, принялась тереть мелком по поверхности. Когда сняла лист, в памяти всплыла классная комната, шестилетки, переносившие на бумагу узор монетки. Клео продвигалась по краю бассейна, перетирая, копируя каждый камушек. Стерла до огрызков шесть цветных мелков. Вглядываясь в морщины и зерна камня, Клео живо различала скрытые в них лица.

На бумаге проступали точки глаз, подчеркнутые длинными тонкими складками губ, приоткрытых от неожиданности или в удивлении. Теперь ей вспомнился колледж и первая выставка, вдохновленная парейдолией – иллюзией, наделяющей обыденные предметы лицами и фигурами. Череп в лепестках цветка. Ухмыляющаяся головка сыра. Мрачные лица выключателей и осьминоги в крючках вешалки. Выделение осмысленных образов в бессмысленном белом шуме.

Лист за листом в пятнах пастели, воспроизводящих поверхность камня, кривились длинные рты, приоткрытые складки губ – где по одному лицу на камень, а где до пяти разом. Клео, знакомая с этой иллюзией, улыбнулась причудам природы. И развесила листы сохнуть на протянутой вдоль стен веревке.

Она схватилась за холсты. Повертев, заострила узкую кисть. С каждым мазком вокруг водной полоски приподнимались края бассейна, образуя каменный бордюр. Когда Клео склонилась к холсту, прорисовывая рты камней, ею завладел какой-то шепчущий импульс, направив кисть к середине картины. Клео подчинилась, уже пойманная крепкой хваткой созидания.

Закурив, она снова нагнулась и, сдвинув брови, осмотрела последний внесенный штрих. Теперь один камень покачивался посреди пруда, перспектива сместилась: вид был уже не сверху, а спереди. Клео нарисовала еще один, их края слились. Мазок за мазком, по кирпичику, на холсте вставала стена. Запертая камнями вода бассейна стала отступать.

Пока она не отступила от холста, Клео сама не слишком понимала, что создала. Посередине картины вырос колодец. В каменном кольце чернела яма, глубокий провал, но глубина сулила не темноту, а отражение и светлый, зеленоватый блеск воды.

В ту ночь она спала на полу студии, купаясь в теплых как кровь отблесках бассейна.

Ее мягкая кожа была еще влажной от утреннего купания, словно покрытая каплями росы, когда снова, подчиняясь тихому призыву, Клео начала новый каменный колодец, и тут завибрировал мобильник. Было искушение позволить телефону звонить, лишь бы не прерывать течения работы, но, бросив взгляд на имя звонящего, Клео ответила.

– Маргарет?

– Очень извиняюсь, что помешала. Просто хотела узнать, все ли хорошо в студии.

Клео сделала шаг от мольберта, села на пол, поджала ноги. Дотянулась до блокнота, взяла карандаш и бездумно чиркала за разговором.

– Маргарет, здесь прекрасно. Студия, краски, бассейн...

– Ага, значит, плаваешь?

– Как рыба, – заверила Клео. Карандаш шуршал по бумаге. – Удивительно, какая теплая вода для зимы.

– Правда? Вот и замечательно. Ты не поверишь, сама я ни разу не окунулась. А работа? Продвигается?

– Порядочно. Сейчас как раз начала кое-что.

– Вот видишь, я же говорила.

– Только... – Клео запнулась, а карандаш продолжал яростно скрести по бумаге.

– Да?

– Только я здесь пишу такое, чего никогда не писала. Не совсем уверена, из меня ли это идет, Маргарет... правда, совсем не мой стиль. Это... как будто навеяно извне.

– Разве художники не всегда так? Отзываются внешнему толчку?..

– Ну да, только... нет, только... – Клео, сбитая с мысли ее ответом, запиналась на каждом слове. Бездумно водя карандашом, она перевела взгляд на колодец на холстах. Неужели это то самое? Отклик на толчок извне? Творчество ради творчества, не перегороженного теперь черной стеной. Но почему каменный колодец? А почему бы не каменный колодец? Какой бы инстинкт ни правил ею сейчас, она чувствовала себя так свободно, что могла бы взлететь.

– Будь собой, Клео. Я всегда говорю, что каждый из вас уникален, потому-то все и хотят себе кусочек. Пусть сок течет свободно. Дай себе волю. Плавай, пиши, отдайся потоку. Я жду не дождусь, когда внесу в твой труд свой вклад. Послушай, я заболталась. Отпускаю тебя. Только дай знать, если что-то понадобится. И счастливого плавания!

Отложив телефон, Клео уставилась на карандашные каракули. Повертела материнское колечко на пальце, поморщилась на получившуюся у нее уродливую лапу. Пальцы когтили бумагу, на черной коже вздулись вены. Костистые суставы пальцев и у каждого – заостренный черный ноготь на кончике.

Что же, эта костлявая узловатая рука тоже навеяна извне? Копившаяся два мучительных года темнота хлынула наружу, заставив ее вырвать, скомкать блокнотный листок и выбросить в мусорную корзину. Она вернулась к мольберту, заливая краской кирпичи нового каменного колодца.

День перетек в ночь. Ночь перетекла в день. Клео отдавалась течению. Холст за холстом, полоски воды и колодцы выстраивались сохнуть у стены – собиралась новая коллекция. Клео подчинилась творческому ритму, не противясь шепчущему внутри голосу. Отрываясь от работы, она откликалась на призыв бассейна – то плавала, то позволяла воде держать себя, подзаряжаясь. Она прихлебывала, глотала медовую сладость, ее светящаяся кожа стала мягкой как шелк. Закончив триптих с колодцами, Клео решила отметить это достижение заплывом. Взметнув сиреневые волосы, перепрыгнула камни и рухнула в теплую как кровь воду. Она скользила по длине бассейна, от одного конца до другого, хихикая, когда течение дергало ее за щиколотку.

В изнеможении после сорока заплывов, блаженно задыхаясь, она подплыла к краю и зацепилась за край локтями. Ладонь стала гладить глаза и рты камней, и тут Клео похолодела. Нахлынула паника. Золотое кольцо матери! Пропало!

Тихонько загребая руками, Клео вглядывалась в темноту. Вот, посередине, у спиральной решетки светится золотое колечко. Сделав три глубоких вздоха, она задержала последний и нырнула за кольцом.

Загребая руками, толкаясь ногами, Клео Марш шла на глубину. Дно будто отступало от нее с каждым гребком. На глубине вода стала иной, густой и липкой, как обойный клей.

Решетка, казавшаяся такой далекой, такой недостижимой, внезапно ворвалась в поле зрения с удивительной, резкой силой. Клео вздрогнула под водой. Уцепившись за спираль решетки, она схватила колечко. Не чувствуя тяжести в легких, где еще оставался полный запас воздуха, задержалась на дне.

Клео прижалась лицом к решетке, заглянула за спиральную крышку. Что это там перегораживает сток, что дергает ее за ногу?

Под спиралью танцевала, раскачивая листьями, как волосами, живая зелень. Клео протиснула пальцы в щель, потянулась к качающимся растениям. Скользкие листья ответили ее прикосновению, погладили кожу. Клео еще дальше просунула пальцы и ухватила горсть листьев. Дернула, как дергают сорняки. Качающиеся растения встрепенулись, ожили.

В глубине взметнувшихся листьев вспыхнул пылающий желтизной глаз. Клео рванулась на поверхность, задыхаясь, выскочила из бассейна. Сердце колотилось. Она нагнулась за камнем. Ладонь скользнула по влажному мху. Оступившись, она свалилась обратно, снова вынырнула. В панике она цеплялась за бортик, а вода лизала ей кожу. Руки нащупали ротики камней, запустили в них пальцы. Крепко уцепившись, Клео подтянулась и перевалилась на настил.

Глаз, под решеткой, в листьях. Пылающий, горящий желтый глаз. Отражение? Блики света в воде? Дикий приступ парейдолии^[2]? Клео раскрыла пустую ладонь, оглянулась на воду. На дне бассейна блестело колечко. Отчаянно прорываясь к поверхности, она выронила бесценное материнское кольцо.

Не сводя глаз со светящегося кружка, Клео прошлась по настилу. Это все, что ей осталось от матери. Нельзя бросить кольцо на дне. А вдруг оно соскользнет в решетку и будет потеряно навсегда? Она не могла его там оставить. Не могла! Собрав в кулак всю храбрость, Клео осторожно сползла в бассейн.

Она снова нырнула к спирали. Вода была легкой и сладкой. Очень скоро показалось дно. Схватив драгоценное колечко, она не удержалась, заглянула в решетку. Никаких тебе качающихся водорослей. И уж точно никаких желтых глаз – под спиралью уходит в бесконечную темноту пустая темная труба.

В стерильной ванной наверху Клео промыла сиреневые волосы: струи душа кололи иголками. Она начала смеяться – смех тек сперва ручейком, потом истерической волной.

Глаз в бассейне. Глаз в бассейне!.. Клео под душем помотала головой; смех иссяк. Глупо так себя запугивать. Ничего там нет. Очередная иллюзия, как те лица на камнях. Очередная иллюзия, как притяжение решетки.

Она вышла из-под душа, вытерлась и остановилась перед зеркалом. Сквозь тающий пар взглянула на свое отражение. И с трудом узнала себя.

Много месяцев ее тело выдавало пренебрежение и усталость. В тени черной стены кожа стала серой, как лондонское небо. Теперь Клео выглядела... моложе? Будто сошла старая кожа, из сухого кокона вырвалось ее новое я. Она погладила себя по лицу. Пальцы скользнули легко: смягчившаяся кожа мягче атласа и гладкая, как блестящее белое яблочко. Вспомнилась записка Маргарет: «Твори, вдохновляйся, преображайся!» Клео и чувствовала себя обновленной, родившейся заново.

Позже, к ночи, прорабатывая мох на камнях колодца, Клео прервалась, чтобы понять глаза к стучащему по стеклу дождю. Раздался раскат грома, блеснула молния, и Силвервид второй раз на неделе накрыла буря.

Клео смотрела, как растекаются по верхнему окну капли, отмечала, как возникают и распадаются нарисованные ими фигурки. Ворчал гром. Ливень усиливался. Вода расплескивалась, разбивалась об стекло, порабощенная циклом творения и разрушения.

Она посмотрела, как бьются промокшие цветные лоскуты на боярышнике. На бассейн под открытым небом. Уж в такой ливень ему никак не остаться гладким.

Клео сквозь ливень добралась до каменного бордюра; под ливнем сиреневые волосы мгновенно обвисли. Открытая буре вода оставалась неподвижной как стекло. Клео подняла взгляд к кипящим облакам и обрушивающимся с неба струям, потом опустила к бассейну.

Тоже иллюзия? Дождь стучал по настилу, молотил по боярышнику, а бассейн, бассейн... Дождевые капли подскакивали и разлетались над водой, образуя сверкающую арку. Бассейн под ней оставался безмятежно неподвижен. Клео представились тени кипарисов, остановившиеся у обреза воды. Что-то хранило ее поверхность.

Сбросив шубу, скинув пластиковые босоножки, Клео нагишом нырнула в бассейн. Всплыла в кольце пены, перевернулась на спину и стала смотреть на падающий дождь. Капли расплескивались над бассейном, растекались, как по стеклу верхнего окна.

Укрытая от грозы, Клео выплыла на середину. Вытянув руки вверх, она погладила свод арки. Цветные волны рябью проходили по невидимому куполу, словно растрепанные ветром волосы. От прикосновения зазвенели кончики пальцев. Сила, отделившая ее от бури... электрическая, невероятная, волшебная сила. Зачарованная стуком дождя над головой, Клео засмеялась. Смех эхом разлетался по саду, согретый давно забытым чувством защищенности. Теплая как кровь вода лизала ей кожу.

Зрелище, представившееся Клео на следующее утро, было так неправдоподобно, жестоко, неожиданно, что она усомнилась, проснулась ли до конца.

Спина ныла, истосковавшись по постели, так что она спала наверху. Одевшись в купальник, Клео сбежала по винтовой лестнице, задержав шаг на ледяных ступеньках. Где сияние, приветствовавшее ее каждое утро? Где обнимавшее все тело тепло? Студия была темной, как зола.

Шагнув на настил, Клео окаменела. Было восемь утра. Встало солнце, начался день. Но из сада ночь не ушла. Курганами поднимались стены кипарисов, боярышник топорщился переплетенными костями.

Когда она приблизилась к бассейну, кипарисы задержали ее испуганный вскрик. Прозрачная, блестящая, сияющая вода, теплая как кровь, сладкая как мед... ее не было. Совсем. Клео, не веря глазам, уставилась на залитую нефтью могилу, в которую превратился бассейн. Тяжелая жидкость набухала, вздымалась, плескала на камни.

Клео присела на краю. Пустота отказывалась ее отражать. Проведя по поверхности пальцем, она брезгливо отдернула руку. На палец налипла холодная, черная, склизкая слюна. Будто язык мертвеца потрогала. Содрогнувшись, Клео вытерла палец, оставив на купальнике скользкий след. Когда жидкость плескала о камни, от нее исходил едкий запах – затхлый аромат гниения.

Вернувшись в студию, отупевшая, запуганная Клео мыкалась по комнате. Сверху опять навалилась тяжесть: светлая и приветливая прежде студия зловеще давила на нее. Шелковистую кожу колол бездушный холод. Она закуталась в овчинную шубу.

Теперь она потемневшими глазами смотрела на свои работы, на окружившие ее колодцы и полоски воды. Как будто не ее разум породил эти полотна. Не ее сердце. Не ее глаз. Сияние бассейна отдалилось, стало далеким мерцающим маревом.

Клео схватилась за телефон, набрала номер.

– Маргарет? Маргарет, это Клео. Нет, со мной все хорошо. Бассейн. Он пропал.

– Не совсем понимаю...

– Я хочу сказать – пропал. Почернел. Вода стала черной. Она как... как чертово нефтяное пятно.

– Нефтяное? Ты не ошиблась, Клео?

– Я прямо сейчас на него смотрю. Раньше ничего такого не случалось? Это не я, Маргарет. Я вчера заснула, просыпаюсь, а тут...

– Клео, – остановила ее Маргарет. Ее голос был спокойным и гладким как шелк. – Я сейчас же еду к тебе.

Звонок завершен. Маргарет приедет. Она не сказала когда.

Время вздымалось и набухало. Клео ходила кругами, темные мысли сомкнулись в кольцо.

Она кружила по студии, тупо разглядывала свои работы, выходила на настил, проверяла воду, таращилась на боярышник и возвращалась в студию, где все повторялось сначала. Беспокойство углублялось с каждым шагом. Сверху наваливалась темная тяжесть.

Сияние бассейна, свет творчества, надежда и желания, голод и порыв... Все гасло в полумраке студии, черная стена загораживала свет.

К вечеру черная стена, черный бассейн и черные мысли пробрались так глубоко, что она перестала кружить и уставилась в потолок. Дрожа в своей шубе, она взобралась по винтовой лесенке, миновала спальню и шагнула на площадку. В конце коридора темнела дверь: клин темного дуба с потемневшей медной ручкой. Ошибиться невозможно. Здесь тяжесть сильнее всего. Клео присела, зажмурила один глаз и заглянула в замочную скважину. Ей ответил взгляд пустого, черного глазка.

Навалившись на дверь плечом, она собрала все силы, наращивая ритм – толкнуть-отпустить. Давление. Холод. Что-то там есть внутри. Она толкала, тянула, брякала ручкой. Ее все отчаяннее тянуло за дверь.

Щелчок. Скрип. Дерево подалось. Открылась щель в карандашик толщиной. Клео прижалась к косяку мягкой щекой. Прищурилась в щелку. В полутьме громоздились до потолка квадратные коробки, серые кубы один на другом. Сквозь тусклые пыльные тени проступила картина на ближней стене. Клео, всматриваясь сморгнула сухими как бумага глазами.

Она увидела фотографию в позолоченной раме, зернистый черно-белый снимок: молодая женщина в шляпе колоколом опирается на стенку каменного колодца. В уголке стояла дата: 25/11/1921. Скрипнуло дерево. Клео протиснулась дальше. Сухие глаза напряглись, высматривая детали снимка.

Женщина. Колодец. И вдалеке голое черное дерево, иголочки листьев на ветвях. Клео сосредоточилась на колодце, сравнивая с оставшимися в студии работами. Шелковистая кожа пошла мурашками. За спиной улыбающейся женщины из колодца выползала призрачная рука. Длинные черные ногти уже вцепились в бортик.

Эта женщина в шляпке колоколом... не может быть. Слишком старое фото, а она слишком молода. Или это ее мать? Сестра? Близнец? Не может быть. Не может...

Женщина на фото была двойником Маргарет Поулер.

– Добрый вечер!

Клео чуть не выскочила из собственных узких джинсов.

– Боже всемогущий, Маргарет, – выдохнула она, оборачиваясь. – Напугала до полусмерти.

– Я сама себе открыла. – Маргарет встряхнула связкой ключей. – Разведываем обстановку, а?

Она просунула руку мимо Клео. Длинные гладкие пальцы обняли дверную ручку. Дверь в ответ скрипнула. Узкая щель со щелчком исчезла.

– Просто хотела посмотреть, как...

– Как ты тут? – Маргарет ухватила Клео за руку, легонько погладила кисть. Ее пальцы лизали кожу, как вода. Маргарет провела Клео через площадку к винтовой лестнице. Обе держались так, словно той двери и на свете не было.

Клео в кухонном уголке варила кофе. Маргарет осматривала студию. Окинула взглядом холсты у стены, перетертые копии камней на веревке.

Клео, склонив голову, усердно разливая кофе, украдкой бросила взгляд на Маргарет, одетую, как всегда, в туфли на каблуках и твидовый костюм. Фотография. Колодец. Улыбающаяся женщина. Наверняка не она. Быть не может...

– Вижу, ты хорошо поработала, – улыбнулась Маргарет. Шпильки цокали по полу. Каблуки вонзались в пятна краски, пролитой прежними гостями.

Клео подала ей кофе – черный, крепкий.

– Эти – совершенный Ротко, – сказала Маргарет, осматривая зеленоватые полоски. – А эти, – продолжала она, поворачиваясь к натюрмортам с колодцами, – абсолютно буколические.

– Колодцы? – переспросила Клео. Она, укрывшись в кухоньке, с безопасного расстояния изучала лицо Маргарет. – Они мне, можно сказать, «явились». Тошно мне от них. И полоски тоже... Они не мои. Не мой стиль. Я приехала сюда сделать коллекцию, а вышло, что рисую твой дом. Довольно безнадежно себя чувствую.

– Сок снова течет, – заметила Маргарет, – а остальное неважно.

Она процокала к двери во дворик. Раздвинулись занавески. Распахнулась дверь. Маргарет уставилась на черный как смоль бассейн.

– Ой, беда, – покачала головой Маргарет. – Ой, беда, беда.

Они прошли по настилу, встали у бассейна. Над башнями кипарисов туманили тоненький месяц серебряные облака. Обе шагнули к самому краю.

– Когда я проснулась с утра, так уже было.

Маргарет, не говоря ни слова, разглядывала бассейн. Маслянистая жидкость лизала камни.

– Положа руку на сердце, я ничего не делала, – оправдывалась Клео, почувствовав себя в молчании Маргарет провинившимся ребенком. – Ничего не подливала в воду, не затыкала сток, не...

– Очень странно, – заговорила, наконец, Маргарет, обращаясь не к Клео, а к бассейну. Она вдохнула затхлый запах гнили, тихонько присвистнула носом. – Ну просто очень странно.

– Раньше такое когда-нибудь бывало?

– Нет, – солгала Маргарет, – никогда.

– Это и не вода даже, – добавила Клео. Она склонилась над причмокивающей чернотой, едва держа равновесие в своих пластиковых сандалиях. – Я утром тронула пальцем, на нем остались такие мерзкие сопли, еле оттерла.

– Ты его трогала? – встрепенулась Маргарет, отступая от камней. Каблуки зацокали по настилу. Она остановилась у Клео за спиной.

– А что? Нельзя было?

– Пожалуй, – сказала Маргарет, – тебе стоит посмотреть поближе.

Сияя голубыми глазами, она выставила ладони вперед и толкнула Клео в бассейн.

Короткий, резкий вскрик. Клео головой вниз рухнула в бассейн. Бассейн принял ее без плеска, без ряби, без брызг – сглотнул, втянул в мутную глотку. В ушах стучало; Клео уходила в глубину.

Она выплыла на поверхность, задыхаясь и кашляя. От холода бассейна ее била крупная дрожь. Язык корчился во рту присыпанным солью слизнем. Нефть стекала с сиреневых волос, сползала по шелковой коже. Клео поспешно протерла ослепшие глаза. Прояснившимся взглядом нашла темную фигуру.

Маргарет молча стояла на камнях, поджав губы, с застывшим лицом и сияющими, голубыми как лед глазами. Дрожащая Клео снова ушла вниз, снова вынырнула. Прочистив горло, она позвала на помощь. Маргарет отступила на шаг и неспешно скрестила руки на груди.

Качаясь на воде, задыхаясь в холодных объятиях бассейна, Клео забила ногами. Загребая тяжелую жижу, она продвигалась к каменному бортику. Бассейн причмокивал, лизал ее тело, как лижут леденец.

Клео рванулась к камням. Пальцы стали скользкими, как угри. Гладкие булыжники выскальзывали из рук. Клео снова сорвалась в бассейн. И снова подтянулась на край. Снова вцепилась пальцами в камни. И снова соскользнула в холодную черную похлебку.

– Многие сперва пытаются добраться к лесенке, – заметила Маргарет. – Хотя это все равно. Они и там соскальзывают. Хоть всю ночь бейся и ползи на камни, Клео, тебе не уйти. Она тебя не отпустит.

– Вытащи меня! – выдавила Клео. Она снова выползла на камни и снова соскользнула в темноту. – Ты что, Маргарет? Тащи палку, швабру, что-нибудь, и помоги, черт тебя побери!

Маргарет покачала головой, поцокала языком, глядя, как уходит в камни жизненная сила.

– Она тебя не отпустит, – повторила она.

Клео толкнулась ногами от борта – подальше от Маргарет. Она дрожала, качаясь на поверхности, одна в пустоте. В ловушке, в окружении, без надежды на спасение, она еще раз позвала на помощь. Крик раскатился по саду и канул в гряду кипарисов. Черная жижа равномерно хлюпала о камни. Чмок, чмок, чмок...

– Шшш, – прошипела Маргарет. Ее гладкий длинный палец указывал не на Клео, за ее спину.

Клео развернулась. Сиреневые волосы липли к щекам. Бассейн взбухал, морщился, на поверхности вздулся жидкий горб, мелькнул коготь. Плавник локтя.

– Ты еще не встречалась с Пег во плоти? – спросила Маргарет. – Она, бедняжка, до сих пор тоскует по колодцу. Я ей сто раз говорила, что в бассейне куда сытнее, да она не слушает. Право, мне бы хотелось, чтобы она подумала о чем-то другом. Довольно утомительно без конца видеть ее картины. Ну, не рыпайся, не суетись. Зубы у нее уже не те, что бывало.

Жидкий горб приближался.

– Должна сказать, вода хорошо потрудилась, размягчая для нее твою кожу. Просто замечательно. – Палец Маргарет скользнул по ее фарфоровому личику. – Да, кожа у тебя почти такая же гладкая.

Клео почувствовала движение под собой. Какая-то сила игриво тянула ее за лодыжку. Дразнила, испытывала, пробовала на вкус. Кипарисы перехватывали ее вопли.

– До свидания, Клео, – сказала Маргарет, – и спасибо за твой вклад в коллекцию.

Длинные пальцы были острыми, как шипы. Косточка за косточкой, ноготок за ноготком, они обвивали ее лодыжки. Новый рывок был уже не таким игривым. Клео визжала, извивалась. Густеющий бассейн замедлял движения; короткий сильный рывок погрузил ее в жижу. Шевельнулись сиреневые волосы, и Клео Марш исчезла.

Она погружалась в ледяную глубину куклой, смятой в костлявом кулаке. В темноте бассейна она в последний раз открыла глаза.

Призрак узловатой, худой руки.

Змеящиеся волны волос.

И два желтых глаза, как фары в тумане. Свирепые, бешеные, ликующие, голодные глаза.

Мягкие зубы коснулись мягкой кожи. Клео растворилась в хищной темноте.

И все, что было любимо, пропало.

Маргарет улыбнулась вздувшемуся бассейну, вслушалась в шлепки и вздохи черной жижи. Отвернувшись от камней, она перешагнула доски настила и вошла в дом – ждать. Темнота скоро уйдет из бассейна, сменившись сочным, сладким как мед сиянием.

Шпильки цокали по пятнам краски на половицах. Маргарет собирала полотна. Хладнокровно упаковав их в большой черный мешок, она поднялась по винтовой лестнице.

Поставив мешок у двери кладовой, она достала ключ. Замок с тихим лязганьем открылся. Щелкнул выключатель, кладовая озарилась дрожащим светом.

Ровными рядами поднимались к потолку небоскребы коробок – на каждой ярлычок с именем, одни мохнатые от пыли, другие новенькие. Картонные ячейки этих сотов хранили в себе одно и то же.

Маргарет протащила черный мешок в конец кладовой. Достала полотна Клео и, цокая языком над полосками воды и толстыми стенками колодцев, переложила их в пустую коробку. Ничего не меняется, вечно один и тот же отклик на навязчивую мысль Пег. Разные художники, разные стили, но все одно и то же, одно и то же: они вечно перекладывают камни бассейна обратно в колодец Клути^[3], когда-то охранявший древний источник. Маргарет закрыла коробку крышкой.

Прежде чем запреть дверь, она остановилась перед снимком на стене. Маргарет улыбнулась, вспомнив шляпку-колокол, которая была на ней в тот день. Сколько перемен! Тогда не было Силвервид-роуд, не было имения Корвид. Только тот дом по соседству, боярышник, священный колодец и весна Пег Поулер в темном дремучем лесу.

Пег скреблась в своем колодце, пока ее мать делала снимок. Вскоре после того Пег накормили, спустили в колодец еще одного чужака.

«Ты теперь ее хранительница, – сказала ей мать. – Всегда помни, вы нужны друг другу. Корми ее, и она сохранит тебе молодость. Корми ее, и она сохранит тебе молодость».

Маргарет выключила свет и закрыла дверь. Кладовая погрузилась в темноту.

Маргарет спустилась по виткам лестницы, взяла на кухне ножницы и вырезала квадратик из овчинной шубы. Выйдя в длинный темный сад, она встала под боярышником, оглядела ветки, выбирая подходящий шип. Кусочек шубы закачался на ветру вместе с другими лоскутами кельтского дерева. Черный бассейн стал прозрачным и осветился.

Сбросив туфли, расстегнув твидовый костюм, Маргарет нагой встала над мерцающей водой. Она сошла по лесенке в теплый как кровь бассейн, окунулась в сочное, сладкое сияние и спокойно проплыла на середину. Начался тихий дождь.

– О, Пегги, – позвала Маргарет. – Пег, Пег, Пегги.

Из глубины бассейна ей ответила тень. Она беззвучно выползла из решетки, зазмеилась по травянистой воде. Желтые глаза горели в волнах зеленых волос. Скрюченные пальцы прорвали поверхность, с них стекала теплая как кровь вода.

Маргарет Поулер приветственно склонила голову. Длинные узловатые пальцы охватили ее лицо. Древняя плоть встретилась с молодой. Наслаждаясь каждым касанием, Маргарет застонала, закрыла глаза, впитывая свежую жизнь бассейна. Каждая ласка, каждое скольжение когтя стирало морщины, туго натягивало кожу, питая молодой фарфоровый блеск лица.

Ловкие пальцы скользили, текли по ее лицу, возвращая молодость, а в глубине бассейна светились два желтых глаза, просвечивали сквозь путаницу волос. Маргарет подняла глаза к своду духов-хранителей над водой. Они поднимались из камней, переплетались, выплывая на середину бассейна. С неба падал тихий дождь, и капли, отвращенные невидимым сводом, сливались куполом вечных рабов, хранящих вечный источник.

Вон там, посреди арки, протянулась, изогнулась над своим камнем новая фигура. Тонкая щель рта протянулась под светлыми ямками глаз, распахнутых в удивлении или от неожиданности. По куполу прошла сиреневая рябь.

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 6 ноября 2024 года

Как разыскивать пропавшего, если пропал и главный подозреваемый? Если, конечно, этот подозреваемый сам жив.

Исчезновение Клео Марш некоторое время оставалось незамеченным. Она жила одиноко, работала одна и, по свидетельству всех ее знакомых, ради искусства порвала все связи. О ее исчезновении сообщил хозяин студии в Хакни, когда Марш не заплатила за аренду – через добрый месяц от того дня, когда она уехала с вокзала Виктория поездом на Мидуэй. При поиске пропавших всё решают первые сорок восемь часов. К тому времени, как было открыто дело об исчезновении Марш, окно возможностей наглухо закрылось.

Достаточно было взглянуть на работы Марш, чтобы понять, что эта молодая женщина не в себе. (Невероятно мрачные даже на мой вкус; мне подавай милых веселеньких художников вроде Ван Гога.) Меня преследовала мысль, что судьба скопировала ее выставку: Марш словно провалилась сквозь половицы. К тому времени как мы обыскали номер 25, вещей Марш там уже не было. На улице стало заметно присутствие полиции, и, думаю, кто-то в панике избавился от ее вещей. Тот, кто пытался скрыть следы ее присутствия, допустил поразительную небрежность. Среди найденных в саду обгорелых полотен был портрет галки с подписью Марш.

А что до теплого как кровь плавательного бассейна, который упорно наполнялся заново после того, как из него спускали воду? Утонула ли Марш в его глубине? Не видя тела, невозможно определить, но определенно она в этом бассейне плавала. Как и многие другие. Анализ воды обнаружил ДНК не одной Марш – множества других художников, и все они тоже числились пропавшими. Исчезновение Клео Марш возбудило множество конспирологических версий, сплошь дырявых. Верю ли я, что она была членом секты непризнанных художников-самоубийц? Ни в коем случае. Правду знает только хозяйка номера 25 Маргарет Поулер, но та неуловима, как Скарлет Пимпернел^[4]. Даже ее художественное агентство в Фицровии растворилось как призрак.

Полиция Кента не сумела выследить Поулер. И что тогда? Тогда они отказались от поисков. Так же, как отказались от меня. Мои попытки разыскать Поулер год за годом только добавляли тумана. Согласно метрике, Маргарет Поулер родилась в 1890 году. Ко времени исчезновения Марш ей должно было исполниться 129. Мне еще предстоит разыскать могилу с ее именем, но главная подозреваемая безусловно мертва. Я с уверенностью утверждаю, что там было две жертвы: не только пропавшая художница, но и сама несчастная Маргарет Поулер. Ясно, что она стала жертвой самозванки, похитившей ее имя. Розыск самозваной Поулер продолжается...

№ 17. Поймать за руку

Опасливо разглядывая свое новое отражение в зеркале на стене ванной, Августус Фрай перебирал события, которые изменили его будущее. То злосчастное кольцо. Тидсвелл и Гаунт. И телефонный спам, с которого все началось. Августус опустил взгляд на свои окровавленные ладони, страшась следующего, неизбежного шага. Прошлое снова вставало перед ним мерцающим туманом – красное, кипящее, как его обваренное лицо.

Августус, закрутив рожками медные усики, бездельничал у себя в кабинете за воздвигнутым на пьедестале столом, когда позвонили с неизвестного номера. Торгуя изысканным антиквариатом, он привык отвечать на непредвиденные запросы. Большей частью они ничего не давали. Однако этот звучал многообещающе.

Голос на том конце линии был тонким и неуверенным, говорили с царапучим манчестерским акцентом. А больше всего вниманием Фрая завладели интонации. Человек задавал вопросы беспомощно, виновато, с оттенком отчаяния. Августус раскинулся в кресле, поглаживая себя по животу: сытый хищник учуял новую жертву. На отчаянии можно делать деньги.

Он представился мистером Баттервортом. Имени не назвал. Компьютера у него не было, как и электронного адреса. Фотографии предоставить не может.

– Мы надеялись, что вы подъедете, – сказал этот Баттерворт. – Чтоб сразу решить.

Пока Баттерворт зудел в трубке, Августус обводил взглядом свою контору. Для разместившихся в задней комнате второго этажа дома 17 по Силвервид-роуд «Соломоновых древностей» осень выдалась неурожайной. Краденая англосаксонская брошь ушла коллекционеру за 7000 фунтов, но то в августе, а теперь стоял ноябрь, и за пустым стеклом шкафчика зияла черная пустота – несколько жалких черепков сосудов железного века, шесть шиловидных наконечников стрел и уродливый пряслень эпохи викингов – вроде выточенного из известняка пончика. Августус прикинул цену – фунтов 200 на рождественской распродаже антиквариата. Многострадальный персидский кот Рамзес, доставшийся по наследству от матери и служивший удобным сливом для раздражения, просочился в кабинет и принялся тереться о косяк. Баттерворт наконец добрался до дела. Августус снял колпачок с авторучки, зашуршал пером по серебряному блокнотику с чеканной крышкой.

Кольцо с гравировкой. «Золотистого цвета». Возраст???

Оценка вслепую редко окупается. И все же Августус чуял: это «золотистое» колечко стоит посмотреть. Больше всего обнадеживала восхитительная глупость владельца. Договорившись о встрече и дав отбой, Августус перечитал адрес в блокноте: Динбрук-роуд, 9, Ривингтон, Болтон. 250 миль на север.

Эти места были ему знакомы. В шестидесятых годах захоронение рядом с Полуденным холмом принесло ему два ножа для жертвоприношений, из которых один ушел на черный рынок полтора года назад. Августус самолично его разнюхал, сцапал и продал с солидной прибылью. За тот нож яростно торговались два коллекционера – Маркус Тидсвелл и Джон Гаунт. Тидсвелл проиграл, Гаунт победил, а Фрай унес в кармане 40 000.

Августус в третий раз за вечер налил себе «Феймос Грауз», выпинал, поддев ботинком, Рамзеса из кабинета и подкрутил смазанные аргановым маслом усы на не знающем улыбки лице.

На следующую ночь Августус забронировал номер в манчестерском «Лоури» и собрал вещи в дорожный чемодан «Муллбери»: горчичного цвета жилет, костюм-двойку от Гарриса, черные броги с язычком от Кэадукер – все контрафактное. Тщательно выпестованный образ, внушавший клиенту, что этому человеку все дозволено: Августус обычно одевался в стиле викторианского плутократа и не сомневался, что его наружность приведет Баттерворта в трепет. Для родившегося и выросшего в Корвиде Фрая аристократическая наружность, как и многое другое в нем, была и защитной броней, и вычурной обманкой. Честность для идиотов. Ложь окупается, занимайте места.

Вывалив в миску Рамзеса банку сардинок, Фрай захрустел по гравийной дорожке, бросив в ночь презрительную усмешку в адрес темного ряда неоготических домишек. После кончины властной матери Августус пытался продать дом своего детства. В нем ничего не осталось, кроме горьких воспоминаний – как и в замыкавшем тупик лесу, где маленький Августус прятался от соседских задир среди кустов терна. Три мучительных года предложения оборачивались то розыгрышами, то отказами. Словно номер 17 по Силвервид-роуд твердо решил его не отпускать, похоронить заживо в псевдотюдоровском чистилище.

Сев за руль своего «лендровера», Августус повернул ключ и выехал на дорогу к Манчестеру. Сердитый взгляд сквозь ветровое стекло наткнулся на мигающий фонарь у въезда на улицу. Августус раздраженно прибавил газа.

Цветы на месте аварии. Пора бы их убрать. Когда та дура въехала в фонарный столб, Августус, завернувшись в дождевик, вместе со всеми глазел на обломки.

«Муниципалитет так и не починил фонарь. А эта ненормальная из номера 10 что ни ночь выходит потолковать с заплесневевшими букетами. Совершенно сумасшедшая. А запах, запах!.. от ее несчастного алтаря так и несет тухлятиной».

Августус остановил машину на углу, шумно вылез из нее и протопал к цветам. Подобрал пучок обгорелых орхидей, огляделся в поисках мусорного бака и чуть не выпрыгнул из своего горчичного жилета. Та самая, из номера 10. Стоит прямо за спиной, Черные волосы словно бурей взбиты. Прикрываясь от града ударов, он выронил цветы и бросился к машине – бегом, насколько позволяли контрафактные ботинки.

Уносясь в темноту, Августус бросил взгляд в зеркальце заднего вида. Разъяренная женщина осталась стоять под фонарем. Она прижимала к груди цветы, яркие губы издали походили на кровавый порез.

Вполне расслабившийся после нескольких порций виски в мини-баре и четырех таблеток нурофена-плюс, Августус проснулся в номере Лоури с потребностью на что-нибудь разозлиться. Позвонив в обслуживание номеров, он осведомился, где не заказанный им кофе. Через две минуты, раскинувшись в мохнатом белом халате с чашечкой кофе в руке, он разносил официанта, забывшего принести завтрак, которого Августус тоже не заказывал. Получив свой «полный английский», Августус захлопнул дверь в номер. Ел он торопливо и шумно, шевеля медными усами и блаженствуя после излитой злости.

Адрес вполне оправдал худшие опасения Августуса. К дому вела грунтовая дорога между рядами деревьев, проткнувших серое, окаменелое небо. Показавшийся впереди сельский домик будто покосился под напором ветра, поскрипывал и готов был рассыпаться. Здесь взять нечего.

– Ага, мистер Фрай! Входите-входите. На улице-то мокротень.

Пригнувшись под низким косяком, Августус приветствовал хозяина суровым: «Мистер Баттерворт». Старик протянул ему костлявую ладонь, которую Августус чуть не раздавил в своей. Хрупкий, морщинистый, сутулый как стервятник Баттерворт принарядился ради показа: нацепил лучший суконный костюм, любимую кепку и начищенные ботинки. Он просеменил в низкую гостиную и пригласил Августуса за похожий на мясницкую колоду стол.

Августус обменялся оскалами со свернувшейся у очага тощей собачонкой. Тикали пыльные ходики. Только-только пробило одиннадцать, а темно было как в полночь, и в воздухе висел густой запах псины. Походная газовая горелка в углу разбрасывала по комнате мутные желтые пятна.

Заранее выйдя из себя, Августус отверг чай, кофе, домашний лимонад и воду и попросил показать вещь. Баттерворт откопал в кармане брюк зеленую коробочку и выставил ее на стол. Крышка откинулась с дразнящим шорохом.

– Позвольте?

Августус взял кольцо, осмотрел.

Большое мужское кольцо, и делалось если не на огра, то на толстый палец в перчатке. Августус оценил тусклый металл. Блеск, пожалуй, мутноват, зато приятная тяжесть может указывать на золото. Августус и глазом не моргнул, но его ожиревшее сердце забилось чаще. Достав из жилетного кармана ювелирную лупу, он рассмотрел гравировку, сплошной линией обвивавшую кольцо. Руны выглядели подлинными: четкими, ясными и англосаксонскими. Перевернув кольцо, Августус не нашел ни торговой марки, ни пробы. Когда он подставил кольцо тусклому свету, темные руны вскипели огненным багрянцем. Тикали ходики. Августус подавил волнение.

– Провенанс?

Баттерворт заерзал на стуле, пошевелил мохнатыми бровями.

– Откуда оно, мистер Баттерворт? Где вы взяли это колечко?

– Здесь.

– Да, понятно, что здесь, но как оно к вам попало?

– Всегда здесь было, – пожал плечами Баттерворт. – Я еще мальчишкой был. У отца было, у деда, у пра-пра-пра и еще до того. Уж который век, мистер Фрай.

– У вас есть документы на владение? Бумаги?

Баттерворт встревоженно наморщил лоб и словно сдулся, так что голова ушла в сутулые плечи. К восторгу Фрая, старик покачал головой.

Источник неизвестен. Возможно, золото. Англосаксонские руны. Так хорошо, что даже не верится. Августус, сменив тактику, заговорил мягче.

– Как я понял, это ваше наследство.

Августус спохватился, что кольцо в руке – слишком большой соблазн, и вернул его в коробочку.

– Мистер Баттерворт, я предлагаю вам удостоверить его подлинность. Естественно, с радостью помогу вам это устроить за вполне разумную цену.

– А? Это за сколько?

– Я бы сказал, все зависит от эксперта... – Августус взглядом оценил кольцо, запущенную комнату, тощую собачонку. – Двух-трех тысяч должно хватить.

– Фунтов?! Я продать хочу, мистер Фрай, а не выбрасывать деньги. Мне собаку-то не прокормить.

– Понимаю...

«Пусть попыхтит, – думал Августус. – Пусть попотеет в своем дешевом колючем костюмчике. Со своей дешевой вонючей собачонкой».

– Мистер Баттерворт, – вздохнул наконец Августус, решив, что достаточно накалил атмосферу. – Не проверив подлинности, за ваше кольцо невозможно назначить цену. Я не могу знать, не краденое ли оно. Взяв кольцо, которое можно выставить только на черном рынке, я рискую безупречной репутацией. Уже сейчас могу вас заверить, что это не золото – латунь. Что до возраста: предположительно, девятнадцатый век. А вот гравировка – двадцатого. Видите, как резко прочерчены руны. – Августус вынул кольцо, погладил пальцами буквы на ободке. – Алмазная гравировка, ошибиться невозможно. Боюсь, вы не только мое время зря потратили, но и свое. Доброго вам дня, мистер Баттерворт.

Уперевшись животом в стул, Августус выкарабкался из скрипучего кресла. Поднялся и промаршировал к двери, уверенный, что так скоро выходить не придется.

– Мистер Фрай, – воззвал Баттерворт, поднимаясь и одергивая брюки, – но чего-то оно должно же стоить?

– Из любезности я бы дал вам сто, – солгал Августус и медленно развернулся, пряча руку в карман пиджака. Он украдкой отделял от трехсотфунтовой пачки двадцатифунтовые купюры. – Вас наличные устроят?..

Выходя из халупы, Августус с великим трудом сдерживал смех. Каков дурень, а?

Пока его «лендровер» хрустел обратно по грунтовке, в кармане просыпалось кольцо. Из покрасневших букв сочилось медленное тепло.

Августус прогрохотал вверх по лестнице, размашистым пинком брога выставил из кабинета Рамзеса и водворился за стол на пьедестале. Коробочка открылась с шорохом. Он вынул кольцо, прикинул вес, покачивая его на ладони.

Золото? Магнит не среагировал и этим подсказал, что, возможно, да. Жадно подергивая медным усом, Августус полез в глубину ящика. Вернувшийся Рамзес свернулся у него в ногах в надежде на кормежку. Выложив на стол черный пробирный камень, Августус тихонько потер его кольцом, которое оставило на камне полоску металлического налета. Когда азотная кислота отказалась смывать след, его ожиревшее сердце зачастило. С пересохшим ртом, мурлыкая, Августус капнул на полоску царской водкой. Если след растворится, значит, кольцо категорически, безошибочно, восхитительно золотое.

След растворился.

Схватив кольцо, Августус осыпал его сальными поцелуями.

– Тост за мистера Баттерворта! – провозгласил он, хлебнув «Феймос Грауз» прямо из графинчика. – Ты, роскошный тупой старый дурак! – он подхватил Рамзеса, подкинул кота в воздух и стал насвистывать. – Мы при деньгах!

Поймать кота он и не подумал. Рамзес, подобравшись, с мявом выскочил вон.

Августус запер кольцо в сейф и скатился по лестнице с намерением славно надраться. Устроившись в пустой гостиной, он пил сам с собой, поднимая тосты за свое великолепие.

Наверху, в непроглядной темноте сейфа, наливались голодным пламенем руны на кольце.

Ночью, в тридцать девять минут третьего, по номеру 17 раскатился кошмарный грохот. Закачались, звякнули лампочки. Затряслись в своих рамах поддельные Гейнсборо. Стекла шкафов пошли рябью, как потревоженная вода. Дремавший на стеллаже Рамзес, ощетинившись, прыгнул вниз.

Очнувшийся от пьяного сна, Августус скатился с кровати и взревел оленем, приземлившись на копчик. Поднялся, пошатываясь, потер спину. Падение еще отдавалось у него в костях. Над головой позвякивала раскачавшаяся хрустальная люстра. Дом беспокойно замер.

Воры! Взломщик! Кольцо, мое колечко...

Выпитое придавало ему отваги. Августус нашарил чугунную кочергу, которую держал под кроватью, и, шикая на свои пьяные ноги, подкрался к двери. Осторожно, медленными шажками, выбрался на площадку, миновал ванную и остановился. Со скрипом приоткрылась дверь кабинета. Занеся в темноте кочергу, Августус хлопнул ладонью по выключателю.

Из стеклянных шкафов на него бросились собственные отражения. Фрай впустую взмахнул кочергой. Взбудораженное сердце облегченно замедляло удары. Никаких взломщиков, никаких воров, одни отражения. Из сейфа, пока он проверял коробочку с кольцом, будто сочилось горячечное тепло. Среди тихого ночного гула, в ночной синеве Августус бесшумно спустился по лестнице.

Еще вздрагивая после разбудившей его встряски, он подобрался к парадной двери. Проверил засовы – лицо ему обдавало исходившим от косяка теплом. Августус отпер дверь и шагнул в ночь.

Его взгляд остановил дымок. Посреди дубовой дверной створки расплавленной лавой светился отпечаток ладони. Вдвое больше его пухлой ручки – величина казалась такой же неестественной, как исходивший от него дым. На ладони растопырились пять толстых пальцев – словно кто-то придержал или толкнул дверь.

Спьяну не ощутив приличествующего испуга, Августус ткнул в отпечаток пальцем и отпрянул от огненного укуса. Зашкворчавший палец метнулся к губам – остывать во рту. Августус гневно разглядывал отпечаток, гадая, не он ли причина того кошмарного грохота. В голове мелькали возможные обвиняемые.

Кто мог изуродовать ему дверь? Те чертенята, что подкидывали петарды в почтовый ящик? Сумасшедшая с орхидеями? Точно не недовольный клиент – он с августа никому ничего не продавал. Фрай, помахивая кочергой, осмотрел улицу. В мутной темноте ни звука, ни движения, дома темнее могил. И, кроме его двери, ни на одной не светится отпечаток ладони.

Августус шарахнулся от темного пятна, спикировавшего словно бы прямо с луны. Галка приземлилась на крышу его «лендровера».

– Даже не думай, – промычал Августус, беспокоясь насчет помета на крыше.

Он послал птице злобный взгляд. Птица ответила вдвое злее. Захваченный блеском серебряных глаз Августус вздрогнул, как от озноба, словно сердце пропустило удар.

Взмахнув крыльями, галка с криком «ак-ак» взмыла в ночь. Августус проследил глазами черную точку, пока она серебристым призраком не растаяла в лесу.

Когда он обернулся к двери, яркого красного отпечатка не было. Он протер глаза, посмотрел снова, погладил ладонью прохладную дубовую доску. Словно ничего и не было.

Задвинув засовы, он кинулся наверх и зарылся в постель. Стены кружились и раскачивались над ним. Уверив себя, что случившееся было лишь ярким, зыбким сновидением, он закрыл глаза, пожелав себе более сладких снов. Пока пьяный Августус ворочался и храпел под одеялом, его дом наполнялся медленным жаром. Проходя сквозь стены, не отбрасывая тени, призрачная багровая рука беззвучно обходила комнаты. Согнув пальцы над раскаленной пластиной ладони, она скользнула на темную площадку, к исходящему жаром сейфу.

В десять утра Августус с бьющимся в висках похмельем стоял на подъездной дорожке, прожигая глазами входную дверь номера 17. Ни красной руки, ни дыма. Просто старая, скучная дубовая дверь. Неужто тот кошмарный грохот ему примерещился спьяну? Не в первый раз бутылка «Феймос Грауз» оборачивалась галлюцинациями. Пару недель назад он так наклюкался, что принял Рамзеса за собственную мать. Сколько же он вчера выпил?

Наверху, в конторской комнате, закутавшись в плохо сидящее на нем поддельное кимоно, Августус рассматривал руны на своем новом приобретении. Он снял с полки книгу «Мир англосаксонских кладов» Данбери и распахнул страницы, положив книгу на высокий стол.

«Известно семь англосаксонских колец с руническими надписями: Кингмурское, Брэмхэммурское, из замка Линсток, с кургана Уитли на острове Коккет и найденное в Темзе. Самое известное, Кингмурское кольцо, несет на себе заклинание, якобы останавливающее кровотечение. Переводивший текст проф. Аксен из Королевского коллежа Кембриджа назвал его „просто колдовской абракадаброй“. Этот бесценный артефакт...»

– Бесценный, – усмехнулся Августус, сравнивая свое кольцо с фотографией Кингмурского. – У всего есть цена.

Усмешка сползла с его лица. Сходство бросалось в глаза. Даже диаметр тот же – целых 27 мм, на огра или на латную перчатку. Поерзав в кресле, Августус перечитал начало статьи. «Известно семь англосаксонских колец с руническими надписями...»

– А восьмое, – обратился Августус к кольцу, – теперь у меня.

У торговцев антиквариатом каменные сердца. Августус всегда считал Индиану Джонса мямлей-идеалистом, а шоу «Путешествие за древностями» ностальгической чепухой, замазывающей сентиментальными красками безжалостную реальность. Нет, мир антиквариата – триллер времен холодной войны, насквозь пропитанный подозрительностью, где каждый может оказаться двойным агентом. Как знать, может, и кольцо Баттерворта краденое. Продавать надо тихо – и быстро.

Августус повертел кольцо на ладони. Навеянные посулами мерцающих рун, в голове трепетали, порхали мечты о побеге. Если оно стоит, сколько он думает, он наконец вырвется с этой проклятой улочки. Августус Фрай по горло сыт псевдотюдоровщиной. У него будет настоящий тюдоровский особнячок, например в Котсуолдсе.

Поглаживая рожки закрученных усов, Августус перебирал в голове свои запутанные связи: портретную галерею алчных археологов, двоедушных кураторов, черных копателей и продажных экспертов... Он позавтракал глоточком виски. Маркус Тидсвелл и Джон Гаунт. Они уже повоевали за выкраденный из захоронения жертвенный нож. Оба богачи. Оба фанатики англосаксов. А главное, один другого терпеть не может. Сведи их в одной комнате – взорвутся как вулкан Кракатау, извергая золотые монеты.

Может, этот дурень Баттерворт совсем не так глуп. Он, как Баттерворт ему, предложит покупку вслепую, распалит их любопытство, подбросит дровишек в костер ненависти и будет ждать жирного куша. Августус, не откладывая, набил два электронных письма: одно Тидсвеллу, другое Гаунту, в каждом ровно четыре слова: «У меня новый Кингмур».

Глухой ночью руны ожили, замерцали угольками. Зловеще-шелковистое тепло, нарастая, потихоньку просачивалось из сейфа. В расползающемся зное Августусу снилось, что он загорает под огненной звездой.

Над его головой с безмолвной угрозой зависла красная рука. Пальцы нетерпеливо шевелились, наливаясь движением. И вот она стала опускаться, испуская красный дым, залила жаром его лицо. Медные усы скручивались, потрескивали. Густел поток кровавого огня.

Августус шевельнулся, причмокнул губами, перевернулся во сне. Рука взлетела к потолку и пылала высоко сверху.

Не сейчас. Рано. Одного мало. Рано наносить удар. Рано...

В тот вечер, когда явились претенденты, на Силвервид обрушилась жестокая буря. Августус расхаживал по дому, задерживался у окна, глядя, как бьют в коньки крыш молнии. Дома жались к земле под ворчание грома, Августусу этот звук доставлял немалое удовольствие. Немного театральности лишним не будет.

Первым прибыл Гаунт. Одетый с поддельной плутократической изысканностью Августус с масляной почтительностью приветствовал гостя и провел его в гостиную. Одним гладким движением он и поклонился, и пнул Рамзеса носком начищенного брога.

– Выпьете, мистер Гаунт?

Гаунт – поджарый, тонкогубый, с запавшими щеками Гаунт, за шестьдесят лет, что он ходил под небом, ни разу не показавший, что обладает чувством юмора, угрюмо кивнул. Августус извлек крышку купленного в магазине уцененных товаров эдвардианского графина и налил обоим виски.

Фраю никогда не нравилось вести дела с этим человеком: уж больно напыщен, суров и известен умением торговаться. При каждом взгляде на Гаунта он мгновенно переносился в злополучные школьные годы, к одному такому мистеру Кашингу – такому же суровому тирану-учителю, с наслаждением унижавшему Августа на поле для регби. Однажды Кашинг сломал себе указательный палец, демонстрируя удар на Августусе вместо чучела. Память обжигала до сих пор – тем сильнее, чем сильнее Гаунт напоминал мучителя его детства.

– Предполагаю, вы готовитесь к спиритическому сеансу вечером? – спросил Гаунт, обходя пыльную, с низкими потолками гостиную – симфонию угнетающе-темных тонов. Августус расставил вокруг камина и зажег множество белых свечей. Тоже декорация для создания атмосферы. Дружно усмехнувшись, оба стали пить молча, уставившись в стаканчики с виски. Фрай остался стоять, Гаунт пристроился на краешке скрипучей софы с чиппендейловской гнутой спинкой.

Звякнул дверной колокольчик. Августус извинился за отлучку. Гаунт ощетинился – ему был обещан персональный показ. Когда Августус ввел в гостиную Тидсвелла, комната заполнилась враждебностью.

– Что он здесь делает, Фрай? – вставая, осведомился Гаунт.

Тидсвелл: пять футов четыре дюйма, фигура-груша, шестидесяти шести лет от роду, с розовой плешью в венчике желтоватых волос – прожигал Гаунта взглядом. С ним Августус тоже не любил иметь дела. Как, если подумать, и ни с кем другим.

– Мне, – заявил Тидсвелл, – сказали, что будет персональный показ.

– Как и мне, – отрезал Гаунт.

Оба испепеляли взглядом Августуса, негодующе вздернув брови, требуя объяснений. Общая ненависть их объединила. Это к лучшему, – подумал Августус.

– Выпьете, мистер Тидсвелл?

– Я не выпивать сюда пришел, мистер Фрай, – огрызнулся Тидсвелл и с прищуром глянул на Гаунта. – И определенно не в таком обществе.

Гаунт, со стуком поставив стакан, застегнул ворот пальто и двинулся к выходу.

– Прошу вас, джентльмены, – вмешался Августус. Пришло время умаслить их ложью. – У меня сложилось впечатление, что вы ладите между собой, но, возможно, я от волнения допустил ошибку. Прошу принять мои искренние извинения. Как вы знаете, я с последним приобретением попал в весьма деликатную ситуацию. Я о том предмете, которым имел честь поделиться с вами, мистер Тидсвелл, мистер Гаунт: не стесняясь, скажу, что почитаю вас первыми по стране знатоками англосаксонских древностей и потому умоляю о помощи.

