1

Все ужасные происшествия, о которых пойдет речь, произошли на озере в Новой Англии – озере, созданном плотиной, приводить название которого я не стану. Пусть оно – по древнему обычаю борьбы со злом – останется безымянным.

Будучи всего лишь фоном, антуражем, оно неописуемо диссонировало с происходящими ужасами. Фотографии озера в рекламных проспектах Департамента парков не лгали: воды его тянулись яркой синевой вдаль, обрамленные лесистыми берегами, летом оно было теплым, душистым и чистым. Рядом шло двухполосное шоссе – оно приближалось к лодочному пляжу, после чего вежливо удалялось, по ночам оставляя водоем в первобытном холодном спокойствии. К плотине, которая на фоне озера казалась несуразно крошечной, вела лишь неасфальтированная служебная дорога. Пара рейнджеров, ответственных за обслуживание пляжа, отвечали также и за ремонт плотины – вот как мало рабочей силы ей требовалось для функционирования. И поскольку располагалась она в узком устье долины, занятой озером, разглядеть плотину с извилистых берегов было непросто. В общем, можно сказать, что творение человеческой инженерии никак не меняло исконной обособленности озера.

Но не только прекрасное, уединенное расположение делало водоем подходящими декорациями для страшных событий – а еще и гостеприимство. В июле, когда мы туда приехали, пляж кипел ярко одетыми и загорелыми людьми. Белую мозаику причалов наводняли плавсредства, а в зонах для кемпинга по обе стороны пляжа виднелись глянцевые фургоны и дома на колесах, а также футуристические нейлоновые палатки кричащих цветов, втиснутые меж древних чешуйчатых деревьев. Воздух полнился музыкой радиостанций, храпом подвесных моторов, визгами детей в зонах для купания, обозначенных буйками. Подобные звуки – не самая обычная прелюдия к бессмысленным крикам, к крещендо агонии, которые мы в итоге услышали в исполнении тех же самых солнечных вод.

Но не могу сказать, что я и мой друг доктор Карлсберг наслаждались суматохой и гвалтом. Многим нравился этот участок – но не нам. Мы предпочли бы пришвартоваться в какой-нибудь укромной заводи двадцатимильного берега. Пышное изобилие звезд не нуждается в прикрасах, в популярных радиостанциях с нескончаемой радостной рекламой. Не нуждается в них и плавное спокойствие воды, которым наслаждаются в сумерках; не требуются ему украшения из визгов шумного ребенка, обиженного братьями или сестрами. Однако правила парка обязывали все суда швартоваться с наступлением темноты и до рассвета в пределах причального комплекса.

К слову, ровно в тот момент, когда мы обсуждали, не нарушить ли нам это досадное правило – после того, как пять ночей подряд терпели радиопередачи и шумные карточные игры под пиво, – появились первые знамения того, что пробуждалось в водах. Мы стояли на якоре в лесистой бухте в восточной части озера, ловя последние лучи заходящего солнца. Вели серьезную беседу, потягивая бурбон, и в итоге пришли к согласию: следовало уединиться еще несколько дней назад, – люди сплошь и рядом нарушали правила, а потому, пожалуй, даже странно, что мы так долго терпели неудобство.

После этого мы пришли к более волнующему заключению: наша инертность, по всей видимости, объяснялась тем, что мы оба чувствовали легкую слабость на момент прибытия – реакция прямо-таки противоположная той, которую мы проявляли в подобных поездках.

Да, возраст брал свое. В то время, о котором я повествую, мне было пятьдесят девять, а Эрнсту – ровно семь десятков. Однако же стоит здесь отметить, что людьми мы были активными. Оба – заядлые пловцы, много и часто бегали, а также, бывало, ныряли с аквалангами во время благословенных профессорских летних каникул. Мы вознамерились покончить со странной ленью и увериться в собственной независимости. Виски запили темным пивом и провозгласили место нашей стоянки своей новой пристанью. С новоявленной свободой, предвкушая предстоящие часы покоя, мы наблюдали, как пурпурные тени просачиваются в лес, сходящийся к берегу. А затем, когда последние и едва ли не горизонтальные лучи солнца прорезали озеро, мы вдруг увидели на поверхности слой причудливой краски – маслянистый, змеящийся радужный покров, то ли воспламененный, то ли разоблаченный новым углом падения света.