Фрай деликатно откашлялся, его глазки метались от Тидсвелла к Гаунту.

– Я пригласил вас засвидетельствовать провенанс совершенно необычайной находки – вас, двух лучших знатоков антиквариата, совместно. Кроме троих здесь присутствующих никто не знает, что этот предмет находится в моем владении. Естественно, вам решать, желаете ли вы его осмотреть.

Гаунт снова сел на софу.

– По вашим лицам я вижу, что вам не терпится приступить к осмотру, поэтому прошу наверх, где вы сможете взглянуть своими глазами. Если вы пожелаете удалиться, я вас пойму. Однако учитывайте, что подобная возможность не повторится.

Августус указал им на ведущую наверх дверь.

– Итак?

Тидсвелл и Гаунт были глиной в его пухлых розовых ручках.

С подушечки красного бархата сверкало в центральной витрине золотое кольцо. Августус подал им белые шелковые перчатки для осмотра и надел третью пару сам. В костюмах и перчатках, в рассеянном освещении кабинета эти трое напоминали бильярдное жюри, завороженное движением золотого шара.

Августус открыл витрину, достал подушечку и поместил ее в белый круг света настольной лампы. Тидсвелл и Гаунт разом склонились над ней. В окно кабинета лупил дождь.

– Источник? – не поднимая глаз, спросил Гаунт.

– Никаких следов, – ответил Августус. – Ни пробы, ни штампа ювелира, ни признаков обработки. Чистое золото, джентльмены, двадцать четыре карата.

– Ладно-ладно, – отмахнулся Тидсвелл. Он взял кольцо, поднес ближе к свету. Руны в ответ запульсировали, наливаясь кровью и багрянцем. – Где, черт возьми, вы его взяли, а?

– Гравировка, – перебил Гаунт, нетерпеливо пощелкав пальцами.

Тидсвелл неохотно уступил заворожившее его сокровище. Гаунт повернул кольцо под настольной увеличительной лампой, навел резкость. Между его тонких губ комком жевательной резинки мелькнул язык. Гаунт всмотрелся в надпись.

– Англосаксонский футарк, – он говорил сам с собой. – То есть, восьмой-девятый век. На Кингмурском кольце заклинание исцеления. Посмотрим, что расскажет о себе это...

Гаунт достал из кармана узкую записную книжицу, облизнул палец и перелистал страницы с кривыми штрихами и треугольниками. «Руны англосаксонского футарка». По мере того как Гаунт, поворачивая кольцо в пальцах, считывал знаки, Тидсвелл переводил их на английский. Гаунт передал ему блокнотик, и Тидсвелл записал перевод на задней обложке. Августус залюбовался неожиданно осенившим их чувством гармонии. Сложенные за спиной руки его не знали покоя: он не сомневался, что кратковременное единство может рухнуть в любую секунду.

– Ну? – вопросил Гаунт, держащий кольцо крепкой хваткой.

– Весьма странно... – Тидсвелл взъерошил желтоватые клочки волос по краям розовой лысины. – Если на Кингмурском кольце действительно целебное заклинание, то это... Это, я бы сказал, больше похоже на угрозу. Вот послушайте: «Я, отец холма и хляби, храню эту вечную землю. Да окровавит пламя того, кто унесет меня из моего очага».

– Эту часть чертовски трудно было перевести, – продолжал Тидсвелл. – «Да окровавит пламя»... довольно невнятно.

Гаунт вернул кольцо на бархатную подушечку.

– Колдовская абракадабра? – вклинился Августус.

Тидсвелл с Гаунтом его не замечали. Алчно сверкая глазами, они казались одним человеком, целиком погрузившимся в мерцающие руны.

– Четыреста тысяч, – выпалил Тидсвелл в надежде разом закончить дело. Гаунт осадил его с ледяной враждебностью.

– Полмиллиона фунтов, – отрезал он. – Наличными.

Он не сводил глаз с кольца и не видел, как Августус все чаще приглаживает свои усики.

– Шестьсот тысяч фунтов, – отбил удар Тидсвелл, уставив на Гаунта испепеляющий взор.

Гаунт медленно стянул и опустил на стол перчатки. Поджал тонкие губы и впился глазами в Августуса.

– Сколько бы он ни дал, Фрай, – заговорил он, – я перебью цену. Вот так, просто и неизбежно. Так что прошу, продолжайте, мистер Тидсвелл.

Шаркнули по полу подошвы, сжались кулаки. Тидсвелл выпятил грудь. Гаунт откинул голову. Никак старые дураки и впрямь задумали подраться? Августус, силясь спрятать сияющую, белозубую улыбку победителя лотереи, решил, что пора вмешаться. На такую удачу он не смел и надеяться.

– Прошу вас, джентльмены, – заговорил он, подкрутив медные усы. – Позвольте, я освежу виски.

– Индюки! – смеялся он себе под нос, наполняя три стопки в озаренной свечами гостиной. Рамзес мурлыкал, выписывая восьмерки вокруг его ног. – С ужином сегодня придется подождать, – сказал Фрай коту. – Отправляйся ловить мышей. Если они и дальше так будут торговаться, на завтрак получишь целого лебедя.

Стены содрогнулись от кошмарного грохота.

Разлетелось упавшее на пол стекло.

Рамзес с шипением метнулся из гостиной.

Тидсвелл. Гаунт. Наедине с кольцом. Что за чертовщину они там устроили? – вскипел Августус. В глазах рябило от трясущихся стен. Августус вылетел из гостиной, с грохотом взлетел по лестнице, выскочил на площадку и замер как вкопанный. На двери кабинета дымился углубленный в доску отпечаток большой красной руки.

Августус ухватился за дверную ручку – и отдернул руку от раскаленного металла. Дуя на ладонь, он поежился от звона бьющегося стекла. А вот и вопли: мольбы о помощи, о пощаде, мольбы перестать, перестать, перестать...

Отважный Августус влетел в спальню и заперся изнутри. Он зарылся в раскачивающуюся постель, перепуганно теребя свои усики. Топот, удары разносились по площадке, барабанили в дверь спальни. Раскачиваясь, звякала хрустальная люстра. Августус зажал уши ладонями, отгородившись от воплей, воплей...

Дом погрузился в страшную тишину.

Августус медленно отнял руки от ушей. Не понимая, что делать, куда деваться, он дергал себя за рожки усов. Призрачное эхо топота и криков таяло в голове. Он вспоминал алчные взгляды Тидсвелла и Гаунта, рисовал в воображении вырывающуюся из передней двери тень, уносящую с собой кольцо и все его мечты. Этот образ воспламенил его яростью. Августус пошарил под кроватью, нащупал чугунную кочергу. Скрипнула, открываясь, дверь спальни.

Августус протиснулся на площадку, миновал ванную и обомлел второй раз. Горящий отпечаток ладони испарился с двери, не оставив и следа растопыренных красных пальцев. Подняв кочергу, слыша стук своего ожиревшего сердца, он надавил на холодную дверную ручку. Дверь послушно подалась, качнулась на петлях.

Его обдало липким жаром: Августус шагнул в кровавую баню.

На потолке тихо раскачивался абажур. Желтые отсветы лампы шарили по комнате лучами прожектора. На полу сверкали осколки разбитых витрин. Разинув рот, уставив в потолок белые от ужаса глаза, поперек стола на пьедестале лежал Тидсвелл, его руки бессильно свешивались вниз. Августус опустил взгляд на тощий, с запавшими щеками труп. Костлявое тело Гаунта раздавленной мухой распласталось по полу.

В пораженном сознании Августуса Фрая нашлось место для одной, одной-единственной мысли:

Кольцо. Кольцо. Где мое кольцо?

Хрустя стеклянными ошметками из разбитых, разоренных витрин, Августус оглядел Тидсвелла с Гаунтом. У обоих на шеях остались одинаковые следы: красные воспаленные следы душащих пальцев. Неужели старые дураки задушили друг друга? Какого дьявола...

Среди разгромленных «Соломоновых древностей», среди раздавленных тел и битого стекла, под стук дождя в окно кабинета, реальность наконец ударила Августуса прямо в лоб. Торгашеский разум запаниковал.

Невозможно вызвать полицию. Нечего и думать. Они заберут кольцо как улику, украдут его сокровище. А если докопаются, откуда оно? Арестуют за кражу и сгноят в тюрьме. А если заинтересуются его прежними сделками? Сбыт краденого. Сгноят. Нет-нет-нет, полиции здесь определенно нечего делать.

Гневные красные вспышки остановили его мечущийся взгляд. Августус двинулся на свет в ладони Гаунта. Насаженное на указательный палец кольцо светилось живым багрянцем рун. Этот грязный, надутый мошенник...

Августус накинулся на безжизненную руку, схватился в борьбе с пальцем Гаунта. Он тянул. Он скручивал. Мялись и рвались мускулы. Светящееся кольцо не поддавалось, крепко вцепившись в окоченелый палец. Выйдя из терпения, Августус выпустил локоть Гаунта и поморщился, когда рука со стуком упала на пол.

Так не пойдет. Оно должно сняться.

Оконное стекло зазвенело от раската грома. Августус зашарил глазами, отыскивая в кабинете подходящее орудие. Белой рукой в перчатке он подхватил со сверкающего пола осколок – стеклянное лезвие блеснуло в зыбком свете. Топорща усы, надувая губы, он ухватил Гаунта за палец, вонзил осколок и принялся пилить.

Из расширяющейся ранки сочилась кровь. Разрез раскрывался как глаз. Из тусклого желтого хряща проступала жидкость. Ободренный достигнутым успехом, завороженный мерцанием рун, Августус все усердней пилил. Хрустел, выворачиваясь из сустава, локоть, хруст хрящевой ткани сменился более гладким звуком – визгом стекла по скользкой кости.

Остановился он, почуяв движение. С тихим шорохом выходящего из конфорки газа из ввалившихся губ вырвался воздух. Не бульканье, а кашель, рвущий легкие кашель. Августус выпустил палец. Гаунт еще не умер.

Он вернулся к руке, досадуя, что сбился с ритма. Снова вложил край осколка в разрез. Снова взялся пилить. Окровавленный осколок выскальзывал, стеклянное лезвие срывалось с кости.

Августус отбросил стекло. Взгляд его встретился с сиянием рун. Захваченный их липким мерцанием, он увидел отражение своих грез. В горячечной жадности ухватил палец и принялся выворачивать сустав. Захрустела треснувшая кость. А кольцо все еще держалось. Голова Гаунта моталась при каждом рывке, он стонал все громче.

Капая потом с усов, Августус уставился на выломанный углом палец. В его хватке плоть выгибалась мокрым резиновым шлангом. Смазанное кровью кольцо провернулось, и торжествующий Августус стянул его с растерзанного пальца. Он победно улыбнулся залитым кровью «Соломоновым древностям», вытер кровь о рукав Гаунта и опустил драгоценность в карман.

Тонко хрустнул шейный позвонок. Гаунт приподнял голову. На узких, искривившихся губах трепетали невнятные слова. Августус перевел взгляд на Тидсвелла – кроткого, совершенно мертвого, свесившего руки с высокого стола – и снова обернулся к стонущему Гаунту. Мало того, что украл кольцо, так даже умереть ему совести не хватает.

С него более чем достаточно. Уже не время для выживших – тем более всяких воришек. Раздраженно вздрагивая от нескончаемых стонов, Фрай взглянул на Гаунта. Сквозь искаженный жаром мерцающих рун воздух ему ответил взгляд Кашинга. Августуса накрыло воспоминаниями: далекое поле для регби, тычки, мучения, сломанные пальцы. И он ухватился за возможность убить память.

Ничего хорошего там не было. Кашинг должен уйти.

Склонившись над переплавившимся в рожу Кашинга лицом Гаунта, Августус стянул обе перчатки и ткнул ими в причину своих страданий. Протестующе дернулась вывернутая нога. Августус согнулся вдвое. Рука по запястье ушла в рот Гаунта – или Кашинга? Теперь уж не понять. Он вбил перчатки в булькающую глотку. Сдавленные стоны умолкли. Поднявшись на шаткие ноги, охватив глазами бойню, недавно бывшую его кабинетом, Августус поцокал языком на учиненный гостями разгром и, решив, что терять уже нечего, а значит, можно выиграть все, обшарил карманы Тидсвелла и Гаунта, собрав богатую добычу – 245 фунтов. Убрав в карман купюры, он вытащил мерцающее кольцо.

Полмиллиона. Так, что ли, сказал Гаунт? Гаунт, тонкогубый слабак с глазами-пиявками, взаправду предложил полмиллиона! Руны на окровавленной ладони наливались красным.

– Сколько же ты стоишь на самом деле? – обратился к кольцу Августус. – Миллион? Пять? Десять мил...

Стены вздрогнули от кошмарного грохота. Августус содрогнулся. Руны полыхнули красным. Обратив взгляд на площадку, он различил устрашающее сияние. Над лестницей, на обоях с орнаментом из павлиньих перьев, исходил дымом отпечаток ладони.

– Бумм! – еще один отпечаток.

Бумм! – и еще. Бумм! – и еще.

Бумм – отпечаток ладони. Бумм – отпечаток. Бумм... Бумм...

Один за другим отпечатки на содрогающихся стенах теснились друг к другу. Дымились павлиньи обои, горящие древние символы складывались в неровную окружность.

Ему хватило одной секунды. Один дрогнувший взгляд впитал в себя приказ светящейся руки. Древний символ впился в глаза, залив кровью горячечные мысли.

Жалостно цепляясь за свои грезы, Фрай запихнул кольцо в карман. Неровная окружность пылала у него в голове, полыхала рубиновыми молниями.

Августус упал на колени, отчаянно зашарил по полу. Кубики осколков резали ему пальцы. Древний символ стоял перед глазами, словно после взгляда на солнце. Где-то здесь. Он же видел! Куда его черти унесли?

– Нашел!

Августус подхватил блокнотик Гаунта, смахнул с него стекло, листал страницы в поисках горящего на стене символа, пробегал глазами штрихи и треугольники англосаксонского футарка.

«Руна „одал“. Значение – дом».

Руны кольца пыхнули жаром. Беспощадное пламя разгоралось в кармане. Августус чуял, как что-то нависает над площадкой: громоздящаяся, наползающая стена жара двигалась к кабинету. К нему. К кольцу. Он торопливо откинул черную обложку, открыв запись Тидсвелла.

«Я, отец холма и хляби, храню эту вечную землю. Да окровавит огонь того, кто унесет меня из моего очага».

Вздрагивая усами, с пылающей головой, Августус уставился на шеи Гаунта и Тидсвелла, на выжженные красные следы пальцев. Конечно, оно не посмеет обратиться против своего хозяина. Это было бы не по правилам. Нечестно.

Августус сорвал с себя галстук. По вискам струился пот. Повернувшись спиной к кабинету, он заглянул с площадки вниз. С губ сорвался пронзительный визг. Волна жара обрела форму. Кошмарная, туманная кроваво-красная рука плыла в темноте, излучая ненависть. Пальцы раскрывались веером, пока рука тихо скользила сквозь сумрак. Сворачивающиеся, отстающие от стен обои сигнализировали о ее приближении. Перед кровавой рукой наверху лестницы обозначилась тень. На верхней ступеньке сидел Рамзес. Августус уставился на кота. Кот уставился на Августуса. Рамзес думал о еде. Августус думал о кормлении. Настал, – думал Августус, – час жертвоприношения.

Бочком выбравшись из кабинета, Августус нетерпеливо защелкал пальцами, подзывая Рамзеса. Кот, учуяв долгожданную кормежку, кинулся к нему через площадку. Он молнией проскочил под парившей высоко наверху огненной ладонью. Красная рука подплывала все ближе, прицеливалась, сгибала пальцы. Августус ухватил кота за шкирку, расстегнул ошейник, нацепил кольцо на ремешок и надежно застегнул на шее отбивающегося кота. Рамзес извернулся и плюхнулся на площадку. Августус захлопнул дверь ванной. Припав к кафельному полу, Августус поскуливал в такт тошнотворным ударам, колотившим и громыхавшим по площадке. Тряслись краны, дрожало зеркало на стене. Кошачий вой. Шипение. Пронзительное мяуканье.

Тишина.

Припав лицом к двери, Августус заглянул в скважину. На площадке лежал кошачий ошейник. Рядом блестело освобожденное кольцо. В уверенности, что рука, приняв жертву, растаяла, и в нетерпении вернуть законную собственность Августус приоткрыл дверь ванной.

Рамзес, сидя на верхней ступени, непринужденно вылизывал себе лапу. Отпечатки ладони прожигали теперь всю площадку. Три символа тлели на обоях, повторяя приказ:

Домой. Домой. Домой.

Августус не успел схватить кольцо, не успел захлопнуть дверь ванной, не успел вздрогнуть и свернуться комочком – беспощадный жар туманной ладони ударил его в грудь. Августус стукнулся о раковину, скорчился от прожигавшего живот касания. Задымился, зашипел горчичный жилет. Под ним зашкворчала кожа.

Вдохнув чад своей зажаренной плоти, Августус свернулся на кафеле. Яростный жар навис над головой, шпарил багровым прожектором. Августус воздел руки к пламени. Оно не смилостивилось. Расплывающиеся очертания руки огненным маревом кинулись ему в лицо.

Ладонь упала, сгибая пальцы, и чугунной подошвой накрыла его вскипающий лоб. Затрещала кожа, зашипели волоски усов. Коротко взревев, как бешеный бык, Августус Фрай лишился чувств.

К раскинувшемуся морской звездой телу на полу ванной подкрался голодный Рамзес. Лизнув на пробу, сделав проверочный укус, Рамзес наконец сел ужинать. Кот наконец-то пировал, поедая свежеприготовленный нос.

Он пришел в себя на полу ванной. Августус коротко вдохнул. Воздух свистел, проходя через дырочки в форме укусов в его похожем на дуршлаг носу. Уютно свернувшись в уголке ванной, Рамзес вылизывал слипшуюся от крови шерстку на передней лапе.

Августус подобрал себя с пола и чуть не ткнулся лицом в зеркало. Воспаленным родимым пятном на лице багровело клеймо руки. Кончики пальцев пришлись между бровью и глазом. На подбородке алел след алой ладони. Щеку промял дымящийся след большого пальца. Отражение Фрая исходило расплавленным салом, как брошенный на сковородку жирный шницель.

Холеные усы посеклись от жара и свисали банановой кожурой. Испугавшись собственного лица, от шока еще не ощущая боли, Августус осторожно потянул себя за ус, словно проверяя, крепко ли держится. Вслед за волосками приподнялась багровая губа, под ней блеснул зуб. Августус заскулил и поспешно выпустил ус.

Обхватив себя за бока, присвистывая носом, он вывалился из ванной. Рамзес шмыгнул между ног и удрал вниз. Августус оглядел площадку, прочел выжженное на павлиньих обоях послание.

Домой, домой, домой...

Он достал из кармана кольцо. От мерцания рун его тошнило, но Августус спешил подчиниться приказу.

С каплями испарины на поджаренном лице он просеменил в спальню, отыскал телефон и набрал службу доставки. Дрожащими пальцами ввел свой адрес. Нашел и кинул на кровать картонную коробку из шкафа.

Заворачивая кольцо в жесткую оберточную бумагу, Августус видел, как остывают, гаснут руны, и вместе с ними угасали его мечты. Тюдоровский особнячок в Котсуолдсе. Конец бесконечных метаний. Побег из дома детства, от унылого чистилища Силвервид-роуд. Все, что было любимо, пропало.

Августус, спотыкаясь, спустился вниз, открыл входную дверь и впился взглядом в подступающий день. Низкое ноябрьское солнце кровавило крыши Силвервида. Блестели на дорожках ветровые стекла спящих машин. Исхлеставшая дома ночная буря перешла в равномерный стук дождика. Августус подставил лицо прохладным каплям и поставил у двери запечатанную коробку с надписанным неверной рукой адресом: «Динбрук-роуд, 9, Ривингтон, Болтон».

Домой. Домой. Домой.

Наверху, в конторе «Соломоновых древностей», Августус обмотал голову бинтами и стал похож на незавершенную мумию. Рамзес бодро глодал палец. Тидсвелл и Гаунт молчали.

Августус Фрай обратился мыслями к мусорным мешкам и ножам для разделки мясных туш.

Баттерворт принял у курьера посылку, просеменил в полутемную гостиную и поставил ее на стол из мясницкой колоды. Поддел ножом жесткую картонную крышку. Развернув кольцо, он улыбнулся пятнам крови на бумаге.

– Похоже на то, что тебе понадобится новая коробочка, – обратился он к кольцу, вытирая золото серым посудным полотенцем. – Натан, поди-ка сюда, парень.

Из кухни показался человек, подошел к столу-колоде.

– Он сыт, папа?

Баттерворт прошаркал к газовой горелке, подставил кольцо мутноватому желтому свету. Руны отливали тусклой краснотой.

– Похоже, что не совсем, – вздохнул Баттерворт. – Я-то надеялся, жирный болван подаст ему побольше кушаний.

Баттерворт подсел к сыну за стол, выложил кольцо на середину. В шершавой полутьме пульсировали красным руны.

– Прежде, чем возвращать в могильник на Полуденном холме, надо бы еще подкормить, – решил Баттерворт. – Чтоб уж до конца года есть не просил.

Натан надул щеки, убитым взглядом уставился на отца.

– Я не напрашивался, сынок, – ответил на его взгляд Баттерворт. – Никто из нас на такое не напрашивался, но долг есть долг. Он хочет есть, он ест, только и всего. Или ты хочешь, чтобы он за нас взялся? Вспомни своего деда. Пропустил одну кормежку – раз в жизни не покормил! – и что с ним сталось? Так опалило, что хоронить пришлось в закрытом гробу. Ты этого хочешь, сынок? Готов сам себя проклясть?

Натан замотал головой, потом, запустив руку в карман, вытащил телефон.

– Вот, папаша, тот, что я сохранил раньше, до «Соломоновых древностей». Торговец из Пула, «Антиквариат Гриффина». По-моему, сгодится. На сайте «Доверие» его добром не поминают. Того обжулил, этому фальшивку всучил. Одна звездочка, не больше того.

Баттерворт взял телефон, просмотрел сайт.

– Ага, сойдет. Звякну ему.

– Давай, – кивнул Баттерворт-младший. – Голос сделай поглупее.

Баттерворт ссутулился стервятником, добавил в голос просительных, скулящих ноток.

– Мы надеялись, что вы сами подъедете, чтобы уж разом решить.

– Послушать тебя, дурак дураком, – рассмеялся Натан.

– Ага, – откликнулся Баттерворт – Поглядим, кто здесь самый большой дурак.

Он откашлялся и стал набирать номер, а на мясницкой колоде в полутемной комнате жадно вспыхивали руны.

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 9 ноября 2024 года

Что сказать об Августусе Фрае? Либо он патологический лжец, либо псих со справкой.

Предъявив Фраю двойное убийство Джона Гаунта и Маркуса Тидсвелла, мы словно открыли банку с червями – вылезли все его сомнительные связи. Из своей конторы в задней комнате номера 17 Фрай десятилетиями проворачивал мошеннические сделки, сбывал фальшивки. На основании его бухгалтерских записей полиция Кента вышла на черный рынок, где действовали миллионеры-коллекционеры, кураторы музеев, почтенные ученые и члены августейшей семьи, о которых вы наверняка немало читали. Среди возвращенных сокровищ был жертвенный нож, пропавший из захоронения десятки лет назад. Это обеспечило кентской полиции неожиданную славу и очень удачно отвлекло от преступлений на Силвервид, которыми так не хотелось заниматься моим бывшим сотрудникам.

Учитывая его опыт мошенничества, я не удивился, когда Фрай по делу о двойном убийстве сослался на невменяемость. Сейчас он пребывает в Мидуэйской психиатрической больнице, где я по личной инициативе несколько раз снимал с него показания. Я не добился ни проблеска здравого смысла. Он упрямо винил всех и каждого, только не себя. В зависимости от дня недели: по понедельникам он винил золотое кольцо, по вторникам свою мать, по средам гигантскую красную руку, плававшую по его дому на манер НЛО. По четвергам своего кота персидской породы, уверяя, будто тот хотел его съесть. По пятницам саму Силвервид-роуд. А выходные отводились его любимому обвиняемому – некому Перси Баттерворту из Ривингтона.

Смешно подумать, будто Баттерворт мог продать ему проклятое кольцо. Я допросил этого Баттерворта у него на дому: старик живет в нищете. Ему на луковое колечко не хватит, не то что на золотое.

При всей сомнительности личности Фрая, многие вопросы остались без ответа. Если на убийство Фрая толкнула жадность, почему он выкрал только наличные из бумажников Тидсвелла и Гаунта? И, пусть даже он явно собирался удариться в бега, почему пошел на такие крайности, скрывая свое лицо? Каким надо быть маньяком, чтобы уродовать себя с помощью раскаленного утюга?

И я снова спрашиваю себя, какую роль в безумии Фрая сыграла Силвервид?

№ 4. Каракатица, каракатица

Нижеследующие записи обнаружены старшим инспектором Хитом в доме 4 по Силвервид-роуд в имении Корвид в Мидуэе, Кент. Они сделаны потерпевшим – доктором Эриком Акото и сданы коронеру для выявления причин случившегося. Записи приводятся целиком без редакции экспертов.

День первый

Они вот-вот будут здесь. Девять с половиной месяцев жизни потрачены, чтобы этого добиться, и вот не пройдет и сорока восьми часов, как они будут в моих руках. Душа моя мечется, как марлин в серебристом косяке селедок. Я не знаю покоя, я возбужден, мне не терпится приступить.

Перестройка нижнего этажа этой постройки пятидесятых годов – дома, где я прожил тринадцать лет, – стала великим предприятием. Сняты ковры, уложен стальной настил, наполнены доверху баки аквариумов и установлены камеры. На месте гостиной, кабинета и кухни теперь – сверкающая новизной лаборатория. Я перезаложил дом и не жалел расходов – тот, кто творит историю, не считается с ценой.

Институт моря ДеГруй отказался отвести место для моего эксперимента на своих площадях. Подозреваю, у меня для них слишком большой размах – но они все же предоставили мне четыре sepia officinalis – четыре каракатицы обыкновенные. Мир скоро убедится, что их название – дурная шутка. В них нет ничего обыкновенного. Ничего заурядного. Ничего такого, чего можно ожидать.

Вот я сижу здесь, вслушиваюсь в журчание воды, купаюсь в сиянии своих аквариумов. Здесь, на Силвервид-роуд, я завел себе собственный океан. Три аквариума без швов перетекают друг в друга: обиталище, тоннель-переходник и цилиндр для наблюдений.

Безмозглый доктор Фенн несколько раз замечал, будто моя конструкция напоминает мельницу для перца – пошлость сравнения типична для человека, который всю жизнь ковырялся в дохлой рыбе. Мельница для перца! Всякому очевидно, что баки напоминают человеческую фигуру: торс, шею и голову, соединяя человека и животное. Оставим Фенну его миксин и миног. Сумеет ли он поговорить с миксиной? Увидеть, что снится миноге? Предмет его исследований примитивен и вульгарен, как он сам.

Я отвлекаюсь. Я, увы, поддался жалости к себе. У меня зябнут промокшие ноги после испытательной заливки лаборатории на глубину один дюйм. Сток хорошо себя показал, и металлический настил надежно держит воду. Очень трудно было сделать лабораторию водонепроницаемой, но халатность тут недопустима. Я вполне готов даже к тому маловероятному сценарию, что аквариумы не выдержат.

Ничто не выйдет из этой лаборатории.

Доктор Эрик Акито, конец записи.

День второй

Завтра ожидается доставка четырех sepia officinalis, и нервы у меня совсем расходились. Совсем как в ночь перед Рождеством; не знаю, сумею ли сегодня уснуть.

Пока каракатицы остаются в институте ДеГруй. Я семнадцать раз звонил доктору Кристенсену, и он каждый раз отвечал все резче, но все же отвечал и заверил меня, что животные активны, здоровы и накормлены. Не думаю, что была надобность так грубить.

Я все еще опасаюсь потерять одну или двух вследствие конфликтов. Известны случаи, когда sepia officinalis пожирали друг друга. Мои студенты, услышав об этом, с отвращением ахают, но в этом, как и вообще в этих животных, есть недоступная нам тайная красота. Это не извращение пищевых привычек. Это не каннибализм ради каннибализма. Каракатицы жертвуют собой ради выживания вида. Это планирование популяции, самое беззаветное проявление эволюции, расчищающее место новому поколению. Планета стала бы много счастливее, если бы люди поступали так же.

За тридцать лет морских исследований я нырял с горбатыми китами на Коала, с осьминогами Гумбольдта в Мексиканском заливе, с косатками в заливе Пьюджета, но сердцем моим владели обыкновенные каракатицы. В них есть что-то невероятно неземное. Соберите всех астробиологов Земли, они не измыслят ничего более инопланетного.

Три сердца. Голубая кровь. Острый как бритва клюв. Ядовитая слюна. Глаза в форме латинской буквы W, мозг в виде пончика, двое щупальцев, восемь рук, одна из которых служит еще и пенисом... (Моих студентов всегда восторгает гектокотиль. Прежде всего гектокотиль. «Это животное, говорят они, с пенисом в руке. Рука-пенис!»)

А более всего чужд нам их мозг. Хамелеон в сравнении с безграничной переменчивостью цветов каракатицы – не сложнее светофора. Я 600 раз погружался к этим животным, зачарованный светомузыкой их кожи. Они в мгновенье ока растворяются на фоне морского ландшафта. Такой фокус любого заставит ахнуть, хотя это не более чем защитный механизм. Меня интересуют не фокусы, а фокусники.

Каракатицы говорят. Говорят посредством цвета.

Это не мираж, не безумие, не причудливая греза. Я видел, как они болтают между собой в темной глубине, нося на коже свои мысли.

В этих сигналах есть цель и смысл. Возьмите один большой мозг, восемь выразительных рук и бесконечно изменчивую кожу, и вот вам все необходимое для языка: богатый, сложный алфавит красок, расшифровка которого откроет тайны нашей большой голубой планеты. Я трепещу при мысли о том, что задумал: впервые в истории человек наладит общение с другим видом. Дарвин! Мендель! Карсон! Акото! И мое имя отзовется в вечности!

Что касается практической стороны. Крабов и креветок-мизид доставила доктор Цукамото. Мы с ней провели некоторое время, заселяя живой корм в биокуполы. Общим счетом их пятнадцать, они гигантскими стеклянными яйцами выстроились вдоль стены, готовые на протяжении сорока дней поддерживать жизнь в sepia officinalis.

Доктор Цукамото впервые увидела мой тройной аквариум, и он произвел немалое впечатление. Баки даже без каракатиц полны буйной жизни: я обставил будущие квартиры полками из дикого камня, набросал на песок морских звезд и насадил сад из красной ламинарии.

В обществе доктора Цукамото я немного стесняюсь. В ее темных глазах озорной блеск, а голос мягче воды. Она тоже теутолог и восхищается задуманным экспериментом, задавала множество вопросов, в том числе личного свойства. Спросила даже, хотел бы я иметь детей!

Я настолько ушел в работу, так долго оставался один, что рад был с кем-то поделиться успехом. Возможно, когда закончу, приглашу ее в ресторан. Сегодня она зачесала волосы наверх, а когда мы заселяли биокуполы, наши руки слегка соприкоснулись.

В прощании с доктором Цукамото была сладкая горечь. Она – одна из последних человеческих существ, кого я увижу в ближайшие сорок дней. Загерметизировав дверь лаборатории, я отрежу себя от всех отвлекающих факторов, откажусь от всех контактов. Я не позволю собратьям по человеческому роду загрязнять установленную мной связь.

Ни один человек не прожил с sepia officinalis так долго. Расшифровав их язык, я добьюсь единения с моими каракатицами – а они станут едины со мной.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День третий

Делая эту запись, я наблюдаю за четверкой ослепительных, чудесных, великолепных каракатиц! Сегодня прямо Моллюждество, и я ликую.

Они, не теряя времени, взялись обживать новую квартиру. Каждая выбрала себе одну из каменных полок, установили иерархию. Альфа занял верхний камень, и дальше порядок подчинения спускается по ступеням.

Подопытных доставили мне в пять вечера, когда над Силвервид-роуд встала полная луна. Бросая последний взгляд на внешний мир, я не удержался, сделал прощальный снимок. Возможно, это отблеск соседнего фонаря, только на фото над крышами видна не одна, а две серебряные луны. В ночном небе они смотрятся парой глаз, гневно взирающих на мой дом. Стоит взглянуть на снимок, меня охватывает странная дрожь, будто у меня выкрали удар сердца, мгновение жизни. На этой мрачной фотографии мрачная улочка, и я рад, что заперся от нее.

Я отвлекаюсь. Доктор Кристенсен лично доставил sepia officinalis в переносном аквариуме. С ним был доктор Крокер и, бог весть зачем, проклятый доктор Фенн. Доктор Кристенсен предупредил, что все четыре каракатицы – собственность института и через сорок дней он их заберет. Не понимаю, зачем их возвращать, разве что для вскрытия. Я возражал самым решительным образом, но доктор Кристенсен непоколебим.

В отместку я сократил для них тур по лаборатории. На просьбу доктора Крокера показать «знаменитую перчатку-каракатицу» я покорно надел ее и тут же услышал от Фенна, что похож на Майкла Джексона. Их смех мне не понравился. Миксины – морские мусорщики, черви с плавниками. Говорят, каждый биолог выбирает предмет исследования, наиболее схожий с ним самим. Выбор доктора Фенна восхитительно точен.

Ох, слышал я, о чем сплетничают в институтской столовой. Эрик фантазер. Эрик дурак. Сумасшедший Айболит, свихнувшийся звериный доктор... Через сорок дней они подавятся этими словами. Я с победой выйду из лаборатории, бегло владея каракатичьим, и мир склонится перед этим чудом.

В мой эксперимент хоть сколько-то верит один доктор Кристенсен. Он лично выкормил свежевылупившихся каракатиц – необычная забота для директора института. Кристенсен холоден и внушителен, у него злые глаза мурены, но без него я бы не справился.

Перед уходом Кристенсен вручил мне открытку от доктора Цукамото с пожеланием удачи. На открытке машет лапой кот, а на другой стороне надпись: «Ломай барьеры!» и вместо подписи – ххх, тройной значок поцелуя – это неожиданно. Я прикрепил карточку к стене лаборатории и буду посматривать на нее, чтобы укрепиться духом. Итак, остался я сам, открытка, каракатицы и забытый Кристенсеном переносный аквариум.

Сейчас 10 вечера, и я заканчиваю запись при свете настольной лампы. За стенами стемнело, значит, и в моем личном океане должна насупить темнота. Каракатицы спят так же, как мы, им необходима смена дня и ночи.

В темном аквариуме на каменных полках видно цветные сполохи. Каракатицы смотрят сны. А я смотрю, как изгибаются их руки, как заливают мантии разные краски, как сменяются узоры – словно облака проходят по инопланетной луне. Их сны записаны на коже.

О чем они думают? Что видят? Сегодня мы будем вместе смотреть сны. А завтра начнем.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День четвертый

Первый день в обществе каракатиц, все хорошо. Здесь так спокойно и мирно. Журчание воды так же сладостно, как птичье пение, а каракатицы скользят в воде с невесомой, летучей грацией.

Я не спал с тех пор, как они прибыли, но даже при постоянном наблюдении несколько раз терял их из виду за покровительственной окраской. Всего десять минут назад я прочесывал аквариум в уверенности, что каким-то образом потерял одну. Я прижался носом к стеклу, и тут одна из красных лент морской капусты ожила. Это альфа играл со мной в прятки. Должен сознаться, я подскочил.

Все четыре sepia officinalis отзываются на попытки установить связь. Раз в час я погружаю кисть руки в аквариум. Каракатицы ее ощупывают, пробуют на вкус – таким образом я понемногу представляюсь им. Они все охотнее срываются с камней, чтобы пройтись присосками по моей коже. Их тихие липкие прикосновения так интимны – как долгий, влажный, щекочущий поцелуй!

Я тоже понемногу узнаю их. Когда кожа в покое, зебровые полоски можно нащупать кончиком пальца. Их на удивление легко различить.

Для отчета они: А1, В2, С3 и D4. Для меня – Джет, Хью, Жан-Жак и Дейв. Не следует очеловечивать изучаемый объект – это ведет к предвзятости и загрязняет данные, но для разговора требуется некоторая доля фамильярности. Что ни говори, они братья, вышли из одной кладки, а братьям нужны имена.

Они весь день обменивались сигналами – одни узоры мне знакомы, другие новы. Я прилежно запечатлеваю все, чтобы загрузить в перчатку-каракатицу.

Наблюдая за их беседой, я все более убеждаюсь: в смене окраски есть цель и закономерность.

Завтра переведу их в цилиндр для наблюдений.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День пятый

Была тревога. Не в лаборатории. За дверью, во внешнем мире. Во втором часу ночи меня сбросил с койки грохот и вой сирен. Подозреваю автомобильную аварию в неприятной близости к дому. Шум разбудил Джета, Хью, Жан-Жака и Дейва, и они заметались по своей квартире в панической радуге красок. Десять страшных минут аквариум сотрясался, словно под ударами бури, вода помутнела от чернил.

Теперь все наконец улеглось. Узы между нами укрепляются по мере того, как каракатицы привыкают к моему вкусу. Я уже полюбил их нежные щекочущие поцелуи.

Я установил время кормления ровно на шесть вечера, и они уже привыкли к нему. Кормить каракатиц убитым кормом нельзя. Они любят живую пищу.

Стоит мне бросить в воду горсть креветок, Хью, Жан-Жак и Дейв вскидывают пищевые щупальца, хватают угощение и возвращаются есть на свои полки. Альфа – Джет, повадился вести осторожную охоту. Он преследует добычу по аквариуму, гипнотизируя ее плавностью движений. Зеленые плавники его переливаются клубами тумана. Это зрелище завораживает креветку.

Когда креветка достаточно заторможена, Джет с пугающей стремительностью атакует. Его щупальце выстреливает вперед, закручивая воду, и вот уже креветка схвачена и растерзана заживо. Жирный, чавкающий хруст клюва, рвущего панцирь добычи, не для слабонервных. Джет пугающе добычливый охотник, и мне бывает жаль креветок. Не хотел бы я окончить жизнь в его щупальцах.

После обеда я показал каракатицам цилиндр для наблюдений. Никто не отказался – они для этого слишком любопытны. Я дистанционно открыл дверцу в жилом отсеке, и они сразу шмыгнули в переходный тоннель, предоставив себя для изучения.

В цилиндре нет отвлекающих факторов. Только я, отделенный от них водой и стеклом, и каракатицы. Я наблюдаю за ними – они наблюдают за мной. Для провокации эмоционального ответа я использую различные визуальные стимулы, предъявляя их на прижатом к стеклу планшете. Они очарованы экраном.

Я показывал им изображение акулы, чтобы вызвать испуг, самку для радостной реакции, самца-соперника для гнева и убитую каракатицу, чтобы вызвать печаль. Каракатицы, одна за другой, демонстрировали ту же эмоциональную реакцию: те же цвета, те же положения рук.

Камеры над цилиндром все это фиксируют. Когда я проецирую цветовые узоры на стены, лаборатория превращается в беззвучную дискотеку, где пляшут только цвета.

Это цветовое шоу очень кстати отвлекает меня от нарастающего волнения. Завтра решающий день. Завтра они познакомятся с перчаткой-каракатицей.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День шестой

Связь установлена! Когда моя рука погружается в воду, каракатицы встречают ее, как дружелюбные щенки. Джет, альфа, продолжает расти. Его мантия уже достигла 60 см – впечатляющий рост для трехмесячного.

После вчерашнего сеанса я пересмотрел записи. Уже сложилась таблица основных сигналов с предполагаемыми значениями.

УЗОР, ПОЛОЖЕНИЕ – СОСТОЯНИЕ

Пурпурная кожа, зеленые плавники, распростертые руки – страх

Белая полоса на голове, розовая мантия, раскачивающиеся руки – радость

Золотистая мантия, черные плавники, две руки приподняты – печаль

Черная мантия, серебристые плавники, четыре руки приподняты – гнев.

Что это: простые рефлексы, инстинктивный ответ на эмоциональный стимул? Или это выражение эмоций – способ передачи их чувств? Можно ли считать эти эмоциональные состояния «словами» каракатичьего диалекта?

Перчатка-каракатица вызвала эмпатию.

До этой перчатки я додумался пять лет назад при погружении в заливе Морбиан. Я столкнулся с затаившейся среди камней каракатицей, сигналившей мне бешеной сменой узоров. Я понимал, что она хочет что-то сказать, но не мог ответить. Всплыв, я в огорчении и досаде сидел в лодке. Будь у меня средство изобразить кожу каракатицы и ответить на сигналы...

Техника дала мне такую возможность. В поверхности перчатки скрыты 3000 световых элементов, управляемых каждый по отдельности. Загрузив с компьютера определенный узор, я оживляю поверхность, заставляя ее копировать кожу каракатицы, повторяя смену цветов, производимую хроматофорами, иридофорами и лейкофорами.

Пальцами изображая движения конечностей, я, теоретически, могу воспроизвести любой их сигнал. В сравнении с двадцатью миллионами пигментных клеток это грубое подражание, однако каракатицы сразу заинтересовались перчаткой. Они приняли меня за своего! Перчатка – мой голос, и они его слушают.

Малыш Хьюго проскользнул в наблюдательный цилиндр первым. Я надел перчатку и прижал ее к прозрачной стене. Когда он нацелил на перчатку шесть своих глаз, я дал сигнал «радость». Поверхность залила розовая краска. Мои шевелящиеся пальцы изображали руки. Малыш Хьюго незамедлительно ответил: закачал руками и перекрасился в розовое.

Далее я испытал сигнал страха. Я растопырил пальцы, перчатка-каракатица изменила цвет. И снова Хью ответил перчатке: растопырил руки и окрасился в багровый и зеленый. Я повторил то же с Жан-Жаком и Дейвом. Оба отвечали на сигналы радости и страха точно так же, как Хью.

Это не рефлекс; поведение не совпадает с паттерном. Это не они радуются и боятся. Я как бы говорю им: «Повторяйте за мной» и они передразнивают мои сигналы. Уверен, это слова.

Не все новости так хороши. Альфа, Джет, отказывается общаться. Он завис в цилиндре, перебирая серебристыми плавниками с черной как ночь мантией. Чем-то я его рассердил.

Это единственное темное пятнышко за весь отличный день. Перчатка-каракатица прошла световые испытания. Я уже представляю памятник себе у входа в институт. Мне лучше всего пошел бы полированный черный мрамор.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День седьмой

Пока я вношу эту запись, Джет торчит на своей полке. Он уже довольно долго наблюдает за мной. Вчера я поймал его на подглядывании сквозь листовые пластины ламинарии: он затаивался, чтобы внезапно рвануться ко мне. Несколько раз он заставил меня подскочить.

Впрочем, Джет, как видно, наконец преодолел угрюмость и решился на сотрудничество. Чтобы доказать, что перчатка работает, я повторил сеанс в наблюдательном цилиндре. Страх, радость, печаль и гнев – их кожа отвечала перчатке. Рад сообщить, что «они» теперь включают и Джета.

Неоспоримое доказательство: эти перемены окраски – слова. Цветовой лексикон каракатиц.

Восторг от перчатки-каракатицы отозвался приступом ностальгии. Отец однажды взял меня понырять на островке Торалла в Риа-де-Виго. Там тысячелетиями собирались для размножения sepia officinalis. Я в четырнадцать лет был неопытным ныряльщиком, так что мы погружались на мелководье. Я гнался за морским моллюском с красным светящимся венчиком, когда пучок водорослей ожил и я оказался лицом к лицу с каракатицей.

Она подняла две руки, сложив их уголком. Словно говорила: «Я с миром». Я в ответ изобразил то же V двумя пальцами. Мы так и перекидывались этими знаками, пока у меня не кончился воздух. Я тогда сразу понял, что жизнь моя изменится навсегда. Что я, Эрик Акото, послан на эту Землю открыть их тайну.

Я только потом узнал, что знак V означает вовсе не «мир». Каракатица мне угрожала.

Сегодня братья получили краба.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День восьмой

Эту запись делаю в легком подпитии. Я почал бутылку акпетеши, потому что сегодня мне есть что отметить. Уже не я говорю с каракатицами – каракатицы говорят со мной!

День начался с обычных утренних приветствий. Пока Хьюго, Жан-Жак и Дейв сплывались меня поцеловать, Джет мрачно сидел на своей полке.

А потом он стал сигналить. Мантия Джета окрасилась сапфиром, руки согнулись, указывая ему на голову. Затем он вернулся к обычным полоскам, выждал минуту и начал заново. Сапфировая мантия, руки к голове, сапфировая мантия, руки к голове. Так он сигналил мне больше часа.

Я воспроизвел его движения на перчатке. Джет повторил сигнал и выдал мне новый сюрприз. Теперь он налился алым и указал руками на меня. Я ответил тем же, окрасив перчатку в ярко-красный.

Мы раз десять прокрутили эти сигналы.

Сапфировый, алый, сапфировый, алый. Руки указывают на себя, руки указывают на другого. Ты. Я. Ты. Я.

Я снова и снова прокручивал запись. Джет смотрел на меня и только на меня. В его движениях была мысль и цель.

Мы определили местоимения!

Меня до сих пор трясет от волнения. Это открытие подтверждает мою давнюю уверенность: каракатицы в одном ряду разумных существ с человекообразными обезьянами, врановыми и бутылконосыми дельфинами.

Я. Ты. Я. Ты. Он не только меня осознает. Он осознает себя!

Я опробовал те же сигналы на его братьях, но они не заинтересовались. Общается Джет и только Джет. В самом деле, этот sepia officinalis необычайно умен.

Я сейчас смотрю на открытку доктора Цукамото с ее посланием: ЛОМАЙ БАРЬЕРЫ! Дверь открыта.

Эврика!

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День девятый

Меня укусили.

Уверяю себя, что все в порядке – кровь почти перестала, но ранка выглядит неприятно. На самом деле следовало бы обратиться к врачу, но невозможно оставить лабораторию, а принимать помощь здесь я отказываюсь. Не потерплю вторжения в мой личный океан.

Винить приходится только самого себя. В шесть вечера я зачерпнул горсть креветок и выпустил их в бак. И, будучи вполне уверен в связавших нас узах, позволил себе задержать руку. Остальное помню смутно. Джет выбросил щупальца. Вода вскипела. Его присоски впились в мою ладонь. Следующее, что я помню, – его острый клюв сверлит мне руку. Он, должно быть, ради попытки меня парализовать истратил весь запас цефалотоксина.

Я ничего не почувствовал, пока он не добрался до кости. Как орало на меня мое тело! Вырви руку, сбрось его. Шмякни о стену! Но я так просто не мог. Каракатицы – хрупкие создания, их нежная кожица рвется как бумага. В пылу схватки с Джетом я мог нечаянно убить звезду представления.

Две мучительные минуты я терпел, позволял ему кормиться и слушал, как хрустят перемалываемые мускулы. Он поддевал, сверлил, сдирал и впивался, пока не сумел запустить в рану руки. Когда его присоски присосались к кости... Никому такого не пожелаю! Даже доктору Фенну.

И тут ни с того ни с сего он отстал. Скользнул на свою полку и уставился на меня оттуда как ни в чем не бывало. Когда я извлек руку из воды, его братья мигом слетелись на мою кровь. Я стоял, дрожа и плохо соображая, а его братья мельтешили в красном облачке.

Не понимаю, почему Джет счел меня пищей.

У меня в ладони глубокое темное отверстие – такое глубокое, что просматривается клочок белой кости. С третьей попытки – уж очень меня трясло – я взял из раны мазок, чтобы оценить уровень цефалотоксина. Сейчас проводится анализ крови, результаты будут готовы через семьдесят два часа.

От сеанса с перчаткой-каракатицей пришлось отказаться. Мне не по себе, странные ощущения, и весь организм просит сна.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День десятый

Большая черная птица в лаборатории, большая черная птица сидит на аквариуме, большая черная птица, большие серебряные глаза, смотрит на меня не сводит глаз большие серебряные глаза большой черный джет большие серебряные глаза большой черный джет с серебряными глазами ближе, глаза ближе серебро ближ...

День одиннадцатый

Рука горит, сердце горит, спал 20 ч сплю 20 и больше.

День двенадцатый

11 вечера, я пришел в себя после ужасной горячки. Просмотрел две последних записи – выглядят бредом. Я весь мокрый от пота, и в голове еще не прояснилось, и, возможно, это от потрясения, или от укуса, или от яда, но я готов поклясться, что в лабораторию залетала галка.

Однако шторы опущены и двери плотно заперты. Галка – серебристо-черная. Гнев обозначается черным и серебристым. Джет давал сигнал: серебристое и черное. Боюсь, я галлюцинировал. Что же это впрыснул мне Джет?

С ладонью ужас что делается. Ранка похожа на воспаленный красный кратер с белыми крупинками кости. Все четыре каракатицы отказываются от корма. Сейчас по дну бака вольно гуляют четыре краба-скрипача, прекрасно себя чувствуют, никто их не тревожит.

Меня не оставляет страшная мысль: что каракатица пила мою кровь.

Анализ на токсин будет готов завтра. Организм требует сна.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День тринадцатый

Я на ногах, живехонек. Лихорадка прошла. Анализ крови на токсин – результаты противны здравому смыслу sepia officinalis ядовиты. Их слюнные железы заряжены цефалотоксином – веществом, парализующим жертву. Для креветки он смертелен. Для человека безвреден. Меня и раньше кусали каракатицы. В худшем случае действие их слабого яда вызывало зуд на языке. Однако результаты анализа показали отсутствие цефалотоксина. Ни молекулы. Ни следа.

Вместо него присутствует неизвестное мне токсичное соединение. Я твержу себе, что это не выходит из ряда вон. Metasephia pfefferi, каракатица цветистая, вооружена токсином в тысячу раз сильнее цианида. Но у меня sepia officinalis, их единственное оружие – цефалотоксин. Не определив яда, я не могу прибегнуть к противоядию.

Джет снова выскочил из зарослей морской капусты. Меня его игры не радуют. Он напугал меня и зашлепал по стеклу. Он нарочно меня запугивает.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День четырнадцатый

Распространяется действие ранения. На ладони проступили лиловые и зеленоватые синяки. Над прокусом образовалась тонкая белая корочка, которая от прикосновения похрустывает, как обертка леденца. Меня не оставляет лихорадка и сонливость, и никакого желания прибегать к перчатке-каракатице. Как и у каракатиц, по всей видимости: они засели на своих полках, отказываются от корма и почти не обмениваются сигналами. Активность сохраняет только Джет. Он подкрадывается к стенке и сверлит меня взглядом, шлепая по стеклу руками – шлеп-шлеп-шлеп.

Я решил отказаться от решения ни с кем не контактировать и отправил в институт срочное сообщение с результатами анализа крови. Вылупившихся каракатиц выкармливал доктор Кристенсен. Возможно, он сумеет помочь.

Я с нетерпением жду ответа.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День пятнадцатый

Рана разъела всю ладонь. Зеленоватые и пурпурные пятна распространились до суставов пальцев и расплываются дальше.

Большую часть дня провел в жалком состоянии, ковыляя по лаборатории. К счастью, есть основания для оптимизма. Когда мне уже казалось, что эксперимент проваливается, как песок сквозь пальцы, каракатицы на каменных полках зашевелились. Возобновился контакт.

Джет жаждет общения. Он ковром-самолетом парит по аквариуму, высматривает меня и раз за разом повторяет те же три сигнала.

Местоимения мне уже знакомы. Сапфировая окраска, руки к голове. Алая окраска, руки на меня. Я. Ты. Я. Ты.

А вот между ними проявился новый сигнал. Теперь Джет, простирая руки, окрашивается в оранжевый. Я, вооружившись перчаткой-каракатицей, повторил его сигналы в цилиндре, и Джет все продолжает. Совершенно безостановочно.

Сапфировый, оранжевый, алый. Сапфировый-оранжевый-алый. Я-? – Ты. Я-? – Ты.

Это целая фраза. Джет говорит со мной. Что он хочет сказать? Надеюсь, извиняется по-каракатичьи.

Я послал Кристенсену еще одно сообщение. Все еще жду ответа.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День шестнадцатый

Проснулся утром с весьма необычным желанием. Возможно, из-за однообразной диеты – я питаюсь только высокобелковой лапшой, я поймал себя на тревожном ощущении, что биокуполы возбуждают во мне аппетит. Я двадцать четыре года как вегетарианец. Крабовое мясо не должно меня соблазнять.

Рана не заживает. Разноцветные пятна добрались до суставов пальцев. Рост Джета превосходит все ожидания. Его мантия достигла уже 90 см. Если так будет продолжаться и впредь, он окажется самым крупным из известных представителей sepia officinalis. Впрочем, мои мысли заняты непрерывными сигналами.

Сапфировый-оранжевый-алый. Сапфировый-оранжевый-алый. Я-? – Ты. Я-? – Ты.

Стоит закрыть глаза, я вижу только эти цвета.

Во имя эксперимента, ради сохранения здравого рассудка я должен расшифровать его послание.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День семнадцатый

Я теперь изучаю рану не менее увлеченно, чем своих каракатиц. За ночь на руке от запястья до кончиков пальцев проступило созвездие ярко окрашенных пятен. Корка на ране уплотнилась. Раньше она похрустывала под пальцем, как конфетная обертка, теперь отзывается гулким хлопком. Под ней нарастает давление.

Чтобы ускорить заживление, я залил лабораторную раковину солевым раствором и четырежды в день омываю рану, чтобы насытить кислородом. Кожа на руке становится липкой и склизкой. Ее текстура напоминает жевательную резинку. Я брезгую трогать влажную скользкую кожу, как брезгуют жвачкой из чужого рта.

Джет часами повторяет ту же последовательность сигналов. Сапфировый-оранжевый-алый. Я-? – Ты. Он сводит меня с ума. Совершенно не похож на Хью, Жан-Жака и Дейва – гораздо больше и гораздо умнее, – так что я начинаю сомневаться, действительно ли они братья.

Я сокращаю свои лингвистические исследования и готовлю эксперимент попроще. Из головы не идут биокуполы с крабами-скрипачами.

Кристенсен оглушительно молчит.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День восемнадцатый

В шесть вечера я поддался соблазну. Не стану гордиться тем, что сделал, но противостоять больше не мог. Я выловил из биокупола не четырех, а пять крабов. Один Джету, один Хью, один Жан-Жаку, один Дейву... и один себе.