В нем смешалась целая палитра цветов, чуждая нашему опыту – как и опыту любого здравомыслящего человека, как мы тогда искренне считали. Ибо явление это порождало шок, характерный для столкновений с доселе полностью неизвестным. Иноземным был не только цвет покрова, но и то, как он проходил сквозь солнечные лучи – если искажался, то лишь слегка, и оставался ярким, жутко отчетливым в закатном зареве. Видение, дарованное секунд на десять-пятнадцать, лишило нас дара речи на долгие минуты, и мы то и дело перебрасывались недоверчивыми взглядами. А после, когда стали обсуждать впечатления, мы поняли, что речь столь же бессильна в разъяснениях, сколь и молчание. Никто не станет осуждать антропологов за слабые знания оптики и вероятных преломляющих свойств газообразных выделений с поверхности горных озер. Абсолютная уникальность явления оказала на нас такое острое воздействие, что, признав неспособность найти объяснение случившемуся, мы еще долго терялись в догадках. И все-таки даже острый ум устает постигать феномен, к которому не существует ни подхода, ни толкового словаря. Когда на озеро опустилась кромешная тьма, мы сдались. Эрнст налил нам бурбона.

– Давай довольствоваться мистическим объяснением, Джеральд, – улыбнулся он. – Скажем, дух озера дал выход своей мане, наградил видением двух старых шаманов, покинувших стадо в поисках...

– Эрнст! – небрежно прервал его я и встал со стула. – Пригаси фонарь. Глянь на воду у берега. И на деревья. Только не прямо. А краем глаза.

Мы стояли на корме, за спинами горел притушенный фонарь. Долго мы вглядывались в берег. Мне не почудилось. Настолько неуловим был проблеск неземного цвета, что казалось, мы видим лишь его слабый отпечаток на сетчатке глаз. Но он не исчез – нежной, туманной окантовкой шел по нервному краю озерной воды и стволам ближайших к ней деревьев. Стоило взглянуть на цвет прямо – как он пропадал, но странным образом окаймлял все, что попадало на периферию зрения. На второй раз видение проступало не так ярко, но оттенок, вне всякого сомнения, был тот же.

– Как же он чертовски смутен! – сказал Эрнст после долгого молчания. – Как отзвук резкого свиста в ухе. Может статься, перед нами визуальное эхо той первой цветовой вспышки.

– Но он не исчезает!

– Верно. Так и есть. Не исчезает, будь я проклят! И есть в нем что-то еще, нечто...

И слова его так точно совпали с моей мыслью, что я невольно высказал ее вслух:

– Да. От него так и веет... Злом.

2

Скажете, два старых философствующих дурака? К счастью, оба мы были в том возрасте, когда собственная глупость предпочтительнее чужого «здравомыслия». В результате последующих эксгумаций и сравнений наших ощущений мы пришли к выводу, что слабость, одолевшую нас, определенно вызвала озерная вода. Ранее на пробу она показалась нам шипучей, и теперь мы признали, что чуть ли не на подсознательном уровне – настолько эфемерным было ощущение – распробовали в ее вкусе болезненную, неприятную ноту. Более того, цвет, который не мерк на протяжении всей ночи, почти наверняка исходил от воды и, таким образом, был ей присущ. А оттенок на деревьях, следовательно, появился в результате впитывания влаги корнями.

Так что на шестой день плавать мы не стали, решили проверить, как изменится наше самочувствие. Вместо этого вернули яхту к причальному комплексу и отправились в поход по берегу.

Тропинка была невероятно узкой и плохо ухоженной, тянулась на более чем двадцать семь миль и сильно петляла, то и дело уходя безумным поворотом от замкнутой кривой озера, и разглядеть воду у нас получалось крайне редко. Прогулка наша оказалась не приозерной вылазкой. А глубоким погружением в древний лес.

А еще принесла нам открытие столь же тревожное, как и вчерашнее, – хоть и более постепенное, накопительное по воздействию. Мы надеялись удалиться от зловещей сущности озера, но игрой судьбы лишь подходили все ближе, с каждым шагом среди массивных деревьев.

Я, разумеется, осведомлен, что нахождение в глухом лесу оказывает легкое галлюцинаторное воздействие на людей, привыкших к открытым пространствам. Людям, знакомым в первую очередь с городом или равнинной провинцией, нелегко поверить в истинность этого феномена. Жуткие религиозные верования, зачастую связанные с культурами глухих лесов – наиболее известными их них являются друидические, – уходят корнями в мистическое мировосприятие, с незапамятных времен порождаемое лесом в человеческом сознании. Ибо чащи разрушают стабильное положение человека во времени. Столетние тени нашептывают, что плоть его превратится в суглинок еще до того, как он успеет малость состарится, – убеждают, что он столь же недолговечен и ничтожен, как их собственная одноразовая лиственная масса.

Но место, куда мы попали, обладало иной аурой – в ней было гораздо больше буйной злобы, чем обычно присуще архетипическому благоговению.

Деревья плотной чащи были широкими, скрюченными. Стволы разрослись до внушительных размеров, а кора на первый взгляд отдавала чешуйчатым, тревожно-ярким блеском. Огромная жизненная сила и глубокий недуг в равной степени пропитывали мрачную растительность.