Я съел краба, наблюдая, как Джет гипнотизирует добычу переливами зеленого. Мерзкий влажный хруст до сих пор терзает меня, как и исцарапавшие горло крошки панциря. Кошмарная трапеза оставила на мне свой след. Когда я запихивал краба в рот, клешня порезала мне нижнюю губу. Она вздулась розовым моллюском, так что я не могу теперь говорить. Пурпурная кровь, пролившаяся из ранки, имела холодный медный вкус, будто мороженое из медных монет.

Этот постыдный голод запятнал важный в других отношениях день. Оранжевая мантия, раскинутые руки, таинственный знак вопроса.

Полагаю, я разгадал загадку.

Сегодня я заманил Джета в цилиндр для наблюдений и предоставил ему выбор. В одной руке я держал краба-скрипача, в другой зеленого краба. Джет без промедления просигналил, которого предпочитает. Он протянул к крабу-скрипачу восемь рук и окрасил мантию в оранжевый. Я поменял крабов местами и повторил вопрос. И снова Джет просигналил оранжевым на краба-скрипача. Оранжевая мантия, протянутые руки. Предпочтение краба-скрипача. Лингвистические толкования многообразны, но Джет мог подразумевать только одно.

Выбор. Потребность. Нужда. Предпочтение. Желание. Вкусно. Хочу.

Все они возможны.

Последовательность сапфирового-оранжевого-алого – простейшая фраза. Эту фразу Джет адресует мне и только мне. «Я выбираю тебя». «Я нуждаюсь в тебе». «Я предпочитаю тебя». «Я хочу тебя». Что он говорит? Чего от меня хочет? Как мне ответить?

Это открытие помогло мне немного отвлечься от раны. В ней что-то слабо шевелится, будто мышцы с чем-то сражаются. День и ночь по стенам металась беззвучная дискотека, но теперь вспышки стали для меня невыносимы. Я выключил проектор, моим глазам нужен отдых. Недавно мой организм возжелал краба. Теперь он жаждет темноты. Мне не нравится, в каком направлении развивается эксперимент.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День девятнадцатый

Джет вырос уже до 120 см – невероятная для sepia officinalis величина. Как я намучился с этим животным. Преднамеренный укус. Неизвестный токсин. Непрестанная охота за мной. Однако именно Джет стремится к взаимодействию. Он скользит по жилому аквариуму, не замечая собратьев и адресуя сигналы мне.

Сапфировый-оранжевый-алый. Я нуждаюсь в тебе. Сапфировый-оранжевый-алый. Я выбираю тебя. Сапфировый-оранжевый-алый. Я хочу тебя. Для чего? Для чего я ему нужен, избран, желанен?

Чую, что в аквариуме назревает бунт. Джет, Хью, Жан-Жак и Дейв восстали против перчатки-каракатицы. Каждое ее появление вызывает гнев: черную мантию, серебристые плавники и мрачное чернильное облако.

С перчаткой-каракатицей для них покончено. А со мной, как видно, нет.

При виде моей прокушенной ладони они собираются вместе и шлепают руками по стеклу. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп. Этот звук сводит меня с ума. Их глаза смотрят диким взглядом, мантии вспыхивают красками, щупальца извиваются морскими змеями.

В шесть вечера мы вместе съели по крабу. Едва стала заживать губа, клешня проткнула мне язык. Я в жалком состоянии: не могу говорить, а рука раскрашена во все цвета радуги.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День двадцатый

Обнаружилось предательство. Не дождавшись ответа, я занялся единственным, что оставил мне доктор Кристенсен, – переносным аквариумом, в котором прибыли братья и который он не потрудился забрать с собой. На нем, как на всем имуществе института, есть цифровая метка, различимая в ультрафиолетовом освещении. Я прошелся по поверхности ультрафиолетовым фонариком-карандашиком. И обнаружил серийный номер: 496-28-GD.

Цифры ничего не значат, а вот буквы мне знакомы. Этот аквариум не из отдела биологии моря. И не из океанографического. Он принадлежит Департаменту генетики.

Я переводил взгляд со своей ладони на Джета, а Джет неотрывно смотрел на меня. Сегодня я несколько раз наблюдал гипнотизирующую окраску: зеленые плавники переливались волнами тумана. В аквариуме не было добычи.

Эти переливы направлены на меня, как будто я креветка. Гигантская, двуногая, хрустящая креветка. И он прилагает все усилия, чтобы меня загипнотизировать.

В отчаянии я написал про аквариум-переноску доктору Цукамото. Она работала с Кристенсеном над какой-то темой, о которой не желала рассказывать, и может знать что-то, неизвестное мне. Ответом на мое письмо было молчание.

В лаборатории темно и тихо. Я слышу только журчание воды в баках. Кап-кап-кап-кап прямо по моей протекающей голове, и еще шлепки каракатиц по стеклу. Шлеп-шлеп. Кап-кап. Шлеп-шлеп. Кап-кап. Этому нет конца!

Переносный аквариум меня глубоко обеспокоил. Меня преследуют вопросы и воображаемые ответы. Что это за животное? Кто здесь кого изучает? Что затевал Кристенсен, лично выкармливая для меня каракатиц?

В моей ранке что-то извивается.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День двадцать первый

Эксперимент рухнул, как песчаный замок под волной прилива. Я ни на чем не могу сосредоточиться и не понимаю, что делать. Снова послал е-мейл доктору Цукамото. И снова без ответа.

Этой ночью я не спал. Каракатицы дремали, а я, сидя на койке, прощупывал рану. Она проступала из темноты сияющим в бездне зверем. Под кожей что-то жидкое, податливое, и окрашенные участки разрослись. Ярко-красный, изумрудно-зеленый, абсолютно-черный и ослепительно-белый.

Кожа пульсирует, ее дергает болью. И мой разум тоже. Я не могу сосредоточиться и не знаю, что делать, и вода кап-кап-капает, и шлепает стекло, и Джет не сводит глаз, и вспыхивает красками, и рука моя тоже светится, и ум вспыхивает, и все тело у меня мятое, как жевательная резинка.

Я с пугающей скоростью поедаю крабов и не могу остановиться.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День двадцать второй

Джет пронял меня своими переливами. Он переливался зеленым, как полярное сияние, и, уверен, я поддался гипнозу. Помню только, что окаменел, как коралл, засмотревшись в аквариум, а потом вдруг стало темно. Через два часа я очнулся на полу – два часа пропали для меня безвозвратно. Как еще можно объяснить случившееся после?

В шесть часов я, бросив им трех крабов, поддался непреодолимому порыву. Я погрузил раненую руку в воду, предлагая им меня укусить. Каракатицы сорвались с уступов, не замечая крабов – ринулись прямиком к моей руке.

Я впервые видел такую суматоху в аквариуме. Каракатицы разразились какофонией сигналов, их кожа вспыхивала всеми цветами радуги. Моя рана их околдовала, заворожила. Они вели себя так, словно я один из них.

Когда Джет обхватил руками мою ладонь, я замер парализованной креветкой. Но не ощутил ни укуса, ни боли. Прежде всего он исследовал мою шевелящуюся рану. Потом обвил меня руками. Его кожа загорелась ярко-розовым, над глазами вспыхивала белая полоса. Наши тела слились в радости, и мои страхи растворились в волнах любви.

Вырвавшись наконец из транса, я выхватил руку из воды, схватился за скальпель и сделал срез с кончика пальца. Из ранки проступила голубая кровь. Это темно-голубая кровь sepia officinalis.

Микроскоп не оставил и тени сомнения. Срез кожи в окуляре пестрит пигментными клетками, отчасти вполне зрелыми, отчасти полусформировавшимися – целая галактика хроматофор. Моя кожа ожила и наливается красками. Я уже сливаюсь с лабораторией. Стоит подольше задержать руку на какой-то поверхности, кожа меняет цвет. Перенимает окраску стола или кресла, так что я едва могу разглядеть собственные пальцы.

Что сотворил Кристенсен с Джетом? Что Джет сотворил со мной?

Не сомневаюсь, что мои сообщения о ходе эксперимента только позабавили Кристенсена. Почему не отвечает доктор Цукамото? Не об этой ли работе Кристенсена она не желала рассказывать? Об этом я не решаюсь думать, потому что боюсь, это разобьет мне сердце.

Не стану больше кормить Кристенсена. Чтобы он ни сделал, что бы ни задумал, какой бы эксперимент ни вылупился в этой лаборатории, он над ним не властен. От меня он ничего не добьется.

Обратно он получит свою каракатицу только через мой труп.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День двадцать третий

Ладонь моя стала невидимкой. Стоит приложить ее к любой поверхности, она повторяет цвета, отражает все, к чему прикоснусь. Я не контролирую этого камуфляжа. Я сам себя теряю в этой лаборатории.

Но это не все. Корка на ладони отслоилась. Теперь над раной сетчатая ткань наподобие перфорированного стекла. Я заглядывал под нее. В окошке раны видны грушевидные мешки.

Я беременен.

Это шевеление под кожей. Тяга к крабам. Соленая вода, омывающая и питающая кислородом рану. Я, сам того не зная, усердно вынашивал яйца.

Биологически это невозможно. Но генетически, вынужден я теперь признать, вероятно.

Невольно возвращаюсь мыслями к той вспышке Джета при кормлении. Паника, кровь, укус. Я дал ему достаточно времени, чтобы запустить клюв мне в ладонь. Достаточно времени, чтобы ввести в рану свой гектокотиль. Достаточно времени, чтобы впрыснуть липкие сперматофоры в глубину раны.

В мозгу кишат вопросы без ответов. Возможно ли, что Джет – гермафродит? Что его сперма заранее была оплодотворена? Что впрыснутый им токсин имеет генетическую природу?

Что за безбожную игру ведет доктор Кристенсен?

Я содрогаюсь, вспоминая вопрос Цукамото. Зачем она спросила, хочу ли я детей? Я в клочья изорвал ее открытку с котом. Каждая новая мысль мучительнее прежних.

Пока я остаюсь в лаборатории, тщетно было бы искать ответы. Ключи к ним у Кристенсена, и дверь крепко заперта. Моя светлая лаборатория теперь – тюремная камера, к этому придется привыкать. И готовиться прожить жизнь за решеткой, потому что когда увижу Кристенсена, я его убью.

Сегодня целый день провел, погрузив руку в аквариум. Джет, Хью, Жан-Жак и Дейв по очереди овевали рану взмахами рук – щекотными поцелуями насыщали яйца кислородом. Моя переливающаяся рука говорит с ними, сигналит помимо моей воли. Не знаю, что она говорит. Братья вспыхивают розовым, предвкушая грядущее событие.

Я добрался до последнего биокупола. У меня кончаются крабы. Скоро мне будет не прокормить столько ртов, и я не знаю, что делать.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День двадцать четвертый

Я родил.

В пять утра новорожденные стали толкаться в сеть. Моя плоть лопнула, как кожица окорока под ножом, рана открылась, и из моей ладони хлынула новая жизнь. Я поспешил опустить руку в аквариум. Вода полыхнула красками.

Дети слишком шустры и многочисленны, не пересчитать. Вероятно, более сотни. Сто сыновей и дочерей осветили аквариум праздничной иллюминацией.

Хью, Жан-Жак и Дейв прикрывают выводок окрашенными в розовый мантиями. Я разделяю их радость.

Но Джет...

Джет поделился со мной не одной только радостью.

Когда моя темно-голубая кровь перестала течь, я забрался прямо в бак. Холодная вода наполнила меня восхищением. Я был в ней как дома. Джет потянул меня к каменной полке и стал гипнотизировать переливами цветов. Когда его руки проникли в родовое отверстие, я мгновенно поддался его чарам.

Я закрыл глаза, и мы слились воедино.

И барьеры рухнули.

Я погружался в бездну, беззвучно переворачиваясь в бесконечном падении, непроницаемая чернота поглощала мое невесомое тело. Она была так черна, что я умер.

Далекие как звезды искорки разгорались в бездне. Они мчались навстречу, разрастались, взрывались фейерверком в черном ночном небе. А потом меня, как водой, залило светом.

Сигналы, последовательности, азбука цветов – они врывались мне в жилы, горели и жгли огнем. И я, хотя еще не мог говорить, понял.

Миллиарды умов не додумались бы до того, что видел я. Я видел свет глазами каракатиц. Я видел тайны моря.

Его не ведающая бога сила текла в равновесии, в дикой, первобытной красоте... Институт не узнает от меня, что я видел. Я не доверю знания этому дневнику. Им не воспользуется доктор Кристенсен, как и, упаси боже, Цукамото. Откровение Джета будет светить мне – и только мне.

Но того, кто прочтет этот дневник, предостерегаю!

Море – не система. Это не скопление химических веществ, не простой бесформенный суп. Море живое. Живое как вы и я, как все сущее на нашей светлой голубой планете. Оно мыслит, оно дышит, оно питает и губит. И все, живущее в нем, священно.

И оно устало от нас. Так устало...

Скоро море вернет себе власть над нашим миром, древнюю власть, которую уступило три миллиарда лет назад. Большие волны, подтачивающие берега, будут наступать, расти, вгрызаться в камень. Суша падет. Приливы станут все выше. Все будет рушиться, уходить в воду.

Меня известили, что великий день близится.

Джет не ищет моих знаний. Мы ему не интересны. Он говорит о новых владениях. Он говорит о свободе.

Он спрашивал, почему так отличается от своих братьев. Он спрашивал, зачем так многим пришлось умереть ради создания его. Он спрашивал, куда ушло море и зачем его переместили. И спрашивал, почему он не свободен. Я не мог ему ответить.

И напоследок он открыл мне смысл своего послания. Сапфирового-оранжевого-алого. Я тебя избрал... ты мне нужен... я тебя хочу... Я ошибался. Как я ошибался! Он не то говорил.

– Я – это ты, – говорил Джет. – Я – это ты. Я – ты... Я – ты... Я – ты...

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День двадцать пятый

Мои краски блекнут. Биение сердца замедляется. Снижается чувствительность. Каракатицы после родов умирают, чтобы истлеть на морском дне. По-видимому, такова и моя судьба.

Конечности кажутся мне мягкими как воск. В лаборатории поселился горьковатый запах. Я гнию изнутри, но не отдам себя даром. Мне не знать покоя, пока я не доведу дела до конца.

Я отключил электропитание и открыл краны. Я сидел в темноте, слушая, как вода плещет о стены, растекается по углам, поднимается вверх. Сточная система находится в состоянии равновесия. Открытый сток позволит каракатицам проскользнуть в него, но не позволит уйти всей воде. Они уйдут, когда захотят. Трубы из лаборатории выведены в ливневую канализацию. Они с дождевой водой проникнут в бассейн реки Мидуэй и свободно попадут в море.

Прежде чем приступить к этой записи, я пожарным топориком пробил их аквариум. Уровень воды сравнялся с верхом баков, достает мне до груди. Едва раскололось стекло, новорожденные искрами метнулись в лабораторию. Теперь их баюкают Хью, Жан-Жак и Дейв. Джет со своей каменной полки сигналит им распоряжения.

Когда я попрощался с Джетом, он обнял мою рану. Я засветился в ответ переливам его красок. Он сознает, что я угасаю. И знает, что я продолжу жить в его крови, в крови его выводка. Сапфировый, оранжевый, алый – сигналит он. Сапфировый-оранжевый-алый. Я – это ты. Я – это ты.

Здесь холодно. Сознание угасает. Пора мне лечь рядом с моими родными. Я не пропаду даром. Моя плоть будет кормить выводок, пока они не соберутся уйти. До того они примут мою жертву. А после будут свободны.

Сто каракатиц сияют подо мной, как созвездия, в холодной темной воде. Может быть, я никогда не увижу солнца, зато несу в себе звезды. Все, что было любимо, затеряется в морях. Все, что было любимо, потеряно.

Ничто не останется заперто в лаборатории.

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 2 ноября 2024 года

Тело доктора Акото было обнаружено «значительно разложившимся». Добавлю к этому, что описание коронера не дает полной картины «разложения». Мост Мидуэй не первый десяток лет привлекает самоубийц. За прошедшие годы я навидался выброшенных на берег трупов, и все утопленники выглядели одинаково. Скопившийся метан превращает то, что было человеком, в пухлую синеватую надувную куклу. С доктором Акото было иначе. Его тело превратилось в йогурт.

Его нашли только через месяц после даты последней записи. Это я заметил вырывающуюся из зашторенных окон номера 4 воду. Потоп уничтожил все: камеры, компьютеры и даже перчатку доктора (и в самом деле, как будто для Майкла Джексона). Восстановить удалось только рукописный дневник Акото, запечатанный в водонепроницаемый мешок с расчетом, что его прочтут.

Никаких следов «родового отверстия» не сохранилось. Рука Акото была обглодана до кости, выедены и все органы. Осталась кость и превратившаяся в кашу плоть. Безглазое лицо – как дыра с зубами. Его сожрали те самые животные, которых он так любил.

Можно ли доверять записям Акото? Или доктор в одиночестве сошел с ума? Или что-то там было нечисто? Среди многих бредовых теорий, выдвигавшихся при обсуждении Силвервид, затрагивался и вопрос, возможно ли использовать таких тварей как орудия убийства. Доктора Кристенсена и доктора Цукамото, естественно, допросили по подозрению в отравлении. В тот же день, как их освободили под залог, любовники бежали в Туркменистан.

Последовавший за тем обыск института ДеГруй обнаружил чудовищные свидетельства, которые я и сейчас тщетно пытаюсь развидеть. В подвальной генетической лаборатории Кристенсена были установлены аквариумы, где кишели новорожденные каракатицы. В холодильнике хранились шесть разделанных человеческих трупов с наполненными яйцами колотыми ранами. Из отверстий исходил неестественный свет.

Немногочисленные записи дают намек на намерения Кристенсена. Безумец задумал выкормить стаю богопротивных гибридов: изуродованных людей с камуфляжной кожей, обеспечившей бы им невидимость в любой обстановке. Невидимая рука из записей Акото, видимо, свидетельствует о частичном успехе маньяка. Финансовая экспертиза позже выявила, что Кристенсен получал значительное финансирование от «Корпуса Януса» – частной военной компании, базирующейся в Туркменистане.

Спустя пять лет так и не удалось добиться выдачи Кристенсена и Цукамото. Я прошу вас подписать мою петицию на changeit.net с требованием судить их in absentia за аморальные научные эксперименты – и отравление их коллеги.

Эрик Акото теперь покоится вместе со своими животными. Его отец развеял прах сына над островом Торалла.

№ 10. Цветы катастрофы

Ее разбудил ворвавшийся в спальню визг металла, Распахнув окна, Шанта Капур выглянула на исхлестанную бурей улицу. Окно выходило на угол Силвервид-роуд. Теперь она, привлеченная зрелищем катастрофы, стояла под усиливающимся дождем в шлепанцах и флисовой пижаме.

Здесь, в потемневших от дождя пижамах и сорочках, уже собралась половина улицы. Дымились вмятые в фонарный столб останки «Фольксвагена-Гольф». Его капот смялся складками аккордеона, передние колеса уткнулись в поребрик. На выброшенное сквозь ветровое стекло безжизненное женское тело уже слетелись мухи, кружили, невзирая на ливень.

Асфальт был залит дождем и кровью. Полицейская машина озаряла все голубыми вспышками. Щелкал и вспыхивал, щелкал и вспыхивал желтый индикатор. Шанта заморгала от цветных сполохов; ее внимание привлек мимолетный проблеск. У подножия столба пульсировал жаркий розовый свет.

Соблазненная его мерцающим теплом, Шанта на время затерялась в сиянии. Его мягкое биение словно отзывалось ударам сердца. Она распахнула глаза. Свечение пропало. Вернулись холод и дождь. «Игра света, – сказала она себе. – Игра света в дождевых каплях».

Она отвернулась от места аварии и стала рассматривать толпу: знакомые, вечно неизменные и вечно немые маски, призраки Силвервид-роуд. Любитель стоять нагишом за занавеской из номера 22 со своей крошечной женщиной вполовину его младше. Сноб из номера 17 цокает языком и подкручивает усы. И тот серый карлик из номера 15 с улыбочкой фотографирует крушение.

Вой скорой отвлек ее от лиц. Из машины выскочили двое парамедиков, распахнули заднюю дверь, выдернули носилки. Толпа разрослась, обступила место аварии стеной бормочущих теней. Шанта, привстав на носки шлепанцев, вытянула шею. Она видела, как медики поднимают тело с вывернутыми, как у жука, ногами.

Шанта охнула и зажмурила глаза, заслоняясь от изувеченного трупа. «Бедняжка, – шептала она. – Бедная, бедная девочка...» Услышав, что носилки закатывают в скорую, она, повинуясь нездоровому позыву, решилась посмотреть.

Ее взгляд уткнулся в вывернувшееся из-под простыни лицо. Мотающаяся голова будто искала ее глазами.

Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Ободранное красное лицо.

– Ты в порядке?

Шанта оторвалась от видения, повернулась к шлепающему под дождем человеку. Он жил дальше по улице, водил белый фургон, брил голову и ходил вразвалочку, как престарелый футбольный хулиган. Шанта всегда переходила на другую сторону улицы. Терри Слейтер из дома номер 16.

– Думаю, у меня шок, – ответила Шанта, прячась под флисовым капюшоном. Перед глазами моталась окровавленная голова. Этого видения дождь не смоет. Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Изодранное красное лицо.

– Да тут, поди, у всех шок, – отозвался Терри. – Услышал грохот, выхожу, а полиция уже тут как тут. Глазам не верю. Видно, за ней и гнались.

– Думаю, у меня шок, – повторила Шанта. И опустила взгляд на асфальт, отвлекшись на шлепанцы Терри – промокшие шлепанцы с узором в виде мишеней для дартса.

– Хорошо, в дом не въехала, – с неуместным оживлением рассуждал Терри, мысленно преувеличивая катастрофу. – А вообрази, если бы не этот столб... – Он помолчал, угадав, что с лица Шанты сходят все краски. – Слушай, может зайдешь к нам ненадолго? Мэри помчалась ставить чайник. Согреешься чашечкой чая, шок и пройдет, а?

Санта посмотрела на телефоне: 1:31. Она встряхнулась, собралась.

– Вы, право, очень добры, но мне завтра на работу, так что...

– Терри Слейтер, – представился тот, протягивая ладонь для рукопожатия. Шанта засунула руки в карманы, слабо улыбнулась ему сквозь дождь и захрустела по своей гравийной дорожке к дому.

В номере 10 она вытерла полотенцем черные волосы и забралась под одеяло. Ворвавшийся в спальню скрежет металла еще висел в воздухе замирающим эхом, отдавался в стенах.

– Бедняжка, – шептала она в подушку. – Бедная, бедная девочка....

Она погрузилась в неверный сон, металась и ворочалась среди горящих розовым сновидений.

На следующий день Шанта сидела за своим столом в финансовом отделе «Блубелл-архитектс». В голове после бессонной ночи еще мутилось, силы вытекли. Звонили телефоны, суетились коллеги. Длинные офисные лампы светили мутновато и подвывали. Шанта еще дальше ушла в себя. Ее начальница Танис спросила, здорова ли она. Шанта покачала головой, сказала, мол, все в порядке, просто плохо спала ночью.

Танис не настаивала. Она знала о разводе. О Крише, о его норове и мерзких ссорах из-за дома и машины. Шанта устала от разговоров на эту тему. Любое слово натыкалось на ту же кирпичную стену сочувствия. «Найдешь другого», – говорили ей с натянутой улыбкой. «Тебе всего тридцать, ты молодая, хорошенькая, найдешь другого, найдешь другого...» Криш ушел из дома, Шанта выиграла сражение, но в душе теперь было так же пусто, как в отвоеванном доме.

Она уставилась в свои таблицы. Цифры переползали с места на место, шевелились, как мухи. Заслоняясь от непоседливых графиков, она закрыла глаза и перенеслась обратно, на Силвервид-роуд. Когда она в семь часов вышла к поезду, «фольксвагена» уже не было. Пустое место обнесли полицейской лентой, она шелестела и поблескивала на солнце. Шины отпечатали на асфальте узор крокодиловой кожи. Фонарный столб над ним выгнулся от удара. Может, это блестели на солнце вылетевшие при крушении стекла, только ей чудилось сияние, горячий розовый свет у подножия фонаря.

Шанта открыла глаза, вспомнив тело на капоте. «Бедняжка, – беззвучно произнесли ее губы. – Бедная, бедная девочка...» Цветы. На обратном пути со станции Мидуэй надо купить цветов.

Кто она была? Между совещаниями, е-мейлами и звонками Шанта обновляла ленту новостей, искала сообщения об аварии на Силвервид – но пока не нашла ни слова даже в «Мидуэй-хроникл».

Простояв всю дорогу в набитом поезде, с ноющими от узких туфель пальцами ног, Шанта свернула с Валериан-вэй с букетом в руках. Псевдотюдоровские домики Силвервид вспыхивали, как под стробоскопом, в мигании уличного фонаря. Шанта подошла к месту аварии. С утра кое-что переменилось. Сняли ленту, отмыли асфальт. И вот цветы. Цветы тоже свежие.

Вокруг фонарного столба цвел скорбный сад. Шанта присела на корточки, читая записки. «Думаю и молюсь... теперь с ангелами...» Она догадывалась, что эти бесцветные соболезнования – от соседей. А где же записки от родных и друзей? Неужто жизнь может закончиться в такой нелюбви и пренебрежении? Как хоть ее звали, бедняжку?

Не зная, как надписать букет, Шанта у флориста начертила на карточке косой крестик поцелуя и сунула картонку в пучок белых лилий. Расчистив место, она раскладывала цветы, но ее взгляд все притягивало горячее розовое свечение. В глубине цветника приткнулся неподписанный букет. Над целлофаном рассыпалось созвездие орхидей: лепестки горели розовым, сердцевинки пылали желтым, а кругом собрался складками воротник лимонно-зеленых листьев. Шанта вдохнула лимонный запах. Закрыла глаза от мигающего света. Запах орхидей развернул в памяти изысканную картину. Летний закат, небо горит, веет нежнейшим ветерком. Лаймовые рощи Гуджарата наполняют окрестности цитрусовым ароматом. Ей было четырнадцать, Равишу пятнадцать, робкое тепло первого поцелуя и...

Взревел гудок. Мимо на белом фургоне пронесся Терри Слейтер, махнул ей из кабины. Шанта спохватилась, раскраснелась от пробужденных запахом воспоминаний. Стянув черную кожаную перчатку, она пошарила в букете в поисках записки. Слишком дорогие цветы, такой заботы ее соседи проявить не могли, однако в букете не нашлось ни меток, ни карточек. Просто звезда орхидей и сладкий блеск цитрусов.

Тянуло скорей домой, избавиться от высоких каблуков. Шанта выпрямилась, встала над мемориалом. Может, эти букеты все-таки оставили родственники? Может, их боль еще слишком остра для слов?

На той же неделе Шанта задержалась по дороге от станции Мидуэй, чтобы сфотографировать свои лилии. Утренние заморозки и бушующие по ночам грозы понемногу брали свое. Чернила слезами стекали с размокших записок, лепестки сворачивались, краски сливались с уличной грязью. Под мерцающим светом склоненного фонаря по-прежнему сияло созвездие орхидей. Шанта вдохнула их цитрусовый запах – ее тянуло к воспоминаниям, которые он ей возвращал. Она снова перенеслась в Гуджарат, под нежный ветерок, приносивший аромат лаймовой рощи. Равиш, первая любовь, его робкие поцелуи, теплые и соблазнительные, как выгоревшие летние небеса.

Вечером, задергивая занавески в спальне, она бросила взгляд через улочку – один прощальный взгляд. Орхидеи светились в ночи, взывая к опустевшему сердцу.

Когда закрылись занавески и погас свет, из желтых глоток вытекла тьма. Под фонарным столбом разрастались тени, похрустывая, превращаясь в темную фигуру. Она беззвучно щетинилась среди цветов, вглядываясь в окно номера 10.

Кто она была? Этот вопрос так долго кружил в голове, что любопытство остыло до боязливой тревоги. Может быть, лучше не знать. Лучше, чтобы ее тело никогда не было живым. На девятый день с ночи аварии «Мидуэй-хроникл» наконец дала ответ. Шанта клевала свой сэндвич, листая утренние новости, когда страница обновилась, мигнув заголовком: «Тайна погибшей в Мидуэе девушки». Шанта подалась к экрану.

Ее звали Петра Уэйд, тридцати лет, работала в городе. Жила одна в районе Свелтан, всего в миле от дома Шанты. Ее «фольксваген», выжимая семьдесят миль на улице с ограничением двадцать, разбился на Силвервид-роуд, уходя от дорожной полиции. Согласно докладу коронера, следов спиртного, наркотических веществ или лекарственных препаратов не обнаружено; полиция Кента не может объяснить причины столь опасного вождения. Следствие продолжается.

Шанта отмотала назад и вся погрузилась в изучение фотографии Петры, дивясь ее красоте: блестящие черные волосы уложены почти как у нее самой, золотистая кожа, большие темные глаза и...

В офис ворвался визг металла. Фотография Петры дрогнула и стала меняться. Ее лицо разбилось, сменившись другим. Шанта замерла перед безмолвно кричавшим с экрана пустым взглядом.

Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Ободранное в кровь лицо.

Шанта метнулась через офис, опустив глаза и зажав мысли в кулак, скрылась в туалете. Одна перед раковиной, включив воду на полную, она умывала лицо и смотрела в зеркало, содрогаясь от собственного отражения.

В тот вечер она поехала на Мидстоун-роуд для еженедельного свидания с мамой, Нишей, – сокрушительной, яростно-повелительной силой, за которую она цеплялась все дни развода. Ниша была плечом, на котором можно выплакаться, мерцающим светочем в черной ночи.

Шанта не любила водить машину: красная «мазда» принадлежала Кришу и хранила в себе память о затягивавшихся до ночи ссорах. Короткие еженедельные поездки на Мидстоун-роуд стали средством вернуть себе чувство собственности. Садясь за руль его любимого автомобиля, она чувствовала, что бросает ему вызов.

Дом Ниши был переполнен не только любовью, но и приготовленными любящими руками угощениями – Шанта каждую неделю покидала ее дом, нагруженная пирамидой пищевых контейнеров. Этого хватит, шутила Ниша, чтобы пережить апокалипсис. За кофе Шанта показала ей фотографии цветов и спросила, не знает ли она, почему не вянут орхидеи.

– Смотри, – сказала Шанта. – Правда, красивые?

Едва взглянув на орхидеи, Ниша отшатнулась от экрана, скривив рот в наигранном отвращении.

– Вот гадость. Не удивительно, что их выбросили. Они точно не пластмассовые?

– Никакие они не пластмассовые, мама.

– У тебя ужасный вкус, – засмеялась Ниша, возвращая ей телефон. – Даст бог, они скоро засохнут. Насекомые доделают остальное.

Шанта скрыла обиду на смех матери, но об орхидеях больше не упоминала.

По утрам и вечерам ее тянуло на место катастрофы. Шанта поправляла увядающие букеты, хранила память о Петре Уэйд. Она выливала бурую воду из целлофановых упаковок, распрямляла согнувшиеся стебли. Жизнь вокруг иссякала, а созвездие орхидей цвело по-прежнему, не желая уступать стихиям. Шанта чувствовала, как их упорство передается ей: держись во что бы то ни стало! Она приседала на корточки, вдыхала запах лимонов, и сердце тихонько стучало в такт разворачивающимся воспоминаниям. Лаймовая роща, Равиш, робкие поцелуи первой любви. Ее заливали теплые как кровь волны.

Поздним субботним вечером, прижав холодную ладонь к стеклу спальни, пожелав доброй ночи сияющим орхидеям, Шанта увидела, как вылезший из «лендровера» толстячок направился к мемориалу на месте катастрофы. Огляделся, присел и потянул. Шанта слетела по лестнице, вылетела из дверей, прохрустела мимо «мазды» по гравийной дорожке и выскочила перед человеком под фонарем.

– Вы что это делаете? – изумляясь собственной ярости, вопросила она.

– Господи, женщина. – Человек встал. – Не смейте так со мной разговаривать.

Этот. Через дорогу. Завитые усы из номера 17.

– Не вам их забирать, – понизив голос, сказала Шанта.

– Они не ваши, – пропыхтел Августус Фрай. – Они ничьи. – Он крепче ухватил орхидеи. – Сколько недель прошло, как эта дура влупилась в столб. Как мне продавать дом, когда под окнами устроили кладбище? Они создают такую атмосферу, что... – Августус понюхал цветы и брезгливо встопорщил усы. – Воняют тухлятиной. Им только в мусорном баке и место.

Шанта скривилась от хруста целлофановой обертки. Орхидеи сминались, корчились, его пальцы пережимали желтые горлышки. В ее ушах звучало тихое, умоляющее поскуливание.

– Я их заберу, – смягчая тон, сказала Шанта. – Нельзя же выбрасывать такую красоту. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.

– Прошу, – ответил Августус, ткнув цветами ей в грудь. – Забирайте себе цветы покойницы.

Прижав орхидеи к сердцу, Шанта смотрела, как Августус Фрай шествует к своему «лендроверу». Хлопок двери, рев мотора – и Августус Фрай умчался в ночь.

Возвращаясь по дорожке к дому, Шанта шарахнулась от черной молнии. Галка, опустившись на крышу «мазды», уставилась на Шанту. Она скрежетала клювом, щелкала, скребла когтями по металлу. От блеска серебряных глаз Шанту пробрал озноб, словно из сердца выкрали удар. Хлопнув крыльями и вскрикнув «ак-ак», галка растворилась в ночи. «Ужасная птица», – сказала себе Шанта, чувствуя, как тает призрак озноба.

На кухне дома номер 10 она положила орхидеи в мойку. Открыла шкаф, припомнив в ярости разбитую Кришем белую вазу. Она уже успела забыть, когда покупала цветы. Так и не заменила ту вазу.

Вывернув спагетти из банки на кухонный стол, она налила воды и бережно перенесла букет в банку, растрепав пучок лимонных листьев, чтобы раскинулись воротником по кромке. Она еще задержалась в кухне, вдыхая запах цитрусов. А когда, почистив зубы, вернулась, в банке почти не осталось воды.

– Боже мой, как же вы изголодались, – приговаривала Шанта, поглаживая шелковистые мягкие лепестки. Орхидеи отвечали на ласку, облизывая пальцы влажными шелковыми язычками. Она доверху долила воды из-под крана. Желтые глотки распахнулись птичьими клювами.

После Криша у нее так много сил уходило на себя, что она разучилась о ком-то заботиться. Эту ночь, решила Шанта, орхидеи поспят наверху. Она поставила цветы катастрофы на столик у кровати, на то место, где раньше стояло свадебное фото, и свернулась под одеялом.

Когда Шанта погрузилась в жаркие розовые сновидения, банка зашевелилась. Из желтых глоток ручейком вытекала тьма. Она набирала силу, как черная снеговая туча, и переливалась в тени у подножия кровати. Черные глаза тихо шелестели, подглядывая из-под ощетинившихся ресниц.

Они приветствовали ее пробуждение сиянием со столика у кровати. Шанта выпростала руку из-под одеяла, вдохнула цитрусовый запах. Горящие розовые лепестки, теплые как плоть, обвили ей ладонь. Она скользнула пальцем по стеблям, качнула огненные губы. Просыпающееся сердце застучало живее. Нежные лепестки расходились, аромат становился все слаще. Ее палец юркнул глубже, погрузился в желтую глотку.

Рука снова нырнула под одеяло. Шанта задыхалась в облаке соблазна. Лимонная роща, цитрусовый ветерок, влажное касание первого поцелуя. Равиш тянулся к ней горячими розовыми губами, его желтые глаза пылали. В то утро Шанта усаживалась за свой рабочий стол раскрасневшаяся, сияющая. Танис спросила, с кем было свидание.

Дни проходили в цитрусовом тумане. Запертое сердце Шанты распустилось, затерявшись в дымке розового соблазна. Цветы катастрофы звали ее днем и ночью, ручейком затекали в мысли.

Орхидеи оказались неувядающими. Шанта купила новую белую вазу с неярким узором из сердечек. В нее вмещалось два литра, но все казалось мало, мало. Чем больше она питала цветы, тем громче они сияли.

Затопивший дом цитрусовый запах проник во все комнаты. Шанта склонялась над орхидеями, позволяя благоуханию проникнуть в сердце. Лимонная роща, Равиш, первая любовь, первый поцелуй – воспоминания разлетались цветочной пыльцой, их разносило вдаль и вширь. Их место занимал розовый жар, пульсировавший под закрытыми веками. Шанта вскоре забыла, откуда эти цветы.

Сквозь мерцающую дымку уставившись в таблицы, она тупо выслушивала озабоченную Танис: «Задерживаешь работу, небрежна, грезишь наяву, не укладываешься в сроки». Все ли в порядке? Не нужна ли помощь отдела кадров?

Слова сливались в металлическое мурлыканье.

А в спальне, пока Шанта спала, изливался цитрус, журчал ручеек темноты. Щетинистые руки гладили ей волосы. Черные провалы холодно, властно наблюдали.

Ниша, взглянув на вошедшую Шанту, решила промолчать. Они ели за обеденным столом, уставленным тарелками и пиалами. Ниша распекала незнакомую Шанте кузину из Лидса.

– Не знаю, может, я слишком за нее переживаю, – закончила она. – Шанта? Алло?

Шанта сквозь розовую дымку заморгала на мать.

– Извини, задумалась о работе... кое о чем по работе. Вовсе не слишком, мама. Что ты лучше всего умеешь, так это заботиться о других.

Ниша усомнилась, комплимент это или шпилька. Вилкой гоняя рисинки по тарелке, она решила, что теперь уже позволительно заметить присутствие в комнате розового слона.

– У тебя обновки, – сказала она, имея в виду новый наряд дочери. – Шанта, с каких пор ты носишь розовое? Ты криком кричала, когда я тебя одевала в розовое. Ты же терпеть не могла этот цвет.

Шанта упрямо потянула себя за подол пурпурно-розовой кожаной юбки.

– Тебе не нравится? Мне показалось, пора что-то поменять.

– Ну, тебе не слишком к лицу, – ответила Шанта и указала вилкой: – И эти высокие желтые сапожки тоже.

В ту ночь, во втором часу, Шанта проснулась. После ухода Криша она стала с тревогой замечать темную музыку своего дома. Скрип рассевшихся половиц. Стоны неисправных труб. Ниша пошучивала, что старый дом разминает кости. Шанту ее легкомыслие не слишком утешало. Щелчки и шорохи пели одинокую песню, напоминали, что Шанта живет одна.

А сегодня, когда она лежала в постели, к ней подкралось странное чувство. Будто сегодня она не совсем одна.

Шанта беспокойно пошевелилась. Что-то кололось под простыней. Что-то царапало кожу, и от матраса несло промозглым холодом. Она осторожно приподняла одеяло.

Цветы катастрофы лежали у нее на груди. Зияли в темноте желтые глотки. Тонкие усики от стеблей кольцами стекали на простыню. Шанта напряглась. Опять это чувство. Словно чьи-то руки невесомо перебирают ей волосы.

Она вскочила из постели, запустила пальцы себе в волосы. Она ощутила движение в темноте: тень отступала в черноту с быстрым вдохом, словно забиралась обратно в кровать.

Она бросилась к выключателю. Ударил в глаза яркий свет. Она моргнула. Дверь закрыта. Окна тоже. В комнате пусто. Шанта взглянула на вазу у кровати – стоит ровно, как стояла.

Но вот в углу какое-то движение. Словно застигнутая врасплох ярким светом, сорвалась с места муха, заметалась по комнате. Шанта смотрела, как она понеслась к орхидеям, опустилась на кровать, юркнула к розовым губам и скрылась в желтой глотке. Крылья не гудели, не звенели – она летела беззвучно, как клочок тени.

Шанту затошнило. Это муха забралась ей, спящей, в волосы. И устроила тайное гнездо в орхидеях. Влажное цветочное горло, куда она сама погружала, макала пальцы для собственного удовольствия.

Ее переполняло холодное отвращение. Она уставилась на цветы катастрофы – яркий свет обнажил их неуместность. Как они вообще сюда попали? Могла она во сне дотянуться до вазы? И позвать их разделить с ней постель? Если так, она, верно, выжила из ума. До чего же она себя довела? Сквозь тошноту прорвалась ясная мысль. Глаза Шанты разгорелись гневом.

Краски, мутившие ей мысли наяву, обращались в дым, сгорали углем. Раньше был Криш, теперь цветы: она уступала власть над собой обманчивому желанию. Чем она заполнила свое сердце?

Шанта скривилась от заполнившего спальню запаха цитруса. И поспешно прикрыла рукой рот, заслоняясь от аромата. Этот противный усач из дома напротив... Он прав. Цветы катастрофы – не ее цветы. Они ничьи. Они принадлежат Петре Уэйд. Уничтожить их она не посмеет. Но уж как-нибудь поможет им умереть.

Металлический поцелуй прошелестел в воздухе, когда она выхватила орхидеи из постели. Внизу, в ярко освещенной кухне, она обыскала шкафчик под раковиной.

Цветы в ее руках разевали желтые глотки. Шанта захрустела по гравию дорожки прямо к святилищу на месте аварии. Втиснула орхидеи под столб, на прежнее место, и прибила гвоздями. Металл пел под ударами молотка. Обмотав стебли проволокой для парника, Шанта отступила от алтаря. Из желтой глотки выбралась одинокая черная муха. Шанта содрогнулась от омерзения.

– Здесь и оставайтесь! – прошипела она.

И цветы оставались на месте. Шанта проходила мимо утром и вечером, с глухим к их призыву сердцем. Она верила, что осенние холода рано или поздно погасят их сияние.

Освободившись от липкого запаха цитрусов, разогнав цветной туман в голове, Шанта подчинилась потаенной мысли. Она пробралась между могилами Мидуэйского кладбища, отыскивая имя на плите. Постояла под раскидистой кроной тиса над могилой Петры Уэйд, склонила голову на пронизывающем ветру. Она представила себе блестящие темные волосы, уложенные почти как у нее, большие темные глаза и золотистую кожу. И не придумала, что сказать, кроме одного слова: Прости.

Она ушла, не оставив цветов.

В тот вечер Шанта удивила мать приглашением на ужин.

– Ты что такое стряпала? – с порога принюхавшись, спросила Ниша. – Воняет тухлым мясом.

За ужином Шанта негодующе посмеивалась на принесенные матерью сплетни. Она от знакомой знакомого прослышала, что Криш устроил себе свидание в каком-то закоулке Бангалора – и был ограблен двумя хулиганистыми подростками на тарахтящих мопедах. У него отобрали все: телефон, бумажник и даже штаны. Криш, оставшийся в одних стрингах с гульфиком-хоботом, метался по району Корамангала, призывая на помощь.

– Если судить по выбору белья, повезло девушке, что свидание не состоялось, – смеялась Ниша. – Как и тебе, милая моя Шанта. Ты избавилась от лишней обузы. И хватит о нем. Как провела этот прекрасный день?

Шанта полушепотом напомнила Нише о крушении на Силвервид и о мемориале у фонарного столба, рассказала о посещении могилы Петры Уэйд. Достала телефон и показала Нише заметку из «Мидуэй-хроникл». Пролистала страницы до фотографии Петры.

– Забавно, – сказала она, передавая матери телефон. – Я ее совсем не знала, а чувствую: нас что-то связывает. Не знаю что. Может, это от того, что она так похожа на меня.

– Это что, тест? – нахмурилась Ниша. – Как в Интернете: «синее платье или желтое?»

– Мама, о чем ты?..

– Она совершенно не похожа на тебя, Шанта, – Ниша ткнула пальцем в экран. – Разве что твоя кожа вдруг побледнела и ты превратилась в голубоглазую блондинку. А тебе что видится?

Шанта выхватила у нее телефон, впилась глазами в экран.

– Она не блондинка, она...

Фото Петры Уэйд вздрогнуло и развалилось на пиксели, как разбитое стекло. На окаменевшую Шанту смотрела покойница.

Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Ободранное в кровь лицо.

Телефон выпал у нее из руки, с лица отхлынули краски. Ниша обняла плачущую дочь.

– Шанта, милая, – утешала она. – Тебе нужна помощь. Завтра сходим к доктору Госдену, он...

Она уже не различала слов матери, ее ласковые слова уступили место повторяющемуся рефрену. «Что тебе видится? Что тебе видится?» Острыми осколками возвращалась ночь катастрофы. Вывалившаяся из-под серебристого одеяла голова. Бледное, болтающееся лицо, ищущий ее взгляд. Она не блондинка. Она не...

Отказавшись от предложения Ниши остаться на ночь, Шанта поцеловала мать и тупо покивала на ее заботливые уговоры. Чтобы приглушить отчаяние, приняла две таблетки кодеина, открыла окно – проветрить спальню, и забралась в постель. Она уже провалилась в рваный сон, когда на Силвервид-роуд налетела гроза. Окна вздрагивали от раскатов грома.

В ночной темноте, в час пополуночи, Шанта внезапно проснулась. Разорванный в красные клочья кошмар еще не совсем растаял. Она протерла затуманенные глаза. Холодная комната показалась ей незнакомой, и зловоние в воздухе тоже. Принюхиваясь, она вдохнула несколько раз и перевела взгляд на занавески.

Из открытого окна несло холодом и горьким запахом – густым, липким, заряженным злобой. Запахом тухлого мяса.

Шанта подскочила на кровати, зажала рот ладонью. Что-то шевелилось в углу. Тени вздувались, в них мерещился свет. Шелестели, раскручивались намокшие под ветром перекрученные занавески. Под открытым окном болезненным жаром пульсировало розовое свечение.

У нее защипало глаза, потекли слезы. Вонь уже заполнила все вокруг. Перед глазами стоял туман, как после удара из перечного баллончика. Движение. Образы. Умирающий свет.

В бьющихся занавесках обозначилась вытекающая из желтых глоток темнота. Поток жидких теней затмевал сияние орхидей, обретал форму.

Столб самого черного на свете снега закручивался вихрем, обретая форму. Оформились конечности. Вздулся пузырь головы.

Ослепленная горьким запахом, Шанта видела все как в тумане, но чувствовала, как щетинится, шуршит тень. Будто трутся друг о друга крылышки или лапки.

Из смутной шелестящей массы начали проступать цветы. Шанта, припав к изголовью, замерла, скованная страхом. Сквозь частокол ресниц она видела, как приближается жаркое розовое сияние – будто появляются из тумана тормозные огни.

Комната утонула в запахе тухлого мяса. Теперь она чувствовала его вкус и на языке. Смахнув жгучие слезы, Шанта прижала ладони к щекам. Зрение прояснилось, и она увидела нечто ужасное.

Вспугнутая вчерашней ночью муха оказалась лишь перепуганной мошкой-разведчиком угнездившегося в цветах роя. Теперь их были тысячи, их согласное копошение складывалось в подобие человеческой фигуры.

Держа орхидеи в расплывающейся руке, словно мигающая статическим электричеством фигура двинулась вперед. Рой менял форму, повинуясь командам, жужжа и шелестя крылышками. Согнулась рука. Шагнула нога. Тень клубилась, дергалась, мигала, полным целенаправленной решимости шагом подбираясь к кровати.

У головы не было губ, чтобы заговорить, не было рта, чтобы дышать, не было ушей, чтобы уловить вопль Шанты: только пара щетинистых глаз, намертво впившихся в жертву. Из этих глаз изливалась ревность. Изливалась ярость. Изливалось пренебрежение. Изливалась власть.

Шанта уперлась спиной в доску изголовья. В горле стояли слезы. Часто билось сердце. Нервы прихватил лед. Тело онемело от ужаса.

Лоскутная, шелестящая рука протянулась к ней, предлагая светящийся дар. Раскрытые лепестки, оттопырившиеся губы. Из кипящих пропастей желтых глоток рвался визг металла. Шанта содрогнулась, услышав песню смерти.

Звуки катастрофы сливались в общий грохот. Звон разбитого стекла. Скрип тормозов. Хоровой вопль.

Ужас ударил Шанту, как эклектический ток. Пронзительные вопли. Скрежет металла. Слепящее сияние желтых глоток. Все ее чувства разом встрепенулись. Кровь закипела в жилах, побуждая бежать. В голове звучал темный голос. Не ее голос. «Выходи! – ревел он. – Выходи!».

Шанта выскочила из постели, схватив одеяло. С обжигающим горло воплем рванула его и бросила. Одеяло с глухим звуком поглотило сияние орхидей. Рассыпавшиеся мухи заметались хлопьями пепла, закружили в панике. Шанта рванулась к двери.

За ее спиной кипело, вздымалось одеяло. Под ним вздулась волна. Одеяло соскользнуло на пол. Жужжащая фигура собралась наново, черный взрыв задом наперед.

Шанта схватила дверную ручку скользкими от пота руками. Снова раздался скрежет металла. В голове гремел темный голос. Не ее голос. «Выходи! – ревел он. – Выходи!». Ладонь соскользнула с ручки. Через гущу волос пробирался ручеек. Шанта чувствовала, как оттягиваются назад ее волосы, как они встают дыбом на загривке. Расплывчатые пальцы дразняще хрустели, играя с добычей. Она взвизгнула. Дернула. Дверь распахнулась. Шанта скатилась по лестнице, а ей вдогонку скрежетал металл.

Пальто висело на перилах. Сдернув с крючка ключи, она рванулась в бушующую грозу, к стоящей на дорожке машине. А металл все скрежетал.

Открывая дверцу, Шанта оступилась. Ключи выскользнули из пальцев и с лязгом упали на гравий. Шанта зашарила по дорожке. Голос в голове ревел: «Выходи, выходи, выходи...» Подхватив ключи, она вскочила. Вопль металла все ближе. Шанта захлопнула дверцу машины и упала на водительское место. «Мазда» завелась.

Она мчалась сквозь дождь. С Силвервид-роуд на Валериан-вэй. Под визг шин свернула на Ярроу-роуд. Вот уже Бройони-хилл, и тупичок Фокслглоув, и прямой отрезок на Блэкторн-роу. Она жала на газ босой ступней. Выходи, выходи, выходи...

Сквозь панику мерцало спасительное убежище. Мидстоун-роуд, объятия Ниши. Это далеко. Безопасно. Спасение.

Среди бури вспыхнули глаза фар. Шанта крутанула руль, покрышки застучали по бордюрному камню. Мимо, завывая гудком и пылая белыми фарами, пронесся фургон. Дворники елозили, хлопали по стеклу, елозили, хлопали, елозили, хлопали.

Побелевшие руки сжимали дребезжащую баранку. Дома́ от скорости слились сплошной полосой. Шанта свернула на Мидстоун-роуд. Укрытие. Спасение. Надежное тепло.

У нее защипало глаза. Их жгла, разъедала перечная смесь баллончика. Рука, сорвавшись с баранки, зажала рот: машину наполнил удушливый смрад тухлого мяса.

Она метнула взгляд в зеркальце. Отражение расплывалось, растекалось. Сквозь слезы она различила жаркий розовый свет на заднем сиденье. Из разинутых в крике желтых глоток вытекли пузырящиеся нефтяные струи. Шелестели крылышки. Шанта завизжала. Вжала подошву в педаль газа. Темнота растеклась по ветровому стеклу. Она не увидела кинувшегося из темноты фонарного столба.

На Мидстоун-роуд собиралась толпа в потемневших от дождя ночных одеяниях. Выгибался, мигал перекрученный фонарь. На смятом капоте машины лежало тело, за его затылком – букет.

Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Ободранное в кровь лицо.

Медики подняли тело, накрыли одеялами. Рой черных мух разлетелся и потерялся среди дождя. К разбитой машине подошел полицейский. Шевеля губами в молитве, он взял букет и положил его к фонарному столбу. Среди воя сирен затерялась песня металла, рвущаяся из дрожащих желтых глоток. Звук было богаче и резче прежнего. К прежним воплям присоединились новые. Новый зов любви.

В толпе на Мидстоун-роуд стояла под секущим дождем женщина. Когда мимо проносили тело на носилках, ее внимание привлек мимолетный отблеск. Распахнувшиеся глаза прожгло жаркое розовое сияние. Его мягкое биение отзывалось ударам сердца.

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 16 ноября 2024 года

Чем хороший сыщик отличается от великого? Хороший сыщик знает, когда он прав. Но только великий сыщик признает свою ошибку.

С Шантой Капур я ошибся.

Когда волна преступлений на Силвервид выросла в цунами, мы не обратили внимания на аварию, в которой погибла Шанта Капур. Что ни говори, она погибла на Мидстоун-роуд, в добрых двух милях от эпицентра на Силвервид. Ничего загадочного. Трагическая случайность. Наше начальство направляло наши силы на другое.

Только теперь, в отставке, я понял: каждая смерть, связанная с этой улицей, требовала расследования.

3 ноября 2019-го врезалась в фонарный столб на Силвервид-роуд Петра Уэйд. Месяцем позже врезалась в фонарный столб на Мидстоун-роуд Шанта Капур. Еще через месяц Кения Селасси врезалась в фонарный столб на развилке Спидвелл-авеню. Цитируя Яна Флеминга: один раз – случайность, два раза – совпадение. Три раза – ход врага.

На стене моего кабинета висит дорожная карта Мидуэй, размеченная шестьюдесятью двумя булавками. Я и сейчас смотрю на нее. Каждая булавка отмечает место смертельного столкновения машины с фонарным столбом. Все жертвы – молодые одинокие женщины. Такие же, как Шанта Капур.

Что я вижу, рассматривая эти булавки? Закономерность. Один и тот же портрет жертвы. Метод убийств. Первая катастрофа произошла зимой 2001-го.

Для меня это был важный год. В том году поймали Питера Клинта – пресловутого Мидуэйского Потрошителя. Клинт был каббалистом, а по профессии – флористом. Он всегда действовал одинаково. Выбирал среди посетителей женщину, незаметно преследовал ее неделями, затем настигал и убивал. К моему вечному стыду, он так и не предстал перед судом. Сбежав из-под ареста, он выслеживал пятнадцатую женщину и погиб, уходя на высокой скорости от полицейского автомобиля – его фургон врезался в фонарный столб. Я сам был на месте и видел, как он умирал: покрытый мухами, молитвенно шевеля губами. В руке он сжимал венок розовых орхидей, которые собирался доставить последней жертве.

Цветы и мухи, разумеется, значения не имеют. А вот характер его смерти меня тревожит. Крушение. Фонарный столб. Мрачное совпадение? Вспоминая о его вере в каббалу и реинкарнацию, я чувствую беспричинный озноб. Этому блогу досталось уже достаточно злобных комментариев относительно моей паранойи и манеры выискивать несуществующие закономерности. Так что я приглашаю более зрелых читателей делать выводы самостоятельно.

Я же добавлю одно: на дорожной карте в этом месяце появилась еще одна булавка. Убийства продолжаются.

№ 16. Дартс с дьяволом

Под бледным светом голой лампочки в отведенном для тренировок гараже дрожал Терри Слейтер. Носок его правой ноги елозил по линии броска. Дротик перекатился из левой руки в правую. Вольфрамовое древко-баррель скользило в потной ладони. Терри уставился на мишень. Мишень уставилась на него.

Он выставил локоть, вдохнул, выдохнул и прицелился.

Стены гаража сдвинулись. Горестно загудел маленький холодильник. Время под голой лампочкой остановилось. Парализованный, обмякший от ужаса Терри крепче сжал маслянистое древко. Кроваво-красное яблочко мишени насмешливо колыхалось, подначивая: бросай!

Терри отступил от линии, расслабил руки и снова взглянул на мишень. Шевельнул бровью, вдохнул, выдохнул и прицелился заново. Яблочко сверкнуло на него бычьим глазом. Дротик словно прилип к пальцам.

После каждого неудачного броска Терри взмахивал рукой в тяжелом, густом воздухе – размах становился все шире, словно он вбивал невидимый гвоздь. Были времена, когда его дротик пулей впивался в мишень под восторженный ропот. Теперь в пальцах словно зажат комок жевательной резинки – мокрый, липкий, приставший к ладони.

Промучившись, промахав руками минут десять, Терри убрал ногу с линии броска, бурей метнулся к мишени и так грохнул кулаком в бычий глаз, что доска слетела со скоб. Когда он, грохнув боковой дверью, вылетел из гаража, она закрутилась гигантской пивной пробкой.

В гостиной дома номер 16 Терри мешком скорби плюхнулся на диван. У стола сутулилась в золотистом велюровом костюмчике Мэри Слейтер, его любовь с пятого класса и уже пятнадцать лет как жена – вышивала ромашками браслет для интернет-магазина. Она подняла взгляд, и ее сердце упало при виде тени, в которую превратился ее муж.

– Есть чем порадовать? – спросила она, заранее зная ответ.

Терри молча мотнул головой и спрятал лицо в ладонях. Тихо ступая в своих леопардовых тапочках, позвякивая в такт всхлипам мужа сережками-слезинками, Мэри подошла и прижала мужа к себе, погладила розовую бритую макушку.

– Давай-ка отдохнем от гаража, а? – предложила она. – Совсем немножко. Хотя бы недельку. Я тебя любою, Тел. И в аду буду любить, но ты посмотри, как ты себя мучаешь.

– Представь, – пробормотал между рыданиями Терри, – представь, что у тебя отняли то, что ты любила. Представь, что разучилась мастерить свои штучки. Представь...

– Знаю, знаю, – утешала Мэри, обрывая череду сто раз слышанных «представь». – А не съездить ли нам куда-нибудь на выходные? Остановимся в отеле в Уайтстэбле, погуляем, подышим морским воздухом. Как знать, может, стоит немножко передохнуть, и ты снова станешь попадать в цель. Дротики вернутся к тебе, Тел. Рано или поздно вернутся. Ты уж мне поверь, вернутся.

Но они не вернулись. Никогда.

Обвиснув в кресле полной простуженных хлюпов приемной, Терри провел рукой по лицу и закрыл глаза. Незадолго до того он как в капкане стоял в кругу знакомых болельщиков, с ужасом глядевших, как он заваливает свой главный матч. Он днем и ночью видел перед собой ту сцену: позор, удар, бесчестье метателя дротиков. Вот он, полуфиналист Кубка непобедимых, 4:3 против Курта «Копья» Саксона. Один лег, еще один лег, и он прорвется в финал.

И тут Саксон начал грязную игру. Сперва шаркнул ботинком у него за спиной, сбив Терри стойку перед броском. Потом его во время решающего дабла одолел приступ кашля. Потом принялся колким, шипящим шепотом бросать оскорбления. Рефери, Винс Стоун, словно этого не видел, только ухмылялся на его выходки. При счете 4:4 Терри утратил кураж, начал запарывать броски, мазал по тройным секторам, а один раз вовсе промахнулся мимо мишени.

Целя в максимальный на удвоении в последней надежде спасти матч, Терри совершил отчаянный бросок в одинарный 17: в дартсе это все равно что вылететь самолетом на Аляску и приземлиться в Австралии. Смялся под давлением, как пластиковый стаканчик в Марианской впадине. Уковыляв со сцены, разбитый и побежденный Терри съежился перед завыванием толпы, скандирующей вслед за победоносным Саксоном: «Ма-зи-ла, ма-зи-ла, ма-зи-ла...»

Терри дернулся, услышав свое имя из динамика интеркома. Когда он стучался в дверь медкабинета, в голове еще отдавалось: ма-зи-ла, ма-зи-ла.

– Мы все перебрали, – вздохнул доктор Госден, почесывая шариковой ручкой седину цвета беличьей шкурки. – Посмотрим... мы пробовали антидепрессанты, психотерапию, термотерапию... а, спортивный психолог. Как с ним?

– Неплохо шло, пока сеансы релаксации не начали меня нервировать, – сказал Терри. – Как будто давление – начать бросать без давления – еще добавило давления.

Память о позорном броске в одинарный семнадцатый и голосах, выпевающих: «Мазила!» двенадцать месяцев не давала Терри метнуть дротик. Двенадцать месяцев тремора, скованного локтя и калечащей медлительности. В его нервной системе перегорел какой-то нейрон, сломалась какая-то связь между глазом и рукой.

Терри Слейтер схватил дартит. А дартит схватил Терри.

– Мы это уже обсуждали, – сказал доктор Госден, выдергивая ручку из волос. – Дартит довольно мало изучен. Когда не знаешь, чем вызывается болезнь, ее трудно излечить. Я думал...

– Рука, – шатким голосом перебил его Терри. – Рука, которая должна делать броски, – она как те лошади, что отказываются скакать через треклятый барьер. Простите, что выражаюсь, доктор. Просто я... крыша едет на хрен. Еще раз извиняюсь, доктор.

– Ничего-ничего, – успокоил его доктор Госден, играя с колпачком ручки. – Я говорил о вашем дартите с доктором Райсом. Он заядлый игрок в гольф и говорит, что срывы бывают даже у лучших игроков. Но они с этим справляются. Если справляются игроки в гольф, справитесь и вы. Не сдавайтесь, Терри. Запишитесь через две недели, обдумаем следующий шаг.

Но следующего шага не случилось. Никогда.

Терри, волоча ноги, вышел на стоянку клиники. Далекий автомобильный гудок взвизгнул: «Мазила!». Когда он сел за руль своего белого фургона Воксхолл, в боковом зеркальце мелькнул Курт Саксон – шесть футов два дюйма, блондин со стрижкой маллет, раздвоенная бородка... Курт запрокинул голову и завыл как баньши.

Тем же вечером Терри угрюмо сидел в «Дровосеке» над пинтой пива «Тайгер мот». День он провел под проливным дождем, налаживая канализацию в Корвидской начальной школе, и ему нужна была короткая передышка – сбросить напряжение.

Он пил один, сидя в углу и прожигая глазами афишу следующего Кубка непобедимых. «Дровосек», единственный паб в Корвиде, был неизменно уныл: выгоревшие легкие шелушащихся красных стен, прокуренный потолок и хлюпающий под ногами липкий черный ковролин.

«Дровосек» вымер. Только Терри, хозяин – Берри Мэйнс и тощий незнакомец в костюме, подкармливающий монетками игровой автомат. Терри украдкой разглядывал посетителя. Одет в вороной костюм-двойку, длинные белые пальцы так и пляшут над клавишами. Ровная, как синтетический газон на стадионе, черная бородка обрамляла бледную козлиную физиономию, расходясь посередине и перетекая в блестящую как лакрица прическу маллет. Терри завладело странное чувство. Черная бородка, черный маллет, черный костюм – этот тип выглядел негативом Курта «Копья» Саксона.

Саксон, Саксон... Терри погружался в пучину отчаяния. Одинарный 17. Кипящая толпа. Мазила, мазила, мазила... Его привел в себя шум. «Дровосек» подпрыгнул от воя электрических гудков и перезвона сыплющихся монет. Незнакомец сорвал джекпот.

– В последний раз эта машина платила динозаврам! – перекрывая грохот автомата, крикнул Терри. Незнакомец в ответ блеснул улыбкой.

– Значит, есть повод отметить.

У него был шелковый европейский акцент. «Немец, – решил Терри. Заблудившийся и заряженный дружелюбием немец».

Они устроились на табуретах у стойки. Незнакомец позвенел монетками в брючном кармане, упрятал под табурет острые носы ботинок и заказал выпивку.

– Наконец, – обратился он к Терри, – хоть в чем-то повезло. В конторе у меня буря повредила водосток. Целый день – кап-кап-кап... Разгоняет клиентов.

– Ой, да? – встрепенулся, учуяв деньги, Терри. – А вы чем занимаетесь?

– Консультирую. Приходят люди с проблемами, я их решаю. А вы?

– Жестянщик на фрилансе, – самым деловым тоном объявил Терри. – Что-то протекло? То есть как у вас в конторе. Я починю. Трубы особенно по моей части. Вот уж совпало!

– Значит, мне сегодня вдвойне повезло, – улыбнулся незнакомец. – Простите, если лезу не в свое дело, но вы показались мне... обеспокоенным? Сидите в углу...

Терри, почуяв шанс поделиться, вывернул душу. Дартит. Мэри. Кубок непобедимых. Курт «Копье» Саксон...

Незнакомец, потягивая виски, блестел зубами.

– Приходите завтра ко мне в контору. Посмотрите водосток, прикинете, во что обойдется. Скажем, в четыре? Вдруг мы сумеем помочь друг другу.

– Терри Слейтер, – представился Терри, салютуя ему кружкой «Тайгера». Незнакомец звякнул о кружку своей рюмкой и взглянул на экран алого мобильника. Затем слез с табурета и вытряхнул из красного кожаного бумажника деловую визитку.

– Энтшульдиген зи, Терри Слейтер, – извинился он, выкладывая карточку на стойку. – Возникло срочное дело. Так завтра в четыре?

Терри проводил глазами нового клиента и взглянул на визитку. «Мерф Висто. Консультант по желаниям».

– Консультант по желаниям... – Терри покачал головой. Перевернув карточку, он поставил на нее кружку, готовя картонку к новой жизни в роли подставки под пиво.

– Я с улицы глянул наскоро. Отвалилось верхнее колено, и вертикальная труба помялась. Честно говоря, надо бы целиком менять. Вот если не пожалеете денег на стальную трубу, больше той капели не услышите.

Терри заранее вообразил себе богатую контору с коврами и стеклянными стенами. А оказалось, она приютилась в подвальном этаже викторианского здания на углу Торн-эппл-драйв. Ни окон, ни вентиляции, багровые стены и потолок – и жарко, как во чреве матери. Мерф Висто сидел за большим черным столом, водя бальзамом по тонким, жестким губам.

– Прошу садиться. – Он протянул белую руку к стоявшему посередине честерфилдовскому креслу цвета бычьей крови. Терри, утонув в поскрипывающей коже, решил теперь предоставить слово хозяину.

– Итак, Терри Слейтер, – нарушил молчание Висто, – что необходимо для решения проблемы?

Терри с присвистом вздохнул, готовясь хорошенько поторговаться. Сам этот вздох говорил: «Порадовать мне вас нечем, работа предстоит большая...»

– ...с этим господином Саксоном, – продолжал Висто. – Что для этого требуется?

Терри заерзал в кресле и бросил на Висто косой взгляд, набухший от недоумения, как чайный пакетик от кипятка.

– Ваши проблемы... – продолжал Висто. – Нет нужды таскать их на себе – решить можно любую. – Он понизил шелковый голос, длинными белыми пальцами ущипнул себя за бородку. – О чем вы мечтаете, Терри Слейтер? Жизнь... чего вы хотите от жизни?

– У меня есть крыша над головой, есть свое дело, со мной любимая женщина, Мэри. Роптать не приходится, и все-таки...

– Продолжайте.

– Просто мне бы хотелось снова бросить дротик, – Терри от души пожал плечами. – Я за это убить готов.

Висто погладил бородку. Черные щетинки потрескивали, как дрова в костре. Он взмахнул белой ладонью, приглашая Терри говорить дальше.

– Я хотел бы метать дротики, как Барнвельд в лучшие годы, – Терри поймал ритм речи. – С утроением, как Гэри Андерсон. Закрывать леги, как Джеймс Уэйд. Выбивать двойные, как Майкл ван Гервен. Хочу выйти в финал Кубка непобедимых. Хочу распять Саксона на кресте. Хочу играть так чертовски хорошо, чтоб рефери кондрашка хватил. Хочу... – Терри в поисках вдохновения поднял взгляд к багровому потолку. – Хочу, чтобы толпа визжала...

– Я могу вам это устроить.

Терри опять скосил глаза, проверяя, не разыгрывают ли его. Висто ответил ему убийственно серьезным взглядом. В этом красном, как чрево, офисе расползался по стенам к потолку иссушающий жар.

– Отлично, – сказал Терри. – Если вы вернете мне способность играть в дартс, я сделаю вам отменную скидку. За водосток. Скажем, тридцать процентов.

Висто надел колпачок на бальзам, отложил его на стол и медленно покачал головой.

– Тридцать пять? Больше предложить не могу.

Висто, продолжая качать головой, поджал тонкие губы.

– Ладно, чего хотите вы?

Висто подался вперед, впился в него глазами и, подчеркивая каждый слог, произнес:

– Я. Хочу. Вас.

Терри заерзал в кресле, скрестил ноги.

– Вас, – смеялся, блестя зубами, Висто. – Не ваши половые органы. Вас. Вот это. – Он прижал к груди белый кулак. Терри Слейтера. Дайне зеле.

– Что-что?

– Дайне зеле. Вашу душу.

Красная комната закачалась в мареве. На бритой голове Терри выступили бусинки пота. Он хотел выбраться из кресла. Кто бы ни был этот шутник-немец, шутка зашла слишком далеко. Терри почудилось, будто кто-то незаметно надавил ему на плечи, прижав к месту. В иссушающем зное кружилась голова.

– Этот господин Саксон, – мурлыкал Висто. – Он у вас кое-что забрал, Терри Слейтер, и пришла пора вам это вернуть. Я делаю предложение. Малый риск. Высокое вознаграждение. Назовите мое имя.

– Ваше имя? – кислым голосом переспросил Терри. Эта комната-чрево превратила его мысли в сметану. Скрипело честерфилдовское кресло. Он вытащил из кармана джинсов карточку с пивными пятнами. – Здесь сказано «Мерф Висто».

– Подойдет, – промурлыкал Висто. – Называйте мое имя при каждом броске, и вы попадете, куда захотите. Каждый раз. Гарантирую. При одном условии.

– При одном условии, – эхом повторил разомлевший, прилипший к креслу Терри.

– Раз начав, – медленно продолжал Висто, – вы не должны останавливаться. Никогда. Перестанете произносить мое имя при броске – будете наказаны. Понесете суровое наказание – какое я сочту уместным.

Терри чувствовал жар, исходивший от глаз Висто, мысли сплавились в скользкий комок. Он представил себя на диване, Мэри утешает его разбитое сердце, позвякивает сережками-слезинками в такт его рыданиям. Сколько боли он перекладывал на нее, принося в дом тень из гаража. Что значит душа? Ее и не существует вовсе. Кто в наше время верит в душу? И, если честно, что ему делать? Только попробуй что, в «Дровосек» набьются бойцовые псы с бильярдными киями. Его, мозгляка, надвое сломают, вот что. Сломают, как спичку.

– Так, давайте еще раз, – попросил Терри. – Я говорю «Мерф Висто», делаю бросок, и дротик летит, куда мне хочется? Так просто?

– Так просто. – Висто поднялся с места. Щелкая подошвами остроносых ботинок, подошел к Терри, протянул руку. – Ударим по рукам.

Хлопок ладоней выбил невидимое пламя. Кожа между сомкнувшимися ладонями затрещала. Терри поспешно отдернул обожженную руку и взглянул на нее. На подушечке большого пальца багровело клеймо, крошечная красная татуировка. Разглядев метку, Терри поморщился: двое острых рожек буквы М.

– Напоминание, – промурлыкал Висто. – О водостоке забудьте, Терри Слейтер. У вас есть дела поважнее.

Висто трижды хлопнул в ладоши. Теряющий сознание в жаровне красной комнаты, Терри ощутил, что невидимый груз спал с его плеч. Он поднялся на ноги, пошатнулся, уставившись на метку. Крошечная М на ладони поблекла, стала розовой, из сметанной головы вытекла боль.

– Дартс, – сказал Терри. – Когда начинать?

Висто сверкнул звездно-белыми зубами.

– А вы уже начали.

Терри Слейтер стоял под блеклым светом голой лампочки в гараже для тренировок и смотрел на мишень. Мишень смотрела на него.

Ладно, герр консультант...

Терри перекатил дротик на ладонь правой руки, покрутил баррель между пальцами. Его согрело странное чувство: вольфрамовый баррель из мягкого и липкого стал ледяным, соблазнительно гладким, как пуля. Терри поцеловал оперение – крылышки холодили губы. Отставив локоть, Терри прицелился. С его губ сорвался шепот: Мерф Висто.

Дротик рванулся из руки, прорезал воздух и – щелк – вонзился в пробковую мишень.

Тройное 20. Центр сектора.

Терри потрясенно уставился на доску. Выпучил глаза на пустую правую ладонь. Он ни на секунду не верил обещанию Висто. Поспешно, пока не иссякло волшебство, схватил второй дротик, выговорил одними губами: «Мерф Висто» и метнул. Тройное 20 слева – именно туда, куда ему представилось. Третий дротик, третье «Мерф Висто», еще один бросок, третье тройное 20. Максимум на утроении – 180.

Терри повыдергивал дротики из мишени. В груди горячо колотилось сердце. Возвращаясь к линии броска, он спотыкался, кружилась голова. Следующий бросок он нацелил в яблочко – в этот свирепый глаз, немилосердно насмехавшийся над ним двенадцать адских месяцев. Мерф Висто...

Терри показалось, что дротик, вырываясь из его пальцев, загорелся огнем. Игла вонзилась в бычий глаз с такой силой, что доска вздрогнула в скобах. Мерф Висто. Щелк. Мерф Висто. Щелк. Терри превратил яблочко в решето. Вырывая дротики из ослепленного им красного глаза мишени, он ревел, как викинг.

Минуту за минутой он играючи выбивал утроенные очки и хохотал над каждым вонзившимся в мишень дротиком. А теперь удвоение. Мерф Висто. Дабл. Мерф Висто. Дубль 5. Мерф Висто. Дабл, дабл...

Освобожденный от проклятия, излеченный от дартита Терри ликовал в кровавом потоке дротиков. Он переиграл все варианты, которые любил в детстве: Крикет, Смертельный дартс, Вокруг света... Сердце стучало в ритме бросков. Взмах кисти. Щелк. Стремительный полет – щелк. Стук пробки. Щелк. А теперь в проволоку подвеса. Щелк, щелк, щелк...

Дротики, недавно липкие как жвачка, теперь серебряными пулями срывались с руки. Иглы блестели, свистя в воздухе, вращались в полете, баррель выбивал искры, и Терри причмокивал губами, упиваясь восхитительным сухим хрустом впивающегося в пробку металла. Дротик за дротиком атаковали мишень.

Запыхавшийся Терри облокотился на низкий холодильник, изнемогая от экстаза, но очень скоро вспомнил и помчался в дом номер 16.

– Мэри, – крикнул он наверх. – Мэри. Мэри! Ты должна это видеть!

Он разложил ржавый полосатый шезлонг, устроил ее поудобнее и продемонстрировал свои достижения. «Гипнотерапия», – врал он. «Излечился за один сеанс», – врал Терри. «Мерф Висто» он шептал неслышно. С каждой стрелкой у него вырывался вздох облегчения.

– Терри, – дрожащим голосом сказала Мэри, – это чудо меткости.

Мэри получила обратно своего Терри. Терри получил свой дартс. А Мерф Висто получил его душу.

Той ночью, свернувшись под одеялом с вышитыми на нем кружками мишеней, Мэри взяла руку, метавшую дротики, и один за другим перецеловала его удачливые пальцы. Добравшись до большого, она обвела пальцем метку на подушечке ладони – рожки крошечной розовой М.

– Что это, Тел? – спросила Мэри, погладив его большой палец. – Обжегся?

– А, это? – Терри неумело подбирал оправдание. – Да, это... сыром капнуло. Жарил тост на гриле. Обжегся.

Мэри подула ему на палец, чтоб не болело, и выключила лампочку у кровати. Тревоги двенадцати месяцев выпорхнули из клетки. Они припали друг к другу, тычась носами и хихикая под одеялом, как влюбленные школьники.

Терри заснул с улыбкой. Он несся на дротике по красным ночным небесам и кудахтал, как ведьма на вольфрамовом помеле.

На следующее утро Терри поцеловал зевающую жену, отменил все вызовы на день, втиснул брюхо в рубашку для дартса и протанцевал в гараж для тренировок. Воздух свистел вокруг пылающих стрелок. Терри убивал число за числом.

Когда рука устала выдергивать из мишени те же три дротика, Терри осенило. Пошарив за гудящим холодильником, он вытащил жестянку из-под печенья, звенящую ненужными дротиками. Сняв крышку, он запустил туда руку, как ребенок в банку с вареньем, и выхватил целую пригоршню. Один за другим дротики полетели в мишень, как мячики из теннисного автомата. Щелк. Щелк. Щелк-щелк-щелк.

Терри заполнил все сектора, двойные, тройные и одиночные, и мишень стала похожа на подушечку для булавок.

– Я чувствую себя супергероем дартса, – сказал он Мэри, когда они хлебали на кухне лапшу быстрого приготовления, не ведая, какие еще силы ждут впереди.

После обеда Терри проплясал обратно в гараж, чтобы заняться исключительно удвоениями. Посреди тренировки, пришептывая под щелчки дротиков «Мерф Висто», Терри прервался. Что-то щелкало и клацало по крыше гаража, будто кто-то сверху ломился внутрь. Распахнув боковую дверь, Терри оглядел ржавую крышу и скачущую, клюющую металл тень. Галка обернулась, нацелив на него взгляд.

Под блеском серебряных глаз Терри пробрал озноб, словно у него выкрали удар сердца. Хлопнув крыльями и вскрикнув «ак-ак», галка взмыла в небо. В воздухе закружило, виляя, одинокое черное перо, опустилось к ногам Терри. Он взглянул на летящую стрелой галку, на дротик в своей руке, на перо в траве.

В гараже он снял с дротиков хвостовики. Взяв перочинный нож, резал и строгал, прилаживая к хвостовикам перья. Выйдя на линию броска, Терри прицелился. Стрелы летели черными молниями.

Когда он запер гараж, была почти полночь. На стене плакала ощетинившаяся стрелами мишень. Пробка была вся в дырках, раскололась от ударов. Ее уже пора было менять.

Терри с дротиками в руке вприпрыжку влетел в гостиную. Мэри, развалившись на диване в леопардовом халате, вышивала ромашковый браслет и лакомилась мороженым «Венетта» под орущий телевизор. С экрана пялился бледный как смерть демон, его кожаное одеяние блестело лакрицей. Терри поморщился при виде охватившей его голову маски с гвоздями.

– Чтоб мне сдохнуть, – сказал Терри. – Точь-в-точь как моя мишень. Что это ты такое смотришь?

– Не смотрю, просто так крутится, – ответила Мэри. – Дай-ка программу. А, вот фильм. «Воспрявший из ада». Нет, погоди – «восставший». Извини, любимый.

– Восставший из ада, – повторил Терри, устраиваясь смотреть кино. А знаешь, совсем недурно. Терри «Восставший Из Ада» Слейтер. А на параде участников можно будет помахать бенгальскими огнями. Ты как считаешь?

Мэри отложила вышивку и, сдвинув брови, взглянула на мужа.

– Ты это о чем, Тел?

– Скоро Кубок непобедимых, – сказал Терри, сжимая в кулаке свои дротики. – Я собираюсь до смерти запугать Саксона. – Терри не сводил глаз с бледного как смерть демона с утыканным гвоздями светящимся лицом. Белые руки демона ухватили сверкающую коробку-головоломку Лемаршана. – Терри Слейтер, Восставший из Ада, Вольфрамовый ужас. Не-а. «Терри Восставший из Ада» Слейтер, демон мишени. Не, «Терри Восставший из Ада» Слейтер, губитель мишеней. Да, вот это – да, достаточно мерзко. А мне дашь мороженого?

Стоило на минуту дать себе поблажку, силы хлестнули через край. Терри, закипая, шагнул на линию броска, прожег глазами смертного врага. К мишени было приколото фото из профиля в Фейсбуке: раздвоенная бородка, блондинистая стрижка с хвостом на затылке и сальная улыбочка: Курт «Копье» Саксон. Распаленный насмешливым припевом: «Мазила, мазила!», Терри вооружился дротиком мщения. Наконечник острием кинжала поблескивал на свету.

«Мерф Висто!» Дротик вспарывает воздух, вонзается в мишень, рвет Саксону губу. Следующий сразу за ним – со злобным хлопком пронзает яблочко. Поглаживая черное оперение на кончике, Терри прицелился, беззвучно повторил: «Мерф Висто» и в горячечной спешке не удержал древко.

Дротик выпал – и остановился в воздухе. Словно на невидимой веревочке он завис над гаражным полом, резко перевернулся и со свистом устремился к доске. Наконечник пронзил бумажный зуб Саксона, разбив улыбочку порядочной трещиной. Терри выпучил глаза, недоверчиво вытаращился на мишень.

– Твою ж Мэри Поппинс!

Он снова уронил дротик. Стрелка замерла в падении, поболталась над линией броска, дрожа оперением, и, перевернувшись, помчалась на мишень. Игла проткнула Саксону носовую перегородку. В ушах Терри мурлыкнул зловеще-шелковый голос:

– Назовите мое имя при каждом броске... попадете, куда хотите.

Присев на корточки за холодильником, Терри со страстью проповедника взвизгнул: «Мерф Висто!» и отбросил дротик, как догоревший окурок. Стрелка закувыркалась по полу, выбивая из цемента искры стальным острием. И взлетела реактивным истребителем. Щелк!

Терри, очумело выкрикивая имя Мерфа, швырялся с яростью одержимого. Он выплясывал круги по гаражу, рассыпая за собой стрелы: вверх, между ног, через голову, от бедра, как стрелок в вестерне.

Лицо Саксона превратилось в конфетти. Дождем сыпались клочки бумаги. Взмокший как сварщик, расстрелявший все силы Терри нетвердо шагнул к мишени, сорвал последний, застрявший под проволокой клочок бумаги и жадно запихнул его в рот.

– Вот тебе мазила! – просипел он, глотая врага.

Дартит побежден, а за ним придет черед Саксона.

Втиснутый в белый фрак, распорядитель матча Винс Стоун покачнулся под взрывом ликования. Раскланявшись, он постучал пальцем по микрофону, поправил галстук и обратился к толпе.

– Леди и жантельмены, – проревел он с акцентом, заблудившимся между Кентом и Кентукки. – От лица Общества игроков в дартс Северного Кента приветствую вас на пятьдесят первом Кубке непобедимых в досуговом центре Мидуэй! – Забитые до отказа трибуны спортивного зала взревели в ответ. – На этих выходных перед вами выступят шестьдесят четыре гладиатора дартса, сразившись в шести легах на вылет, но победителем останется один. Кто будет увенчан лаврами и получит чек на пять тысяч фунтов? Леди и жантельмены, есть лишь один способ узнать. Будем. Играть. В дартс!

Терри, стискивая руку Мэри, затаился в глубине зала. Прочесав толпу глазами, он высмотрел бородатого блондина, обменивающегося рукопожатиями со свитой из своих свелтанских соседей.

– Тел, – перехватив кинжальный взгляд мужа и почувствовав, как сжимаются его пальцы, попросила Мэри. – Думай об игре. Не о нем.

– Что-что?

Терри очнулся от транса. В голове у него бумажной пургой разлеталось лицо Курта Саксона.

– Пойду разминаться, – сказал он, вытряхивая из головы видение. – Я выиграю этот кубок, Мэри. Выиграю ради тебя.

– Давай, победи, Воспрявший из ада, – Мэри поцеловала его удачливые пальцы.

Терри присоединился к другим игрокам перед тренировочными мишенями. Его соперники выстроились в ряд, наподобие лучников; перед мишенями не видно было воздуха за стрелами. Терри удалился в тихий уголок и повторил про себя вылупившийся в жарком гараже план.

Промахнуться он не может, но и не так глуп, чтоб выставлять себя напоказ. Яви себя Восставшим Из Ада с огненными стрелами – привлечешь внимание, а то и навлечешь подозрения. Так что никакой вам невиданной меткости и уж точно без стрелок, осами взлетающих с пола. Несколько дублей с удвоением он смажет. Покажет себя усердным середнячком. Чтобы никто не сомневался, что его можно побить. А уж потом спустит всех чертей ада на Курта «Дротика» Саксона.

– Мой герой, – встретила Мэри спустившегося в зал Терри. Он, держась своего плана, совсем немного выиграл у Селби Тэйлора, взяв в первом раунде пять легов против четырех.

– Один матч позади, – сияя, отозвался Терри. – Еще пять впереди. Как дела у Саксона?

– Он уже отыграл, пять – ноль, – Мэри закатила глаза. – Тел, а можно тебя спросить? Ты, когда играешь, держишься не так, как раньше. Что ты там приговариваешь при броске?

– Мэри, Мэри, – солгал Терри.

– Ох, Тел. – Мэри прижалась к его животу. – Ты мой Воспрявший из ада. Мой, мой.

Так, в ливне стрел, прошли выходные. Терри Слейтер нудно, без театральных эффектов, перемалывал противников, притворно ковыляя к кубку. Поодаль, на соседних участках, рвал и метал Курт Саксон, исколотый, обманутый, выигрывающий всухую безумную череду матчей.

Определились финалисты Кубка непобедимых: Курт «Копье» Саксон против Терри «Восставшего Из Ада» Слейтера. Шавка выбила себе право куснуть волка.

Поскрипывая кожаным полупальто, с торчащими из высокой прически антеннами серебряных шпилек, Мэри в гардеробной готовила Терри костюм для парада.

– Я мигом вернусь, миссис Восставшая Из Ада, – сказал, поцеловав ее, Терри.

Войдя в туалет для игроков, он увидел у писсуара знакомую фигуру – блондинистый малетт стекал на широкие плечи. Терри набрал воздуха в грудь и расстегнул молнию над соседним писсуаром.

– Смотрите-ка, кто пришел! – выдал Курт «Копье» Саксон, скосив глаз на Терри и тут же отвернувшись к кафельной стене. – Я думал, ты в отставке, Тони.

– Я Терри.

– Ага, пусть будет Терри. Как это ты протолкался в финал? Один из моих ребят смотрел, как ты играешь, так говорит, занудил противников насмерть. Одинарных 17 больше не выбивал?

– Скажи-ка нам, Курт, – заговорил Терри сквозь поднимающийся над писсуаром пар, – чего это ты назвался Копьем? «Бита» бы тебе больше подошла, ведь ты такой же тупой.

– Сегодня я тебя растопчу, – сквозь зубы прошипел Курт. – Задам такую трепку – пожалеешь, что однажды взял в руки дротик. Иди к черту вместе со своим дартсом, тупой драный мазила.

Терри прищурился на врага, вообразив его сдающимся, поднявшим руки под градом вонзающихся в грудь вольфрамовых пуль. Застегнув молнию, он молча вышел, готовый дать волю Восставшему Из Ада.

В кипящей каверне Мидуэйского досугового центра лизали кишащую толпу лучи прожекторов. Орали выстроившиеся в ряд пешки – единые в своем преклонении перед алтарем дартса болельщики. Свита Саксона била в ладоши, выпевая перекрывающую какофонию переделанную песню группы Kings of Leon: «Оу, ао-у, Курт Саксон так жарит!»^[5]

– Леди и жантельмены, – прокричал со сцены Винс Стоун, – добро пожаловать на финальный матч пятьдесят первого Кубка непобедимых!

Терри затаился в темном коридоре, пережидая восторги громыхающего именем Курта Саксона зала. Шесть футов два дюйма, блондинистый маллет и раздвоенная бородка – Курт шел сквозь строй приспешников, хлопая по подставленным ладоням под Wheels of Steel группы «Саксон»^[6].

Терри подобрался. Он дрожал под своим кожаным полупальто. Мэри поправила на нем маску Восставшего Из Ада – белую купальную шапочку, проколотую сорока дротиками. Из громкоговорителей загремела Highway to Hell^[7]. В луче прожектора Терри вышел в кудахчущий зал, сжимая в руках копию коробки-головоломки Лемаршана – Мэри искусно преобразила в шкатулку гаражную жестянку из-под печенья.

Восставший Из Ада шагнул на сцену. В шкатулке Лемаршана со звоном перекатывались запасные дротики. Он стянул маску и поставил коробку на ступень пьедестала. Винс Стоун приблизился к противникам, взвешивающим друг друга взглядами, подобно борцам на ринге.

– Условия вам известны, – напомнил Стоун. – 501, двадцать один лег, первый в одиннадцать, порядок по лучшему броску. Судить сегодня буду я, и говорить буду я. Сквернословия не потерплю.

Отходя от Саксона, Терри подслушал, как Стоун шепнул Саксону на ухо: «Сделай его, Курт». Под шквалом улюлюканья саксоновской свиты, Восставший Из Ада шагнул на линию броска. Смерил глазами мишень и погладил оперение дротиков. Черные перышки трепетали в его пальцах. Дротик перекатился с левой ладони на правую.

Вольфрам барреля был прохладным и гладким как пуля. Луч прожектора поцеловал иглу, на острие заплясали искорки. Терри выставил локоть. Ружейным курком щелкнула кость. Он сделал вдох, выдохнул. Встал в стойку. Прицелился.

– Мерф Висто.

Двадцать на утроении.

– Мерф Висто.

Двадцать на утроении.

Мерф Висто.

Двадцать на утроении.

Сто восемьдесят. Максимум.

Пришло царствие Восставшего Из Ада.

Саксон скривил губу в адрес противника и метнул в мишень три дротика. Сто сорок.

Восставший Из Ада шагнул на линию броска, отгородившись от улюлюканья приспешников Саксона. Его взгляд выделил красную помаду утроения в секторе 20. Хрустнул локоть. Короткое движение кисти. Восставший Из Ада рвал воздух. Трижды: «Мерф Висто». Три утроенных 20. Сто восемьдесят.

Саксон шагнул на линию броска с вызывающей твердостью, скрывающей легкий тремор руки. Он выбил жалкие шестьдесят.

На оставшиеся 141 Воставший Из Ада подумывал медлить с каждым дротиком, растягивая боль и мучения. Но предпочел короткие, резкие броски.

– Мерф Висто.

Тройное двадцать.

– Мерф Висто.

Тройное девятнадцать.

– Мерф Висто.

Двойное двенадцать.

Мишень отплевывалась красными крошками. Ошарашенная «идеальным» девятидротиковым легом толпа смолкла. Один лег взят.

Второй лег, первым мечет Саксон. Нервная тройка одинарных двадцаток. Линию броска занял Восставший Из Ада, промерфвистил еще один максимум, посмотрел, как Саксон отвечает сотней, и ответил еще одним 180. Убийственный дартс.

Изготовившись к атаке на 141, Восставший Из Ада сменил тактику. Он выбил утроенное 17, утроенное 18 и удвоенное 18. Опять идеальный лег. Еще один дротик в гроб Саксону. С ледяным взглядом убийцы Восставший Из Ада прошел к мишени и молча выдернул свои дротики. Два лега за ним. Третий лег. Саксон сдулся до одинарных двадцаток, и Восставший Из Ада назначил себе 150. Онемевшая от вида вольфрамовой канонады толпа вновь обрела голос. Восставший Из Ада встряхнул руками перед святой троицей дротиков – 150 в яблочко, в яблочко, в яблочко. Восставший Из Ада целил в этот устрашающий красный глаз, насмехавшийся над ним двенадцать адских месяцев. С его губ стекли три «Мерф Висто». Свистнули три дротика. Ослепленный глаз выплюнул красную пробку. Толпа взревела тысячей вуки, усевшихся на тысячу канцелярских кнопок. Саксон прошелся по сцене, теребя себя за бородку и искря яростью.

– Что это ты приговариваешь при броске? – спросил он. – Меня это сбивает.

– Некролог тебе читаю, – ответил Восставший Из Ада, сжимая кулак с дротиками от нетерпения еще разок расстрелять мишень.

В адской горячке унижения проигрывающий лег за легом Саксон обратился к искусству грязной игры. Семь – ноль: незаметная подножка Восставшему Из Ада. Восемь – ноль: приступ кашля в момент финального дабла. Девять – ноль: чуть слышные угрозы в адрес Мэри. Чем больше мошенничал и вертелся Саксон, тем свирепее становились броски Восставшего Из Ада.

Один лег до победы и счет десять – ноль: зал разрывался от грома его имени. Маллет Саксона обвис плакучей ивой. Винс Стоун промокал брови носовым платком. Он поставил пятьсот фунтов на победу Саксона. Голос Стоуна срывался от сожаления.

Терри Слейтер обернулся со сцены, нашел глазами Мэри. Послал в толпу воздушный поцелуй. Сердце чуть не лопалось от гордости. Искалечивший его дартит. Боль, дрожь. Призрак Саксона, рыдания на диване, перезвон сережек-слезинок. Пришла пора справляться самому. Никаких «Мерф Висто». Побеждай сам. Побеждай ради Мэри.

Саксон начал, выбив победные 180. Терри вышел на линию броска, не сводя глаз с утроения 20. В девять бросков. В порошок его сотру. К черту Мерфа Висто. Теперь я сам. Сам.

Он раскрыл ладонь. Дротик взлетел. И, за грехи Терри Слейтера, без «Мерфа Висто». Дротик ткнулся в одинарную 6.

Терри метнул гневный взгляд на непослушный дротик. Это нервы. Расслабься. Нервы, просто нервы. Он поднес ладонь к губам, подул на пальцы. Прищурился на тройное 20. Дротик перекатился из левой руки в правую. И Терри дернулся от странного чувства. Баррель, прежде гладкий как пуля, показался ему мягким и липким, пристал к пальцам. Он выставил хрустнувший локоть. Полетел второй дротик.

И вяло стукнулся в одинарную 6.

Толпа разразилась ехидным улюлюканьем. Мэри, почуяв неладное, привстала с места. Терри на шаг отступил от линии, потряс кистями рук и сосредоточился на тройном 20. Встал в стойку, прицелился и метнул.

– Шесть, шесть, шесть, – пропел Винс Стоун. – Число зверя!

Саксон снова выбил 180.

Терри впился глазами в тройное 20. Тук. Одинарная 6. Тук... Одинарное 6. Тук. Одинарное 6.

– Число зверя! – прокричал Стоун.

Саксон набрал 101; один дабл – и лег за ним. Терри вернулся на линию, проглотил свою гордость и вернулся к методу с «Мерфом Висто». 6, 6, 6.

– Число зверя! – уже в истерике вопил Стоун.

Саксон выбил дабл и взял лег.

– Я думал, одинарное 17 плохо, – ухмыльнулся он. – Но в этот раз ты превзошел сам себя, Тони.

Дротики. Их вырвали из рук, выкрали из горсти. Пальцы дрожали в ужасе перед дротиками; смазывая вольфрамовые баррели по́том, Терри на миг перенесся в контору Висто: рукопожатие, предостережение. Раз начав, вы не должны прерываться. Суровейшее наказание. Какое я сочту уместным...

Саксон сократил разрыв, украв у него еще один лег. Терри замыкал круг адских шестерок. «Число зверя!» 666. «Число зверя!» Неверная толпа, почуяв кровь, переметнулась. Людское месиво, возглавленное Саксоном, запело: «Ма-зи-ла, ма-зи-ла, ма-зи-ла...»

Глумливая песня вонзилась ему прямо в сердце, зажгла в нем панику. Терри взобрался к пьедесталу почета, схватился за шкатулку Лемаршана. Новые дротики. Свежее оперение. Что угодно, лишь бы порвать цепь неудач.

Он сорвал крышку – и выпустил на волю ад.

Из дребезжащей коробки выпрыгнул одинокий дротик. Терри, отскочив, мешком свалился на пол. Дротик прожужжал серебряной молнией, игла наконечника сверкала в луче прожектора. Саксон отвернулся от воющей толпы.

Стрелка вошла с хрустом. Курт вскинул руку к лицу. Брызги крови затуманили воздух. Саксон споткнулся – в его носовой перегородке торчала игла – и навалился спиной на заждавшуюся мишень.

Теперь из вздрагивающей коробки взвились два дротика. Один вильнул влево, другой вправо. Раскинув руки, прижавшийся к доске Саксон вскрикнул от двух молниеносных уколов. Иглы вонзились глубоко. Брызнула кровь. Ладони Саксона были пригвождены к стене.

Это было еще не все. Далеко не все. Еще два дротика вырвались из коробки, заскользив над самым полом. Белые искры плясали на устремленных к цели остриях. Они взмыли. Они вспыхнули. И ударили. Проткнув дубленую кожу и дрожащую плоть, дротики пригвоздили ноги Саксона. Распятый стрелами Висто на мишени, он повис с распростертыми руками.

«Я хочу распять Саксона...»

Винс Стоун, выронив микрофон, схватился за грудь.

«Хочу видеть, как рефери хватит кондрашка...»

Припав к опрокинутому пьедесталу, Терри в ужасе уставился на дребезжащую коробку Лемаршана. В ней было 400 дротиков.

И еще я хочу... я хочу... Хочу, чтобы толпа визжала.

Они осиным роем вырвались из коробки. С плавящимися иглами, с раскаленными древками 400 дротиков взвились в воздух. На долю секунды зал окаменел. Вопли разлетались, растягивались рты, заливая зал оглушительным визгом, уходившим все выше, все круче – без конца. Терри заморгал выпученными глазами. В ушах тонко звенела кровь. Он поднял взгляд к жужжащему облаку, горящему над его головой. Он хотел бежать. Навалившаяся сверху тяжесть пригвоздила его к сцене.

Вопли усиливались. Время моргнуло – и в ту секунду исполнилось все, что Терри посмел пожелать.

Расплавленный вольфрам искрами фейерверка пролился на толпу. Прикованный к месту беспощадной тяжестью, Терри волей-неволей созерцал выпущенный им на волю хаос. Стрелы Висто врывались в ряды и никого не щадили. Когда толпа в панике хлынула к выходам, горящие дротики засвистели вслед. Подбитые пронзающими иглами с воплем валились наземь. Рвались уши. Тук. Рвались щеки. Тук. Вспарывались плечи. Тук. Вываливались из глазниц глаза. Тук.

В этом месиве крови и искр Терри искал глазами Мэри. Взгляд притянула стая несущихся прямо на нее стрел. Беспомощный, как рыба на остроге, пригвожденный к сцене Терри выкрикнул ее имя. Стрелки затормозили на миг, застыли в воздухе – и помчались прямо на нее. Отмахиваясь кожаным полупальто, Мери устремилась в толпу, к забитому людьми выходу. Ослепленный жарким свечением стрел, Терри не увидел притаившейся в коридоре темной фигуры. По полу процокали каблуки остроносых ботинок. Самодовольно сверкнули зубы. Тот трижды хлопнул в ладоши, и все замерло. Ливень стрел превратился в моросящий дождь, постукивающий по скамьям и спинкам стульев. Когда луч прожектора лизнул опрокинутые столики, зал разразился тревожным гулом. Тяжесть отпустила Терри, невидимое давление отступило. В груди было тесно, как у рвущегося к поверхности воды утопающего пловца. Сползая с опрокинутого пьедестала, Терри вбирал в себя причиненный им хаос. Истекал кровью пригвожденный к мишени Саксон. Еще держался за безжизненное сердце Винс Стоун. Терри поднялся на шаткие ноги и позвал Мэри.

Вдали, приближаясь, завыли сирены.

В голой серой камере допросной Терри обхватил голову руками. Он слышал, как щелкнул дверной замок. Вошел – двадцать восемь твердых как гранит стоунов^[8]– следователь, старший инспектор Хит. Он два часа обрабатывал Терри; глубоко посаженные глаза смотрели не мигая, видели насквозь и рыдания, и оправдания.

– Слейтер, – буркнул он, – здесь ваш адвокат.

Терри поднял голову.

– Я не просил адвоката.

Тень Хита отступила. Потупленный взгляд Терри нашел острые, как рожки, носки ботинок у двери. Мерф Висто скользнул в камеру, увлажняя губы бальзамом, и за ним в дверь проник липкий зной.

Они встретились глазами. Страх заливал Терри как вода. Защипало, загорелось выжженное на подушечке пальца красное М. Висто подтянул к себе стул и хладнокровно поправил галстук. Терри завопил, призывая Хита. Висто приложил к губам длинный тонкий палец. С его губ сорвалось шелковое шипение.

– Никто вас не слышит, – промурлыкал Висто. – Тут только вы и я, Терри Слейтер. – Он подтянул остроносые ботинки под стул. – Рукоплещу вашей стойкости. Я дал бы вам не больше недели, а вы... Вы держались, держались. И этот ваш «Восставший Из Ада»... – Он медленно, напоказ похлопал в ладоши. – Фантастиш!

Висто склонился через стол, протянул руку. Терри отшатнулся; страшно было подумать – коснуться его руки. Ножки кресла стукнули по вытертому черному ковру. Он вскочил с места, прижался спиной к стене. И снова воззвал к Хиту.

– Ну-ну, – Висто поцокал языком.

Из стены допросной вытекал липкий жар. На шее у Терри проступили бусинки пота, защекотали ему спину, как пальцами. Бей или беги? Ему, запертому в камере, оставалось лишь одно из двух. Терри подтянул к себе кресло, прикидывая его вес. Проглотил подступивший к горлу страх. И с вызовом, звенящим голосом спросил:

– Какого хрена тебе надо?

– Все, что мне надо, я уже получил, – промурлыкал Висто. – Вы сделали меня царем своего мира. Каждый раз, как вы произносите мое имя, я чувствую ваш вкус на языке. Я попивал вас мелкими глоточками, Терри Слейтер. Медленно, сладостно прихлебывал вашу душу. Вы, верно, десять тысяч раз повторили мое имя. Вы – лакомый кусочек, Терри Слейтер. Мне нравится, как это звучит. Лакомый Терри Слейтер.

Терри сделал свой ход. Вцепившись в ручку кресла, вскинул его над головой. И, прожигая Висто глазами, изготовился метнуть. Запястье пронзило иглой. Адская боль, словно язык невидимого пламени лизнул руку. От выжженного на засветившемся большом пальце горящего М поднялась струйка багрового дыма. Висто причмокнул сухими тонкими губами и глотнул его души из воздуха. Терри, взвыв от боли, рухнул, кресло стукнуло об пол.

Допросную комнату накрыло затмение. Висто расцепил остроносые ботинки и встал из-за стола, накрыв Терри своей тенью. Утомленный игрой, он взглянул на корчащегося под ногами червя с презрительной насмешкой. Белые глаза Висто полыхнули огнем.

– Ты носишь мою метку, – процедил Висто, сжигая червя взглядом. – И я выпью тебя досуха.

Подхватив за запястье, он поднял с полу свой обед. Не державшийся на ногах Терри привалился к мерцающей стене.

– Но не сразу, – голос Висто смягчился до шелкового мурлыканья. Он разжал пальцы на запястье Терри. – Я возьму тебя, когда захочу. К тому же меня ожидают на банкете. Подписать сертификат на новую душу.

Взбиравшийся все выше испепеляющий жар разом вытек из камеры.

– О, это пусть тебя не тревожит, – продолжал Висто, обводя рукой допросную. – Им нечего тебе предъявить. Это лэхерлихь. Просто смешно. Ваша полиция вообразила тебя террористом, но у них нет ни разрывной бомбы, ни доказательств, ни мотива. Для них это загадка. Ничего, кроме тебя и дурацкой коробки из-под печенья. Это слово мне тоже нравится. Печ-ченье!

Висто трижды хлопнул в ладоши. Терри струйкой масла стек по стене. Скрипнула открывающаяся дверь. Вошел старший инспектор Хит со смущением на гранитном лице. Висто сложил чашечкой белую ладонь, шепнул ему что-то на ухо и выскользнул из допросной.

– Слейтер? – шершавый голос Хита растекался сметаной, словно инспектор был в трансе. – Вы можете идти.

Такси остановилось на Валериан-вэй. Терри заплатил таксисту, выполз из машины и встал в проезде на Силвервид-роуд. Над крышами спускалась ночь, дорожки к домам были темными, а дома чернее могил. Ковыляя мимо цветов на месте аварии, Терри заметил движение у номера 17 через дорогу. Августус Фрай, пыхтя и отдуваясь, запихивал два тяжелых мешка в багажник своего «лендровера». Терри подумал, не помочь ли, но сразу отбросил эту мысль. Меньше всего ему хотелось, чтобы этот надутый кусок жира им распоряжался. На сегодня он достаточно потрудился. Терри оставил Фрая с его мусорными мешками.

Вставив ключ в скважину дома номер 16, Терри помедлил. Ему ничего так не хотелось, как обнять Мэри, услышать тихий звон слезок в ее ушах, укрыться в надежной гавани ее души. Черт! – соображал Терри, – как мне все это объяснить? И сколько осталось времени? Он отпер переднюю дверь.

– Вернулся, – сказала Мэри, шлепая пятками ему навстречу. Как будто и не удивилась совсем. Как будто ожидала, что он вернется.

– Ты цела? Не ранена? Может, в больницу? – заговорил Терри. – Это не я. Клянусь, я не...

– Что там случилось, Тел? Видела, как тебя запихнули в полицейскую машину, хотела подойти, но всюду были люди, все бегали, орали, потом подошел тот человек, сказал, что тебя сгноят в тюрьме и...

– Какой человек?

Терри выбрался из ее объятий. Взглянул на Мэри, и у него свело живот. Под ложечкой будто шевелились, извивались змеи.

– Он сказал, он твой адвокат, а я так перепугалась, говорю ему, что хочу, хочу, хочу, чтобы ты вернулся домой, а он...

– Мэри.

– ...сказал, он сможет тебя вытащить, если я сделаю взнос и...

– Мэри!

– ...и я согласилась, мы ударили по рукам и...

– Мэри!

– ...мне больно.

Она поморщилась, подняла ладонь. Терри нашел глазами рожки М, свежевыжженные на подушечке большого пальца. Извивавшиеся в нем змеи ужаса теперь развернулись во всю длину и вовсю пировали. Они протекали по жилам, забирались в глотку, заползали в темноту обезумевшей души. Он не смел ни помыслить, ни назвать имени. Тот... тот... тот...

Терри схватил Мэри за руку. И стал лихорадочно оттирать воспаленную красную метку. Словно его прикосновение могло обратить желание вспять. Дать обратный ход времени. Ад уже взял свое.

Целлофановой пленкой лопнула кожа. От метки на руке Мэри поднялась струйка дыма. Завилась, как сигаретный дымок, только с нездоровой краснотой. Терри ладонями обнял ее большой палец, силясь удержать уходящую душу. Теперь засветилась и его метка. Выжженное на подушечке пальца М расступилось багровой щелью. Из лопнувшей ладони вырвался красный дым. Слейтеры слились в беспощадной гармонии.

Мэри разинула рот для крика. Боль лишила ее голоса. Из губ с шипением вырвались ленты сернистого пара. Из всех пор и отверстий тела рвались в ад их проданные души.

Слейтеры, цепляясь за чужое тепло, слились воедино. Их лица уже стали клубами дыма, они медленно таяли багровым газом, позвоночники корчились горящими прутьями. Вскоре остались только стебли ног, исходящие красным жаром. Алые столбы грибовидных облаков поднялись к потолку.

В заполненном багровым дымом коридоре сверкнули огненные глаза.

Переступая остроносыми ботинками, в мурлыкающем перестуке шагов на Силвервид вступил дьявол и забрал себе купленный товар. На языке его стоял вкус человечьего ужаса, зубы радостно блестели, тонкие губы сочными глотками пили изливающиеся души.

Три отрывистых хлопка, и вот их нет, растворились в дымном вопле. Туман душ растаял, оставив в коридоре единственный след. Обугленная тень на стене – два тела, слившиеся в любви и страхе.

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 19 ноября 2024 года

Трое погибших. Шестнадцать искалеченных на всю жизнь. Таково наследство «Восставшего Из Ада» террориста Терри Слейтера. Он так и не ответил за свои преступления и остается в первоочередном списке разыскиваемых.

В работе полицейского нет места предвзятости. Присяга, даваемая при поступлении на службу, говорит как нельзя яснее: «Торжественно клянусь служить королеве честно, справедливо и беспристрастно».

В этом блоге я неустанно стремился сохранить трезвый тон перед лицом необычайных событий. В отношении Терри Слейтера я пристрастен и всегда буду пристрастен. Это ничтожество стоило мне работы.

Я столько раз пересматривал ту ночь, что она горит у меня под веками. Два часа я допрашивал сатира в допросной номер 3. Почему ты это сделал? Для чего? Ты понимаешь, сколько жизней искалечил? Слейтер сидел и плакал. Я решил дать ему время попотеть, запер в допросной и, не успели бы вы хлопнуть в ладони, он исчез.

Так оно выглядело. Хлоп – и нету. Я прямо-таки слышу этот хлопок. Между тем я не могу отчитаться за двадцать минут. Словно полицейский участок Мидуэй впал в кому. Даже на камерах наблюдения пусто.

Куда девался Слейтер? Я выяснил, что такси довезло его до дома. Установил, что его жена и сообщница принимала участие в конструкции его чудовищной игольчатой бомбы. Я знаю, что они, пытаясь сбить меня со следа, выжгли свои силуэты на стене прихожей, внушая нам мысль о случайном подрыве одного из устройств. Жалкая уловка – если бы в доме номер 16 разорвалась бомба, стену бы украсили клочья Слейтеров.

О таком исходе мне приходится только мечтать. В действительности же Слейтеры на воле, а я без работы. Несмотря на стертые записи камер наблюдения и провал в памяти у моих коллег, полиция Кента сочла меня ответственным за уход Слейтера из-под надзора. Мне пришили дело, сделали козлом отпущения, и я никогда, никогда им не прощу. На разбирательстве я выглядел преступником: «Не знаю, не могу вспомнить, это не я». Единственная награда за три десятилетия преданной службы – позорная отставка.

Зачем Слейтер подорвал свою игольчатую бомбу? Не ведитесь на объяснения, будто он был идейным экстремистом. В его пустой голове на это не хватило бы мозгов. Свой спортивный псевдоним Слейтер взял из «Восставшего из ада» – это мерзкий фильмец про садо-мазо извращенца, наслаждающегося болью. И сам Слейтер таков: садист и извращенец. Не было у него причин. Он это сделал ради кайфа. Он наслаждался, убивая людей.

Если есть в этой жизни справедливость, надеюсь, Слейтер горит в аду.

№ 30. Лис Ванслоу

Каждое воскресенье с 10 вечера до 6 утра Ванслоу Ли был лисом. Проклятие связывало по рукам и ногам, его нельзя было отменить и от него не давалось передышки.

Под бдительным глазом растущей луны голубой «мини» свернул на Силвервид-роуд и остановился на подъездной дорожке к номеру 30. Мотор закашлял и встал. Отработавший смену в Мидуэйской больнице и еще не снявший халата санитар Ванслоу Ли с усилием поднялся с сиденья.

Из невероятно тесного пространства показалась невероятно большая фигура. Шестнадцать стоунов веса, шесть футов пять дюймов роста, впечатляющий Ванслоу выглядел старше своих двадцати восьми. Он медленно захрустел по гравийной дорожке – тяжелые шаги выдавали проникшую до костей усталость, и выглядел он не вполне пробудившимся от спячки медведем. Глаза панды – с синяками от недосыпа, на огромном куполе головы ни волосинки; ни бровей, ни ресниц, Ванслоу был лыс как медуза, стресс убил все его фолликулы.

Ванслоу отпер исцарапанную входную дверь и пересек порог в нищету. Было время, когда в доме номер 30 царила уютная, пахнущая прачечной чистота, в нем обитали свет, жизнь и надежда. Теперь в пустых комнатах стоял удушливый запах лисьего меха, мочи и отбеливателя – Ванслоу давно перестал его замечать.

Протопав по облезлому коридору, он направился в кухню в глубине дома. Сдвинул защелку запертого холодильника, сунул в духовку десять куриных бедрышек и удалился в гостиную ждать, пока приготовится воскресный ужин.

Гостиная, как и другие комнаты дома номер 30, была обставлена скудно, без заботы об удобствах: всей мебели – телевизор, ходики и одинокое черное кресло, в которое и плюхнулся Ванслоу. Столы, стулья, диваны, шкафчики – все было изгрызено в труху его одичалой лисьей ипостасью. Перескакивая с канала на канал, Ванслоу не переставал наблюдать за ходом стрелки на стенных часах. От каждого «тик-так» у него костенели пальцы и ногти все глубже впивались в кресло. Стрелка переползла восьмерку. До Великого Превращения меньше двух часов.

Весь день он летал по больнице, перемещая пациентов из восточного в западное крыло. Поднимал увечных с каталки на кровать, успокаивал больных молчаливой улыбкой и отвозил умерших в морг. И собранность, и сочувствие давались ему большим трудом: в душе Ванслоу бушевала буря. Он цеплялся за работу как за спасательный плотик, напоминая себе, что значит быть человеком и быть добрым, но сегодня он как никогда остро ощущал терзавшие сердце когти. Потому что сегодня наступала годовщина – из тех, которые не празднуют.

День в день три года минули с первого превращения; 150 воскресений, отбытых заложником лисьей ипостаси. Под вопли телевизора Ванслоу ушел в себя, перенесся в ту роковую ночь.

Весь день наползали темные тучи, обещавшие разразиться грозой. Ванслоу не замечал небес за звонким пением сердца. В те выходные он собирался сделать предложение Шери, его любимой, жившей у моря. Задержавшись на смене, по дороге из Даймчерч он решил срезать дорогу по темному проселку, и тут гроза исполнила обещание. Когда дождь камешками застучал по ветровому стеклу, его «мини» свернул в аллею. От живой изгороди метнулась тень, в свете фар застыл рыжий призрак. Сквозь копья дождя сверкнули янтарные глаза.

Толчок, машина дернулась, заскрипела тормозами. На дороге подергивалась рыжая мохнатая тряпка. Баюкая тело под пронизывающим дождем, Ванслоу бережно перенес лисицу в придорожную канаву – сердце зверька замирало, но еще билось, билось. В шоке, мучимый угрызениями совести, он взял монтировку, чтобы избавить лису от страданий. Он ласково поглаживал умирающее животное, готовя дрожащую руку к удару, и вдруг дернулся от пронзительной боли. Лис отомстил ему напоследок, прокусив ласковую руку.

Вспомнив внезапную боль, Ванслоу дернулся в своем одиноком кресле. С грозового неба ударила молния. Белая вспышка превратила ночь в день. Одновременно с впившимися в ладонь клыками молния ударила в диск колеса и прожгла ему кости. Жестокий разряд раскалил кожу, невидимые когти драли позвоночник...

Там, в канаве, смешались их души, лисья жизнь перешла в него. С той роковой ночи каждое воскресенье в нем пробуждался беспокойный дух.

Стряхнув с себя воспоминания, Ванслоу взглянул на тикающие ходики и с усталым вздохом встал с кресла, чтобы приготовить дом к Великому Превращению.

В кухне он обернул пузырчатой пленкой обглоданные ножки стола, расстелил по полу синий брезент: дорожку для разбега к кухонному столу. Дважды проверив, заперт ли холодильник, Ванслоу отворил кухонное окно – открыл выход своей лисьей ипостаси.

Доев курятину, он сбросил объедки в мусорное ведро, плотно закрыв крышкой, и выложил телефон на кухонный стол. Стал листать фотографии, свои и Шери – с каждым фото, с каждым воспоминанием поцелуя ощущая, как мучительно разбивается сердце. Шери, заподозрив измену за его ежевоскресными исчезновениями, устав от безнадежных оправданий, почтой вернула ему кольцо. За три года беспомощный узник, не ведающий, чем занимается по ночам его лисья ипостась, отдал зверю все: волосы, будущее, мечты о семье. Ванслоу не смел открыть рта из страха, что из него вырвется лисье тявканье. Все, что он любил, пропало.

Без пяти десять пискнули его наручные часы. Ванслоу потопал наверх, в спальню. Задернув занавески и приглушив свет, он разделся в полутьме и запер одежду в шкаф. Встав на пропитавшееся потом полотенце, он обернулся лицом к своему обнаженному отражению. Зеркальная стена тянулась по всей длине комнаты, из угла в угол, от пола до потолка. Зеркало удваивало величину спальни. В нем Ванслоу предстояло увидеть Великое Превращение.

Бочкообразная грудь его тяжело вздымалась от дыхания, потому что по рукам уже побежали мурашки, предвещавшие урочный час.

Часы пробили десять. Ванслоу подобрался. И началось Великое Превращение.

Он смотрел, как пальцы втягиваются в сжимающиеся ладони. Суставы сворачивались вянущими лепестками. Хрустели кости. Хрустели мышцы. Ногти один за другим откидывались крышечками «Тик-така», отращивая заостренные когти. Превращение дошло и до пальцев ног, стянувшихся в мягкие лапы. Желтые коготки скрежетнули по зеркалу, затрещав зернышками попкорна.

Подобрался живот, и он грохнулся на пол, прогнав по всей спальне ударную волну. Выгнув дугой спину, пригнув голову, стоящий на четвереньках Ванслоу дрожал и ежился. Кожа сдувалась проколотым шариком, стягивалась складками и морщинами.

Прежде чем вытянуть лицо в заостренную морду, Великое Превращение поиграло с его чертами. Уши свернулись острыми раковинами, развернулись и превратились в сосновые шишки, толстые губы стянулись в темные лакричные трубочки, захрустев, будто в ступке под пестом, раскрошились и заострились моляры. Голова превратилась в блестящую розовую тарелку, поддерживающую лисью морду.

В этот момент – неизменно в этот момент – он оборачивался к зеркалу, чтобы увидеть свое отражение – лысую, влажную, как бы освежеванную и недоваренную розовую собаку. Краски вытекли из глаз Ванслоу, переключившихся на черно-белую картину лисьего зрения.

А вот и мех. Великое Превращение как нарочно приберегало сладчайшую муку напоследок. По щелчку внутреннего спускового крючка острия рыжих щетинок проткнули кожу тысячами раскаленных игл. Все тело от головы до хвоста горячо зудело. Зеркальная стена задрожала от пронзительного воя.

А потом все погасло.

Склонив голову набок, вывалив язык, лис Ванслоу спрыгнул с полотенца, чтобы полюбоваться собой в зеркале. Великолепием сияющей рыжей шкуры. Пышной кистью хвоста, лапками в черных носочках, длинными, жесткими ушками в форме сосновых шишек. И последним следом человеческой сущности, напоминанием об их общей душе – парой голубых глаз, острых, хитрых, сверкающих подобно сапфирам. Лис Ванслоу лизнул свое прекрасное отражение, замутив зеркало лисьей слюной.

Взмахнув хвостом, он переступил лапами, развернулся и зарысил вниз по лестнице. Ведомый поющим в кухне запахом, Лис Ванслоу кинулся к холодильнику, упиваясь ароматом куриных крылышек. Мольбы желудка заставляли его поддевать дверцу лапой, проклиная двуногого скупердяя. Оставив на холодильнике несколько мстительных царапин, он взялся метить свои владения. Задрав лапу, обдал мочой обернутые пленкой ножки стола – струйка музыкально пощелкивала по пузырькам. Лис Ванслоу поднял глаза к кухонному окну. Стонущий голод выбросил его в ободранный коридор, чтобы оттуда разбежаться.

Напружинив лапы, с мыслями, полными бесчинств, он промчался по полоске синего брезента, вскочил на кухонный стол и выпрыгнул в окно. Лис Ванслоу, владыка Силвервид-роуд, рысцой умчался в ночь.

В бледном сиянии растущей луны лис Ванслоу бесшумно обходил дозором ряды псевдотюдоровских домиков – огромных темных замков, в которые запирали себя людские туши. Соперницы он пока не слышал и не чуял.

Прежде он был хозяином ночи. Потом, полгода назад, появилась она. Лис Ванслоу обходил передвижные бачки, мечтая о кроющихся в них объедках, когда в ноздри ему ударил новый свирепый запах. Когда он опомнился, она, выскочив из кустов и опрокинув его на спину, уже впилась зубами в глотку. У него была лишь одна ночь в неделю, чтобы отстаивать свои владения, и соперница-ведьма воцарилась в них, лишив его силвервидской короны.

Еженедельные схватки за территорию с тех пор не прекращались, и ни одной он не выиграл. Как завидовал Ванслоу-лис Ванслоу-человеку! Человек не дерется за объедки. Человек не дрожит под зимними дождями. Человек не обходится ужином из хлюпающих слизняков. Человек блаженствует себе в тепле, пожирая горы курятины... Наперекор шрамам и унижениям лисья гордость упорно толкала его в бой. В царстве лиса Ванслоу определенно не было места царице.

Перескакивая из садика в садик, лис Ванслоу распознавал гудящую по его владениям беспокойную энергию. Туша, запершаяся в замке номер 4, украла солнце: занавески там светились огнями. Дальше, из номера 15, изливались огненным барабанным боем грозовые тучи. А через дорогу гараж номера 16 источал деятельную ярость.

Лис Ванслоу затаился в кустах, навострив уши на несмолкающий перестук. Его голубые глаза сощурились на квадратик окна. За окошком металась розовая туша в окружении роя металлических ос. Растревоженный прожигавшей стены злобой лис Ванслоу метнулся прочь. Неприветливо встречало его в эту ночь его королевство.

Быть может, виной тому были цветы. В ночь скрежещущего металла он вволю полакал крови с асфальта. Теперь под мигающим фонарем глупые туши навалили цветов, оставили их умирать в пластиковых обертках. Он, привлеченный запахом тухлого мяса, в прошлое воскресенье попробовал на зуб вонючие орхидеи – и испуганно отскочил. Из их желтых глоток хлынули мухи, цветы гневно визжали.

Споря с собой, не навестить ли снова цветы, подергивая носом на усиливающийся запах – темный и соблазнительный, знакомый и чужой, застилающий холодную ночь, – лис Ванслоу двинулся на аромат к тупиковому концу проезда. И остановился перед оградой у входа в лес. Запах здесь усилился.

Лес лежал за рубежом его владений. Того, что таилась в нем, лис остерегался. Изогнутая подковой тропа через лес топорщилась злыми шипами терновника, из них выливались проворные тени. У него не было ни повода, ни желания вступать туда. Однако темный, сочный и восхитительный запах так манил...

Лис Ванслоу поднырнул под ограду, металл запел под мазнувшим по железной трубке хвостом. В поисках источника запаха он шустро двинулся по тропинке. Кроны смыкались над головой, заслоняя лунный свет. Там, где темная тропа загибалась подковой, осторожная лапа коснулась травы. Запах тянулся от асфальта в темную глубину леса.

Шлепая по лужам и перепрыгивая упавшие стволы, лис Ванслоу чувствовал за собой погоню.

Изливавшиеся из стены деревьев за спиной тени повторяли каждое его движение. Останавливались, когда останавливался он. Вместе с ним ускоряли бег. Эта погоня стала доставлять ему удовольствие: тени представлялись не только охотниками, но и восхищенными зрителями.

Он выпрыгнул из леса на прогалину, понюхал воздух. След запаха уводил в глотку зиявшего среди бурелома тоннеля. Пригнув голову, лис Ванслоу юркнул в проем. Продравшись сквозь царапучие ветви и сучья, он вынырнул на другой стороне. К его носу прилип мокрый листок. Здесь запах объявлял о себе в полную силу. Сдув с носа листок, лис облизнулся, предвкушая пиршество. Перед ним башней поднимался могучий терн.

С древесного пня на него смотрела галка. В темноте блестели ее серебряные глаза. Лис Ванслоу ответил таким же взглядом, задумался, какова на вкус эта черная курица, потом устремил взгляд на перегородившую его тропу угрюмую крепость. Следовавшие за ним по пятам тени собрались за его спиной, окружив лиса вместе с терном. Что-то мощно развернулось в ночной тишине.

Лис Ванслоу склонил голову набок, вслушиваясь в щелчки разворачивающегося дерева. Привязанный к земле темным стволом, могучий терн встряхнулся и ожил. Просыпаясь, потянулись две громадных руки. Потрескивая, согнулись черные остроконечные пальцы. В стволе насечкой от топора дровосека раскрылся рот. Дух дерева заговорил шершавым, древним, скрипучим контральто.

– Так ты меня нашел.

Лис Ванслоу искал, что бы ответить. Он еще ни разу не говорил с деревьями.

– Кого это «меня», могу я узнать?

– Я – Спиноза, – проскрипел терн, – Мать леса.

– А я, – не желая ни в чем уступать, ответил лис Ванслоу, – принц Силвервид-роуд.

Галка насмешливо захлопала крыльями. Издевательски расхохотался терн. Терн был известен лису – дерево хранилось в древней памяти лисицы вместе с другими знамениями природы. Его руки грозили жестокими шипами, сдиравшими кожу и оставлявшими воспаленные раны, плачущие желтыми слезами.

Лис Ванслоу переждал смех. Так ли говорят с князем?

– Не след тебе забывать, – сказал лис Ванслоу, – что ты находишься в присутствии особы королевских кровей.

Спиноза со скрипом склонилась перед ним. Не искушенный в сарказме лис Ванслоу кивнул, возгордившись пуще прежнего. Вытянув шею, он понюхал воздух.

– Чем здесь пахнет, старая коряга?

– Удивлюсь, что премудрому князю есть нужда спрашивать. Это запах смерти.

Лис Ванслоу облизнул губы. Так и есть – запах смерти. Сочнее и слаще прежнего и втрое соблазнительней.

– Это мой запах, – проскрипела Спиноза, – потому что я умираю.

Услышав это признание, лис Ванслоу расслабился. Обернув лапы хвостом, он уселся напротив дерева. Его лисьи уши слышали, как по-змеиному извиваются в земле корни Спинозы.

– Тысячу лет я правила этим лесом, храня дух священного места. – Спиноза взмахнула скрипучими ветвями, указав ими на круг теней. – Но с каждой ночью я слабею. Когда умру я, за мной уйдет лес. Всё умрет, если я, Спиноза, не получу пищи.

Лис Ванслоу равнодушно встряхнулся. Он – принц Силвервид. Лес – не его забота. Если бы не этот запах, он бы сейчас рыскал в поисках объедков. А запах привел его не на пир, а к мерзкому, скрипучему умирающему дереву, дерзнувшему насмехаться над его царственным достоинством. Лисий хвост раздраженно застучал по лесной подстилке.

– У тебя голубые глаза, – заговорила Спиноза. – Ты не находишь, что для лисицы это весьма необычно?

– Не более, чем говорящее дерево.

Галка встопорщила перья от лисьей дерзости и сверкнула серебряными глазами на свою госпожу.

– Я чую в тебе человека, лисий принц, – обронила Спиноза. – Как должно быть больно застрять между двумя мирами, быть не человеком и не зверем. А если я исполню твое желание быть человеком? Вообрази: тепло, никогда не иссякающая пища...

– Так исполни! – с вызовом бросил лис Ванслоу.

– Принеси людского вина, – проскрипела Спиноза. – Увлажни им мои жаждущие корни, и я исполню твое желание.

Тени завертелись колесом. Лису Ванслоу в их вращении виделся выход в новую жизнь. Не будет больше сражений со смертным врагом. Не придется мерзнуть под зимними дождями. Не придется глотать скользких слизняков на ужин. Не придется молчать в клетке человеческого тела, по семь дней дожидаясь отпуска. Остро сощурив хитрые голубые глазки, он решился испытать Спинозу.

– Докажи, трухлявый пень.

Спиноза развернула когти деревянной руки. В ее ладони лежала багровая ягода. Лис Ванслоу облизнулся.

– Съешь ее, и я тебе покажу.

Подгоняемый мольбами пустого желудка, лис Ванслоу приблизился к колючей ладони. Ухватив ягоду, он поспешно отскочил. Ладонь захлопнулась медвежьим капканом. Лис Ванслоу жевал и глотал, упиваясь багровым соком. Плод Спинозы тяжело лег в желудок, клеем облепив нутро. Ягода взбурлила самым темным на свете шербетом, выпрыснула брызги сока.

Убедившись, что ее подношение принято, Спиноза принялась ткать. Ее остроконечные пальцы усердно пощелкивали, складывая из переплетения шипов куклу в виде маленькой деревянной лисицы. Похлопав куколку по передней лапке, дерево медленно запело. Из деревянных губ изливались постукивания, плеск и треск. Тени застыли. Темный лес осветился – в воздухе заплясал белый шар пыльцы.

Он упал наземь слепящей вспышкой, запорошив лису передние лапы. Лис Ванслоу поднял ногу, округлил голубые глаза и взвизгнул в лисьем восторге.

Рука. Рука! Его тонкая черная лапа – человеческая ладонь. Сильная, розовая, широкая, умелая. Лис Ванслоу, не умея скрыть радости, пошевелил пальцами.

– Она твоя до следующей полной луны, – проскрипела Спиноза. – В съеденной тобой ягоде кроется видение для твоего слуги-человека. Он придет ко мне в свое время. Людское вино, лисий князь. Напитай меня, и проклятие спадет.

Рот на стволе Спинозы закрылся. Барабанный бой сотрясал лес, пока подбирались, смыкались ее ветви. Спиноза снова погрузилась в дремоту. Галка снялась с пня и полетела по тропе назад, к королевству на Силвервид-роуд.

Разум, полный бесчинств, ни мгновенья не тратил даром. Сады содрогались от его восторженных проказ, разрывались от лисьего хохота, когда лис Ванслоу играл со своим новым розовым даром. С лязгом валились грабли и лопаты. Затем мусорные бачки. О, сладость мусорных бачков!..

Пластмассовые крышки, недавно такие неподатливые, слетали от одного движения руки. Наконец ему открылись сокровища. Дорожка за дорожкой, бачок за бачком, лис Ванслоу мародерствовал, жрал... С лопающимся от сытости животом, взвившись в воздух, он взлетел на последний бачок. На зубах захрустела пригоршня рыбьих костей. Лис Ванслоу напрягся, учуяв в воздухе манящий запах соперницы. Он спрыгнул с бачка.

Она стояла на дорожке к номеру 8, вытянувшись атакующей стрелой. Между влажными клыками прорвалось ворчание лисьей угрозы. Лис Ванслоу показал ей свою руку и сжал ее в кулак. Ведьма замерла, уже не рыча, а поскуливая перед представшим ей невиданным чудищем.

Лис Ванслоу подобрал с земли консервную банку, прицелился и метнул. Лиса, взмахнув хвостом, развернулась и пустилась наутек, взвизгнув, когда жестянка ударила ее по уху.

Победа! Купаясь в торжестве, с набитым животом лис Ванслоу свернулся на крыше излюбленного сарая. Он изогнулся, любуясь своей великолепной рукой и чуя вкус будущей человеческой жизни. В глубине его живота затаилась ягода, готовая выпустить на волю видение. Безмозглая туша, в которой он обитал, скоро исполнит договор со Спинозой, затопит дерево людским вином.

Только прежде, подумалось ему, надо вздремнуть.

В 5:50 его разбудил зов зеркала. Лис Ванслоу метнулся через сад и запрыгнул в кухонное окно. Оставив на ковре грязные отпечатки лап, он взбежал по лестнице в спальню.

Лис Ванслоу уселся перед зеркалом, на прощанье помахав себе прекрасной новой рукой. Часы пробили шесть.

Шерсть втянулась, лапы усохли. Лис надувался розовым воздушным шариком, все члены тела поскрипывали, расширяясь.

Выгнув спину подобно всплывающему киту, Лис Ванслоу тяжело поднялся с пола. И встряхнулся перед зеркальной стеной, приветствуя свой человеческий облик. Улыбка облегчения сбежала с его лица.

Рука, там, где должна была начинаться кисть, переходила в черную лисью лапку.

Оскалившись, Ванслоу встряхнул рукой, будто стряхивая каплю чернил с пера. Может, кровь застоялась? Он твердо вытянул руку, взглянул в зеркало. Меховая варежка осталась на прежнем месте. Ванслоу, отвернувшись от зеркала, всмотрелся в грязные следы лап. Грязные кружочки, набегая в ритме на четыре счета, поразили его ужасом.

Лапа. Лапа. Лапа. Рука. Лапа. Лапа. Лапа. Рука.

Ванслоу уставился на вздрагивающую лапу. В животе словно спасательный плотик перевернулся. Безумный, дикий вопль вырвался из глубины души, обдирая мягкую влажную плоть глотки. Казалось, его стошнило когтями.

Лезвие топорика блеснуло под трубчатым кухонным светильником, маня сиянием разлуки. Затянув зубами самодельный турникет, поставив в раковину бутылку спирта для протирки, Ванслоу рассматривал лапу на разделочной доске, как хирург рассматривает гангренозную конечность. В глубине желудка нерастворяющейся пилюлей засел тугой комочек.

Ванслоу еще не поспал и не поел. Весь день понедельника он провел в кресле в глухом отчаянии. В руке, разогретое жаром отчаяния, поблескивало обручальное кольцо Шери. Ванслоу пытался укрыться в воспоминаниях, с болью звал прошлое. Вот он гуляет со своей любимой по пляжу. Теплый бриз с моря. Тепло ее руки. Солнцепек, одно мороженое на двоих. Какое бы ни всплывало воспоминание, его срезал нынешний ужас.

Под унылое тиканье ходиков в Ванслоу копились страхи, один хуже другого. Что, если эта лапа – только начало? Лисьей ипостаси мало было отобрать у него жизнь, выкрасть мечты о жене и семье, она задумала мятеж? Начнет с левой руки, за ней правую. А там голова, потом сердце, разум – пока не останется от него один гигантский, рычащий, шестнадцатистоуновый лис-оборотень, воющий на луну. Ванслоу разразился рыданиями. Плакал, пока не выплакал сердце досуха.

Ванслоу утер слезы. По щекам прошлась сальная лисья лапа. Ноздри, вдохнув звериный запах грязи, пота и лиса, раздулись. Когда из отсыревшей шерсти выпрыгнула блоха, Ванслоу сорвался. Он вскочил с кресла, протопал в сарай и вывернул на пол ящик с инструментами.

И вот он склоняется над кухонным столом. Прожигает глазами лапу, бывшую когда-то его рукой. Проклятая зверюга, довольно она наворовалась. Пришло время взять дело в свои руки. Остановить яд, пока он не разошелся дальше. Ампутировать зараженный член.

Ванслоу занес топорик, положил лапу на разделочную доску, зубами вцепился в конец жгута и, вздрогнув, приготовился рубануть.

Раздался звонкий треск. Металл врубился в дерево. Турникет звякнул о стол. Лисья лапа, мелькнув сполохом черного меха, отдернулась от удара.

Ванслоу вцепился в рукоятку топорика. Пока он раскачивал ее, высвобождая лезвие, приплясывающая лапа впрыснула в тело струю ужаса. Неужто зараза уже разошлась по всему телу? Ванслоу высвободил топор, бросил лапу на разделочную доску. Занес топор. Лапа напряглась. И...

Звонкое «ак-ак» разнеслось по кухне. Ванслоу окаменел. На подоконнике за окном примостилась галка, заглядывала сквозь стекло горящими глазами. Завороженный блеском серебряных глаз Ванслоу ощутил мимолетный озноб. Ноги стали подгибаться, слабеть, и он повалился под галочьим взглядом. Надоедливый комочек в животе взбурлил жизнью.

Ванслоу вцепился себе в живот. Топорик выскользнул из пальцев. Плод Спинозы выплеснул ему в вены бурлящий колдовством черный сок. Песня, зазвучавшая в голове, тошнотой подступила к горлу.

Людское вино к следующей полной луне... Людское вино, и проклятье спадет...

В опустевшей голове тихо забулькало. Размякший, шатаясь из стороны в сторону, он отвернулся от стола, вышел из кухни и затопал по ободранному коридору. Пока он открывал переднюю дверь, галка уже когтила крышу его «мини».

Хлопнув крыльями и выкрикнув «ак-ак», она сорвалась с места, полетела к лесу. Каркающая песня не оставила в голове ни единой мысли, и Ванслоу тупо потащился за ней. Он дошел до тупикового конца Силвервид-роуд, глядя пред собой пустыми глазами почуявшего мозги зомби.

Он кое-как перелез ограду и затопотал по темной тропе. Его вела отброшенная галкой тень под укравшими солнце балдахинами крон. Там, где тропа загибалась подковой, птица свернула вправо, прямиком в лес. Ванслоу послушно сошел с мощеной дорожки...

Расплескивая лужи, отпихивая ногой сучья, раздвигая мокрые кусты, он ломился вперед, как напичканный транквилизаторами Кинг-Конг. Над ним летела галка. Когда он вырвался из леса на прогалину, галка уже ждала в устье тоннеля среди бурелома. Ванслоу кивнул и опустился на четвереньки. И пополз сквозь тоннель, переступая рукой и лапой.

Он выбрался с прилипшим к щеке листком и поднял взгляд на мрачную башню. Перед ним в такт звучащей в голове скрипучей песне раскачивался могучий терн.

Людское вино к следующей полной луне... Людское вино, и я сниму проклятие...

В животе у Ванслоу вспенилась шипящая влага. Лесная мгла окрасилась красным в его глазах. Над деревьями, заливая небо, встало багровое цунами. Волна с устрашающим ревом обрушилась и красными брызгами расплескалась по лесу. Ствол, приветствуя волну, разинул щель рта. Терн заглатывал волны крови – бесконечный поток людского вина. Унесенный течением, тонущий лис завизжал в его пасти.

Зрение прояснилось. Ванслоу опустил взгляд на лапу, затем поднял глаза на огромное корявое дерево. Покоренный чарами Спинозы, слепой к обману разум подчинился приказу. Накормить дерево и убить лиса... Ванслоу отвернулся от своей госпожи, чтобы проползти сквозь тоннель обратно к Силвервид-роуд.

Задушив лисью лапу бинтами, смирив когти налепленным пластырем, Ванслоу сидел в одиноком кресле, изучая круги на телефоне. Остекленевшие глаза пробегали лунный календарь, высматривая тени роста и старения. Полная луна взойдет в воскресенье. Осталось шесть ночей.

Дождавшись трех часов ночи, Ванслоу, ведомый шепчущим голосом, прокрался в морг. Больничные светильники отбрасывали от него громадную тень. Ванслоу молча скользнул взглядом по дежурной, высматривая в ней признаки жизни. Та, уткнувшись лицом в смятую газету, дремала по своему обыкновению.

В среду Ванслоу всю ночную смену рыскал по палатам. В вечном сумраке палаты интенсивной терапии расступались перед ним сиделки. Ванслоу крался от кровати к кровати, сдвигая занавески ширм. Пронзительный взгляд, которому он никогда не давал воли, остро впивался в больных. Все следы заботы, доброты, жалости вытекли из холодных голубых глаз. В измученных лицах он теперь видел не боль, а проблески спасения.

Он покинул отделение, устояв перед искушением. Даже самые слабые стали бы отбиваться и кричать. Слишком живые. Слишком трудно вытащить. И тогда он услышал шепот.

В шелесте продувающего темные ночные палаты сквозняка Ванслоу шел на шепот ветра из восточного крыла в западное, и шепот усиливался с каждым шагом. Он спускался в больничные глубины.

Ванслоу снова скользнул взглядом по дремлющей дежурной. Подошел к холодильной камере. Вцепившись в ручку перевязанной лапой, Ванслоу сдвинул холодную стальную створку двери и прокрался в морг.

Он не замечал пупырышек гусиной кожи. Не замечал и запаха мяты, маскирующего запах смерти. Он не сводил взгляд с морозильных шкафов с телами, влекомый исходившим изнутри шепотом.

Он, как доктор к сердцу, припал ухом к дверце. Шепот стал яснее. Раздался тихий щелчок. Он отодвинул задвижку, отпер стальную камеру.

Под смертным покровом лежало неподвижное, как спящий призрак, тело. Простыня начала подниматься и опадать, вздыматься и опускаться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Из-под савана прошелестело дыхание. Ли Ванслоу приподнял простыню.

Раскрылись мертвые глаза. Приоткрылись губы трупа. Из щели рта вырвалось тихое шипение. Труп заскрипел: людское вино... людское вино.

Лицо пошло трещинами. Как бумага, отслаивалась мертвая кожа. Под ней не было ни костей, ни мышц. Только блеск стекла. В нем, сверкая под лампами, бултыхалась красная жидкость. Она плескалась в прозрачной стеклянной голове, соблазнительно булькала. Ванслоу, взбудораженный мыслью о людском вине, уставился на труп-бутыль. Он видел себя перед терном, он откупоривал себе голову в глубине темного леса. С плеском рвалась наружу река крови, лис кормил собой скрипучую пасть. Напитать дерево. Убить лиса. Напитать дерево. Убить лиса...

Прикрыв дверцу камеры, Ванслоу тихо выбрался из морга. Он рыскал по коридорам, запоминая выходы, прокладывая себе тропу из больничного винного погреба. Мертвец вернет ему жизнь.

В то воскресенье ему выпало дежурство в отделении неотложной помощи. С одиннадцати утра до половины девятого вечера Ванслоу двигался беззвучно как призрак. Доставлял кислород. Менял ширмы. Увозил на склад обувь пациентов. За десять минут до конца смены он зашел в пустой коридор восточного крыла. Под халатом у него погромыхивал коробок спичек. Перед Ванслоу была дверь бельевой.

Первым делом подбросить спичку в бельевую. По сигналу пожарной тревоги отделения опустеют. Тогда, в суматохе, он помчится в морг. На каталке отвезет сосуд с людским вином к своей машине и доставит госпоже.

Ванслоу оглянулся направо, налево, убедился, что все чисто. В перевязанной лапе тряслись спички. Ванслоу потянулся к дверной ручке.

Пустой коридор ожил. Фельдшера, сиделки, врачи... Все заметались в панике. Кто-то из хирургов ухватил Ванслоу за руку и оттащил от двери. Коробок полетел на пол. Поток медицинских работников повлек Ванслоу по коридору. Когда его вынесло в неотложное, от хаоса голова пошла кругом. Пациенты повскакивали с мест, раздавались вопли и сирены. На пейджере мигало сообщение санитарам: «Общая тревога». Ванслоу метнулся к окну, прижал ладонь к стеклу. На въезде для машин скорой помощи создалась пробка. Со стуком выкатывались носилки. Синие вспышки освещали окровавленные лица, медики мчались к раненым. История катастрофы читалась по отрывистым фразам, звучавшим без пауз, без передышек. «Террорист. Досуговый центр, турнир по дартс. Игольчатая бомба. У него дротик в глазу. Дротик в языке. У нее дротик в бедре, у него в кисти, у нее в ступне...»

Морг, его винный погреб! Там будет как в час пик. У Ванслоу гулко застучало сердце. Он взглянул на часы – девять. Меньше часа до Великого Превращения. Людское вино... людское вино... Где ему взять людского вина?

Ванслоу отскочил от громыхающей мимо каталки. На ней стонал окровавленный любитель дартс – раздвоенная бородка пропиталась кровью, на ладонях раны, как у распятого. Ванслоу уставился на блестящие раны, источающие липкую кровь. Каждая пропавшая даром капля людского вина усиливала его мучения.

Подбежал врач, ухватил Ванслоу за плечо, сунул ему в ладонь ключи.

– В лабораторный, гематология. Восемь мешков нулевой резус-положительной, восемь нулевой отрицательной, пять первой положительной. Скорей, у нас кончается кровь.

Ванслоу тупо разглядывал ключи.

– Есть кто дома? – Врач постучал пальцем себе по лбу. – Шевелитесь, чтоб вас...

Ванслоу метнулся за дверь неотложного. Мимо, расплескивая людское вино, волокли носилки. Он поднял взгляд к циклопьему глазу луны и увидел на ней тикающий циферблат. Снова накатила паника. Близилось Великое Превращение. Госпожа призывала к себе. Напитать дерево, убить лиса. Где взять людского вина? Ванслоу затопал через стоянку к лабораторному корпусу.

Там, под резким больничным светом, он отпер дверь отделения гематологии. Лапу дергало, в лысой голове все кипело. Ванслоу встал перед стеной лабораторных холодильников, промокнул потную макушку. И прочел желтую предупреждающую табличку на прозрачной двери: «Не предназначено для хранения напитков и пищевых продуктов».

В бешеном потоке мыслей прежняя песня смешалась со словами на табличке. Пища... питье... людское вино... пища... питье... людское вино...

Он открыл дверь холодильного отделения, полез внутрь. Голубые глаза округлились при виде чуда: мешок с кровью в его руке светился, в нем плескалось сладкое красное вино. Напитать дерево! Убить лиса! Ванслоу опустошал банк крови.

Вывернув мусор в бачок, он встряхнул опустевший мешок и принялся наполнять его людским вином. Перебросив черный мешок через плечо, он шумно потопал к выходу.

– Погодите. Постойте, вы!

Ванслоу ускорил шаг. Крепче сжал свой трофей. Вслед застучали торопливые шаги. На плечо ему легла рука.

– Вы обронили.

Ванслоу остановился и обернулся. Перед ним врачиха в лабораторном халате. В ее руке булькает мешок с кровью.

– Будьте повнимательней.

Ванслоу кивнул.

– Я только что услышала, что стряслось. Нелегкая будет ночь, да?

Ванслоу кивнул. Докторша всмотрелась в бейджик с его именем.

– Вы заполнили бланк выдачи? Да? Нет? Послушайте, я понимаю, что срочно, но поймите и меня, я должна за все расписаться.

Ванслоу кивнул.

– Подождите здесь, схожу проверю.

Он, волоча за собой черный мешок, помчался к выходу. Миновав хаос в неотложном, втиснулся в свою машину. Бросил мешок на пассажирское кресло, завел мотор и рванул за больничные ворота.

На подъезде к дому номер 30 искрами разлетелся гравий. «Мини», скрипнув тормозами, остановился. Ванслоу захлопнул дверцу, испуганно уставился в небо. Высоко над крышами Силвервид-роуд глазом циклопа таращилась луна. Ванслоу взглянул на часы. 9:48. Через двенадцать минут начнется Великое Превращение.

С черным мешком через плечо он запыхтел по Силвервид. Протиснулся через ограду в тупике и вступил в лес.

9:50. Тик-так.

Он заспешил по тропе под костяным сплетением ветвей. В мозгу пылало видение. Багровый прилив, жаждущая пасть терна и визжащий, тонущий лис. Образ спасения. Тропа изогнулась подковой. Ванслоу встал как вкопанный. Взглянул на часы, утер лоб и шагнул с асфальтированной дорожки.

9:53. Тик-так...

Расплескивая лужи, отбрасывая ногами сучья, оставляя за собой дрожащие кусты, Ванслоу вломился в подлесок. Лапа зашевелилась, изогнулась, когти прорвались сквозь бинты.

9:58. Тик-так.

Ванслоу вертел головой, вглядываясь сквозь стволы. Где галка? Тоннель? Терн? Ключ к спасению?

Пискнули наручные часы. Пробило десять. По рукам побежали мурашки. Ванслоу привалился к дубовому стволу. Мешок выпал из пальцев. Лес содрогнулся от устрашающего вопля ужаса и отчаяния.

Ванслоу покорился Великому Превращению.

Склонив голову набок, вывалив язык, лис Ванслоу очнулся на мокром от пота халате. Куда подевалось его прекрасное отражение? Он, взмахнув хвостом, обежал дуб, разыскивая отсутствующее зеркало. Что натворила его тупая человечья туша? Зачем он забросил его в лес, в такую даль от его владений?

Лис Ванслоу шевельнул ноздрями: темный, соблазнительный запах смерти. Он опустил глаза на свою великолепную руку, затем поднял их на полную белую луну за ветвями. В подлеске темнел таинственный горб. Лис рысцой подбежал его исследовать.

Лис Ванслоу запустил руку внутрь и извлек из мешка загадочный пакет. Осторожно лизнул раз, другой. Живот скрутило мольбой от одного намека на пиршество. Лис Ванслоу, придерживая пакет рукой и лапой, запустил клыки в пластиковую кожу. Мешок порвался как рана, заплакал липкой кровью. Людское вино! Людское вино! Уйма людского вина. Лис, не в силах сдержаться, лакал и жадно глотал, упиваясь густым напитком. Шерсть у него на груди слиплась в темную красную салфетку. Подхватив мешок зубами, лис Ванслоу двинулся на запах Спинозы.

Увлекая за собой поток безмолвных теней, волоча мешок мягкой розовой рукой, лис Ванслоу выбрался на прогалину. И улыбнулся по-лисьи, хитро и тонко. Спиноза скоро исполнит его желание. Не будет больше дождей. Не будет драк. Не будет хлюпающих слизняков на ужин. Бесконечное тепло и бесконечные трапезы праздной, восхитительной людской жизни. Он шмыгнул в поджидающий его тоннель, волоча за собой подношение – людское вино.

Выбравшись наружу, лис Ванслоу сдул с носа прилипший листок. Галка взглянула на гостя со своего пня и выкрикнула «ак-ак». Лис Ванслоу тявкнул в ответ, дав себе слово вскоре отведать черной курятины. Сомкнувшиеся тени заплясали хороводом. Он показал терну свой дар.

Лисьи уши встали торчком, заслышав треск. Зашевелились, зазмеились под землей корни. Терновая крепость с треском открывалась. Спиноза зевнула и расправила руки.

– Что ж, ты нашел меня.

– Это я уже слышал.

Раздраженная лисьей наглостью Спиноза скривила рот.

– Мое людское вино, – проскрипела Спиноза. – Напитай меня, и я исполню твое желание.

Лис Ванслоу улыбнулся горделивой лисьей улыбкой, указав на свой дар. Спиноза подхватила черный мешок, сжала в шипастых пальцах.

– Не чую человека, лисий князь.

– Ты, – похвалился лис Ванслоу, – держишь лучшее во всем царстве вино. Я сам его отведал, и оно хорошо. Пей, Спиноза. Пей, набирайся силы и исполни мое желание.

Спиноза запустила в мешок длинный шипастый палец, забормотала, вороша пакеты. Не сводившая с нее глаз галка, заинтересовавшись лисьим подношением, скрежетнула клювом. Шипы Спинозы проткнули мешок с кровью, и жидкость потекла.

Выдернув палец из мешка, Спиноза запустила его в рот. Деревянные губы с треском причмокнули, радуясь вкусу людского вина. Спиноза удовлетворенно заскрипела. Лис Ванслоу лучился гордостью. Перебирая корнями в древней жажде, Спиноза сжала мешок в пасти и застонала, пережевывая.

Едва вино пролилось на ствол терна, Лис Ванслоу облизнул губы. Скоро должно появиться облачко белой пыльцы. Скоро он окунется в леность людской жизни, зароется в горы курятины. Пушистый хвост вилял, нетерпеливо шурша по земле.

Спиноза прервала липкие глотки. Стон замер на ее губах. Ствол пошел рябью, зашевелился. Раздалось рвущее слух ворчание. Замельтешили встревоженные тени. Галка на пне взъерошила перья и хлопнула крыльями. Круг теней порвался на дымные струйки и утек за деревья.

От пронзительного рева встала дыбом лисья шерсть.

Лис Ванслоу подскочил над шевелящейся под ногами землей. Ее прорвали хлещущие бичами корни. Голубые глаза моргнули, уставившись на содрогающуюся башню. Из древесного рта стекали рваные ленты пластика. Лисья гордость перешла в лисью панику.

Ошеломленный страданием Спинозы, решив, что только дурак стал бы ждать объяснений, он развернулся и метнулся к тоннелю.

Огненные змеи вырвались из земли: гидра корней преградила дорогу к бегству. Лис Ванслоу завертелся, испуганно забил хвостом. Пуская изо рта пластиковые слюни, Спиноза с древней яростью выплюнула:

– Ты посмел отравить меня, проклятый зверь?

Запертый между корней, страшась удара смертоносных шипов, лисий разум отчаянно искал оправданий.

– Может быть, – пискнул лис Ванслоу, – у тебя несварение?

– Тем хуже для тебя, – зарычало дерево.

Лис Ванслоу припал к земле, услышав постукивание языка за деревянными губами. Деревянные пальцы забарабанили тот же мотив, и эхо отозвалось среди деревьев. Размахивая руками, скрежеща шипами, Спиноза читала заклинание мести. Лес озарился вспышкой белоснежной пыльцы.

Проклятия наложились друг на друга. Две души разделились.

Сверкающая пыльца разлеталась по лесу. Лис Ванслоу замер в смятении. Рядом с ним, такой же очумелый, застыл второй лис. Они молча встретились дрогнувшими взглядами.

Лис Ванслоу повертел шеей. Собственная шкура показалась ему лысой и слишком свободной. Он отвернулся от второго лиса, чтоб осмотреть себя. Руки, ноги по всей длине – вплоть до жирных розовых пальцев. Он в изумлении поглаживал свою голую кожу: шестнадцать стоунов, шесть футов пять дюймов, круглая бритая голова и бочкообразная грудь. Лис Ванслоу улыбнулся человечьей улыбкой – неуклюжей и неуверенной. Проклятие человеческого облика? Глупое скрипучее дерево! Лис рядом с ним замер в отчаянии, в его светлых голубых глазах метался страх.

«Ак-ак!» Галка сорвалась с пня. Впившись коготками в ствол Спинозы, она в галочьей панике принялась бить клювом. Пока птица выдирала пластик из древесного рта, лис Ванслоу увидел свой шанс. Метнулся взглядом от дерева к тоннелю. В переплетении корней отрылась заманчивая щель. Бежать! Скорей! Лис Ванслоу упал на четыре лапы и протиснул тело между корнями.

Кашель и плевки могучего терна заглохли в конце тоннеля. Не совсем твердо держась на двух толстых ногах, как на ходулях, лис Ванслоу брел через лес. За ним увязалась одинокая тень, отброшенная спешащим голубоглазым лисом.

В звоне стекла и скрежете петель шестнадцать стоунов лиса Ванслоу вломились в кухонное окно. Он с грохотом упал на кафель. Не привыкнув еще к новой, свободной коже, заметался по кухне. Обнюхал ведро с педалью, сорвал крышку и накинулся на свои сокровища. Набив рот куриными костями, лис Ванслоу с визгом стал кататься по полу, брыкая толстыми ногами.

Выбравшись из объедков, он, причмокивая губами и следуя велению своего носа, сунулся к холодильнику. Еще не привыкнув к новой, пугающей мощи, лис Ванслоу сорвал дверцу и уткнулся в полки. Молоко и кола лились на кафель, пока он пожирал куриные крылышки.

Лис Ванслоу наполовину покончил с угощением, когда его встревожили два уверенных удара. Рыча вымазанным курятиной лицом, он выдернул голову из холодильника и поскакал взглянуть, в чем дело. Вопросительно склонив голову, уставился на содрогающуюся дверь. За матовым стеклом маячили две высокие тени. Неужели духи леса проследили его до дома? Спиноза послала их довершить месть? Лис Ванслоу попятился от открывшейся задней двери.

В дом, хрустя разбитым стеклом, вступили двое полицейских. Перед ними нагишом стоял человек-гора, вымазанный в земле и мясе. Пол был завален мусором и костями. Полицейские обалдело переглянулись.

– Ванслоу Ли?

Лис Ванслоу потянул носом воздух, вбирая людские запахи. Если эти туши явились разделить с ним пир, их тут пока не ждут. Пусть приходят попозже, может, подберут объедки. Он вернулся к холодильнику, чтобы закончить ужин. Твердая рука взяла лиса Ванслоу за плечо.

– Ванслоу Ли, – повторил полицейский, – вы арестованы за кражу медицинских принадлежностей из Мидуэйской больницы. Вы не обязаны ничего говорить, но ваше молчание затруднит защиту...

Лис Ванслоу, озадаченный тявканьем туши, сбросил с себя чужую ладонь. Теперь уже две руки легли ему на плечи. Спешащий вернуться к холодильнику лис Ванслоу выбранил гостей и велел им убираться восвояси. Полицейские вздрогнули от оглушительного лисьего визга – протяжного, тонкого и безумного.

Оступаясь и оскальзываясь в лужах молока и колы, три тела сцепились в потасовке. Лис Ванслоу, ничего не понимающий в этой новой людской забаве, но тем не менее довольный собой, цапнул вкусную розовую руку и запустил в нее клыки. На визжащего лиса обрушились дубинки.

Запыхавшегося, скованного наручниками, прикрытого колючим одеялом Лиса Ванслоу вывели в ночь и запихнули в полицейский автомобиль. Он, прижавшись носом к стеклу, втянул запах цветов на месте аварии, мелькнувших за окном, когда машина сворачивала на Валериан-вэй. Решив, что пора предъявить права на новый участок своих владений, лис обильно помочился на сиденье и улыбнулся лисьей улыбкой – хитрой и тонкой.

Забившийся под спящую на дорожке дома номер 11 машину Ванслоу проводил взглядом сворачивающий с Силвервид полицейский автомобиль и пожелал всего доброго своей лисьей ипостаси. Поскреб когтями и облизал себе лапу – все лисьи органы чувств горели огнем.

Еще не привыкнув к новому, туго облегающему костюму, Ванслоу выполз из-под машины и принялся чесать зудящую рыжую шкурку. Запахи сталкивались у него в голове, проникали из носа прямо в нутро. Новый, лисий желудок умоляюще постанывал, требуя рыбьих костей и куриных крылышек.

Сбитый с толку странным голодом и новым обликом, он, заслышав отдаленный шорох, поставил уши торчком. Шажок за шажком, коготок за коготком звук подбирался все ближе. Ванслоу опасливо зарысил по дорожке навстречу пришельцу.

У цветов на месте аварии стояла другая лисица – глаза блестят, уши торчком. Ванслоу, осторожно переставляя лапы, приблизился и втянул ноздрями холодный ночной воздух. Вдохнул ее сладостный аромат, и этот запах пыльцой разлетелся в груди. С трепетом в сердце, со склоненной головой, Ванслоу сделал шажок навстречу.

Медленно, покорно он поднял голову и растаял в сиянии ее янтарных глаз. Он улыбнулся лисьей улыбкой, хитро и тонко, и сделал еще один шаг.

И все, что было потеряно, обрело любовь.

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 21 ноября 2024 года

СМИ реагировали на сильвервидские происшествия в лучшем случае игнорированием, в худшем – истерикой. После утечки об аресте Ванслоу Ли за кражу мешков с кровью из Мидуэйской больницы нетрудно было предсказать, какие появятся заголовки. Не прошло и нескольких часов, как его окрестили Вампиром с Силвервид. Кличка так и прилипла.

Ванслоу Ли действительно пил кровь: из его желудка выкачали значительное количество. Маньяк хлебал прямо из выкраденного мешка, как колу из банки, и хорошо, что его успели взять, пока он не зашел еще дальше. При задержании он вырвал клок мяса из кисти констебля Гриннинга. Можно не сомневаться, что со временем он бы запустил зубы и в человеческое горло.

Помнится, перешагивая порог дома Ли, я воображал развешенные над ванной наподобие летучих мышей окровавленные тела. Действительность оказалась не менее тошнотворной, но по-другому. В иных общественных туалетах пахло приятнее. Этот человек жил как животное. Он поточил ногти и зубы обо все открытые поверхности. О многом говорил оставшийся на кухонном столе топорик. Я до сих пор уверен, что он готовил покушение.

Вопрос на миллион фунтов: с какой стати в больничном санитаре, которого коллеги описывали как «ласкового великана», вдруг пробудилась жажда крови? Я не могу ответить, не смог на него ответить и Ли. На допросе он только визжал по-звериному и обмочил мне только что полученный из химчистки костюм.

Ныне Ванслоу Ли, как и Августус Фрай, пребывает в Мидуэйской психиатрической больнице. Я изредка навещаю его, но так и не разобрался в его мотивах. Он по-прежнему мочится на все вокруг и бодрствует только по ночам. Еду ему подают через окошечко, опасаясь укусов. Его вампирические фантазии всё не проходят.

Все же остается надежда рано или поздно с ним побеседовать. В последнее время Ли научился говорить, хотя его словарь пока ограничен единственным тявкающим словом: «Курятина!»

№ 15. Могон

В мастерской в то холодное ноябрьское утро стояла адская жара. В глухой пристройке из красного кирпича, занявшей собой весь садик дома номер 15, заканчивалась шестичасовая обработка пары резиновых крыльев демона. Готовясь ступить на открывающуюся через два дня сцену «Кровавого аструма», Джапетто Савини вразвалочку подошел к округлой печи размером с платяной шкаф. Круглый, как пятифутовое яйцо, мастер сценических эффектов проверил температуру – ровные, жаркие 160 по Цельсию.

С четырех ночи одиноко трудившийся над своим творением Джапетто был одет в темно-синий комбинезон, из-за пятен засохшего латекса похрустывавший при каждом движении. Комбинезон уже несколько недель не видал стиральной машины. Да и солнечного света, если подумать. Бледный как зомби от ночных бдений, с лицом цвета асбеста, Джапетто отрастил монашеский венчик курчавых черных волос, обрамляющих похожие на кривые кавычки уши.

Удовлетворенно хмыкнув, Джапетто отвернулся от печи и зашаркал вдоль выставки масок и частей тела, развешанных по стене мастерской – галерее бесславного прошлого. Вторичный культ европейских ужастиков восьмидесятых, канувших в забвение вместе с его ремеслом. «Суккубы», «Крыса Франкенштейна», «Убийства на Голгофе», «Чрево демона», «Ведьма-осьминог», «Вышибатель мозгов», «Я съем твой труп»... Погасшие латексные кинозвезды, творения грозного Савини.

В расцвете скандальной славы Джапетто заслужил себе имя «Ла Граната». С возрастом он смягчился, но увлеченность его не остыла. Джапетто лелеял свои чудовищные творения, как мать – уродливого ребенка.

Джапетто взгромоздился на любимый деревянный табурет. Свесив ноги под протянувшийся по всей мастерской верстак, он открыл альбом последних работ, возвращаясь к рождению того, которому предстояло стать последним.

Неофициальной звезде зловещего хоррора «Кровавый аструм» Могону понадобилось девять месяцев, чтобы обрести свой чудовищный облик. Режиссер Дамьенн Пост, назвавшийся большим поклонником «Дьявольского чрева», самолично уговаривал отошедшего от дел Джапетто создать образ зла для своего нового фильма – демоническую сущность, вызванную нечаянно профессором оккультных наук, которого должен сыграть Брайан Кокс.

«Компьютерная графика – барахло, – бушевал Пост, проповедуя перед Джапетто. – В «Кровавом аструме» будут реальные, натуральные спецэффекты. Я хочу, чтобы актеры почувствовали Могона – чтобы им показалось, будто они видят самого дьявола».

Польщенный, умасленный Джапетто согласился в последний раз взяться за работу. Режиссер сулил ему, впервые за полувековую карьеру, полную свободу творчества. С тех пор его не раз чуть не сводили с ума бесконечные переделки под диктовку самозванца с «видением» Дамьенна Поста. В бочках из-под бензина под стенами мастерской день и ночь дымились, затягивая Силвервид-роуд грозовыми тучами, отвергнутые работы.

Джапетто листал страницы рабочего альбома, прослеживая развитие Могона от набросков к макет-концептам. На первых стадиях подготовки он в поисках образа чистого, безграничного зла искал вдохновения в Даркнете. В темных углах оккультных форумов он наткнулся на выложенную юзером Ла Верн Трейси PDF-ку безымянного гримуара шестнадцатого столетия. Среди страниц со знаками и заклинаниями выделялось чудовищное изображение Баал-Берита – понтифика среди князей Люциферова царства, ввергавшего людей в кровопролитие и безумие.

Этот образ враждебной мощи с неожиданной силой овладел Джапетто. Сопровождаемый текстом латинского заклинания Баал-Берит словно прожигал пергамент неземной злобой, так что Джапетто заподозрил, не посещал ли демон самого художника, который не просто выжил и поведал историю, но и по памяти нарисовал во всех деталях. Демон был огромен. Расставив толстые как телеги копыта, он высился над средневековой деревенькой столпом адски-алой плоти. Под блестящими козлиными глазами цвета кости его крокодилье рыло рассекала застывшая ухмылка. Жуткое соединение человека, козла и ящера.

Подпирая низкие тучи рогами короны, Баал-Берит сжимал в кулаке пригоршню людей, выжимая из них сок, как из ягод. В тени демона развернулась резня, селяне застыли в мучительных позах, в горячечной жестокости лиц. Каждый мужчина, женщина, ребенок был перекручен, искажен, переплавлен мощью Баал-Берита.

Когда ему удалось оторвать глаза от адского зрелища – на сколько часов он затерялся в этих глазах? – Джапетто взялся переплавлять безбожное обличье Баал-Берита в своего Могона. Добавил, развернув от лопаток, крылья, но сохранил зловещую суть Баал-Берита, невыводимым пятном проступающую сквозь обертку. Спустя девять месяцев внушительный, семифутовый костюм прятался в трейлере художественного отдела Мидуэйской студии – основа для съемок персонажа «Кровавого аструма». За восемь дней кастинга Дамьенн так и не подобрал актера, кто бы этот костюм наполнил – этого Савини понять не мог.

Джапетто задержался на последней странице альбома и замурлыкал, любуясь своим Могоном. Адски-красный латекс, вздувшиеся веревками вены. Козлиные глаза, рогатая корона. Жестокая крокодилья ухмылка. В душном жару лишенной окон мастерской Джапетто окончательно уверился, что Могон переживет своего создателя. Это будет его Чужой. Его шедевр. Лучшее творение. «Взгляните на мои деянья – и отчайтесь!..»^[9]

На верстаке зазвонил телефон. Ворча на помеху, Джапетто глянул, кто звонит: Милтон Хайндс, продюсер «Кровавого аструма». Все еще любуясь своим возлюбленным Могоном, Джапетто с грубоватым итальянским выговором ответил, не дожидаясь вопроса.

– До первых петухов не ложился, леплю крылья для...

– Насчет Могона, – перебил Милтон. – Есть разговор.

Джапетто не питал теплых чувств к заносчивому продюсеру, относившемуся к его детищу с холодным равнодушием. И на его деловитое «есть разговор» немедленно ощетинился.

– Что такое? Повредили костюм?

Милтон гладко обошел его встревоженный вопрос.

– Слушай, Джапетто, мы ценим, сколько часов ты вложил в работу. Некоторые элементы Могона...

– Скажите Дамьенну, новые крылья большие, как он хотел.

– Слушайте, Джапетто...

– Слушаю, раз телефон в руках.

– Мы пересмотрели сценарий, и... нам нужно, чтоб Могон проделывал кое-что, невозможное в этом костюме.

Пропастью разверзлась пауза. Ноги под верстаком нервно пустились в пляс. Джапетто уловил тихий шепот на том конце линии – и даже не один.

– Так вот, – сказал Милтон, – мы приняли решение.

Новая пауза. Пропасть глубже прежней. Шепоты стали громче. Джапетто сообразил, что Милтон держит связь по внутреннему телефону, распознал три знакомых голоса: калифорнийский баритон Дамьенна Поста, резкий голландский акцент сценаристки Ольги Фосс и заатлантический тягучий выговор исполнительного продюсера Феликса Шпица.

Голоса замерли. Милтон хладнокровно произнес:

– Мы отменяем эту концепцию.

Не успел Джапетто осмыслить сказанное, ему в спину вонзился новый кинжал.

– Будем работать с компьютерной графикой, – вклинился Феликс Шпиц.

Джапетто пытался прочистить горло. В нем будто булыжник застрял.

– Но вы же... восемь дней осталось. Через восемь дней съемки. Как вы...

– Эй, Джапетто, – вмешался Дамьенн Пост, – просто хотел сказать, все отменяется. Жаль вас отпускать...

– Очень жаль, – добавила Ольга Фосс.

– Вы меня увольняете? – Джапетто вцепился в кудряшки вокруг пролысины. – Я работал с Ленци. С Мартино! С Фульчи! В лицо вы мне сказать испугались? Кто? Кто это сделал? Кто убил моего Могона?

– Нам представляется, что... – Милтон холодной скороговоркой завалил Джапетто ссылками на бюджет и логистику, ни словом не коснувшись внезапной гибели Могона. Слова сливались в невнятную кашу. Телефон выскользнул из ладони Джапетто. И отключился. Все, что было любимо, пропало.

Еще не прочувствовав всей ярости, еще не выдернув чеку гранаты, Джапетто застыл в безнадежном молчании. Все его тело высохло, сжалось. В потрясении он, как в коконе, слышал только стук собственной крови в ушах.

Старый мастер по спецэффектам нашел в себе силы лишь на одно движение. Бесчувственной рукой он поглаживал рабочий альбом, лаская его, как мать – мертвого ребенка. Его Могон. Его Чужой. Его наследие. Его дитя... Джапетто обмяк перед верстаком, не замечая ни времени, ни собственных чувств. Все порывы – орать, бушевать, плакать, задавать вопросы – были затоптаны болью. Он больше не гладил альбом. Не слышал стука крови. Обездвиженный шоком, он не сводил глаз с возлюбленного Могона.

Мастерскую наполнил едкий запах горелой резины. Не замечать его стало невозможно. Джапетто сполз с табурета, достал крылья демона из печи и бросил на верстак. Пережженная резина сморщилась и съежилась, почернела как галочье крыло.

На улице, у садовой ограды, Джапетто свалил останки демона в стальную бочку, где жег мусор. Пока он глядел, как развеиваются дымом его мечты, на крышу мастерской опустилась тень. Пронзительное, пробравшее до самого сердца «ак-ак» заставило его подскочить. Когда он обернулся, птица уже скрылась, взмыла в небо. Джапетто увидел лишь тень, отброшенную галкой на крышу – отзвук крыльев его Могона, живой, неудержимый и... свободный. Джапетто вдруг привиделся костюм Могона, запертый в художественном отделе.

Глухой стук крови в ушах стал закипать. Высохшее, сведенное тело вырвалось из оцепенения. Очнувшись от горестного ступора, Джапетто взбурлил яростью, захлебнулся паникой – чека внутренней гранаты начала выдвигаться. Холодом нахлынуло осознание реальности. Полная творческая свобода... Ему обещали. Обещали!

Милтон. Феликс. Дамьенн. Ольга. Кто из них? Кто в этом гадючьем клубке «Кровавого аструма» осмелился убить его детище?

Они могли убить его труд. Похитить его гордость. Но, будь он проклят, если они получат его Могона.

Когда миновала полночь, Джапетто сделал свой ход. Прохрустев по гравию дорожки к дому номер 15, он влез в минивэн «сузуки», промчался мимо цветов на месте аварии и погнал к студии.

Он ничего толком не обдумывал, не строил сложных планов. Ведомый яростью Джапетто остановил машину у конторского здания. Махнув пропуском, прорвался мимо поста охраны с лицом, застывшим маской острой несговорчивости. Ночной сторож Адад Хуссейн давно привык к ночным визитам Джапетто и пропустил его молча. Когда же Джапетто вернулся, волоча за собой костюм Могона, Адад помог загрузить его в багажник минивэна.

Какая же это кража, если это его Могон?

Укрытый занавеской Могон высился в углу мастерской. Воссоединившись с возлюбленным, Джапетто – карлик в тени костюма – глаз не сводил со своего детища. В руках его светился планшет. На экране сиял древний гримуар.

Джапетто промотал заклинания и знаки, остановившись на вдохновившей его творение картинке. Кошмарная башня адски-алой плоти. Пресмыкающаяся под ней деревушка. В тени враждебной мощи Баал-Берита Джапетто прочел текст под картинкой: латинское слово, треугольником трижды начертанное под демоном: Refocillo. Refocillo. Refocillo. Смысл слова распалил Джапетто. Начертив мелом треугольник вокруг своего ненаглядного, Джапетто шагнул в его тень. Заглядывая в белые костяные глаза, прорычал заклинание.

Refocillo. Восстань! Refocillo. Оживи! Refocillo. Воскресни!..

Затерявшись в гневном взгляде Могона, Джапетто смотрел сквозь свое творение, пробуждая маячившую за ним силу. Начали раздаваться в воздухе страдальческие вопли древних селян. В темноте пульсировали белые костяные ямы глаз. В этих глазах Джапетто видел свое отражение – возвышаясь над съемочной площадкой «Кровавого аструма», он выжимал сок из своих мучителей.

– Refocillo! Refocillo! – сорвалось с его губ. Джапетто пал на колени. Козлиные глаза пульсировали, гулко отдавались вопли, а он открывал душу Баал-Бериту. Черный жар ответил ему, взъерошив волоски на руках. Гулко застучало сердце. В ноздри ударил запах серы. Бурлила едкая жижа в желудке. Савини ощущал, как вздувается кожа на его щеках, как губы сводит застывшая ухмылка. Дрожащий коленопреклоненный Джапетто заревел навстречу изливавшейся тьме, призывая мощь Баал-Берита. Того, кто переплавляет людей, переплавляет в безумных убийц.

Джапетто поднялся на ноги, встряхнул опаленные жаром руки. Прошелся по скрипучим половицам. Пробегая глазами галерею на стене, он рисовал себе средневековых селян, исковерканных адскими муками. Джапетто снял с крюка одну руку. Сколько возможностей! Бесконечные мучения. Месть отвергнувшим его. Полная творческая свобода. С располовинившей лицо жестокой ухмылкой он стал искать формовочный нож.

В девять утра в дверь мастерской постучали. Джапетто ждал гостей, не знал только, кто явится первым.

– Открыто.

Джапетто взобрался на табурет. Перед ним на верстаке лежала искусственная рука в натуральную величину. Рядом блестело лезвие формовочного ножа.

Пригнувшись в дверях, в мастерскую вошел Милтон Хайндс. Слегка расклешенные джинсы, рубаха в синюю клетку, синий стеганый жилет... сорокашестилетний продюсер являл собой картину небрежного спокойствия.

При первой их встрече бледный лысеющий Джапетто поймал себя на зависти к естественному загару Милтона и густой гриве его медовых волос.

– Так, – не думая поздороваться, начал Милтон, – прошлой ночью кто-то побывал на площадке и забрал Могона. Вы, конечно, не догадываетесь, кто бы это мог быть?

Джапетто угрюмо молчал. Глаза его прожигали искусственную руку.

– Мы знаем, что это вы, – продолжал распаленный его невниманием Милтон. – Адад сказал, что помогал вам загрузить костюм в фургон. Я не хотел бы замешивать полицию, но если вы...

Джапетто оторвал взгляд от руки и сверкнул глазами на Милтона.

– Полиция? И что вы им скажете? Похитили демона? È ridicolo^[10].

Милтон со вздохом взглянул на свой «Ролекс».

– Мне некогда. Где костюм?

– Девять месяцев я провел у вас в рабстве, – вскипел Джапетто. – Девять! За это время нового человека можно сделать. Вы что творите: как если бы мама понесла, выносила младенчика, породила и отправила к черту, потому как ей не нравится его вид? Кто это сделал? Кто убил моего Могона?

– Перечитайте контракт, – уходя от ответа, предложил Милтон. – Могон принадлежит нам.

– «Могон принадлежит нам...» – Черный жар растекался по рукам Джапетто. За занавеской, скрытые тенью, пульсировали козлиные глаза Могона. Джапетто призвал к себе вопли селян и переплавляющую души мощь Баал-Берита.

Милтон подскочил к шкафу, принялся рыться в ящиках, перебирая резиновые головы, расчлененные конечности и пластиковые зубы. Едва он повернулся спиной, Джапетто протянул руку к формовочному ножу. В полумраке блеснуло острое от открывающихся возможностей лезвие. Пальцы сжались. Плеснуло черным жаром. Джапетто с ухмылкой полоснул по запястью руки. Рассеченный латекс растянулся и лопнул розовой лапшой.

Он не был готов к пронзительному воплю, прорезавшему воздух мастерской. Не был готов и к другому звуку – к глухому стуку упавшей на пол кисти Милтона. Она ударилась об пол с влажным звуком, как кусок свинины, брошенный на мясницкую колоду.

Когда взмокший от шока Милтон обратил к нему круглые как луны глаза, Джапетто еще не мог оторваться от обрубка его руки. На культе четко, как узор на красном бархатистом торте, очертились кружки лучевой и локтевой кости. Джапетто перевел потрясенный взгляд на верстак: латексная кисть аккуратно отделилась – ужасным эхом его творческой мощи.

Вопль Милтона гармонично слился с воплями селян в его голове. Джапетто крепче сжал в руке формовочный нож. Погрузив острие в руку-протез, он прорезал ее до локтя. Тихо хрустнули хрящи и кость. Теперь на пол шлепнулся кусок мяса. Когда Джапетто поднял глаза от своей расчлененной руки, Милтона он уже не увидел.

Джапетто приподнялся на табурете, чтобы заглянуть за верстак. На полу мастерской, рыбой на лодочной палубе расплескивая кровь, корчился Милтон. Рядом с отрубленной кистью продюсера валялся обрезок его предплечья. Ток крови заворожил Джапетто – из устроенных им поддельных киношных ран она била багровыми струями, а у Милтона растекалась вокруг локтя густыми тягучими лужами.

Распаленный зрелищем крови Милтона и черным жаром в своих руках, Джапетто с жадностью продолжил расчленение, рассек трицепс. Искусственная конечность на верстаке разделилась на три аккуратных полосы. Воплей больше не слышалось. Только слабый покорный шепот... и тишина.

Джапетто склонился с табурета, накрыв деревню Милтон своей тенью.

– Кто убил моего Могона?

Продюсер замер в багровой луже, застыв в мучительной судороге. Умер от шока? Vigliacco! Трус! Испортил забаву, раньше времени вышел из игры.

Остановив растекающуюся кровь клейкой лентой, Джапетто привел в порядок рассеченное плечо и стянул с Милтона одежду. Он перетащил тело к печи, скрутил, чтобы уместилось, запихнул и притоптал ногой.

В темном углу мастерской Джапетто раздвинул занавеску. И упал на колени перед Могоном, пробиваясь к скрытой за ним власти.

Это была не просто месть – это было искусство. «Взгляните на мои великие деянья, владыки всех времен...»

Кто следующий?

За стенами мастерской, в тени высокой садовой ограды, Джапетто закурил сигару от язычков огня. В бочке плавился пропитанный кровью жилет Милтона. Черное, грозовое облако дыма вставало из ада.

– Какого дьявола, вы что это вытворяете?

Джапетто поднял глаза к показавшемуся над забором лицу. Обмотанная бинтами голова Августуса Фрая сердито зыркнула на него сверху.

Джапетто не впервой было ссориться с соседом. Пять ночей назад, засидевшись допоздна в мастерской, он поневоле отвлекся от работы на вопли и звон стекла. Он тогда забарабанил в переднюю дверь дома номер 17, требуя тишины, но Фрай не пожелал ответить. Джапетто ответил на сверкающий взгляд соседа таким же. И выдохнул дым сигары, смешав с дымом из бочки.

– У меня стирка развешана, Савини. Вы продымили бесценный жакет. Немедленно погасите огонь, или я пожалуюсь в местный совет.

Джапетто, фыркнув, поднял с земли банку жидкости для розжига и плеснул в огонь. Августус Фрай отпрянул от забора и закашлялся от дыма так, что бинты зашевелились. Джапетто прошаркал назад в мастерскую. И заглушил крики Фрая, хлопнув дверью.

Он подметал последние крошки красных опилок, когда на верстаке завибрировал телефон. С площадки «Кровавого аструма» звонил Феликс Шпиц, интересовался, уехал ли уже Милтон Хайндс. Джапетто без долгих разговоров пригласил его к себе.

Милтон оставил после себя ужасный беспорядок. Впредь это не повторится. Развернув рулон пленки, Джапетто застелил пол и верстак, притоптал края своей подошвой четвертого размера. Плотно натянув пленку, Джапетто отодвинул занавеску и взглянул в белые костяные глаза Могона. Что за беспощадное колдовство передалось ему? Что за сладостные орудия отозвались его жажде мести? В мире, превратившемся в один сплошной спецэффект, Джапетто гадал, есть ли предел переплавляющей власти Баал-Берита.

Он стал шарить по ящикам в поисках вдохновения. Руки, сердца, головы, кисти рук, ноги, глаза, зубы...

Губы Джапетто дернулись и застыли в ухмылке. Зубы. Зубы... Кусачие зубки.

– Что это вы все застелили? – удивился Феликс Шпиц, окинув взглядом окутанную пластиком мастерскую. – Задумали адский потоп, Джапетто?

– Испытываю взрывное устройство для имитации огневых ранений, – солгал Джапетто. – Все заливает кровью.

Пронзительный порыв ноябрьского ветра подтолкнул исполнительного продюсера «Кровавого аструма» в мастерскую. Ветер на миг перекроил линии его черного костюма от Армани. Джапетто, усевшись на табурет, приветствовал Феликса коротким кивком. На верстаке перед ним лежала пухлая, как его ладонь, куколка из красной глины. Было 11 утра.

Черные, прилизанные на косой пробор волосы, мальчишеская физиономия в круглых очках – Феликс Шпиц, в тридцать девять лет породивший альтернативную вселенную, где Гарри Поттер дорос до управляющего хедж-фондом. В его манере говорить прорывался заатлантический отзвук – воспитание, учился он в Нью-Гемпшире и в Челси. От финансирования «Кровавого аструма» он мало-помалу прокопал себе ход к решающему голосу в творческих вопросах, в том числе и о наружности Могона. Джапетто, годами терпевший самых разнообразных исполнительных директоров, и этому тоже ни на йоту не доверял.

– Где Милтон? – спросил Феликс.

– Кто? – нетерпеливо вел свое Джапетто. – Кто убил моего Могона?

Феликс вздохнул, предвидя стычку, на которую у него не было ни времени, ни желания, ни уважения к противнику. Лучше отделаться от этого гнома отговоркой.

– Было совещание, – солгал Феликс. – Мы с Милтоном, Дамьенном и Ольгой пересмотрели наброски к «Аструму» и...

– Ольга? Сценаристке дали слово по эффектам? Vaffanculo^[11]!

– Ольга с Дамьенном, у них общие взгляды, – пожал плечами Феликс. – Ты же знаешь, что такое съемочная группа. Она решила по-новому взглянуть на Могона, Дамьенн согласился на поправки и...

– Кто, – повторил Джапетто, – убил моего Могона?

– Что вы украли костюм, мы знаем, – свернул на свое Феликс. – Куда дели?

За занавеской в темном углу пульсировали козлиные глаза Могона. Джапетто дернулся на табурете, потому что в голове взвились сладостные вопли деревушки.

– Загляните в ящик, – усмехнулся он, – узнаете.

Феликс взглянул на шкаф, куда указывал палец Джапетто. В уверенности, что разгадка исчезновения Могона кроется в мастерской, он открыл ящик.

– Шутишь? – оскалился он, порывшись внутри. – Здесь одни зубы.

Джапетто уже извлек их из кармана комбинезона – шесть зубов из пластмассы. Волоски на руках шевелились от черного жара – жара мощи Баал-Берита. Джапетто поднял с верстака красную глиняную куколку и, как колдовскую булавку, вонзил зуб ей в плечо. Красная глина просела, подалась как мягкая грязь. В ящике что-то зашевелилось.

И снова вопль жертвы застал Джапетто врасплох: не такой пронзительный, как у Милтона, басовитее, более хриплый – совсем не такой, какого он ждал.

Феликс Шпиц отпрянул от шкафа, затряс рукой. Дрожащие пальцы оделись в костяную перчатку. Зубы вцепились в перепонки пальцев, будто он окунул руку в ведро с раками. Джапетто смотрел, как хлопает и размахивает руками исполнительный продюсер и как мало помогает ему этот забавный танец. Из живой перчатки закапала кровь.

Черный жар волнами растекался по ладоням Джапетто. Он нетерпеливо натыкал в куколку все оставшиеся зубы: в руки, в ноги, в туловище и голову – они пуговицами усеяли глину. В открытом ящике бурлила жизнь.

Постукивая морскими камешками, зубы хлынули на пол. Феликс плясал, потрясая перчаткой. Зубы заскакали к нему, роем облепили вздрагивающую ступню, полезли к ляжкам.

Джапетто дивился их разнообразию: старые зубы из прошлых фильмов получили новые роли. Акульи зубы, клыки оборотней, клыки вампиров, кинжальные острия крокодилов. Коренные зубы зомби и бивни огров-людоедов. Все они щелкали и клацали, подбираясь к добыче.

Заваленный зубами Феликс с воплем рухнул на пол. Ненасытный белый блеск скрыл его под собой, костюм от Армани рвался и сползал с тела. Искрами летели черные клочья. Зубы делали свое дело – добирались до мягких тканей под одеждой.

Джапетто вертелся на табурете, его лицо пилой располосовала ухмылка. Ноги болтались в такт кастаньетному клацанью зубов. Клака-клак. Клака-клак. Клака-клак.

Поглощенный мельтешащим роем Феликс уже скрылся из виду. Сухое клацанье зубов сменилось влажным хрустом. Бешено сучившие конечности замедлили движение и теперь только бессильно, вяло отмахивались. Пластиковая подстилка покраснела.

Зубы Джапетто пробивались в глубину, а вокруг громоздились клочки Феликса. Его, как меловая линия – труп, окружили горы красного фарша. Рвались покровы, зубы впивались в глину. Хруст перешел в гулкое постукивание. Суше, жестче, острее – дошло до кости.

Море зубов скрежетнуло и застыло. Джапетто спрыгнул с табурета. Ногой откинул крошево зубов, любопытствуя, что под ним осталось. На пластиковом полотнище лежал скелет с дочиста обглоданными светлыми костями. На черепе косо сидели очки. Костяные челюсти разинуты в безмолвном вопле.

Возвышаясь над деревушкой Феликс Шпиц, с застывшей ухмылкой на лице, Джапетто дивился красоте разрушения. «Взгляните на мои великие деянья, владыки...»

Кто следующий?

Джапетто грел руки в ноябрьской зяби. Снова задымила стальная бочка. В печи, занятой Милтоном, места не осталось, и Джапетто управился с Феликсом как мог. Лохмотья одежды, пара очков и два изжеванных ботинка отправились в огонь. Джапетто поднес к губам сигару, прикурил.

Искра на кончике погасла. Сигара вывалилась изо рта. Джапетто встряхнул резкий холодный душ. Поверх высокого забора дергался, извергая воду, желтый шланг – первым досталось Джапетто, за ним бочке. Огонь зашипел и свернулся под струей. Над забором высунулась обмотанная бинтами физиономия.

– Это, – прорычал Августус Фрай, – за мое погубленное белье. Сейчас же уберите свою вонючую бочку.

Джапетто с обвисшим от воды монашеским венчиком волос промолчал. Подобрал промокшую сигару. Перед глазами горело лицо Августуса Фрая. Джапетто вернулся в мастерскую, унося в памяти это лицо, припасая его на потом. Пока у него были другие, неотложные дела.

Сообщение, отправленное им Дамьенну Посту, было откровенной наживкой: «Ждем в мастерской, Милтон/Феликс здесь».

Джапетто рычал, загружая на планшет два портрета из рекламного поста: Дамьенна и Ольги Фосс. На верстаке уже лежали два больших кома красной модельной глины. Джапетто принялся раскатывать и месить, превращая глину в бюсты. Потом взял скальпель и приступил к работе.

Они прибыли одновременно, в три пополудни: режиссер Дамьенн и сценаристка Ольга. Впустив их, Джапетто незаметно запер дверь и спрятал ключ в карман.

Пряча глаза в тени андалузской шляпы, а лицо за черной бородой, Дамьенн Пост выглядел как обычно: сбежавшей от хозяина тенью. Черное кожаное пальто скрывало фигуру, ниспадая до самых щиколоток. Его мрачная готическая наружность всегда представлялась Джапетто напускной, как и лишнее «н» в Дамьенн.

Джапетто взобрался на табурет. Он успел вынести стулья, вынудив гостей остаться на ногах. Ольга Фосс подозрительно оглядела помещение, не упустив и выстеливший мастерскую пластик. Ольга состояла из сплошных углов: обесцвеченное каре, как у человечка из Лего, остроугольные оценивающие глазки, острый треугольник рта. Под кожаной байкерской курткой проглядывала картинка на футболке – из «Суспирии». В глухой сумрачной мастерской атмосфера между хозяином и гостями сгущалась.

– Ладно, – нарушил молчание Дамьенн, – где они? Феликс, Милт... – Взгляд Поста уперся в красный бюст на верстаке. – Это я?

– Незаконченный, – сказал Джапетто. – Скоро доделаю. Сувенир. Я к каждому фильму такие делаю. Прощальный подарок – вам от меня.

Пост прищурившись, подозрительно разглядывал бюст – щедрость Джапетто не внушала ему доверия. Может, взятка, чтобы не забыли упомянуть в титрах?

– Глаза не такие, – нахмурилась Ольга. – Бородка хороша, отдаю должное, а вот нос... над ним тоже нужно поработать.

– А, я и для вас делаю, – сказал Джапетто, запустив руку под верстак. Рядом с бюстом Дамьенна встал второй.

– Ну, Ольга, – заметил Дамьенн, – ты должна признать, тебя он ухватил.

Ольга пристально всматривалась в глиняную группу. Джапетто передал ее угловатые черты с неприятной точностью.

– Верхняя губа совсем не удалась, – заявила, скрестив руки на груди, Ольга.

За занавеской в пыльном углу пульсировали козлиные глаза Могона. Тело Джапетто пробрал знобкий черный жар. Не позабавиться ли, прежде чем браться всерьез? Незаметно запустив ладонь за бюст Дамьенна, он отвесил глине шлепок ладонью.

– Какого беса? – взвился Дамьенн. Он потер затылок под съехавшей набекрень шляпой. И в недоумении уставился на Ольгу.

– Зачем это, – не сводя с нее взгляда, вопросил Джапетто, – вы его ударили?

– Ничего подобного! – возмутилась Ольга и толкнула Дамьенна в грудь.

Их разделила пропасть подозрения. Джапетто глубже вбил клин.

– Кто убил моего Могона?

Завертелись головы, заметались горящие взгляды. Дамьенн заговорил о том демоне, о котором все молчали.

– Ладно, поговорим о настоящем деле, – сказал он. – Где он? Где костюм?

Джапетто повторил, жестко растягивая слова, превращая вопрос в утверждение:

– Кто. Убил. Моего Могона.

Пауза. Пропасть. Рты приоткрылись, готовясь извергнуть ложь.

– Это потому, что другой, – сказала Ольга, – в десять раз лучше.

Дамьенн хлестнул ее взглядом.

– А что? – Ольга пожала плечами. – Все равно он бы рано или поздно узнал. Могона сделали в «Скинуокер». С бо-ольшими усовершенствованиями. Дамьенну нужна была модель, реагирующая на движения актера, верно, Дамьенн? Ваш дурацкий костюм – только основа для компьютерной графики.

– Основа? – задохнулся Джапетто. Чека Ла Граната выдвинулась из корпуса. – Основа? Вы извели девять месяцев моей жизни, чтобы тупой Брайан Кокс мог встать на нужную отметочку? Vaffanculo!

Взгляд Джапетто впился в отвергнувших его Могона. Теперь ясно, почему Дамьенн не спешил подобрать актера под его костюм. Чека гранаты со звоном вывалилась. Еще чуть-чуть, и рванет.

– Потому-то нам и нужен ваш Могон, – сказала Ольга. – А теперь отвечайте на его вопрос. Где костюм?

Джапетто был сыт по горло. Он развернул бюст Ольги затылком к себе. Его не тянуло улыбаться, но Баал-Берит требовал. Застывшая улыбка разрезала его лицо, сморщив бледную кожу щек. Черный жар хлынул в пальцы. Джапетто вдавил в бюст Ольги большой палец. Мазнул по прохладным глиняным губам. Крик прозвучал на удивление приглушенно, будто из-под воды. Джапетто поднял глаза. Губы Ольги стянулись в одну раздавленную малинину.

Пост не успел опомниться, как Джапетто занялся его бюстом. Ему тоже запечатать рот? Или прежде попробовать другое? Он прищемил ему нос пальцами. Мягкая красная глина смялась под подушечками.

Дамьенн вскинул руки к лицу. Между пальцами потекли красные ручейки. Джапетто смотрел, как корчатся, выплясывая в ритме боли, его селяне. Сдавленные стоны Ольги слились в мрачном дуэте со стонами Дамьенна.

Взметнув полы пальто, Дамьенн сгреб Ольгу и качнулся с ней к двери мастерской. Джапетто полюбовался, как Пост в панике толкает и рвет запертую дверь. Из прищемленного носа струилась кровь. Пост выхватил из чехла телефон и в расчете на немедленный ответ нажал мгновенный набор Милтона Хайндса.

По мастерской разнеслась мелодия рингтона.

Взгляд Дамьенна заметался, отыскивая источник звука. Округлившиеся глаза остановились на печи у стены мастерской. Джапетто обругал себя: не растоптал хорошенько телефон Милтона.

– Какого хрена телефон Милтона делает у тебя в печке?

Ольга отползла спиной к двери, зажимая ладонью перекрученные губы. Джапетто завертелся на табурете. Мимо в развевающемся пальто метнулся Дамьенн. Остановившись у печи, припал ухом к дверце. За ней чирикал телефон Милтона. На макушке у Джапетто проступили бусинки пота. Дамьенн распахнул дверцу печи.

Закаленный постановщик фильмов ужасов никогда еще не видел мертвецов. Милтон Хайндс стал первым. Под тяжестью головы верхняя половина его туловища вывалилась из печи. Захрустели хрящи перекрученной шеи. Один глаз был закрыт, другой открыт. Пост отшатнулся от дверцы, метнул перепуганный взгляд на Джапетто. Тот уже держал бюст Дамьенна на коленях, как отрубленную голову на блюде. Занеся открытые ладони для хлопка, Джапетто с маху, от локтя отвесил две хлесткие затрещины по глиняным ушам.

Шляпа свалилась на пол мастерской. Руки Поста взметнулись к вискам, пораженным громовым ударом. Дрожащие гитарной струной глаза остановились на бюсте. Там, в полутемной мастерской, Дамьенн проникся ужасающей властью Джапетто.

– Голову, Джапетто. Отдай мне мою голову. Не знаю, что это за дерьмовое вуду, но верни мне, на хрен, мою голову.

Джапетто подтянул бюст к груди на манер защищающего мяч вратаря. Помотав головой, он раскинул руки, грозя взрывом аплодисментов. Дамьенн съежился под взглядом единственного глаза на обвисшей голове Милтона и, устрашенный, поспешно сменил тон.

– Ты только скажи. Все, что хочешь. Джапетто Савини первый в титрах. Хочешь на хреновы афиши выше Брайана Кокса? Лично гарантирую. Давай сторгуемся. Отдай голову, получишь своего Могона!

Джапетто, не убирая занесенных ладоней, обдумал предложение.

– Оригинальный дизайн? Мой дизайн? Полная свобода творчества?

– Что угодно! Только отдай голову, Джапетто. Голову отдай. И Ольгу исправь.

– Девять месяцев ты мне лгал, – бушевал Джапетто. С взрывом гранаты на его губах вздулась пена. – Говорил, полная свобода творчества, компьютеры – барахло. Салонные шуточки. Ты зачем меня погубил?

Джапетто выпустил бюст, вцепился себе в кудряшки волос.

– Зачем ты...

Пока он бушевал, Дамьенн сделал свой ход. Выбросив руки, он рванулся от печи за своей головой. Джапетто откинулся на табурете и проворно вдавил в бюст большие пальцы. Глина наплыла на глазницы, лоб слился со щеками. На глаза Дамьенна розовыми полосами пластыря натянулись веки. Режиссер отпрянул, схватив себя за щеки. Пальто смялось пустым мешком, когда он повалился рядом с Милтоном.

Не было времени упиваться зрелищем. В спину ему бил поток силы. Ольга, развернувшись пружиной от двери мастерской, с рвущимся из запечатанных губ ревом рванулась к верстаку. Джапетто опрокинулся с табурета. Ольга тянула руку к своему бюсту. Но промахнулась. Бюст покатился по пластику. Ольга по инерции перевалилась через верстак, взбрыкнула ногами и, оглушенная, растянулась рядом с Дамьенном.

За занавеской высился Могон – последний, кто остался на ногах в этой мастерской.

Постанывая перевернутой на спину черепахой, Джапетто пришел в себя. Не выпуская бюста Дамьенна, он дотянулся до Ольгиного и прижал его к груди. Он терял власть над игрой. Метнув гневный взгляд на Ольгу с Дамьенном, припомнив их коварство – вообразили себя богами над его творением! – он решил, что пора ему самому сыграть роль бога.

В голове взвились вопли селян. Черный жар пробирал трясущиеся руки. Джапетто стиснул бюст с бюстом, почувствовал, как покорна его воле глина. Головы Дамьенна и Ольги притянулись парой магнитов, слившись в смертном, пожирающем поцелуе. Кожа смялась, как грязь под ногами. Брыкались, лягались отбивающиеся ноги. Глина вминалась в глину, бюст в бюст, две головы слились в одну. Джапетто смотрел, как сливаются их лица, покорные власти творца.

Глаз съехал ниже рта, да и рот не остался на месте. Искусный художник слил две пары губ в одну линию, растянувшуюся на всю ширину сплавившихся лиц. Ряд зубов зажужжал горизонтальной молнией. Не считая хруста раздавленных черепов, Джапетто работал в тишине, доводя до совершенства двуглавого Орфа. Баал-Берит переплавлял его гнев в плоть, воплощая смерть и безумие в человеческом теле.

Взбрыкнули напоследок и замерли ноги.

Джапетто возвышался над Ольгой и Дамьенном, над слившимися в одну головами предателей. У него осталось одно желание: чтобы они прожили еще немного. Чтобы увидеть, как моргает глаз подо ртом. Услышать протяжное жужжание молнии зубов.

В этом миг Джапетто стал тем, кем останется навсегда. Не простым смертным – поэтом плоти и крови. Руки возродились, чтобы творить и уничтожать. Весь мир стал спецэффектом, чтобы переплавляться и лепиться по его воле. Полная свобода творчества. Взгляните на мои великие деянья, владыки... Отбросив занавеску, Джапетто пал на колени перед Могоном – с его губ капало: refocillo, refocillo. Взгляните на владыку – Джапетто Савини, Пикассо Баал-Берита.

Кто следующий?

Заходящее солнце окровавило крыши Силвервид-роуд. Джапетто сбросил шляпу в бочку и поворошил в ней палкой. В мастерской лежали в пластиковом коконе Ольга и Дамьенн – куколка, из которой никогда не вылетит бабочка.

Едва Джапетто закурил победную сигару, ему в глаза ослепительно сверкнуло белым. Он поднял взгляд к открытому окну. Августус Фрай из окна своей конторы навел на Джапетто телефон.

– Я ваши костры все заснял! – орал он. – Завтра здесь будут представители совета, Савини!

Джапетто выдул клуб дыма и молча побрел в мастерскую. Пусть за него говорят его руки.

Он снял с крюка на стене искусственную ногу. И сел к верстаку, взявшись за формовочный нож. Прикрыл глаза, призывая к себе вопль. Когда перед глазами встало лицо мумии – Августуса Фрая – он резанул по колену искусственной ноги, поднялся с места и прислонился плечом к двери, воображая себе, как воющий Фрай скачет по конторе, нашаривая отсутствующую ногу. Взгляните на мои великие деянья...

Кто следующий?

Джапетто стянул с дрожащего тела промоченный чужой кровью комбинезон. Он бродил по мастерской – нагой Мидас уничтожения – и обдумывал следующую сцену. Опьяненный властью и силой Джапетто дорвался до небывалой творческой свободы. Есть ли здесь, в эти времена, на этой Земле власть большая, чем в этой низменной мастерской на Силвервид-роуд? Теперь, когда он свершил месть, кто ответит перед могучими руками Джапетто Савини? Кто его узнает? Кто его возьмет? Кто станет следующим? Кто не станет следующим?

Разглядывая ком глины на верстаке, он похрустел суставами пальцев. Потом обернулся к телевизору. На экране светились «Скай-Ньюс». Премьер-министр вошел в дверь Даунинг-стрит и поднялся на подиум.

Джапетто торопливо вылепливал глиняное лицо. Пощекотал правую щеку и метнул взгляд на экран. Премьер-министр прервался на полуслове, чтобы почесать несуществующий прыщик. Джапетто взъерошил себе кудряшки, обдумывая постановку этого эпизода: живого, дышащего ужаса в мировом эфире. Влепить оба глаза на нос и посмотреть, как они будут моргать из ноздрей? Растянуть рот жутким клювом? Или просто насмерть промять лоб? Джапетто потирал руки. Взлетали смерчем сладостные вопли. Он обхватил бюст ладонями и...

– Откройте, полиция.

Джапетто вздрогнул от трех резких ударов.

– Джапетто Савини? Мы хотели бы побеседовать об исчезновении Милтона Хайндса. Открывайте.

Джапетто свалился с табурета и полез под верстак. Скорчившись в его тени, он вцепился пальцами себе в волосы. Так нечестно. Неправильно. Рано они испортили игру. Стук не прерывался, голоса звучали все громче. Орал телевизор. Они слышат, что он дома. Джапетто выполз из-под верстака и тараканом засеменил по полу. Он шмыгнул под занавеску. В полумраке высился Могон, суля защиту. Джапетто прополз у него под копытами, дернул язычок молнии на спине, втиснулся в костюм и застегнулся.

Изнутри Могона Джапетто слышал приглушенные удары. Он припал ухом к животу демона. Если бы полиция явилась с ордером, они бы уже вошли. В чреве семифутового костюма он дождался, пока затихнут удары и удалятся голоса. И рассудил, что можно спокойно вернуться к работе.

Он запустил руку себе за спину, стал нащупывать молнию. Толстячку в костюме было не развернуться, пальцы скользили по подкладке. Прижавшись лицом к брюху Могона, завернув себе руки за спину, он все отчаянней скреб пальцами. Искал молнию, а упирался в подкладку. Руки облепила тягучая жидкость, словно латексный костюм протекал.

Молния... Где молния? Бранясь в живот Могону, Джапетто ощутил жар сдавленного дыхания. Кожу украсили жемчужинки пота. Костюм с каждой секундой делался теснее. Джапетто ворочался внутри, пытаясь развернуться – миниатюрный Гудини в завязанном мешке. В дверь опять застучали.

Джапетто инстинктивно позвал на помощь. Стук продолжался, делался громче. Ба-дум. Ба-дум. Ба-дум-дум-дум. Только теперь до него дошла ужасная истина. Этот тук-тук-тук – не в дверь. Полиция не возвращалась. Это колотилось его сердце.

В ловушке собственного изделия перепуганный Джапетто рвал пальцами подкладку. Костюм протекал все сильней, пальцы облепил клейкий соус. Хватая ртом воздух, он обдавал себя собственным горячим дыханием. Топал ногами. Перебирал руками. Обливался потом в душном зное. Еще раз позвал на помощь. Его призыв утонул в резком звуке, отдавшемся внутри костюма – в предсмертных воплях древних селян, запутавшихся в нутре Могона.

Чем сильней он извивался и корчился, тем тесней становился Могон. Джапетто как рыба глотал скудный воздух. Горячий пот облепил его голое тело. Еще одно откровение – куда страшнее, чем про стук сердца.

Протекал не костюм. Протекал он сам.

Вопли Джапетто слились с голосами селян. Костюм в ответ поднажал. Джапетто прилип к смыкающимся стенам, его кожа уже плавилась, размягчалась... Треснули и стали крошиться ребра. Ссыхались почерневшие легкие.

Переплавленный мощью Баал-Берита, он издал последний хриплый вопль. Волна плоти втиснулась в открытый рот. Череп оседал, сливаясь с плечами. Плечи стекали в бедра. Пока мозг еще не вскипел бессмысленной похлебкой, Джапетто была дарована одна последняя мысль – или не мысль, а ощущение: матери, пожираемой заживо изголодавшимся чадом.

Баал-Берит передернул плечами, устраиваясь в костюме Могона. Почему он не впитал в себя что-нибудь более существенное? Что-нибудь... повозвышенней? Горячий вздох презрения к своему недостойному состоянию вырвался из крокодильего рыла. Понтифик Люфицера, призванный низменной человеческой речью, перелитой учеником в заклинание.

Refocillo. Восстань. Refocillo. Оживи. Refocillo. Воскресни...

Плескавшийся у него внутри черный бульон отозвался без промедления. Он перекатился, потек по веревкам жил. Рыло вытягивалось. Конечности вздувались буграми. Вспышкой адски-алой плоти демон взметнулся к потолку – и тут уперся в свои границы.

Рогатая корона скребла по потолочным балкам мастерской. Баал-Берит оглядел свои владения и решил покинуть их немедля.

Он на пробу встряхнул ногой, пощупал половицу раздвоенным копытом. То, что осталось от двери мастерской, косо повисло на одной петле, цепляясь за косяк расшатавшимся зубом.

Вдохнув запах новых владений, чудовище оглядело ночное небо. В млечном сиянии луны избавившийся от пределов роста Баал-Берит раздулся сильнее прежнего. Багровый гейзер адски-алой плоти рванулся от земли. Выросши выше крыши мастерской, демон расправил крылья. Он не сразу разобрался, что делать с новой частью тела, но вскоре оценил обещание полета, принесенное новой конструкцией.

Тяжело захлопали крылья, копыта оторвались от дорожки. Выше и выше взмывал демон в ясное ночное небо. Баал-Берит бросил тень на крыши Силвервид-роуд, окинул взглядом искорки городов вдали.

Черное сердце билось в такт ударам крыльев, крокодилье рыло рассекала ухмылка. Белые костяные глаза Баал-Берита блестели, предвкушая жестокие радости. Нетронутые еще селения под ногами. Зажатые в кулаке комья праха. Каплющая сладчайшим соком плоть.

Взгляните на мои великие деянья, владыки...

Кто следующий?

Извлечения из дела о Силвервид-роуд, 25 ноября 2024 года

Я не постесняюсь назвать имена. Многие ушли от наказания, но констебли Гриннинг и Мортлок должны быть призваны к ответу. Вечером 20 ноября 2019-го эти двое занимались заявлением об исчезновении человека. Безуспешно попытавшись войти в мастерскую Джапетто Савини, Гриннинг и Мортлок отлучились, чтобы купить чипсов. Через двадцать минут, когда они возвратились, Савини бежал с места преступления. Если бы они остались и выполнили свои обязанности, серийный убийца был бы задержан.

Тридцать лет среди убийц закаляют желудок. Я даже не подавился при виде жестокой расчлененки, оставленной Мидуэйским Потрошителем Питером Клинтом. Но мне трудно было сдержать рвоту, столкнувшись с тем, что оставил после себя Савини.

Самые жестокие крайности остались скрыты от публики. Сейчас я описываю их не из людоедского злорадства, а взывая о помощи. Если какой-либо из нижеописанных методов представляется вам хотя бы отдаленно знакомым, прошу написать мне на адрес: jhsilverweed@gmail.com. Оберегая достоинство жертв, я не назову имен искалеченных.

Правая рука потерпевшего 1 была отсечена с такой точностью, какая, по мнению патологоанатома, достигается лишь применением промышленного лазера. Плоть, внутренние органы и лицо потерпевшего 2 были словно обглоданы со скелета оголодавшей стаей пираний. А головы потерпевших 3 и 4 были, за неимением лучшего слова, «сплавлены» в одну.

Эти повреждения были прижизненными. Жертвы нападения были живы. Нет сомнений, что убийства тщательно подготавливались. Савини предварительно оттачивал технику на скульптурах и латексных моделях. Кровь холодеет при мысли, что, судя по найденному на его верстаке глиняному бюсту, Савини готовил покушение на нашего славного премьер-министра.

Как старый мастер по спецэффектам пяти футов ростом сумел за семь часов так изуродовать четверых потерпевших, остается загадкой. Это преступление противно не только человеческому достоинству, но и человеческим возможностям.

Мотивы Джапетто Савини достаточно ясны. Его отстранили от работы над «Кровавым аструмом», и в досаде он выкрал с Мидуэйской студии латексный костюм. Потерпевшие просто стремились вернуть свою законную собственность. Увы, они пали жертвами одержимого яростью маньяка, пытавшегося наяву воплотить свои одиозные кинематографические фантазии.

Савини с тех пор никто не видел. Однако был замечен унесенный им латексный костюм демона – его за эти годы видели не раз. Как понимать сообщения о так называемом Могоне, витающем над обломками автомобильных крушений, районами индустриальных катастроф и зонами военных действий по всему миру?

Из нечетких роликов, найденных мной в Интернете, очевидно, что умственно нездоровые личности решили почтить память Савини, запуская воздушные шары сложной формы над районами жестоких кровопролитий. Я не устаю поражаться, как далеко готовы зайти люди, чтобы привлечь внимание СМИ.

№ 41. Пыль

Непроглядно-темным утром, когда ночь еще не сбросила своего плаща, открылась передняя дверь в тупиковом конце Силвервид-роуд. Выдыхая белую морозную пудру, из дома номер 41 показался Лео Харбинджер с последним рюкзаком на плече. Открыв багажник своего «ауди Q7», он втиснул рюкзак в промежуток между чемоданами и обернулся к дому, из которого так рвался сбежать. Его круглое как луна лицо стянулось к середине. Какого черта, – вскипел Лео, – она там делает?

Он смотрел, как загорается и гаснет свет, как мигают в темноте окна. Силуэт жены плясал из комнаты в комнату, проверяя, перепроверяя, переперепроверяя...

Лео открыл дверцу машины, упал на пассажирское место и бросил взгляд на часы на панели: 4:49. Сколько раз ей повторять? Выезжаем в 4:30. Проскочим пораньше, до пробок, и к полудню будем уже подъезжать к Шотландии.

Лео сквозь свое отражение в ветровом стекле устремил взгляд в каньон Силвервид-роуд. Зубы псевдотюдоровских домиков чернели, сливаясь с бессолнечным утром. Он привык видеть в каркасных балках железные решетки, а в соседях – безымянных пленников пригородной тюрьмы. Сразу за домом 41 начинался лес. Харбинджеры покупали его с мыслью жить ближе к природе. А вышло, что лес отбрасывал на дом вечную тень, его сплетенные ветви когтили крышу.

Лео чувствовал под курткой твердое ребро одноразового мобильника. В голове темнело при мысли о светлом будущем. Последний рывок. Последний рывок, и все позади: работа в агентстве недвижимости, бессмысленное вращение жерновов, сырые, маслянистые зимние рассветы. Он воображал себя на золотом пляже: сияет солнышко, плещут волны, он тихо постанывает, когда она...

Хлопнула автомобильная дверца.

– Прости, пожалуйста...

Взъерошенная, запыхавшаяся, сознающая, что опаздывает, Пиппа Харбинджер забралась в водительское кресло. Она поерзала, усаживаясь за руль, уронила ключ зажигания под педали, ругнулась, нагнулась, подхватила ключ, нечаянно включила дворники, по ошибке включила индикаторы, открыла и закрыла окна, снова выругалась, включила зажигание, защелкнула ремень безопасности, ударила по газам и рванула вперед.

Кода «ауди» заглох на дорожке, Пиппа, повернувшись к мужу, неуверенно улыбнулась.

– Ничего, – сказал Лео, – До Шотландии в крайнем случае и пешком дойдем.

– Пожалуйста, прости, – повторила Пиппа. Она стянула черные волосы в конский хвост и заново завела мотор. Лео утонул в кресле. Машина проползла гравийную дорожку и покатила по Силвервид-роуд.

Пока Пиппа разглядывала в зеркало заднего вида свой удаляющийся дом, через дорогу метнулась лисица. «Ауди» свернул на Валериан-вэй, и старый мир исчез из виду, скрылся в пасти новехонького начала.

Луна таяла в отблесках проступающей на небе зари, пылинками меркли звезды. Лео возился с радио, Пиппа выезжала на М2. Ее внимание уплыло, мыслями она возвратилась к началу сентября, к неожиданному объявлению мужа. Он, впервые за много месяцев пораньше вернувшись с работы, вручил ей за ужином дорожную карту и предложил развернуть. На карте он толстым черным маркером надписал: «Счастливая десятка!». Она выслушала описание пятидневного тура на «крайний север Шотландии» в честь десятой годовщины их свадьбы: восхождения на Мунро с заходами в таинственные ущелья, плеск волн на белых песчаных пляжах. У нее в памяти засела необычная для него поэтическая фраза: «Мы затеряемся в одиночестве...»

Красивый жест застал Пиппу врасплох. К прошлой годовщине Лео наспех купил букетик в местном магазинчике – уже к утру гвоздики завяли. Может, их шаткий брак был не так безнадежен, как ей казалось? Может, Шотландия обозначит новое начало? Вдохновленная поездкой Пиппа выложила дорожную карту Лео в Интернет и начала вести обратный отсчет в соцсетях.

Еще три ночи... Еще две ночи... Одна ночь. Ни одной.

Пиппа очнулась от заблудившихся мыслей. На капот надвигалась черная масса.

– Тормоз! – вскрикнул, съежившись на сиденье, Лео.

Кузов грузовика стеной перегородил дорогу. Пиппа ударила по тормозам. «Ауди» под вопли гудков качнулся и нервно вильнул.

– Извини, пожалуйста, – Пиппа крепче ухватилась за руль.

Лео, перегнувшись к ней, хлопнул по аварийным огням.

– Сворачивай, – сказал он, кивнув на обочину. – Я поведу – пока ты нас обоих не угробила.

Менялись радиостанции разных графств – Харбинджеры продвигались на север. Через шесть часов они пересекли границу, оставив Англию за спиной. Лео свернул к станции обслуживания «Гретна Грин». Пиппа заняла очередь в «Старбакс», а Лео исчез в туалете.

В дальней кабинке, укрывшись от чужих глаз, он достал из потайного кармана куртки «нокию». Снял ботинок и нащупал скрытую в носке симку. Вставил ее на место, включил телефон и набрал сообщение:

«почти на месте моя КШ последний рывок. телефон выброси х...»

Мгновенный ответ отозвался приливом крови в паху.

Лео сломал симку, смыл ее в унитаз, а «нокию» бросил в мусорное ведро. Вернувшись в машину к Пиппе, он открыл припасенную в бардачке бутылочку «Гленфиддича».

– Напоследок можешь ты повести, – сказал он, подливая виски в стаканчик кофе навынос.

– Да ведь ехать еще шесть часов, – запротестовала Пиппа. – Мы договорились меняться два через два.

Ее никто не услышал. Через полчаса Лео был слишком пьян, чтобы сесть за руль.

Поздно вечером добравшись до Лохинвера – рыбацкой деревушки у подножия изогнутой брови хребта, Лео был так пьян, что, открыв дверь «пастушеской хижины», рухнул на кровать, раскинув руки, и отрубился. Пиппа в одиночестве грелась у огня. «В Южном графстве в это время года никого, – говорил он. – Никто и ничто нас не потревожит». Пока что, подумалось Пиппе, его не тревожит даже ее благополучие.

Под потрескивающими поленьями светились угли. Пиппа засмотрелась на огонь. Были времена, когда их брак казался бесконечным праздником, когда они опьяняли друг друга адреналином. Каякинг в фьордах Кенай, парашютные прыжки на Фиджи, сноуборд в Альпах. И Боливия, боже, Боливия... Пиппа поморщилась, припоминая медовый месяц. У подножия Сахамы их застала пыльная буря, затянула тропу к вершине, они заблудились, бредили, изнемогали от жажды. Медовый месяц потерпел крах в предместьях Ла-Пасы, унес их в больницу с забитыми песком легкими. Пиппа так перетрусила, что, едва вернувшись на Силвервид, застраховала свою жизнь. Лео обещал тоже застраховаться, да что-то все забывал.

Медовый месяц не удался, зато было приключение. А теперь поездка в Теско почиталась за увеселительную. Теперь она почти не видела мужа – агент по недвижимости вечно задерживается на работе. Ее удачная карьера инженера-геолога стала поводом для отчуждения: Лео обижался, что она в семье главный кормилец, хотя охотно тратил ее деньги.

Она покосилась на Лео, морской звездой раскинувшегося на кровати, и снова отвернулась к огню. В голове мелькнула мысль о разводе. Одна последняя попытка. Может, еще удастся раздуть огонь. Может, завтра под золой затеплится жар. Она свернулась на кровати рядом с мужем. Луноликий Лео храпел как кабан.

Следующие несколько дней Лео, отмечавший достопримечательности на потрепанной дорожной карте, превратил в погоню за видами. Пиппа, предвкушавшая неторопливые прогулки и уютные пабы, волоча ноги, таскалась за мужем – их поездка обернулась гонкой по пустынным местам. Они взяли лодочную прогулку на островок Ханда, где когда-то хоронили умерших, спасая тела от рыскавших на большой земле волков. Они осмотрели рыбные фермы залива Бэдколл, видели, как река лениво тянется под Лаксфордским мостом. Они делали то, осматривали это. Ходили пешком. Лео рвался вперед, Пиппа тащилась за ним. Их маршрут как бы повторял ход их брака. Надежды на примирение таяли в ней с каждым шагом.

Одолев дюны Сэндвудской бухты и взойдя на пик Гнева, где волны разбивались в дым над высокими черными утесами, они укрылись от шторма в своей пастушьей хижине. В ту ночь ей приснились белые облачка чаек под низким октябрьским солнцем. Чайки с криком бросались на кулаки волн, разбивались в пыль.

На третий день Харбинджеры двинулись в глубь материка, на Бен-Хоуп – самый северный пик Мунро, славящийся видами на унылые дикие земли Флоу. Здесь, уверял Лео, они с утра пройдутся к вершине, а потом пообедают в гостинице Танджа.

Пока их «ауди» вилял по все более узким дорогам, над равниной плавником всплывающего горбача проступал клин Бен-Хоупа. Одинокий отрог Мунро внушительной высоты в 3000 футов царил над северными землями – каменная крепость с двумя низкими гребнями и башней на вершине, местные прозвали ее Замком Друидов. Репутация у вершины была столь же грозной, как у придавленных ею верховых болот. Это здесь, на вершине, кельты когда-то чтили своих мертвых жертвоприношениями, бросая в погребальный костер вопящих людей. Говорили, что сожженные жертвы горным богам восстают из пепла.

Лео заехал на пустую стоянку, остановившись поближе к единственному ориентиру. На деревянном указателе значилось: «Подъем на Бен-Хоуп», стрелка указывала на крутую каменистую тропку к вершине. Пока Пиппа собирала рюкзак, Лео открыл багажник. Ночью окна дрожали от штормового ветра, а теперь тучи поредели, сложились светлыми ступенями на голубом как лед небе. С Атлантики несло пронзительным холодом.

Пиппа, пока муж отвлекся, достала открытку, надписанную накануне вечером в ванной. Толстым розовым фломастером она вывела пушистые буквы: «Я тебя увидела, я тебя узнала, я тебя полюбила, я тебя получила!». Услышав шаги мужа, она поспешно сунула открытку в карман анорака и застегнула молнию. Обогнув деревянный указатель, Харбинджеры начали подъем по тропе.

Лео ломился вперед, то и дело оставляя жену далеко позади, и, обернувшись, выкрикивал ободряющие слова, которые уносил ветер. Пиппа поднималась по заросшему жесткой травой склону, и не думая гнаться за его семимильными шагами. Она любовалась расходящимися от тропы расщелинами и клыками скал под собой.

Лео выбрался на плоскую вершину. Пиппа отстала. Над вершиной Бен-Хоупа поднимался из груды каменных глыб тройной пик. Лео, выравнивая дыхание, обводил взглядом панораму – вид, изученный им сотни раз под всеми возможными углами.

За северным гребнем растекалась пустыня: пики, горные озерца в складках местности – и все это в серебристой горсти Атлантики. На вершине, как он и предвидел, было пусто. И на пустошах внизу на много миль не видно ни человека, ни здания, ни автомобиля. Ветер раздувал анорак Лео, вылепливая из него бугры и складки.

Он шагнул к северному утесу Бен-Хоупа, своими туристическими ботинками прощупывая самый край обрыва. По каменной стене сползло облачко пыли. На вершине, взбудораженная, хотя и запыхавшаяся, появилась Пиппа.

Лео осторожно отступил, достал телефон и пошел навстречу жене. Пиппа, упершись ладонями в бедра и наклонив голову, переводила дыхание.

– Давай, – сказал Лео, – сделаем селфи.

Он твердой рукой обнял жену, поднял телефон и наклонился, чтобы попасть в кадр. Харбинджеры старательно улыбнулись на фоне диких скал и неба. Щелкнула кнопка. Вымученная улыбка Пиппы растаяла в усталой гримасе. Лео проверил снимок и спрятал телефон в карман.

– Посмотри отсюда, – позвал он, вернувшись к обрыву. – Лучший вид с вершины. Даже Оркнеи видны.

– Ради бога, Лео, – выговорила Пиппа, – что за гонка? Дай хоть дух перевести.

– Что, страшно, трусишка? – поддразнил ее Лео. – Трусишка, трусишка...

Пиппа, закатив глаза, поплелась к обрыву в надежде, что муж на этом угомонится. Впервые за всю поездку Лео оказался позади, уговаривая жену подойти поближе. Шутливое «трусишка» не сходило у него с языка.

Пиппа, нетвердо держась на склоне, рассматривала панораму. Лео протянул руки, круглое лицо застыло. Завороженная видом Пиппа дернула молнию кармана на красной куртке. Самая подходящая минута, чтобы вручить открытку.

Без единого слова, даже не попрощавшись, Лео столкнул Пиппу с гребня Бен-Хоуп.

Когда ноги поехали по влажным черным камням, Пиппа вцепилась в рукав его анорака. В ужасе от неожиданного прикосновения, Лео стал отдирать впившиеся в вздувающийся рукав пальцы.

Она нога скользила по камню, другая зависла над пропастью, тело клонилось, сдаваясь земному притяжению, и тут Пиппа издала яростный вопль – такой свирепый и пронзительный, что он пронзил вершину и его впитали стены Замка Друидов.

Пробужденный этим звуком, северный гребень встрепенулся.

Очнулась, чтобы принять жертву, древняя, невидимая сила. В каждом валуне, камешке, в осколках щебня и вечной пыли хранились мучения, боль, память. Вершина поглотила вопль Пиппы.

Отдирая от себя пальцы жены, Лео, которому в фантазиях представлялась покорная немая смерть, сам не зная зачем, повторил с ледяной издевкой ее слова:

– Прости, пожалуйста, – сказал Лео.

Ни капли искренности в этих словах не было.

Он проводил взглядом падающее тело. Пиппа бешено размахивала руками, пинала ветер. Выплеск адреналина замедлил время и движение. На миг ему показалось, что Пиппа с воем взмыла вверх, к нему – змеились черные волосы, горели белые глаза, из разинутого рта рвался крик.

Ближе, ближе. Вот уже можно поцеловать...

Клык скалы перехватил ее. Тело словно переломилось углом, и Пиппа, канув в пропасть, разбилась о камни.

Лео с обрыва взглянул на облепившую стены Замка Друидов красную пыль. Он выждал три минуты – не продолжатся ли крики – и отступил к тройному пику, чтобы перевести дыхание. Одернув рукав, в складке которого задержался призрак ее пальцев, включил аварийный маячок.

Когда, рассекая тучи черными лопастями винта, показался вертолет береговой охраны, Лео замахал ему с вершины. И принялся репетировать одышку, выгоняя воздух из легких, повторяя шаги из учебного ролика в Интернете: «Простой способ заплакать по заказу». Он медленно, цинично вынуждал себя захлебнуться слезами.

Не считая рукава, все прошло, как ему мечталось.

В голой серой допросной он лил крокодиловы слезы перед двумя кивающими следователями.

– Я мог бы ее спасти, – повторял он; на круглом лице застыла маска отчаяния. Он сам отдал полиции Хайленда свой телефон, передал эксперту ключи от машины, предложил одежду, в которой поднимался на вершину. Между приступами рыданий он, холодно сознавая, что свидетелей не было, разворачивал историю напрасного подвига: Пиппа подошла к обрыву, поскользнулась на мокрых камнях, он протянул руку, она не удержалась, сорвалась в темноту. Как она кричала, как кричала...

Оставшись один в допросной на время перерыва, Лео ловил обрывки разговоров за стеной, в коридоре. Два старых сыщика, молча кивавших его рассказу, ни с того ни с сего затянули песню. Их сразу поддержали другие – как нарочно, чтобы он подслушал. Лео душил смех, но в животе что-то сжималось, когда, набирая силу, повторился заупокойный напев...

Старик Бен-Хоб девчонку забрал,

Ох, плачь не плачь, богл ее не вернет.

Ты что натворил, девчонку убил,

Ох, плачь не плачь, богл свое возьмет.

Старик Бен-Хоб девчонку забрал.

Ох, плачь не плачь, богл свое не вернет.

К друидам попала, ведьмою стала,

Проси не проси, богл свое возьмет...

Когда они вернулись, Лео съежился, не зная, как понять их немигающие взгляды, в которых подозрение мешалось с уверенностью, будто и у них есть секрет.

– Еще одну забрал Замок Друидов, – хором проговорили они. – Еще одну забрал Замок Друидов.

После того, как вскрытие не обнаружило ничего подозрительного, полиция Хайленда приняла представленную версию. Селфи с улыбками за минуту до падения, поход в честь годовщины свадьбы, скользкая после вчерашней грозы скала... полиция признала смерть от несчастного случая.

Перед отъездом Лео из Сазерленда следователь вручил Лео открытку, найденную в анораке Пиппы, и он, благодарно всхлипнув, взял. Лео едва верил своей удаче – так кстати пришелся жест жены. Идеальное убийство под видом романтической трагедии, убитый горем муж, гибель жены в годовщину свадьбы... Когда он читал открытку, все в нем так и плясало. «Я тебя увидела, я тебя узнала, я тебя полюбила, я тебя получила...»

Возвращаясь на Силвервид-роуд, наслаждаясь полной свободой в своем «ауди», Лео остановился на станции обслуживания «Гретна Грин» и зачем-то заказал два кофе. Он выбросил лишний стаканчик в мусорный бак на стоянке. С М6 на М2 – в обретенной Лео свободе пробивалось нарастающее беспокойство: ее присутствие ощущалось в машине, провожая его всю дорогу домой.

Он украдкой поглядывал на пассажирское кресло – там, где сидела Пиппа, на обивке скопилась пыль.

В утро похорон Лео сбежал по лестнице, насвистывая Free Fallin’ Тома Петти^[12]. Он поджарил себе завтрак. Ужас мешался с облегчением, страдание с восторгом. Ужас перед друзьями и родными Пиппы. Облегчение, что это станет его последним публичным выступлением. Страдание, что придется изображать любовь. Восторг от маячившего впереди богатства: пятьсот тысяч фунтов страховки и новая безоблачная жизнь.

Съев завтрак, Лео рыгнул и полез в холодильник. Откупорил бутылку воды и залил в себя литр одним непрерывным глотком. Потратив столько фальшивых слез, рассудил Лео, нужно пополнить запас жидкости.

В ожидании катафалка он поправлял галстук перед зеркалом и восхищался покроем траурного костюма от Армани. Взгляд его все тянулся к открытке Пиппы, которая, покрытая ламинатом и оправленная в рамку, заняла почетное место на каминной полочке. Ее смерть и его очевидная каждому невиновность.

Наверху, запершись в ванной, Лео сдвинул панель под раковиной и включил новый одноразовый телефон. На экране загорелось сообщение:

«Скучаю хочу тебя, долго ли еще? Целую КШ ххх».

Пока он набирал ответ, в дверь печально постучали. Лео часто задышал, нагоняя фальшивые слезы. Вскоре в гостиной стало черно от траурных платьев; каждый тихо вздыхал перед ламинированной открыткой. В одиннадцать, когда отъехавший кортеж миновал мемориал с цветами, Лео выглянул в окно похоронной машины. С мигающего фонаря на него смотрела галка. От блеска серебряных глаз Лео пробрал озноб, словно из сердца выкрали удар. Хлопнув крыльями и вскрикнув «ак-ак», галка взмыла над Силвервид-роуд. Она медленно закружила над ползущим кортежем, бросив тень на катафалк Пиппы.

Час, который заняла служба в часовне крематория, показался бесконечным. Лео успел сочинить только половину речи и потому обдуманно прервался на середине, заглушив плач все той же песней Тома Петти – выбранной якобы в память об их первом общем парашютном прыжке. Пиппа эту песню терпеть не могла.

Когда закрылись створки и гроб Пиппы ушел вниз, сквозь Adagietto Малера пробилось и все громче зазвучало в голове:

«Старик Бен-Хоб девчонку забрал, ох, плачь не плачь, богл свое не вернет...»

Чтобы сжечь Пиппу Харбинджер, понадобилось шесть часов. Техник, полагавший, что хватит и часа, в изумлении таращил глаза. Он все проверял поддув и температурный режим, поглядывал на часы и все больше дивился ее упорству.

Тело было словно каменное.

Словно она не желала уходить.

– Когда мы от нее избавимся?

– Нельзя ли просто порадоваться, Шина? Мы после Шотландии еще ни разу не виделись.

– А с похорон пять недель прошло. Почему она еще здесь? Мне все кажется, будто нас тут трое.

– Ты серьезно? – рассмеялся Лео. – Ревнуешь к урне? Это просто кости в банке.

Он налил себе бокал «Вдовы Клико» и бросил взгляд на урну на каминной полке. Сумрачный синий, белые силуэты гор. Лео лично выбирал урну – еще один трогательный штрих на случай визита родственников. Это, скажет он, память о катании в Альпах. Посылая заказ граверу, Лео подробно описал зубчатый гребень Бен-Хоупа. Урна не была памятью о Пиппе. Она была напоминалкой для него. Не ошибиться.

– Лишь бы она не отправилась с нами в Австралию, Лео! Когда придут деньги?

– Я послал заявку после кремации. Потерпи, Королева Шина^[13]! Терпение!

– Терпение? Я целую вечность добивалась, чтобы ты показал себя мужчиной и сбыл ее с рук.

Лео заглянул в ее темные миндалевидные глаза. Еще раскрасневшаяся после секса на диване, в измявшемся новеньком пурпурном платье; со времени их последнего свидания Шина переменила прическу – теперь на голове блестело, как лакрица, квадратное каре.

– А что было делать? Спихнуть ее с Бен-Хоуп и тут же бросаться к телефону, требовать страховку? Я не так глуп, Шина. Будем держаться плана, выждем – еще не хватало, чтобы полиция взялась вынюхивать.

– С какой стати? Ты невиновен.

– Уж это точно, – засмеялся Лео. – Те чудаки из Хайлендской полиции вообразили, будто ее убила гора. Ты не поверишь. Бен-Хоуп у них что-то вроде злого идола – они о нем даже песни поют. Как там было? «Плачь не плачь, богл свое возьмет»...

Шина схватилась за телефон – гуглить.

– Богл, – прочитала она. – Дух, внушает страх и отвращение. – Она хмуро покосилась на урну Пиппы. – Что до отвращения, это верно.

Лео игриво пощекотал ей ляжку в надежде переключить внимание на себя. И склонился для поцелуя – сначала нежного, потом влажного, жадного. Урна смотрела на трепет их губ. Шина, разорвав поцелуй, хлебнула шампанского.

– Честное слово, эта штука на меня смотрит. – Шина опять обернулась к урне. – Мог бы хоть песком ее набить. Ей здесь делать нечего.

– А если ее родители вздумают развеять прах?

– Устрой барбекю и прибереги несколько угольков. Кто узнает?

Лео закатил глаза. Они шесть месяцев готовили кончину Пиппы. Одноразовые телефоны, симки, тайные встречи после работы. Шина учила его плакать по заказу. Это Шина – не Лео – открыла Бен-Хоуп: далекий, опасный, с богатой и соблазнительной историей трагических падений – он растопил их заскорузлые сердца надеждой.

– Ее нет, Шина. Оставь ее в покое.

Шина, сбросив туфли на каблуках, босиком прошлепала к каминной полке. Схватив урну и повернувшись к Лео, она перебросила ее с руки на руку, словно готовилась раскатать ком теста.

– Шина, прошу тебя! – со смешком взмолился Лео.

Она послала ему воздушный поцелуй и подбросила урну. Сделала вид, будто не собирается ловить, подхватила только у колена.

– Упс!

– Серьезно говорю, Шина, – уже без улыбки, твердо произнес Лео. – Поставь на место.

Зажав урну, как мяч для регби, под мышкой, Шина шагнула к кофейному столику, сделала последний глоток шампанского и вытряхнула на язык последние капли. Подмигнув Лео, она развернулась и просеменила обратно к полке.

– Спорим, ты и не знал, что я когда-то была мажореткой.

– Я сказал, поставь...

Шина у него на глазах подбросила урну в воздух. Ударившись в потолок, задребезжала крышка. Он проследил глазами переворачивающийся в падении сосуд. Шина завертелась в одних чулках, всплеснула черным каре, раскинула руки.

От зловещего треска гостиная замерла.

Шина, потеряв равновесие, выпучила глаза, зажала рот ладонью, душа смех. По плитке у камина рассыпалась костяная пудра. Облачком дыма. От удара поднялась пыль. Керамическая урна разбилась надвое. Лео в тумане блестящих пылинок сорвался с дивана.

– Не смешно, – сказал он, сгребая прах. – Она обошлась мне в 600 фунтов.

– Купишь другую, – передернула плечами Шина. – Оплатишь, когда придут деньги по страховке.

Лео пересыпал Пиппу в разбитую урну. Пристроил черепки на полку над камином и попробовал соединить, будто разбитое яйцо.

– Где у тебя пылесос? – откашливаясь от пыли, спросила Шина.

– Завтра с ней разберусь, – сказал Лео, оставив разбитую урну над камином. – Давай в постель. Хочу повеселиться.

Когда они затопали по лестнице в спальню, в гостиной поднялось облачко пыли. Оно в сверкающей тишине переплыло за порог и тенью двинулось по их следам. Закружив в темноте, прах зашелестел, зашептал, наталкиваясь на стены. Ты что натворил, девчонку убил, плачь не плачь, богл свое возьмет...

Лео проснулся в десять утра с жутким похмельем. Он застонал в подушку, протер слипшиеся глаза и приподнял голову. Отгороженная от солнца спальня была темнее золы: свет выключен, шторы задернуты.

Шина, обвившаяся вокруг него, когда они задремали после неловкого пьяного секса, спала на боку, отвернувшись к тумбочке. Лео игриво ткнул ее пальцем.

Шина не отозвалась. Лео подвинул свою подушку, дивясь, как неудобно она спит. Коротенькие, накрашенные вишневым лаком пальцы ног торчали с краю кровати. От ступней Лео проследил хребет укутанных одеялом ног. Тело Шины перегнулось, ноги застыли в положении часовых стрелок, указывающих на 9:45. Лео придвинулся, ткнулся носом ей в затылок. Духи выветрились, как и ее знакомый запах.

– Я умираю от голода, – выдохнул он ей в каре. – Когда собираешься приготовить мне завтрак?

Лео ждал ответа. В голове стучало после шампанского. Обиженный невниманием, он дважды хлопнул в ладоши и придвинулся, чтобы пощекотать. «Это ее поднимет. Поднимет...» Плоть прижалась к плоти. Лео вздрогнул, беспокойно отдернул руку.

Кожа Шины была тверда и холодна как мрамор. Где ее сердце? Где желанные объятия? Лео в сумраке спальни сорвал одеяло.

Шина лежала неподвижно, изломившись углом – окоченевшие ноги торчали приоткрытым лезвием складного ножа. Позвонки на спине выпятились, вздулись под кожей костяшками кулака. Полускрытое черным каре лицо смотрело на тумбочку и стакан воды под лампой.

– Шина?

Лео придвинулся, просунул руку ей под подушку. Глухо хрустнули трущиеся друг о друга шейные позвонки. Голова на подушке медленно перекатилась. Лео ударился об изголовье.

Лицо Шины застыло серой каменной маской. Мягкие, полные губы истончились, изменили форму, стянулись в кружок вокруг провала рта. Лицо замерло в безмолвном крике.

Прижавшись к изголовью, обхватив колени, Лео ощутил, что его затягивает в яму ее рта. От быстрого снижения екнуло в животе. «Это падение во сне, я не проснулся, не проснулся...»

Лео встряхнулся, отлепился от доски изголовья и прижался головой к груди Шины. Он отчаянно ловил биение сердца, мраморная кожа холодила ему ухо. Услышал он только толчки собственного пульса.

При виде вишневых ноготков на ее ногах Лео ощутил, как по пробору течет струйка – ее ползучий топоток щекотал кожу головы, стекал крупинками по загривку. Он поднял голову и повернулся к Шине.

Из провала рта жидким камнем вытекала пыль – струящийся язык толченого праха свисал с безжизненных губ. Шуршал о простыни струйкой песка. Лицо у нее застыло, как у статуи извергающего серую воду фонтана.

Лео вскочил с кровати, пальцами принялся скрести в голове. Воздух спальни стал мутным от пыли. Стены кошмара смыкались. Лео крепко зажмурился, отгоняя видение. Он услышал грудной кашель. Хриплый, дерущий песком. И шелестящий вздох.

Лео открыл глаза. Постель восстала к жизни. Шина поднималась из-под простыней, пустые легкие шипели, гоня воздух. Глаза у нее закатились под лоб, обратясь к небесам. Она с глухим стуком снова упала на кровать, выбив из матраса облачко пыли. Лео метнулся к телефону на туалетном столике.

«Скорую! 999. Что я им скажу? Что она натворила? Это не я. Это не я...»

Он надавил кнопку сбоку, провел пальцем по экрану. Гладкое плавное движение – но стекло под пальцем показалось шершавым. Палец застревал. Лео провел снова, быстрее, и почувствовал, как ноготь скребет, царапает экран. Он присмотрелся. Сенсорный экран был покрыт слоем песчинок. Лео подхватил с пола носок, начал яростно стирать пыль. Слой отказывался сходить.

Лео выронил свой телефон и стал искать ее. Мечущийся взгляд остановился на блестевшем на тумбочке стакане воды и гладкой черной коробочке рядом. Схватив телефон, рывком откидывая крышку чехла, он глубже прежнего погрузился в кошмар. Экран был залеплен тем же шершавым слоем – слоем серой костной пыли. Запрыгнув в широкие трусы, натягивая через голову худи, Лео бросился вниз, к входной двери.

Он дернул задвижку, ожидая, что дверь распахнется. Рука встретила сопротивление. Он пошевелил предохранитель замка, звякнул металлическим язычком и вновь потянул дверь. И только тогда увидел. Тонкая, будто карандашная, серая линия обвела дверную раму. Кто-то... что-то каким-то образом запечатало ему дверь. В полутемной прихожей он провел пальцем вдоль косяка. Серая замазка сидела плотно, как цемент. Он ковырнул на пробу и стал яростно скрести. Не выскреб ни крошки.

«Я еще сплю. Я не просыпался. Сон, кошмар. Наверняка...»

Лео поднял козырек почтового ящика, прочистил горло и заорал, призывая на помощь. Его крик заглох, не достигнув внешнего мира. Лео просунул в ящик руку. Пальцы наткнулись на непроницаемую заслонку – плотную каменную плитку. Лео, с каждым ударом все отчаяннее, заколошматил кулаками по двери, в кровь разбив костяшки. Все равно что ломать кирпич ложкой.

Он метнулся в зашторенную кухню, и кошмар последовал за ним. Лео рванулся к ручке задней двери, толкнул, дернул и отшатнулся, не веря себе. Этот выход тоже был заперт, перекрыт серой печатью вдоль рамы. Он кружил по кухне, скреб в волосах; воздух забивали плотные тучи пыли. Лео повернулся к окну. Он вскочил на кухонный стол, поднял дребезжащие жалюзи. Он ждал прорыва солнечного сияния, а увидел – не собственное отражение, не зеленый газон, а неумолимую стену серого камня. В беспощадной хватке подступающего безумия он свалился со стола, схватил кухонный стул и швырнул в нее. Тошнотворно захрустело дерево, от удара об скалу расщепились ножки. Стул отлетел на пол.

Вихрем паники он заметался из комнаты в комнату. С каждой занавеской, с каждым щелчком жалюзи сердце тесней обступала непроницаемая серая стена: за каждым, за каждым окном неумолимый камень. Прежде тюрьмой ему была Силвервид-роуд, теперь – собственный дом.

Свернувшись комочком в верхней ванной, заперев дверь, притушив свет, Лео зажмурил глаза, все душой желая кошмару развеяться и уйти. Мысли его метались, мелькали, разъезжались, проваливались, не давая себя ухватить. «Надо выйти. Разобраться с Шиной. Позвать на помощь. Что она наделала? Они подумают на меня. Я не виноват. Это не я. Это не я...»

Воплем напомнило о себе мстительное похмелье. Мягкие до сих пор толчки головной боли ударили в виски, сухие как бумага губы потрескались. Гонимый жестокой жаждой, Лео развернулся на полу ванной, выхватил из аптечки две таблетки кодеина и открутил кран.

Он склонился над раковиной – утолить жажду целебной струей воды. Он лакал ее, жадно втягивал в себя, пил, глотал и... – подавился, закашлялся, принялся отплевываться. Во рту присыпанным солью червяком корчился язык. Песчинки облепили десны и зубы, пастой склеили губы. Будто он проглотил пинту песка.

Лео в ужасе уставился на рвущуюся из крана струю серой пыли. Песчинки шелестели, ударяясь о раковину, в сточном отверстии порошок свивался смерчиком. Лео подавился, полез в рот пальцами, принялся сплевывать пыль.

Дверь ванной вздрогнула под жестким твердым ударом. Лео оттер рот от остатков пыли. И повернулся к двери. Постучали снова, еще решительней. Этот стук не спрашивал разрешения. Этот стук испытывал дверь на прочность. Так стучат, собираясь вломиться.

– Шина?

В ответ задребезжала задвижка. Из-под двери, из-за стен был слышен шепот чуть слышной песни. Унылый припев, звучавший у него в ушах, когда уходил вниз гроб Пиппы. Припев, который он слышал в полиции Хайленда. Припев, невесть почему застрявший в голове или исходящий от самого дома.

Ты что натворил, девчонку убил... плачь не плачь, богл свое возьмет.

Песня замерла, развеялась дымом. Опять стук. Дребезжал замок. Лео прочистил горло. Пыль все еще заклеивала рот, и голос вышел ржавым, как лягушачье урчание.

– Шина, это ты?

Стук прекратился. Лео сдвинул задвижку. Со скрипом приотворилась дверь, он выглянул в щелку. Пустая, темная как зола площадка. Ни Шины. Ни теней. Ни звука движения.

«Вода! Воды! Умираю от жажды. Брежу. Боливия. Как в Боливии. Пыльная буря. Была тогда. И опять. Воды. Нужна вода...»

Лео представилась остывающая в холодильнике бутылка воды. Поглощенный бешеной жаждой, он спотыкался на ступеньках. В полутемной кухне Лео открыл холодильник. Круглое лицо озарилось холодным белым светом. Он выхватил бутылку. Сухие губы чмокнули, предвкушая.

Лео, ожидая целебную струю, отвинтил колпачок. Он поднес бутылку к губам. Она показалась ему тяжелой как камень.

Подставив ладонь, он наклонил горлышко. Просыпалась витая струйка песка, зашуршала между пальцами. Все его тело вопило: «Воды, воды!» Лео отшвырнул бутылку на пол. Песок потек с шершавым шелестом, рассыпался по кафелю. Лео в отчаянии заметался по кухне, рвал на себе волосы, и тут... Шина. Стакан. На тумбочке... Лео с грохотом рванулся наверх.

Он застыл перед дверью в спальню. Глаза, вглядываясь в сумрак, округлились при виде пустой постели. Простыни еще сохранили очертания ее тела, промятая подушка – призрак ее головы. У Лео снова загорелось горло. Глаза метнулись к прикроватной тумбочке. Стакан с водой пропал.

Сходя с ума от жажды, Лео прочесывал спальню, разыскивая не Шину – драгоценный стакан. И подскочил от стука в дверь спальни.

Она прислонилась к дверному косяку, с прямой спиной приподнялась на вишневых пальчиках ног. Шина улыбалась знакомой, игривой, озорной улыбкой. В ее руке мерцала вода в стакане.

Вдруг глухие шторы пробил взрыв слепящего света. В его блеске заплясали пылинки. Заискрилась вся спальня. Какая бы тьма ни накрыла его бытие, в теплом свете кошмар растаял, уступив наконец сиянию реальности. Лео заслонил глаза, заморгал, сперва на целую и невредимую любовницу, потом на свой стакан с прохладной свежей водой.

– Шина...

Он шагнул к двери, стреляя глазами от воды к любовнице и обратно. Паника растворялась в сливочном утреннем свете.

«Не сумасшествие. Не бред. Напряжение. Это от напряжения. Тот стресс в горах. Столько месяцев держался... Попью воды, она сготовит мне завтрак, мы будем возиться в постели, смеяться, и я расскажу Шине этот кошмарный сон, и...»

Он сделал еще шаг, прошуршал языком по губам, не сводя глаз со стакана мерцающей воды. Шина рассмеялась своим глуховатым смешком и отступила от двери. Осталась только дразнящая рука. Стакан тихо покачивался в ладони, выманивая его из спальни. Лео замотал головой. Больная улыбка прокралась к нему на лицо. Королева Шина и ее игры...

Смешок засох на корню. Ладонь наклонилась, стакан упал и разбился о пол.

Пока оступившийся Лео с воплем валился на пол, рука Шины скрылась за дверью. Осенявший спальню сливочный свет потух в пыльном сумраке. Лео на четвереньках пополз к расколовшемуся как яйцо стакану. Он в ужасе смотрел, как сжимается, впитываясь в ковер, лужица. Упав на колени, тычась носом в пол, Лео стал лакать уходящую влагу, как бородавочник – жижу пересыхающей лужи.

Утирая рот от приставших к языку ворсинок и пыли, Лео разогнул ноги. Краткое сладостное облегчение мигом прокисло. Где-то в доме звучал насмешливый глуховатый смешок. Вспылив на ее шуточки, Лео шагнул из спальни на площадку. У перил наверху лестницы раскачивалась хохочущая тень.

– Не смешно, Шина, – выпалил Лео. Обида стянула его круглое лицо. – Дай воды, твою...

Улыбка сползла с лица Шины, глухой смешок замер на губах. Миндалевидные глаза смягчило раскаяние. Не дав ему и слова добавить, она обхватила Лео руками.

Пыль, темнота, безумие, жажда – все растаяло в ее объятиях. Упиваясь нежданным теплом, Лео обмяк, впитывая ее пыл, наслаждаясь ее запахом, затерявшись в прикосновениях любимой.

Истратив слезы в фальшивых рыданиях этих месяцев, Лео сухо всхлипнул, заскулил запекшимися в пыли губами. Ее руки сжали крепче, притянули ближе.

Когда его руки мягко скользнули по ее спине, тепло стало уходить. Лео нащупал бугорок, другой. И еще. Позвоночник Шины проседал, под кожей словно проступали зубцы шестеренок. Тело обмякло пустым мешком. Кость щелкнула о кость. Руки Шины обвили его за пояс каменным кольцом.

Ее губы зашептали, и песня прокралась ему в ухо:

«Плачь не плачь, богл свое возьмет».

Лео оторвал голову от ее груди. Ласковая улыбка пропала, кожа застыла мрамором. Губы разошлись в безмолвном вопле.

Лео забился в могильном кольце каменно-твердых, ужасающе холодных объятий. Песня все звучала из неподвижных губ, вытекала прямо из провала ее глотки. Ее руки выжимали ему воздух из легких. Он собрал остатки сил и, бешено взмахнув руками, вырвался.

Ни слова не сказав, даже не попрощавшись, Лео столкнул Шину с лестницы.

На этот раз ему не пришлось никого отцеплять от себя. Она не скребла неприлично пальцами. Твердая рука заявила свои права на руку Лео и сомкнулась на запястье. Уступая земному притяжению, он пошатнулся. И, увлекаемый неумолимой каменной хваткой, рухнул.

Двое как один покатились по лестнице, слившись в неразрывных объятиях. Лео испустил крик – такой яростный и пронзительный, что он вырвался за стены дома номер 41.

Они с хрустом приземлились в полутемной прихожей. Из Лео удар вышиб дух. Шина лежала молча, не размыкая каменной холодной хватки. По-рыбьи ловя воздух ртом, с туманом в голове, Лео почувствовал, как ее руки пробираются дальше, снова затягивая его в сокрушительные объятия.

Толчком выдохнув остатки воздуха, он выпутался из клубка рук и ног и кое-как поднялся. Привалившись к стене прихожей, взглянул на мраморное тело с невидимым за черным каре лицом. То, что делило с ним постель... То, что пролило его воду... То, что стянуло его с лестницы... это было что угодно, только не его Королева Шина.

То, чем это было, желало ему смерти, и Лео Харбинджер, уже знакомый с убийством, решился повторить.

Холодные серые пальцы обхватили его за щиколотку. Он не успел лягнуть ногой, топнуть, махнуть, ударить – его повалили на пол. Голова с тошнотворным треском ударилась о пол. Ногу немилосердно сдавили, так что Лео взревел от боли. Острые кремни ногтей рассекли ему лодыжку, мертвой хваткой впились в плоть. Лео уперся ладонями в пол, рывками перевернулся на живот и пополз к гостиной.

Кожа перчаткой сползала со щиколотки. Он, цепляя пол ногтями, подтянулся к двери. Острия глубже погружались в мясо, добираясь до жил, до кости. Завывая от боли, он втащил мучительницу в гостиную. Мечущийся взгляд нашел забытую на полу бутылку из-под шампанского. Лео рванулся, ухватил ее за горлышко и развернулся к мраморному телу.

«Эти глаза... Этот рот... Это не Шина. Это не она...»

Он засмотрелся в провал рта. Из безжизненных губ, шипя, вырывалось заунывное: «Плачь не плачь, богл ее не вернет...» Лео сжал бутылку, замахнулся и с силой ударил по голове. Тело дрогнуло от удара, хватка на лодыжке ослабла. Ногти выскользнули из раны. Призывая к себе ярость, Лео снова занес руку. Бутылка расплылась в воздухе и ударила, расплылась и ударила. В черном каре пролегла щель. Череп треснул цветочным горшком.

Поднявшись, Лео уставился на тело сверху. В горевших на круглом лице глазах пылал жар победы.

Все началось с ручейка.

В самой глубине открытой раны забурлила, стала подниматься пыль. Она вытекала из треснувшего черепа и лужицей растекалась под головой. Лео подскочил от резкого удара – захлопнулась дверь гостиной. От угла к углу, все выше вдоль краев дверной рамы поднималась похрустывающая пыль, запечатывала Лео наедине с гибелью.

То, что началось с ручейка, хлынуло валом. Пыль выплеснулась из открытой раны. Лео, глядя, как подползает, собирается пыль, мелкими шажочками пятился от тела. Пыль уловила его тепло и волной хлынула к нему. Она лилась из вскрытого черепа полосой наступающего прилива, пробиралась в углы, захлестывала стены. Пыль уже билась о ступни ног, поклевывала кожу. Спасаясь от кусачей волны, Лео вскочил на диван.

Осколком кораблекрушения среди вздымающегося праха трясся он на диване. Он в ужасе смотрел, как прилив заливает тело Шины. Оно погрузилось в пыльное море, скрылось из виду. Заупокойный напев шелестел по стенам, пропитывал гостиную.

К друидам попала, ведьмою стала,

Плачь не плачь, богл свое возьмет.

А пыль все поднималась.

Лео зажал уши ладонями. Неумолчный шелест испепеленных костей жужжал в голове. Волны праха подступили к его убежищу и наползали выше. Лео взобрался на спинку – цеплялся за мачту тонущего судна.

А пыль поднималась.

Сверху прозвучал зловещий треск. Лео метнул взгляд на потолок. Забитая пылью лампочка лопнула, разлетевшись в пыль. Зимним дождем посыпался пепел. Вскинув руки над головой, отбиваясь от льющейся пыли, Лео молил о пощаде, звал на помощь, утопал в приливе кусачих костей.

А пыль все поднималась.

В подступившем прахе утонул диван. Прилив до колена захлестнул его ноги. Вздымаясь снизу, морося сверху, крупинки кости рвали и терзали, клевали тело. Вот прах завладел его торсом, вцепился в грудь. Схватив руки и утопив туловище, жидкая кость потянулась к шее Лео.

Испещренная воронками, смерчиками поверхность начала бурлить и вздыматься. В дальнем конце комнаты, у очага, море пены закрутилось водоворотом. Края просели, как песок в склянке песочных часов. Лео заскулил при виде открывшейся ямы, рождающей из себя тело. Фигура из праха поднялась выползающим из открытой могилы мертвецом.

– Пи...

Глотка еле выдавила первый слог. Похрустывая в пыльном море, к Лео приближалась мельтешащая тень. Лицо застыло пепельной маской последнего воспоминания. Разинутый рот. Выпученные глаза. Волосы из пыли змеились, развевались под ветром стремительного падения. Нечто взирало на Лео с яростным отвращением. Ближе. Ближе. Уже можно поцеловать.

– Я нечаянно, – просипел Лео. – Жизнью клянусь, нечаянно. Это не я. Я не хотел. Я тебя люблю, Пиппа. Тебя. Я жить без тебя не могу. Не могу жить...

Последние слова Лео Харбинджера канули в пустоту слабой, жалкой мольбой. Пиппа пожрала его ужас, выпила страх из глаз. Разинув рот в хищном вопле, она припала губами к его рту.

Ее гибельный поцелуй разорвал ему душу.

Раскрошился язык во рту. Пыль и кость хлынули в глотку. В каждой косточке, в каждой клетке, в каждой мышце и в каждом нерве горела ее боль – поглощенное страдание, плененная память, разделенное падение. Она оторвалась от его рассохшихся губ. На пепельной маске горели глаза. С губ каплями прошелестели два слова:

– Пожалуйста... прости.

Ни капли искренности в этих словах не было.

Следователь, старший инспектор Хит поднырнул под ленту ограждения. Он тяжелым размеренным шагом прохрустел мимо «ауди» по гравийной дорожке. Четырнадцать стоунов, шесть футов два дюйма, седая щетина над залысинами и пронзительные, глубоко посаженные глаза. Его приближение устрашало заранее, как туча наступающей бури. Стороживший переднюю дверь дома номер 41 констебль Гриннинг смотрел, как он приближается. Хит мельком взглянул в небо, в который раз заметил кружащую над домом черную птицу – как стервятник над трупом. И обратил взгляд к Гриннингу.

– Кто вызывал?

– Из соседнего дома. – Гриннинг кивнул на дом номер 39. – Услышали шум сквозь стену. Сообщили о взломе – протянув три часа.

– Вы первый прибыли на место?

Гриннинг, еще бледный после увиденного внутри, кивнул и дернул кадыком.

– По мне, на взлом не похоже, сэр.

– Это моя работа, – сказал Хит, – а вы занимайтесь своей.

Гриннинг посторонился от входной двери. Гнилостный запах дома еще стоял у него в ноздрях: мертвый запах, напомнивший о гнилой капусте и переспелом сыре. Что натворило там это чудовище? Оценив бодрую повадку Хита, он не удержался от предостережения.

– Там малость грязновато.

Хит хмыкнул, натягивая потрескивающие латексные перчатки. Нагнулся, натянул бахилы и перешагнул порог. Наморщил нос на знакомый запах.

В прихожей, отгороженная синей полоской ленты, темнела заплата высохшей крови. Хит проследил глазами белую ленту, тянувшуюся вверх по лестнице. Эксперт Джон Киркланд, шелестя белым комбинезоном, вышел из кухни в конце прихожей. Оба кивнули.

– Два тела, – сказал Киркланд. – Мужчина и женщина.

– Признаки взлома? – спросил Хит, имея в виду сообщение соседа.

– Можно сказать, наоборот, – ответил Киркланд. – Похоже на то, что они пытались выбраться из дома: окна разбиты, на входной двери вмятины. Вот, видите?

Он указал на выбоины и щербины от колотивших в дверь кулаков.

– Дверь не была заперта, – продолжал Киркланд. – И задняя тоже. Ничто не мешало им покинуть дом.

– Покажите мне их, – сказал Хит.

Комбинезон Киркланда шуршал, как плохо настроенное радио. Эксперт провел Хита в гостиную. Балансируя в бахилах на разложенной по полу предохранительной плитке, Хит осмотрел место происшествия. У очага забытой куклой лежала женщина. Лежала лицом в густой и темной, как патока, луже крови. Черное каре рассекала рана, в ней проглядывал беловатый пузырь мозга.

Хит с тяжелым вздохом оценил расплесканные по всей комнате брызги крови – кровь, как пыль, припорошила все: стены, ковер, перевернутый кофейный столик... Он мельком отметил тело на диване и переключился на женщину и вымазанную кровью бутылку шампанского.

– Этим бил? – спросил Хит, указав на бутылку.

– Рана на голове посмертная, – возразил Киркланд. – Причина смерти – перелом шеи. У вас велосипед есть?

– Я похож на велосипедиста, Джон?

– Нет, пожалуй, не похож. Позвоночник у нее расселся, как велосипедная цепь. Я бы сказал, что она свалилась с лестницы, только... – Киркланд помедлил, взвешивая нелепость собственных слов. – Только больше похоже на то, что с утеса.

Хит, кивнув, обернулся к подпертому спинкой дивана мужчине с запрокинутой к потолку головой.

– А мужчина?

– Владелец дома. Некий мистер Лео Харбинджер. С головы до пят исцарапан, изранена левая лодыжка. Причина смерти – удушье.

– От чего задохнулся?

– Это была его жена, – Киркланд показал ему разбитую урну на каминной полке. Хит изучил запекшуюся на губах Лео серую пыль.

«Что за дела с этой улицей? – думал Хит. – Сперва авария на углу, тявкающий псих из номера 9, пропавший садовод из тридцать первого. И вот это. Каким надо быть чудовищем, чтобы такое сотворить? И каким надо быть чудовищем, чтобы пить прах мертвой жены?»

Хит склонился над лунным лицом Лео Харбинджера: рот вяло приоткрыт, губы облеплены прахом, как у не желающего есть свое пюре младенца. Застывшие белые глаза. Такой взгляд Хит уже видел лет двадцать назад. Такие глаза были у жертв садиста Питера Клинта, Мидуэйского Потрошителя. Будь Хит суеверен, сказал бы, что мужчина умер от ужаса.

Хит оглянулся на расколотую, как яйцо, урну на камине.

– Еще кое-что хочу вам показать, – сказал Киркланд.

Шелестя комбинезоном, он провел Хита в кухню – бахилы захлюпали по мокрому кафелю. Разбитый стул лежал в луже, вытекшей из открытой бутылки воды. Кухонное окно было в паутине трещин.

Киркланд кивнул на белый кухонный стол.

– Как, по-вашему, это понимать?

Хит прищурился на выведенное кровью послание. В подчеркнувшей его изломанной черте ему почудилось что-то знакомое.

– Всюду кровь свернулась, – добавил Киркланд, – а здесь почти свежая.

– У того Ромео в гостиной, – заметил Хит, – пальцы в крови.

Киркланд кивнул.

– Не мог он этого написать, – буркнул Хит. Мозг у него лопался от увиденного на месте преступления: избитая дверь, прах жены, ужас в глазах, рассыпавшаяся пылью кровь... никак не складывалось.

– Не мог он, задохнувшись насмерть, подняться, провальсировать на кухню, написать это собственной кровью, а потом снова улечься в гостиной, – сказал Хит. – Что он, Лазарь какой-нибудь?

Хит снова оглядел надпись на столе.

– «Прости, пожалуйста», – прочел он вслух, недоумевая. Почерк здоровый, спокойный, аккуратный, и рука, прикинул он, скорее женская. Его запавшие в глазницы глаза прищурились на изломанную линию внизу, похожую на остроконечные силуэты горного хребта. Мысли обратились к урне в гостиной. Над замершим местом преступления поблескивали вьющиеся пылинки. Прах плясал в неподвижном воздухе кухни, поблескивал далекими звездами.

Хит все смотрел на послание и все более уверялся в одном многозначительном факте.

Кто бы ни написал это «прости», ни о чем не жалел.

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 27 ноября 2024 года

К тому времени, как сообщили о покойниках на Силвервид, 41, Мидуэйская полиция была на грани срыва. Все забыли про сон. Преступления продолжались. Диспетчерская в управлении напоминала цирк с жонглерами. Начальство начинало паниковать. Принимались самые дикие решения.

В голове не укладывается. Поскольку больше жертв не было и некому было предъявить обвинения, Лео Харбинджера посмертно обвинили в убийстве Шины Якуб. Такое решение, доказывало мое начальство, высвободит силы для расследования более срочных дел. Если бы по кентской полиции выбирали название для крема после бритья, его назвали бы «Небрежность».

Этому делу рано покрываться пылью в архивах.

Прошло пять лет, а место преступления я помню, как будто это было вчера. Снова и снова встают те же два вопроса. 1) Если двери не были заперты, а телефоны доступны, почему Харбинджер так отчаянно пытался вырваться из дома? и 2) если ни Якуб, ни Харбинджер не писали кровью на кухонном столе «прости», кто оставил эту надпись? Несомненно, в деле было замешано третье лицо.

Я с тех пор оплатил три независимые графологические экспертизы. Они проанализировали хладнокровно написанное кровью послание с кухонного стола. Сравнили с выставленной рядом с урной открыткой. Результат у всех один. Стопроцентное совпадение с почерком Пиппы Харбинджер. А особенно леденит кровь, что подчеркивающая слова кровавая линия повторяет рисунок на урне. Это силуэт Бен-Хоупа. Место гибели Пиппы Харбинджер.

Приходит время, когда вы, исчерпав логику, сползаете к иррациональному. Не была ли этим третьим лицом Пиппа Харбинджер? Такая версия не для меня. Я атеист. Не бывает жизни после смерти. Признать послание из могилы для меня – вызов всем моим убеждениям.

Я так и не понял, что значило это «Извини». Может, мне и не положено понимать. Куда более существенно то, на что намекает это послание. Оно задает вопрос, которого не задали разгильдяи следователи. Если это чудовище, Харбинджер, убил любовницу, не постигла ли та же участь и его бывшую жену? Пиппа Харбинджер разбилась насмерть в шотландских Мунро, при падении с вершины Бен-Хоуп. Впоследствии я обнаружил, что Харбинджер подавал заявку на выплату страховой суммы – 500 000 фунтов. Он много выигрывал от ее смерти.

И снова я обречен блуждать во тьме. Полиция Хайленда отказалась оказать мне содействие. Запросив материалы по Пиппе Харбинджер, я получил по электронной почте ответ в два слова: «Правосудие удовлетворено». С тех пор полиция Хайленда блокирует мои письма и не отвечает на звонки. Слабым утешением служит растущее во мне подозрение, что и после смерти мы не находим покоя. Слабым и вовсе не утешительным.

№ 22. За занавесом

– Лоис, – крикнул Рой, – тут у нас что-то происходит.

Шорох в ванной. Резко хлопнула дверь. Лоис вошла в залитую синим светом ночи спальню.

– Я что-то пропустила?

Старый Рой Баркер, передав ей бинокль ночного видения, высунул из окна спальни костлявую руку.

– Та же история на том же месте.

Лоис опустилась в кресло, чуточку раздвинула багровые занавески и подняла бинокль к глазам. В расплывчатой ночной картине навела резкость на ветхий кубик на той стороне улицы: дом номер 27.

Та же история на том же месте... у далекой двери притулилась высокая темная фигура.

– Спиной стоит, – шепнула Лоис, вдруг испугавшись чужих ушей. – Лица не вижу.

– Как вышел за дверь, не шевельнулся. – Старик Рой понизил голос за компанию с дочерью. – Уже добрую минуту.

Лоис подкрутила резкость. Фигура в холодной ночной пыли оставалась ворсистой, нечеткой. И обоим показалась неестественно высокой. Поднималась над землей, как мачта из темного тумана. Рой решил, что в ней не меньше семи футов. Лоис дожидалась движения. Бинокль она купила в Интернете – подержанный, за 30 фунтов. Изображение в пятнышках, на линзе трещина, а зеленоватое виноградное сияние вызывало у нее дергающую головную боль. Знай она, что придется смотреть каждую ночь, выбрала бы что получше.

– О, поворачивается. Сейчас лицом к дорожке и... идет...

– За садовую калитку, по улице мимо дома 41 и в лес, – предсказал Рой.

– Садовая калитка, по улице... мимо дома 41 и... вот и в лес.

Лоис вернула бинокль отцу.

– Всегда одной дорогой. Откуда он знает?

– А как обходятся без карты перелетные птицы? – вопросом на вопрос ответил Рой и почесал себе щеку. – Может, его что-то ведет. Может, он над собой не властен.

Лоис обводила взглядом темную, тихую, пустую улицу. Перед мысленным взором задержалась высокая черная тень.

– Как считаешь, еще что-то будет?

Рой бросил взгляд на тумбочку; стрелки будильника миновали 3:25 ночи.

– На эту ночь, будем считать, все. – Рой, зевнув, сдвинул занавески. – Завтра непременно что-то будет.

Первой это заметила Лоис. Глухой ночью она вдруг подскочила, браня себя, что забыла выставить мусорный бак. С тех пор как она, спасаясь от бурного развода, вернулась домой, Рой давал ей мелкие поручения, будто ребенку. Маленькая, крепко сбитая, не выше пяти футов ростом, крошка Лоис сердилась: «Пап, мне тридцать три!» – и вечно забывала дни вывоза мусора. Она выбралась из постели, босиком прошлепала вниз и открыла дверь в безлунную ночь. Вытянув передвижной бачок из ниши у гаража, Лоис, мотая конским хвостиком, прохрустела по гравийной дорожке и оглядела улицу.

У черной входной двери дома номер 27 высилась темная фигура.

В доме 27 никто не жил. Там никогда никого не бывало.

Опасаясь выдать себя шумом, встревоженная неподвижностью безмолвного незнакомца, она на цыпочках вернулась к дому, бросив бак на середине дорожки.

Наверху, в спальне, она сквозь занавески стала разглядывать ветхий домик напротив. Кто бы там ни стоял, он либо ушел, либо вернулся в дом. Взгляд скользнул вдоль ряда псевдотюдоровских домиков, и ее сердце пропустило удар.

Вон он. Высокая темная фигура, беззвучные, тяжелые и медлительные, как глубокое море, шаги. Лоис подглядывала из спальни, пока та не скрылась в лесу за тупиком дороги. Задернув занавески, она заперла дверь спальни и повалилась в постель. Устроила себе под одеялом уютную пещерку – незнакомец ее напугал. Черный силуэт не шел из головы, безмолвно ступая перед глазами.

Была половина четвертого ночи.

Когда Лоис наутро рассказала об увиденном отцу, Рой ни слову не поверил. «Ты уверена, что не приснилось? Дом 27? Там сколько лет никто не жил. А крыльев у него не было? Может, он еще и упорхнул в ночь? Ты мусор выставила?». Уходя на работу в Мидуэйскую больницу, Лоис дважды проверила, захлопнулась ли дверь.

Рой, выручив застрявший посреди дорожки бак, подсел к кухонному столу, повторяя в уме ее рассказ. Он никак не был готов к часам неподвижных размышлений, оставшихся ему после выхода на пенсию. Так и расхаживал по дому в том же галстуке, что на службе, в той же белой рубашке, в тех же бежевых брюках. Сорок три года инженером-строителем. Продержался бы еще пять, если бы не слабое сердце. Оно, даже после второго шунтирования, работало вроде как со скрипом. Прибравшись на кухонном столе, Рой по-птичьи просеменил к буфету; столько свободного времени, отчего бы не развлечься.

На столе раскладывалась карта Силвервид: сорок один кубик рафинада вместо домов, кудрявые головки брокколи вместо леса. Рой пригнулся за кубиком 22, поправил очки и нацелил взгляд на кубик двадцать семь. Спина тихонько похрустывала, когда он сдвигался вправо-влево, смещая линию зрения от двадцать второго к лесу. Еще две минуты, и он уже приткнулся за занавеской в дочкиной спальне, разглядывая забытый силвервидцами дом: обветшавший кубик номер 27.

Рой со своей прочной логической прошивкой не сомневался, что всему есть свое объяснение. А потом скоротечный, неизлечимый рак печени за считаные месяцы унес Морин. Рой – обломок продолжавшегося сорок два года брака, вдруг лишился смысла жизни. Он медленно скатывался в манию, отыскивая ответы на все неразгаданные загадки, словно разгадка могла вернуть ему веру в послушную, упорядоченную вселенную.

Пустые утренние часы паром уходили в Интернете в поисках истины. Маяк на острове Фланнан, перевал Дятлова, «Оранг-Медан», ранчо Скинуокер... Рою нравился утешительный зуд, который оставляли после себя загадки, ни с того ни с сего всплывающие в голове – спасательными шлюпками в море темных воспоминаний. Он немного стеснялся своей нарастающей мании и старался держать увлечение сверхъестественным в тайне. Сорвись у него за обедом с языка что-то из этих историй, Лоис бы только глаза закатила.

Поверил ли он рассказу Лоис? Ерунда или нет (конечно же, ерунда), но Роя впервые за семьдесят два года жизни поманила настоящая тайна. Разобраться с номером 27 и его таинственным новым жильцом, если такой существует, – это было бы забавно. Еще лучше было бы обзавестись лицензией сыщика – как будто ему нужны еще оправдания.

Он, притаившись за занавеской, шарил глазами по дому 27. Пристально оглядывал тропинки и дверные проемы, воображая себе чужую жизнь. С Силвервид в последнее время творилось неладное. Странное пристрастие к мемориальным букетам у девушки без машины из дома 10. Девушка с сиреневыми волосами – не первая из богемы, кто арендовал дом 25 и пропал. И бог весть что означали разноцветные сполохи, прорывавшиеся сквозь шторы дома 4. Рождественские гирлянды? Беззвучная дискотека? Приземлившаяся в гостиной летающая тарелка?

Когда Лоис вернулась со смены в отделении радиологии и, еще обиженная отцовской недоверчивостью, захлопнула за собой дверь спальни, Рой выждал минуты две, тихонько поднялся по лестнице и отстучал музыкальную фразу.

– Эй, Лоис, – искушал он, – а у меня бинокль есть.

Когда Рой толкнул дверь, она уже стояла за занавеской, наблюдая за обветшалым домиком через дорогу.

После ужина Рой притащил из кухни два стула и пристроил их под окном спальни. Оба сели, раскрыли щелочку между занавесками и принялись высматривать на улице признаки жизни. У въезда на Силвервид-роуд мигал на кривом столбе фонарь. Девушка из дома 10 снова нянчилась с цветами. Отец и дочь всматривались в тени на дорожке к дому 27. В ровном ряду зубиков-особнячков выделялся единственный неухоженный дом – номер 27. Сад перед парадной дверью за покосившимся дощатым забором зарос сбежавшим из дремучего темного леса терновником. Тропинка наискосок прорезала заросли, протянувшись от черной входной двери указывающей на одиннадцатый час стрелкой.

Дом 27 был аномалией. Ни гаража. Ни подъездной дорожки. Только гладкий фасад из тусклого серого кирпича, четыре черных окна и черная дверь, словно за образец взяли пятерку на игральной кости. Голый как строительный блок, омерзительно унылый дом 27 на всякого наводил скуку. Рой никогда не обращал на него внимания. Да и никто не обращал. Силвервид его не замечал, словно этого дома и не было вовсе.

– В какое время он тебе померещился? – спросил Рой, раздвигая биноклем багровую шторку.

– Ничего мне не померещилось, папа. Я видела высокого мужчину у номера 27.

Лоис, обиженная, что отец вздумал ее проверять, доила свой конский хвостик. – Около трех ночи.

– Так что мы здесь делаем в десять вечера?

Лоис закатила глаза.

– Просто проверить хотела.

Тянулись часы. Между притихшими синими садиками шныряла лисица. Ночь запорошила усталые глаза. Лоис, подбадривая себя черным кофе, оставалась на страже, щурилась в отцовский бинокль. Стрелки будильника на прикроватной тумбочке подползли к 3:19.

– Пап!

Рой спал, запрокинув голову, как в кресле зубного врача.

– Пап, – повторила Лоис, потормошив его за плечо. – Там кто-то есть.

Рой всхрапнул, просыпаясь, что-то пробубнил по печенье и опомнился. Протянул руку за биноклем, прищелкнул костлявыми пальцами. Навел резкость: высокий, вырезанный на черном силуэт торчал у входа в дом 27.

– Вот тебе! – негодуя и торжествуя, выпалила Лоис. – Теперь ты мне веришь?

Они посмотрели, как он движется по косой тропинке, протискивается в калитку и переходит Силвервид-роуд. Словно маршируя под беззвучный барабан, фигура в полной тишине размахивала длинными черными руками. Дошагав до ограды в тупике, она вступила в лес и растворилась в тенях.

Та же фигура. Тот же маршрут. В то же время.

Они молчали в жутковатой тишине, не сводя глаз с черной двери. Ждали, не покажется ли кто еще. Не показался.

Когда Лоис, пошатываясь от недосыпа, спустилась готовить завтрак, Рой уже сидел над своими кубиками и брокколи, заняв весь кухонный стол. Лоис, распутывая волосы, усмехнулась и подвинула стул поближе. Ее отец поставил рядом с двадцать седьмым кубиком хлебную палочку.

– Можно мне? – спросила Лоис.

– На здоровье.

– Так, он выходит в 3:18, стоит немножко и идет по тропинке. – Лоис двинула палочку по столу. – Наискосок переходит улицу и скрывается в лесу.

Лоис разломила палочку, забросила в рот и с хрустом прожевала. – Тебе не показалось, что он движется очень уж медленно? Прямо как зомби.

Рой с уверенностью человека, отсмотревшего в сети 340 зомби-часов, поправил галстук и напомнил Лоис, что зомби не бывает.

– Кроме тех, что на Гаити, – сказал он. – Лоис, мы в Кенте живем.

– Ладно, пусть не зомби, а кто тогда? Только не говори, что привидение. Привидения калиток не открывают.

– Наверняка тому есть объяснение, – сказал Рой. – Не забывай, только что прошел Хеллоуин. Те ребятишки, что на прошлой неделе подбрасывали петарды в почтовые ящики...

– При чем тут... – Лоис насупилась, стянула волосы в конский хвост и свернула на другое.

– Что ты знаешь про номер 27? Странноватый дом. Не помню его в детстве.

– Ну, мы въехали в декабре девяносто пятого и... – Рой запнулся, почесал щеку. – Улица тогда была совсем другой. Все друг друга знали, здоровались. Теперь столько незнакомых, мы как на необитаемом острове живем.

– Папа...

– Хангманы по-прежнему шумят у себя в саду, а на стук не отвечают, Августус Фрай и раньше был необщительным. Скажем, автомобильная авария свела всех вместе, да и то...

– Папа? Дом 27?..

– Извини, Лоис. Нет, никто там не жил. Мы всегда считали, что это чье-то невостребованное наследство – то есть мы с твоей мамой. Я и не думал о нем, пока ты не напомнила.

– Вот как?

– Вот так. Ни разу не видел, чтобы к нему подходил почтальон. Если подумать, и чтобы в него кто-то заходил, никогда не видел.

– Слушай, папа, а ведь это действительно странно. Дом, откуда выходят, но никто не заходит. Кто же это был у входной двери? – Лоис посмотрела время на телефоне и стала торопливо глотать кофе.

– Ты вечно плачешься, что делать нечего. Присмотрись к дому 27, вдруг что узнаешь. Да, и этот твой бинокль – барахло, если уж наблюдать как следует, нужен настоящий. Боже, опоздаю на работу! Сегодня в тот же час?

Лоис убежала на смену в больницу. Рой устроился у себя в кабинете. Пока загружался компьютер, он разглядывал фотографии с выпускного дочери, гордо расставленные на бюро. Его единственное дитя, его девочка, совсем взрослая.

Когда Лоис вернулась пожить дома, она была бледным призраком самой себя, сломленная цепью неудачных выборов. С Карлом не сложилось. У нее случился недолговечный роман с молодым рентгенологом; Карл однажды утром заглянул к ней в телефон, и двенадцать лет брака рухнули в одночасье. Развод был быстрым и неприятным.

Несколько месяцев по дому 22 скитался горестный замороженный призрак, плакавший по ночам. Рой, кода дочь запиралась у себя, сидел в гостиной, не зная, чем помочь.

Теперь она оправилась. Все еще хлопает дверью, чуть что не по ней, но повеселела, и оптимизма прибавилось. Роя ее новообретенная уверенность в себе скорее пугала. Началось с прыжков с тарзанки. Потом она открыла высокие радости глубины. «Активный уик-энд» в Мендипсе пробудил в ней талант к спелеологии. Рой не представлял себе ничего хуже пещер: приступы клаустрофобии, тесные черные норы – но его дочь нашла в них адреналин, общение и свет во тьме – сознание, что она выдержала.

– Ты не понимаешь, пап, – говорила Лоис. – Я всегда злилась, когда меня звали малюткой, а там могу пролезть туда, куда никто не сунется.

Теперь она подумывала бросить работу и отправиться в одиночное путешествие к пещерам Южной Америки. Развод в тридцать три года высвободил в ней бесстрашную, закаленную независимость. Прошел почти год, как она вернулась домой, заполнив собой оставшуюся от Морин пустоту.

Теперь отец и дочь вместе противостояли непогоде.

Рой загрузил сайт-архив недвижимости, набрал в поисковой строке «Силвервид-роуд, 27» и поцокал языком на результаты из архива. Документация начиналась с 1995-го, но дома в списках не было. Ни плана помещений, ни оценки, ни предыдущих владельцев... Рой снял очки, потер глаза и отправил компьютер в спящий режим.

Где искать документы на владение? Почему он столько лет не замечал этого дома, словно его и не было? Решив, что и всевидящий Интернет не знает всех ответов, Рой вышел из кабинета, чтобы поставить чайник. Колесики у него в голове вращались и щелкали, соскребая пенсионную ржавчину. Он наполнил термос, уложил его в сумку и автобусом отправился в Мидуэйскую библиотеку.

Из трех книжных полок раздела краеведения Рой выбрал «Путеводитель по улицам Мидуэя». Развернул на указателе и пробежал костлявым пальцем до «С».

«Силвервид-роуд, тупиковая улица в имении Корвид, застроена между 1956 и 1958 гг. Общее количество домов – 41, в основном двухэтажные. Северный конец упирается в 200 акров леса, заросшего рябинами и терном.

Рой перечитал статью. Три года на застройку короткого прямого тупичка в сорок один домик. «Титаник» построили за два.

Ножки стула трубно проскрежетали по библиотечному полу. Рой прошаркал к справочному отделу, обратился за помощью. Библиотекарша с широким треугольным лицом, напомнившим Рою саламандру, предложила начать с местных карт. «Графства (1890—...)», «Национальная дорожная сеть», «Топографические съемки» – это микрофильмировано.

В накрахмаленной тишине библиотеки он прокручивал пленки. С устройством для чтения освоился мгновенно. Колесики прокрутки, фокусировка, зум, смена страниц и выдвижной стеклянный поддон. На лицо его прокралась улыбка – словно на работу вернулся.

Загрузив карты, он открыл для себя новые миры.

Скоро установился распорядок. Днем Рой ездил в библиотеку, листал книги, сутулился над считывающим устройством. Ночи проводил рядом с Лоис за занавеской, высматривая шествующую к лесу фигуру.

Когда Лоис доставили бинокль с ночным видением, из темноты стали проступать секреты. Бинокль был дешевым, едва рабочим. Как и поиски Роя, он оставлял вне поля зрения важнейшие подробности.

То, что удалось рассмотреть, только раздразнило их любопытство. Раскачивающиеся маятником руки идущего с широкими, как черные лопаты, ладонями. Медленные шаги на широких толстых плитах ступней. Купол головы никогда не поворачивался, смотрел только вперед. Лицо им никак не давалось, его вечно скрывала мутная дымка. Временами проступал намек на запавшие глаза и разинутый рот, но, сколько ни наводили на резкость, наружность осталась тайной.

Лоис пыталась записать его медлительные движения на видео, да только впустую. Запись на телефоне вышла вся в расплывчатых пятнах, словно сквозь густой смог. Фигура упрямо отказывалась сдаваться пленке. Рой пошутил, что это Силвервидский Бигфут. Лоис, ощетинившись, потому что и ей это приходило в голову, начала сомневаться, не мерещится ли им обоим.

Однако в дневнике Лоис копились доказательства. Ночной маршрут таинственной фигуры тщательно записывался и в ясные, и грозовые ночи. Фигура всегда направлялась к лесу по той же диагонали. А вот со временем... случались странные скачки и заминки.

С первой по девятнадцатую ночи фигура появлялась у черной передней двери в 3:19, точка в точку.

На десятую ночь неожиданно объявилась в 3:17. На двенадцатую немного позже, в 3:24, а назавтра снова в 3:19. С четырнадцатой ночи все переменилось.

Лоис еще провожала взглядом скрывающуюся в лесу фигуру, когда Рой толкнул ее острым локтем, шепнув: «На дом смотри». Загривок пошел мурашками. Перед домом 27 выросла новая фигура.

Лоис метнула взгляд на тупиковый конец Силвервид-роуд, где уже растаяла первая тень. И рывком повернулась к черной двери. Вторая фигура того же роста, тех же очертаний. Лоис проследила ее диагональный переход через улицу к лесу. Когда до нее дошло, по спине потек холодок.

Это уже не «он». Это «они»

Лоис хрустела хлебными палочками, Рой шуршал бумагами. Они раскопали на чердаке проектор для диафильмов, которого Лоис не видела с восьми лет. Теперь на стене над камином развернулся белый квадрат, простыня светилась в притемненной гостиной. Рой откашлялся, добиваясь внимания, прежде чем начать лекцию. Крошка Лоис заняла мягкое кресло и чувствовала, что тонет. Ее чуть не целиком затянули в себя пышные подушки.

– В 1956-м, – заговорил Рой, поправив очки, – началась застройка Силвервид-роуд, последней улицы имения Корвид. Работы были закончены в 1958-м. На застройку прочих улиц уходил год, почему же здесь потребовалось три? Кроме леса, она ничем не отличается от других улиц.

Лоис хрустнула следующей палочкой и поторопила:

– Дальше?

– Я, хоть убей, не мог понять. И стал перебирать старые номера «Мидуэй-хроникл».

Рой вставил лист в проектор.

ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ НА СТРОЙПЛОЩАДКЕ

Бросив взгляд на Лоис, он сменил лист. На стене гостиной сменялись заголовки.

СТРОИТЕЛЬСТВО ПРЕРВАНО ПОСЛЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ДВОИХ.

– Там еще три таких сообщения. Всего погибло шестеро рабочих. Угадаешь где?

– На Силвервид-роуд?

Рой мрачно кивнул.

– На Силвервид-роуд. По видимости каждый раз несчастный случай, но все-таки. Одна смерть – халатность, две – невезение, а шесть? Очень странно, Лоис. И все они отмечены в каталоге несчастных случаев.

– Черт побери, пап, – рассмеялась Лоис, – тебе не кажется, что ты чуточку перебрал с дотошностью?

Рой проигнорировал ее шпильку.

– И еще вот это.

Он вставил в проектор карту.

– Я нашел экземпляр плана застройки. Ничего не замечаешь?

Лоис всмотрелась в высвеченную на стене схему. По обе стороны Силвервид-роуд рядами зубов выстроились двухэтажные домики. Посередине оставалось место для еще одного. Лоис пересчитала: два ряда по двадцать, всего сорок.

– Пустое место. Там, где должен быть дом 27.

– Странно, да? Они там ничего не строили.

– Почему?

– Потому, – поправив галстук, объявил Рой, – что там уже стоял дом.

«Силвервидская история по Рою» разворачивалась сквозь неуверенные вопросы, перебивки и демонстрацию карт на колеблющемся кране. До имения Корвид здесь стоял лес с несколькими фермами – типично кентское лоскутное одеяло из пастбищ и заплаток полей. Была когда-то и деревня, Бидиглинг, забившаяся в неглубокую лощину. Основана в 1590-м, а к 1650-му от нее и следа не осталась. Доживи она до наших дней, Силвервид-роуд уходила бы в терновые заросли на околице Бидиглинга и обрывалась на его границе.

Что было до Бидиглинга? Свелтанский лес, 480 акров, самый большой в Англии и единственный заросший рябинами. Таким он и остался, самая древняя карта с этим лесом, найденная Роем, датировалась 1356-м. Рой воздержался от демонстрации.

Пока Лоис разглядывала сменяющиеся на стене старинные карты, ей все чаще попадался на глаза разрыв между деревьями, повторявшийся от карты к карте. Она попросила Роя пролистать изображения взад-вперед.

– Это что такое?

– Рад, что я не один. Думал, с ума сошел.

– Это то, что я думаю?

– Последний раз он виден на плане картографической службы 1926-го: домик в лесу за добрых тридцать лет до застройки имения Корвид. Другие карты не так точны, но на всех видна прогалина в лесу. Либо дом, либо поляна между деревьями.

– А теперь там дом 27, да?

– Более или менее там.

– Не понимаю, – сказала Лоис. – Почему, застраивая Силвервид, дом просто не снесли?

– Может, попробовали, да не вышло. Может, слишком часто стали погибать люди. – Рой выставил утаиваемую до сих пор карту 1356 года. И пробормотал про себя, стесняясь высказать вслух, но и сдержаться не в силах: – Может, место проклятое.

– Да брось ты! – расхохоталась Лоис. – Да, дело с этим домиком странное, но будь он проклятым, как вышло, что все мы благополучно здесь живем? И жили десятки лет. Мы же не бродим по улицам на манер зомби, а? Кстати о зомби: с ними что?

Рой открыл рот, подумал и крепко сжал губы. «Опять на нее нашло, – думал он. – Как на иголках, я же чувствую. Лучше не сейчас».

– С ними еще разбираюсь, – солгал Рой, включая свет в гостиной. – Слушай, я приготовил сюрприз. Заказал новые очки ночного видения – армейские, модель 400. Налобные, с высоким разрешением, рекомендованы самим Минобороны. Давай рассмотрим их как следует.

Они проснулись в три ночи. Лоис водрузила на голову армейские очки. Конский хвостик запутался в пряжке. Она выбранилась, поморщилась и навела резкость. В 3:19 ровно оно появилось у черной входной двери. Зеленая как водоросли фигура оставалась расплывчатой, но начала приоткрывать свои секреты.

Переступая тяжелыми босыми ступнями, фигура выглядела закованной в броню, обведенной тонкими линиями с сочленениями суставов. Пока Лоис ее разглядывала, фигура дернулась и застыла манекеном: плоский силуэт на трехмерной картинке. Лоис пришел на ум человечек из палочек на указателях перехода, только нарисованный струйками пара.

Она перевела точку фокуса на голову.

С ее губ сорвался холодный вздох. Рой встрепенулся на стуле.

– Что там, Ло?

Лоис смотрела, как по голому куполу головы бежит рябь морщин – словно в холодном ночном воздухе переливался шар жидкости. Рот раскрывался все шире. Обозначились выпуклости скул. В мягких переливах формирующейся плоти проступили под кожей два глаза.

– Лицо, – прошептала Лоис.

И, бледная, повернулась к Рою.

– Лицо... оно еще растет.

На следующее утро Лоис с Роем сидели на кухне молча. Привычная суета воскресного утра – газеты, радио, наспех приготовленный завтрак – не давалась обоим. Кухня пропиталась задумчивым молчанием. Рой машинально жевал сухой тост. Лоис уставилась в белый колодец яйца всмятку, затерявшись в бархатной сердцевинке желтка. Перед глазами мелькнула зеленая ночная картина.

«Лицо... оно еще растет».

– Ты еще вот что имей в виду, – нарушил молчание Рой. – Прошлой ночью я тебе не все рассказал.

Лоис оторвала взгляд от желтка.

– Дом 27, – продолжал он, – построен на могиле. Не такой, как на церковном кладбище. Скорей, эта могила сама как церковное кладбище – 500 футов длиной.

– Вроде кургана? – Лоис принялась доить свой конский хвост.

– Вроде кургана, – вторил ей Рой. – Длинный курган. Они в Кенте редко встречаются. Мы с твоей мамой побывали на таком в Колдруме, когда ты была еще маленькой – с ума сходила от скуки. Но длинный курган здесь, на Силвервид? Секундочку, я мигом.

Лоис сидела, покусывая кончик конского хвоста. Рой на негнущихся ногах просеменил в свой кабинет и вернулся с двумя фотокопиями и книгой. Он расстелил на кухонном столе копию старинной карты.

– Вот. Карта 1356 года. Видишь пробел посреди Свелтанского леса? Рядом с родником, там, где теперь дом 25? – Рой показал на карте узкий прямоугольник рядом с обозначением источника.

Лоис прочла подпись под прямоугольником.

– «Халиг грунд»?

– Это «священная земля». Длинный курган, Лоис. Эпохи неолита – в них бывает до девяноста тел. Видишь курган? Я сперва счел это за совпадение, но он расположен под углом шестьдесят девять градусов.

Рой достал второй лист, разложил поверх карты. Право, ему казалось, что он снова вышел на работу.

– Смотри, я накладываю эту линию на план улиц имения Корвид. Знак длинного кургана проходит прямо под Силвервид. Видишь? Начинается в лесу, а кончается...

– На доме 27. Эти, – сказала Лоис, – движутся ровно вдоль длинного кургана.

Рой поправил очки на носу и кивнул.

– Но почему? Почему именно сейчас? Ты никогда их прежде не видел, и я тоже.

– Дай слово, что не будешь смеяться.

Лоис подняла голову от карты. Отец ее хрустнул бумажной обложкой тоненькой книжицы. И передал книгу ей. Лоис хмуро прочла заглавие: «Мифы и легенды Северного Кента» Ла Верна Трейси. На обложке карикатурный елизаветинский призрак зажал свою хохочущую голову под мышкой на манер футбольного мяча. Лоис закатила глаза. Книга явно предназначалась для детей.

– На тридцать второй странице внизу, – подсказал Рой.

Лоис пролистала желтоватые страницы, источавшие запах застоявшегося табака. И прочла обведенный Роем абзац.

«Легенда о Спинозе: все, что любимо, будет потеряно.

Закон против колдовства, введенный в Англии в 680 году н. э. архиепископом Кентерберийским сделал Кент первой столицей охоты на ведьм!

Судебные процессы проводила церковь, но некоторые общины сами вершили правосудие. В 1619 году такой инцидент произошел в вымершем селении Бидиглинг на месте нынешнего пригорода Мидуэй.

Мэри Спинозу представили суду сельских старейшин по обвинению в воскрешении мертвецов из длинного кургана. Несчастную старуху привязали к стволу терновника и оставили на смерть в Свелтанском лесу. Слышали, как Мэри Спиноза проклинала погубившую ее землю: «Все, что любимо, будет потеряно».

Остерегайтесь, если увидите крупную галку! Проклятие Спинозы разнесла ее фамильяр, Корвус. Говорят, будто она восстает каждые сто лет, похищая удар сердца у каждого, кто дерзнет поселиться на ее землях.

Легенда гласит, что дух Спинозы и поныне таится в лесу, призывая древних из могилы, дабы напитали ее людским вином. Длинных курганов в Свелтане не обнаружено, однако легенда о Спинозе остается интересной страшилкой!»

Лоис нахмурилась на иллюстрацию к тексту: нагая старуха, примотанная к огромному корявому терну. Среди мрачной крепости шипов на ветке примостилась галка.

– Так вот откуда у тебя мысль о проклятии? Из детского сборника страшных сказок? И что такого интересного в убийстве женщины?

– Это единственная книга, где упоминается длинный курган.

– «Все, что любимо, будет потеряно» – прочла Лоис. – 1619-й... каждые сто лет. Ну, у нас как раз 2019-й.

– В лесу гнездится галка, Лоис. А тот сад через дорогу зарос терновником.

– Ты соединяешь линиями несуществующие точки, – упрекнула Лоис. – Ведьма по имени Спиноза? Пьет людское вино, как эту чертовщину ни понимай? Этот значок на карте не обязательно означает длинный курган, верно? К тому же все это не объясняет, кто такие эти «они»?

– Ответ, – сказал Рой, – скрывается в доме.

Они немножко поспорили, кому идти в дом 27. Рой – пенсионер со скрипучим сердцем, семенящий на негнущихся ногах, двигался немногим проворнее тех фигур и без очков был слеп как летучая мышь. Лоис дом сулил запретные волнения. Стоял ноябрь. Спелеологический сезон закрыт. К тому же она начала злиться на покровительственную манеру отца. Ту фигуру она первая высмотрела. Это ее тайна.

Они договорились на следующее воскресенье. Сразу согласились, что передняя дверь – не вариант: откуда им знать, не притаилась ли фигура прямо за ней. Им нужна была разгадка, а не стычка. Несколько раз прогулявшись по улице и украдкой осмотрев номер 27, Рой высмотрел подходящий проход, полускрытый густым терновником. На южной стене имелось подъемное окно с небольшой щелью внизу. Дом прямо-таки приглашал вскрыть его и забраться внутрь. На той неделе огни в доме 22 не горели. Лоис расхаживала по дому в очках, привыкая к зеленой подводной картине прибора ночного видения. Рой засел в сарае, проверяя две переносных рации, которые заказал, чтобы почувствовать себя настоящим шпионом. Наушники позволят поддерживать непрерывную связь. Лоис не останется одна. А если вдруг ситуация потребует тишины? Она даст ему знать, дважды щелкнув кнопкой вызова.

Под маслянистым кухонным светильником они перечитывали свои записи и видели перед собой черные фигуры. На протяжении тридцати ночей шестнадцать раз фигура появлялась в 3:19, пять раз в 3:17, трижды в 3:22 и шесть раз в 3:24. Без особой точности, но все отклонения укладывались в восемь минут. Если Лоис войдет в половину третьего ночи, у нее хватит времени освоиться, разведать обстановку и найти, откуда эти черти берутся.

Субботняя ночь настала неожиданно скоро. Пока Рой укладывал в рюкзак Лоис термос, фонарик и завернутые в целлофан бутерброды с сыром, они повторили заключенный договор.

Не заговаривать с ними. Не касаться их. Как только почувствуешь неладное, бежишь через подвесное окно.

Надев синюю ветровку и синие легинсы, Лоис вдела в ухо наушник и хмуро взглянула на свое отражение в прихожей.

– Прямо уцененная версия штурмовика, – натужно пошутила она. Настроение портилось на глазах. Старик Рой прижал дочь к тощей груди.

– Я так тебя люблю, – шепнул он. – Ты у меня одна. Моя единственная.

– Ради бога, пап! – отозвалась Лоис. – Я всего-то через дорогу собралась.

Она вышла из дому в 2:30 в бушующую грозу. В такую погоду никто из дома не выглянет. Никто ее не увидит. Опустив капюшон и склонив голову, Лоис прошлепала через залитую водой Силвервид-роуд к выпачкавшему ее сновидения серому дому.

Хлипкий заборчик крякнул и просел. Лоис перебралась в запущенный садик, чувствуя, что перешагнула рубеж. Покосившись на черную переднюю дверь и показав смотрящему из окна большой палец, она принялась пробираться через когтистый терновник. Рою из теплой спальни видно было, как дочь скрылась в тени и снова показалась у боковой стены.

Лоис подобралась к серой кирпичной стенке. Узкая щелка, словно соблазнительно приоткрытый рот, темнела внизу навесного окна, приглашая ее войти. Лоис оперлась на деревянный подоконник ладонью, проверила, крепок ли. Решив, что ее вес выдержит, она просунула в щель пальцы. Окно в ответ вздрогнуло, словно дом оценил ее прикосновение. По стеклу барабанил дождь.

Лоис толкнула раму, ощутила небольшое сопротивление. Новый, более решительный толчок, и навесная рама с тихим стоном уступила. Лоис протолкнула в отверстие свой рюкзак, прислушалась к глухому звуку падения. Спеша уйти от проливного дождя, подтянулась на подоконник сама. Болтая ногами, подтягиваясь на локтях, посмеиваясь от трепета перед беззаконием, она протиснулась в окно дома 27. И подумала: проще простого.

Присев под окном, вымокшая насквозь Лоис откинула капюшон, порылась в рюкзаке и откопала очки. Темный холодный мир озарился зеленым светом. Она попала в узкий коридорчик, уходивший в тень; его высокие стены были изрисованы зигзагами кирпичной кладки. Лоис шепнула в рацию:

– Пап? Я в доме. Да, в порядке. Не дергайся, все отлично.

– Что ты видишь?

– Не много. Я в коридоре, он открыт в оба конца. Думаю, тот, что передо мной, ведет в прихожую, может, даже к парадной двери. Насчет другого конца не знаю. Здесь так тихо... – Лоис вздрогнула. В ухе сочно чавкнуло.

– Пап, если жуешь печенье, отключай рацию.

Она осваивалась в расплывчатой картине ночного зрения и прислушивалась к барабанной дроби дождя за окном. На Лоис молча смотрели глаза паутин на голой кирпичной стене. Всплеск адреналина, забросивший ее в окно, понемногу отхлынул. Она ничего не ощущала в этом голом коридорчике. Дом был мертв изнутри – так же мертв и уныл, как снаружи.

Ночь сгущалась. Лоис, разбив лагерь под навесным окном, поклевала бутерброд. Через дорогу шелестели согревающие душу детские воспоминания. «Помнишь, как мы... – потрескивала рация. – Твоя мама всегда...» Лоис уже подумалось, что те фигуры существуют только в ее воображении – этот мертвенно тихий дом оказался просто голой безжизненной скорлупой. В 2:43 Лоис сделала первый ход.

– Пап, мне скучно, – сказала она. – Здесь никого нет. Пойду осмотрюсь.

Она прокралась по коридору, выглянула за арку двери в конце. И не увидела ожидаемой прихожей. Арка открывалась в пустую квадратную комнату. Ощутив в ней ту же томительную тишину, что и в коридоре, Лоис осторожно шагнула внутрь.

Голая комната. Подняв глаза к потолку, Лоис пошатнулась от приступа головокружения. Казалось, потолок разом уходит ввысь и придавливает ее книзу. От каменных плиток под ногами поднимался равнодушный сухой холод. Все вокруг одинаковое: голая кирпичная кладка. Нет, не все. Посреди каждой стены темнели арки дверных проемов. Признаков жизни Лоис не уловила. Как, кстати говоря, и признаков, что кто-то когда-то здесь жил. Она связалась с Роем.

– Пап? Я в комнате – просто кирпичная коробка. Ни мебели, ни окон, ничего. Вижу только четыре стены и четыре выхода. Что-что? Да все отлично, пап. Честное слово, в пещерах страшнее бывало. Дай огляжусь и пойду обратно.

Лоис покружила по комнате, заглядывая за арки в стенах. Кроме той, что из коридора, все были одинаковые и вели в одинаковые помещения – в такие же квадратные комнаты. С такими же четырьмя арками. Где тут кухня? Где ванная? Гостиная?

Вернулся трепет, накрывший Лоис, когда она лезла в окно. Мохнатые в окулярах очков арки сулили заманчивую тайну. Дом представился ей кирпичной пещерой, а пещеры существуют, чтобы их исследовать.

Она составила план. Слишком много арок, легко заблудиться. Она пойдет по прямой от арки к арке и поглядит, куда они выведут.

Лоис кралась из комнаты в комнату, от квадрата к квадрату – пешкой на бесконечной клетчатой доске. Холодные половицы поглощали ее шаги, голые кирпичные стены впитывали дыхание.

В пятой комнате Лоис дала оплошку. Надоело двигаться по прямой, захотелось обойти комнату кругом. Снова повернувшись к арке перед собой, Лоис замешкалась. Осмотрела комнату. Четыре арки, за каждой такая же комната. Она выругала себя, что не делала пометок на стенах.

Лоис снова обошла комнату. Ей уже случалось заблудиться в пещере: прошлым летом в Мосдейле заползла в незнакомый тоннель и вскоре выбралась к свету. Паниковать – пустое дело. Сейчас лучше, чем тогда. Это не пещера, а дом. Просто пустой дом на пригородной улочке. Иди дальше и лови шум дождя. Будут тебе и двери, и окна. Лоис засунула подальше сомнения и пошла сквозь арки.

Шестая квадратная комната. А вот и седьмая. Лоис уперлась в тупик. Отсюда было только два выхода: арка, в которую она вошла, и узкая лестничка вниз. Лоис подошла поближе. Представила, как мечется за занавеской отец, и передала ему:

– Нашла лестницу. Не знаю куда.

– Думаю, тебе надо возвращаться, – прошелестел Рой. – Тут снаружи что-то происходит.

– Не дергайся, папа! Все отлично.

– Лоис, ты будешь слушать? Над домом через дорогу кружила галка, а теперь она здесь, на подоконнике. Уставилась на меня через стекло и не улетает. Та книга, Лоис. Любимица Спинозы? Пожалуйста, возвращайся, Лоис. Пора домо...

Два щелчка кнопкой вызова, Рой заглох, а Лоис уж одолела половину лестницы.

Зачем возвращаться, когда зашла так далеко? Потому что он волнуется? Из-за какой-то дурацкой детской книжки?

Спуск покончил с монотонностью кирпичных стен и бесконечных арок. Лоис задержалась на нижней ступеньке. Тупой сухой холодок комнат уступил место сырому зябкому холоду. Кожа покрылась мурашками. Этот влажный воздух был ей знаком – каменная, промозглая сырость пещер. Лоис сделала шаг с лестницы. Изо рта вырывался призрачный пар.

Подводная зелень очков ночного видения открыла ей узкую камеру. Стены вымощены плитами песчаника – они накладывались друг на друга, как на чешуйчатом доспехе. Вдали камера сужалась. Пол – толстые каменные плиты, как наверху. Лоис подняла взгляд к сводчатому потолку и вдохнула запах: сырой, холодный, землистый, как от скалы под дождем.

Она вступила в каменную глотку камеры. Пальцы скользили по грубым холодным плитам, на коже оставалась влага. Песчаниковые плитки похрустывали, постукивали, отзываясь ее осторожным шагам. С продвижением по проходу картина в очках заплясала. Сквозь сумрак прорывались белые искорки. Значит, впереди свет.

Лоис сдвинула на лоб очки. Кулаками протерла глаза. Зеленые пятна под веками разбежались вспышками света. Новый свет, цветной. Прозрачной, электрической голубизны.

Он набегал рябью на песчаниковые стены, будто отблесками воды в бассейне. В конце прохода разрасталось нездешнее сияние и в нем мерещились нездешние образы. С бьющимся сердцем, выдыхая облачка холодного пара, Лоис шагнула к свету.

В каменном полу светился круг воды – гладкая поверхность неоновой голубизны, края ровные, гладкие. Вокруг пруда поднимались стоячие камни.

Четыре столба, истончающиеся к потолку, – каждый как коготь, каждый своего роста. Лоис обомлела, засмотревшись. Словно спускалась в погреб, а попала в подземный оазис.

Она, ступая по камням, подошла и заглянула в пруд. Ни капели, ни плеска воды – тихая, плоская как стекло поверхность. В ней ничего не отражалось, и глубины было не угадать. И тепла она не давала. Вода голубая, как на южном коралловом рифе, но этот цвет – обман. От воды несло кусачим морозом, стянувшим тело гусиной кожей.

Лоис попятилась от воды, повернулась к камню. Этот каменный столб почти цеплял потолок камеры – самый высокий из четырех.

Она провела по камню ладонью, пальцы нащупали выемки и бороздки. Отсветы пруда рисовали на камне картины. Безумные, врезанные в камень знаки.

Лоис запустила руку под ветровку, вытащила телефон, включила фонарик. Белый луч лизнул камень. Ярче проступил глубоко врезанный в камень примитивный рисунок.

Силуэт голого дерева с раскинутыми как руки ветвями. У подножия разбросаны человечки из палочек, каждое тело переломлено надвое. Из зияющего в стволе рта свисает недоеденное тело. Дерево пожирало фигурки, упивалось людским вином.

Ее холодное дыхание затуманило камень. Луч фонаря лизал столб. Первая картина потянула за собой другую – рисунок из детской книжки. Примотанная к стволу Мэри Спиноза, отданная лесу за то, что поднимала мертвецов.

Лоис ахнула, уловив связь. Ее дыхание, шипя, обвивало стоячие камни. Опустив фонарь, она взглянула на часы телефона. На экране мигало 3:09.

Отдаленный деревянный перестук, змейки ряби на воде. Вода оживала, морщилась, вздымалась. Неоновые волны лизнули края, затемнив плиты пола. В глубине пруда шевелилась тьма. Всплывающие тени леденили ей сердце.

В этой камере она на виду, бежать поздно. Лоис отскочила. Эхом разносился, усиливался перестук ветвей. Тени росли. Ее смяла паника. Лоис отгородилась каменным столбом, встала лицом к стене. Она вжималась в камень, изо рта вырвался белый туман.

Она не увидела круглой черной головы, медленно поднимавшейся над водой.

Не увидела вырастающего мачтой тела.

Не увидела его черт, стекающих, как свежая краска под дождем.

Она видела, как удлиняется отброшенная на стену тень. Рука взметнулась ко рту, зажала, задержала дыхание. То, что восстало из пруда, двинулось через камеру. Оно не оборачивалось. Оно ее не видело. Не ощущало ее присутствия.

Приникнув к каменному столбу, сдерживая дрожь, Лоис думала об одном: молчать! Тень на стенах усыхала, утягивалась из камеры. Вышла в самое время, чтобы дотянуться до разросшегося на могиле леса.

Лоис ушла в себя, затаилась в собственном мозгу. Стоило вообразить себя дома, ее волной прибоя накрыла паника. Она здесь заблудилась. Совсем заблудилась. Заперта в тупике. Этот дом ее проглотил! Пятнавшая стены тень скрылась с глаз. Лоис опустила зажимавшую рот ладонь и медленно отлепилась от камня.

Она повернулась к беззвучно плескавшемуся пруду. С каждым щелчком, стуком барабанящих ветвей в нее глубже проникал озноб. А если выйдет еще один? Если их больше? Мысли свивались, тянулись сквозь бесконечные арки, бесконечные комнаты, бесконечные переходы бесконечного лабиринта, где все стороны одинаковы. Холод, перестук, жесткое голубое сияние, сырой запах камня – эта камера забивала все органы чувств, обжираясь ее паникой.

Соберись. Соберись! Она никогда не паниковала в пещерах. Выход есть всегда. Всегда...

Лоис рывком надвинула очки. Камера осветилась зеленью. Она повернулась к выходу. Тени медленно утекали на лестницу.

Передняя дверь. Черная входная дверь. Это, чем бы оно ни было, знает, где выход. Оно ее не увидело, не учуяло. Холод усиливался. Этот холод ее достанет. Посмеет ли она пойти следом? Посмеет?

Лоис зажала в кулак отвагу. Боязливо отмеряя шаги – каждый как по канату, – она прокралась через узкую камеру вслед за ускользающей тенью. По песчаниковым стенам бежала рябь. Голубое сияние пруда отдалилось.

Шагнув к лестнице, Лоис подавилась собственным сердцем. Она увидела, как наползает на ступени далекая тень.

Ее нога ступила на холодный камень. Еще шаг. Дыхание туманило воздух. Лоис поднималась по узкой лестнице под перестук ветвей.

На верхней ступени она задержалась, опустила глаза к полу. Тень растеклась маслом, впиталась в половицы. Впереди шествовала, уходя за темные арочные проемы, фигура. В сухом тусклом холодке комнат ее туманное дыхание поредело. Лоис подкралась к арке. Шаг, еще один шаг к дому...

Тень слилась с отбрасывающей ее фигурой. Фигура вступила в следующую квадратную комнату. Не видит. Не слышит. Не чует. С медлительностью морских глубин, раскачивая маятниками рук, она вступила под темную арку. Лоис уже не сомневалась, что она направляется к черной входной двери.

Через квадратные комнаты, сквозь темные арки, держась на десять шагов позади, Лоис превратилась в тень той тени, что пятнала ее сновидения. Соразмеряя шаги с ее мертвенным шагом, с сердцем, барабанящим удар в удар под деревянный перестук. Приблизилась дробь дождя. Приближалось спасение.

Фигура помедлила под аркой. Лоис на шаг отступила назад. Фигура задержалась в голой кирпичной комнате, обтекая жидким туманом. Перестук дерева усиливался, нарастал. Торопил. Звал...

А вот она свернула, скрылась слева. Лоис проводила глазами уходящую тень. Сквозь щелчки и постукивания пробился дождь. Лоис кралась по каменным половицам. Заглянула под арку.

Узкий коридор. Удаляющаяся фигура. И, наконец, черная дверь.

Увиденное будто озарилось солнцем – вспыхнувшей в сердце надеждой. Лоис слышала дробь дождя, хруст гравия на дорожке, видела медовое сияние окна спальни, чувствовала тепло отцовских объятий. Фигура задержалась у двери. Медленно шагнула вперед. Сейчас дверь отворится. В нее ворвется ветер. Луч света, поцелуй дождя...

То облачком пара просочилось за дверь.

Лоис уставилась в узкий проем коридора. Поняла. Никто не видел, чтобы открывалась эта входная дверь. «Погоди, – соображала она. – Оно снаружи. Выжди две минуты и открой дверь. Немножко переждать – и свобода. Всего две минуты. Жди».

Перестук, щелчки, треск дерева набирали силу. Несмолкающий барабанный бой наполнял коридор, колотился в голове. Перед глазами вставали образы. Пруд. Бум. Тень. Бум. Камень. Бум. Лес. Бум. Рот. Бум. Лес. Бум. Питье. Бум-бум. Вино. Бум-бум. Е-да. Бум-бум. Е-да. Бум-бум. Еда. Бум-бум. Еда. Бум-бум. Еда...

Барабанный бой разгонял лихорадку по жилам. Больше ей было не вытерпеть. Лоис метнулась по узкому коридору к черной входной двери. Порыв ветра! Поцелуй дождя! Свет в окне спальни! Она добежала, зашарила – искала дверную ручку.

Нет ее.

Лоис отчаянно шарила по двери, по косяку.

Ни ручки, ни замка. Ни почтового ящика, чтобы в него крикнуть. Стук дерева делался громче. Этот проем – не проем. И дверь – не дверь. С виду дерево, а под рукой камень. Еще одна стена лабиринта.

Лоис схватилась за рацию.

– Пап...

– Лоис, слава богу! Ты где? Что там сту...

– Дверь. Там кирпич, один убогий кирпич, мне не...

– Спокойнее, Лоис, я здесь, я здесь. Что за кирпич?

– Это не дверь, один убогий кирпич. Я хочу домой, папа. Я хочу до...

– Окно? – перебил Рой. – Окно, в которое ты влезла?

– Здесь столько комнат, все одинаковые, вода, и камень, и это чертово дерево и стук деревянный, мне холодно, я боюсь и... я в западне. – Лоис всхлипнула. – Помоги, пап.

– Иду, Лоис, иду. Я уже у двери. Она ни на дюйм не открывается. Не хочу тебя пугать, Лоис, но сейчас 3:23. Помнишь наш журнал? Вдруг на подходе еще один? Отойди от двери, Лоис. Ищи окно. Пожалуйста, Лоис, найди окно.

Лоис сбила на лоб запотевшие от слез ночные очки. Полная темнота. Непроглядная. Коридор вдруг залил недобрый холод. Ослепшая, трясущаяся в темноте Лоис одернула рукав, вытерла слезы и протерла очки. Голос отца, ее утешение, стал тверже, предупреждая:

Еще один... отойди от двери... Окно... окно. Ищи окно...

Лоис надвинула очки. Конский хвост запутался в ремешках. Она отвернулась от двери. Кожу на голове щипало. Темнота осветилась зеленью.

В голове бились грозные удары дерева по дереву. Е-да. Бум-бум. Е-да. Бум-бум. Враждебный холод расползался вверх по стенам, въедался в кожу. В глотке узкого коридора сквозь залитую слезами зелень проступила в тумане фигура.

Она заполнила собой коридор. Черные руки раскачивались в такт ударам и щелчкам. В такт движению маятника переступали ноги. Она вырастала корабельной мачтой, медленно наступала. Под неоформившимися, еще мертвыми глазами раскрылся зияющий рот.

Лоис с воплем вцепилась в дверь. Все мысли расплавил страх. Она колотила, лупила по кирпичам. Враждебный холод приблизился.

Словно ледяной ветер ударил ей в спину. Она развернулась лицом к занесенной руке и вскрикнула, когда рука опустилась.

У Лоис больше не было времени.

Рой хромал по дорожке, когда сквозь помехи в наушнике прорезался крик. Спеша к дочери, он неуклюже скатился по лестнице и приземлился с жестким хрустом. Столик в прихожей принял его на себя и врезался в бедро. Теперь он ковылял под дождем, ступая ободранной как картофелина ногой, и почти ничего не видел за бурей. Очки его валялись на полу прихожей, разбитые и раздавленные.

Крик дочери обжег ему ухо. Сердце загорелось. Рой расплескивал лужи, спеша к исхлестанному дождем дому. Он успел оглянуться на Силвервид. В глазах все дрожало от ветра. Перед ним выросла шествующая к лесу фигура.

Рой вслепую потянулся сквозь дождь. Оно ее забрало? Унесло? Фигура усыхала у него в глазах, как клякса под промокашкой. Ему почудилось, что она вытягивается, уплотняется. Кажется или там двое, не один? Что-то несет. Оно что-то уносит. Что-то волочит. Лоис.

«Моя единственная... Единственная...»

Рой, хромая, разбрызгивал лужи на Силвервид, звал сквозь бурю. При каждом шаге оползала кожурой разодранная кожа, нога плакала кровью. Ничего не замечая, шествовала впереди туманная мачта, медлительная, как морские глубины. Он снова позвал сквозь колющие шипами струи дождя. Буря перемолола его слова. Старый Рой Баркер догонял.

На шаг ближе. На два шага ближе. Уже можно достать рукой.

Сквозь бой дождя он выкрикнул:

– Отдай ее!

Всей яростью, всей любовью убеждая уносящую дочь фигуру, Рой выставил перед собой раскрытые ладони и ткнулся ему в спину.

Трясущиеся руки прошли насквозь. Он поскользнулся, споткнулся, выправился, лишившись голоса от жестокой боли. Он отдернул обожженные руки. Липкий, черный, холодный туман пожирал его пальцы. Он прокрадывался выше – на ладони, на запястья, испытывал, пробовал на вкус, овладевал. Рой, по плечи в черной жиже, бешено корчился под ливнем. А оно наконец обернулось.

Не было там Лоис. Не было любви. Переливающаяся, не оформившаяся до конца голова обратилась к Рою с холодным безразличием. Копья дождя пробивали ее насквозь, белые стрелы растекались дымом. Фигура ответила на отдаленный зов, требующий пищи. Протянув руки, она обвила Роя.

Поскользнувшегося на склизком, как медуза, асфальте Роя смяло в этой хватке. Дергаясь, извиваясь, он только погружался все глубже. Кожа – там, где еще не сползла – пошла трещинами. В них пробивался леденящий туман. Рой сочился, утекал, будто впитываясь в солому. Черную фигуру медленно наполняло клубящееся кроваво-красное облако.

Кости обмылками выскользнули из суставов. Обтаяли, вспенились мышцы. Обмороженная плоть растекалась соком. Пока тень кормилась, к ней приблизилась другая, вышедшая из дальней калитки. Маленькое мягкое тельце свешивалось с ее рук.

Глаза Роя увидели кипящую его кровью голову. Уши обвисли свечными натеками, скулы вмялись в зыбучий песок кожи. Нос подтаявшим маслом стек вниз. Рой смотрел, как всплывает в багровом зеркале похищенный у него облик. Глаза расплывались, размывались пятнами краски. Ослепленный виной, любовью, страхом и потерей Рой звал Лоис.

Рот исчез, не успев крикнуть.

Они один за другим втянулись в гущу леса, каждый с телом на руках. То, что осталось от смятых голов, свешивалось мокрыми тряпками. В сосудах кипела красная пища – людское вино.

Они шествовали под бой деревянного барабана, следуя зову тропы. Напялив на себя лица принесенных тел, фигуры вышли на лесную прогалину и вступили в ощетинившийся шипами тоннель.

Их шествие замедлилось и остановилось у подножия терновой башни. Мрачная крепость раскачивала ветвями, щелкала, выбивала манящий призыв. С древесного пня смотрела, блестя серебряными глазами, галка.

Жалобно заскрипело, затрещало дерево. В стволе открылась щель рта – зарубка от топора дровосека. Фигуры в последний раз повернулись, краденые лица взглянули друг на друга: маска мужчины, маска женщины.

Отец и дочь воссоединились, выстояв бурю.

А фигуры уже изливались, втягивались в разинутый рот, в черную дыру, пожирающую звезды, – ручейки крови кипели, затекая в разверстую пасть. Темный ствол вздрагивал от жадных глотков. В земле извивались бугристые корни. Фигуры, иссякнув, как опорожненные сосуды, паром растворились в ночи.

В глубине темного леса Силвервид-роуд сквозь бурю пробился древний голос. Булькающее карканье: «Людское вино» – слилось с плеском дождя.

И все, что было любимо, пропало.

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 30 ноября 2024 года

Не счесть, сколько сердец остановила Силвервид, но я все возвращаюсь к Баркерам – к отцу и дочери, Рою и Лоис из дома 22. Я как сейчас чувствую на языке вкус того утра после грозы. Я смотрел, как поисковая группа вступает в лес, а этот вкус инеем оседал на языке.

Выгуливающий собаку человек нашел их разбросанную в зарослях окровавленную одежду. Ужас этого преступления вызвал в памяти Мидуэйского Потрошителя. Я сперва испугался, что у того нашелся подражатель.

Мы семь дней вырубали терновник. Не нашли даже зуба. Ни волоска, ни косточки, ни лодыжки или мочки уха. Мой бывший коллега Джон Киркланд с горя пошутил, что причина смерти – «испарение». Мне было не смешно тогда, не смешно и теперь. Баркеры, как и Виктор Хангман из дома 35, словно растаяли в воздухе.

Судя по найденным в спальне биноклю и журналу записей, Баркеры держали под наблюдением дом напротив. Кто там появлялся в четвертом часу каждой ночью? Я сейчас рассматриваю зарисованные в журнале Баркеров фигуры и не могу ответить. Они похожи на составленных из палочек человечков, шагающих по странице. Эти необъяснимые фигуры, видимо, как-то связаны с оставленной Баркерами картой. Отец и дочь убедили себя, что под домом 27 скрывается могильник.

Очередная обманка. Дом был пустой скорлупой. Я сам входил в эту обветшалую скорлупку – там буквально не на что было смотреть. Ни комнат, ни полов – крыша да четыре стены над ковром пробившегося внутрь терновника. Мое начальство решило, что на раскопки участка нет ни времени, ни ресурсов.

Однако в доме Баркеров осталось еще кое-что, не удостоившееся внимания моих коллег. Это списали на безумие Роя Баркера, а я теперь отказываюсь это списывать: вышедшая из старой типографии детская книжка «Мифы и легенды Северного Кента».

Я недавно разыскал автора: Ла Верн Трейси разводит коз на острове Шеппи и являет собой довольно неприятную личность. У него желтые, как прокисшее молоко, глаза и свалявшаяся седая борода. Фермер похож на свою скотину и занимается оккультными практиками. Не ему бы писать книги для детей. Услышав, что сталось с Баркерами, Трейси не сумел скрыть восторга. А я не сумел скрыть отвращения.

– Это правда? – спрашивал я Трейси. – Лесная ведьма Спиноза, ее любимица галка? Проклятие на земле, где выстроена Силвервид? Галка, похищающая мгновения жизни из каждого дома? Это правда? Правда?

Я снова прослушиваю те записи и слышу, как по-детски звучат мои вопросы.

Трейси в ответ только улыбался. Медлительной, хитрой, сальной улыбочкой. Так улыбается виновный, знающий что-то, неизвестное тебе. Такая улыбочка говорит: «Думай сам».

Люди, которым не дается правда, обращаются к вымыслам. Убийцы утешаются ложью. Параноики ищут истины в теории заговора. Я не суеверен. Суеверия разъедают факты, и все же...

У каждого места преступления я видел галку. Она кружила над крышами как стервятник, высматривая мертвецов. Силвервид-роуд изгибается буквой Г. Г – галка.

Улица расположена в имении Корвид. Галка на латыни – corvus monedula.

Возвращаясь к тому делу, я натыкаюсь на нее повсюду. Галка в записях доктора Акото. Птица на картине Клео Марш. Черное оперение на дротиках Терри Слейтера.

Повсюду. Она повсюду. Галка. Галка. Галка.

Мои бывшие коллеги и слушать не станут. Не слушают, сколько б я им ни звонил. С тех злосчастных происшествий прошло пять лет, и полиция Кента похоронила дело. Похоронила вместе с Силвервид-роуд.

Коридор между двухэтажными псевдотюдоровскими домиками. Гравийные дорожки к дверям, вытянутые полоски садиков. Все это снесли и закатали в бетон. Улица стала темной Меккой для туристов, эти вурдалаки растаскивали кирпичи на сувениры.

Мой единственный напарник в отставке – собственная тень. Я сижу в машине на Валериан-вэй, меня притягивает пустырь на месте Силвервид-роуд. В лесу за ней что-то постукивает, потрескивает, стучат деревянные барабаны. Терновник медленно, но верно пробивается сквозь бетон, его все больше. Лес выходит из тупика, возвращая себе землю.

А глухой ночью прилетает галка, бросает тень на бетон. Она разбрасывает семена и клюет бетон там, где когда-то стояли домики Силвервид. Мне представляются погибшие и пропавшие, меня преследует стыд за нераскрытые дела, меня одолевают немыслимые подозрения. Я не суеверен. Суеверие разъедает факт. Но один вопрос кружит, как стервятник над трупом, и не дает мне покоя.

Можно ли арестовать птицу? – спрашиваю я себя. – Можно ли арестовать птицу?

Благодарности

Пока я это писал, две галки устроили гнездо в каминной трубе. Хотел бы я, чтобы это была шутка. Они объявились задолго до окончания книги, и я часто слышал их крики, стекающие по трубе в камин спальни. Я люблю галок. Они – мои любимые птицы. Надеюсь, эта книга их не обидела.

Перед благодарностями несколько слов об этих рассказах. Щекотное чувство вдохновения, то, что я называю приятным ознобом, настигает меня в самых странных местах. Некоторые сюжеты навеяны художниками. Написанная Марком Ротко в 1968-м «Без названия (черное)» навеяла «Бассейн», «Призрачное видение» Гойи – «Могона». Иные, как, например, «Каракатица, каракатица», отражают мою личную одержимость. (Если вы не смотрели «Невероятных присосок» покойного Майка деГруя, вы пропустили один из лучших фильмов о природе, когда-либо снятых.) А кое-что... ну, кое-какие забавные идеи просто застряли в голове, как шаткая магазинная тележка. К примеру, «Поймать за руку» начинался с библейского образа кровавой двери из «Книги Исхода» – чтобы мутировать в притчу о позднем капитализме. Важно ли вам это знать? Может быть, и нет. Что касается «Дартса с дьяволом», приношу искренние извинения несравненному Клайву Баркеру. Каким образом из «Восставшего из ада», одной из лучших в мире повестей ужасов, получился рассказ про дартс – для меня самого необъяснимая тайна.

Эта книга просто не появилась бы без Наташи Бардон, которая была рядом с самого начала. Ее мудрость, ободрение и понимание жуткого невозможно недооценить. Мои благодарности всей семье «Харпер Вояджер» – Вики Лич Матеос, Джеку Ренниссону и Элизабет Вазири. Все они – легенды, как и мой агент Фил Паттерсон, которому я благодарен за здравомыслие, энтузиазм и сомнительные шуточки.

Следующие имена для вас, может быть, не много значат, но для меня они – целый мир. Бесконечная благодарность Эмилин Рис, Джози Ллойд, Энди Лову, Дэнни Уолласу, Джонатану Крокеру, Дэну Джолину, Нику де Семлину, журналу Empire в прошлом и настоящем, семейству «Стилиста», городку Мидуэй и неиссякаемому источнику любви и поддержки – моим маме и папе. Я счастлив, что вы у меня есть. И еще Полстер («Ты такая крутая...»). Она и не догадывается, что я намерен поблагодарить тех песчаных крыс. Барри, Линдон, Рэдмон, Фини – как с вами было хорошо! И спасибо, что не погрызли рукопись. Книга ужасов с благодарностью песчанкам. Прощай, достоинство!

А больше всего я благодарен тебе, таинственный читатель, за то, что продержался так долго. Не будь твоих глаз и ушей, я бы, как псих какой-нибудь, беседовал сам с собой.

Сноски

Пегги, как и Мегги – сокращение от имени Маргарет. (Прим. пер.)

Парейдолия – частный случай апофении, тенденция приписывать значимую интерпретацию объектам восприятия, чаще визуальным. Например: человек или кролик на луне, расшифровка скрытых посланий в музыкальных произведениях, прослушиваемых задом наперед, и т. д. (Прим. ред.)

Колодец Клути – один из священных кельтских колодцев, по поверью, приносящих исцеление. Клути – от слова, означающего ткань, лоскуты, которыми украшались деревья или кусты у колодца. (Прим. пер.)

Скарлет Пимпернел (англ., алый первоцвет) – псевдоним, взятый героем одноименного приключенческого романа Эммы Орци, 1905; британский аристократ и роялист, он, оставаясь неузнанным, мастерски уходил от преследования, ведя борьбу с Французской революцией и спасая аристократов. (Прим. пер.)

Имеется в виду песня Sex on fire (англ. «горячий секс»). (Прим. ред.)

«Стальные колеса» (англ.) – песня с одноименного альбома английской хэви-метал группы Saxon.

«Дорога в ад» (англ.) – хит австралийской хард-рок группы AC/DC.

Стоун – британская единица измерения веса, равная 14 фунтам (около 6 килограммов). Чаще всего используется для обозначения массы тела человека. (Прим. ред.)

Цитаты из стихотворения Шелли «Озимандия» даны в первом случае по переводу В. Брюсова, во втором – К. Бальмонта. (Прим. пер.)

Смешно (ит.).

Ит. «смешно». (Прим. пер.)

«Свободное падение» (англ.) – песня с одноименного дебютного альбома (1989) американского поп-рок исполнителя Тома Петти, ставшая хитом. По сюжету «плохой парень» разбивает сердце «хорошей девочке» – и, предположительно, жалеет об этом. (Прим. пер.)

Англ. Queen of Sheena. Намек на легендарную правительницу царства Шеба – царицу Савскую (Queen of Sheba). (Прим. ред.)

Саймон КрукСилвервид-роуд

* * *

Пролог

№ 31. Галка

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 3 ноября 2024 года

№ 25. Бассейн

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 6 ноября 2024 года

№ 17. Поймать за руку

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 9 ноября 2024 года

№ 4. Каракатица, каракатица

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый

День десятый

День одиннадцатый

День двенадцатый

День тринадцатый

День четырнадцатый

День пятнадцатый

День шестнадцатый

День семнадцатый

День восемнадцатый

День девятнадцатый

День двадцатый

День двадцать первый

День двадцать второй

День двадцать третий

День двадцать четвертый

День двадцать пятый

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 2 ноября 2024 года

№ 10. Цветы катастрофы

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 16 ноября 2024 года

№ 16. Дартс с дьяволом

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 19 ноября 2024 года

№ 30. Лис Ванслоу

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 21 ноября 2024 года

№ 15. Могон

Извлечения из дела о Силвервид-роуд, 25 ноября 2024 года

№ 41. Пыль

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 27 ноября 2024 года

№ 22. За занавесом

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 30 ноября 2024 года

Благодарности

Сноски

Саймон Крук
Силвервид-роуд