Всякого рода насекомые на земле и в воздухе вызывали сходные впечатления. Все живое – осы, мухи, жуки – выглядело необыкновенно крупным для своего вида, и сильнее всего разница отмечалась в муравьях. Маленькие силачи увеличились более чем на два дюйма в длину. Они то и дело попадались нам на пути, роились такими ватагами, что мы неминуемо давили их, и, по сравнению с обычными муравьями, эти двигались неторопливо и неуверенно. Обостряющаяся после давок вонь муравьиной кислоты наводила бесконечно удручающую и тревожную атмосферу. Огромных, жирных мясных мух вилось вокруг столь же много, сколько и муравьев. Они неуклюже сновали во влажном сумраке, непрестанно врезаясь во вспотевшие щеки то ли по странной вялости, то ли по неумелости. И с легкостью отгонялись взмахом ладони.

В молчании прошло несколько миль. Натуралистами нас не назовешь, но мы неплохо разбирались в экологических нормах региона. Так что регулярное нарушение величин каждой второй малой формы жизни, отмеченное в душном, изменчивом, пожалуй, даже подводном полумраке леса, порождало в нас бесформенную тревогу, от которой слова замирали на губах.

Наконец, Эрнст остановился. Порывисто, как человек, вырвавшийся из удавки, он воскликнул:

– Невероятно! Неужели всего этого до нас не замечали? Происходящее – не сон! Перед нами – исключительный феномен, локализованный буйный рост... гипервитализм...

Конец фразы вышел сбивчивым, так что мы невольно улыбнулись, но затем я быстро кивнул.

– Верно. Но не забывай: сюда никто не ходит. Не слышал, чтобы на пляже кто и словом о прогулке обмолвился. Да и рейнджеры, как видишь, за тропой не следят. Может, они и вовсе недалекие, или так привыкли к месту, что совсем его не замечают.

Вне всякого сомнения, отдыхающие воспринимали лес исключительно как декорацию, фон для полноценного живописного катания по озеру. Как и многие американцы, они прикипали к блестящим игрушкам на моторах, к технологическим удовольствиям. Если бы на берегу оборудовали больше удобных мест для пикников, пожалуй, люди и сдружились бы с лесом. Но долина чересчур крутыми склонами срывалась в озеро, и берег, за исключением искусственного пляжа и нескольких безлесых выступов скал, особо не прельщал лодочников. Вокруг автостоянки и пляжа оставили плотную полосу из высоких, почтенных деревьев, но дабы предоставить больше места для кемпинга, эти насаждения проредили, подлесок скосили, а человеческие ноги с характерной разрушительной силой вытоптали все остальные менее массивные и долговечные формы жизни.

Мы с Эрнстом шли дальше, безмолвно впитывая пылкую, порочную энергию, от которой словно бы пухли и гнулись стволы, а крупные навозные жуки раздувались и пьяно шатались. Продолжая путь, мы то заводили разговоры, то смолкали. Я почувствовал, как черная печаль холодит сердце. Вскоре стало казаться, что как душой, так и телом, я пробираюсь сквозь безвоздушное пространство, где страх смутными тенями цепляется за меня, дабы не дать продолжить путь, замедлить, лишить всякой воли к движению. Наконец, я не сдержался:

– То же ощущение, что и от воды, Эрнст! Но в разы сильнее! Та же тяжесть, и печаль, и угроза...

– Да. И взгляни вниз, Джеральд.

Время перевалило далеко за полдень, и мы уже несколько минут как спускались в сравнительно узкое ущелье, ведущее к плотине. Эрнст остановился передо мной и указывал вниз, где тропа вилась среди деревьев и уходила в еще более темный, еще не встречавшийся нам сумрак. Пожалуй, я уже раз упоминал, что погруженные во мглу стволы имели очертания, которые словно слабо тлели внеземным окрасом, нет необходимости развивать описание этого сверхъестественного свечения. До дна ущелья мы прошли полпути и все еще находились в нескольких сотнях футов над озером, но в совокупной тени горы и лесного полога видели отливы – столь же ясно и безошибочно, как на прибрежных деревьях прошлой ночью.

Мы отправились дальше – и движение наше, должно быть, смотрелось пантомимой робкого изумления; крадущаяся, изучающая поступь, как у двух старых кошек, ступающих в незнакомую комнату. Взгляды наши обводили все вокруг с брезгливостью исследующих пальцев, страшащихся прикосновения к невообразимой грязи. По пути вниз мы вполголоса обменивались скупыми фразами.

Стоило приблизиться к дереву, как оно разом лишалось окраса, в то время как остальной пейзаж на расстоянии продолжал лихорадочно переливаться. Однако ощущения, что цвет ускользает с нашим приближением, не было; ибо едва уловимое горе, слабейшая, ледяная слабость в сердце, которые, как нам казалось, неясным образом навеяло переливами, – эти чувства словно обступали нас. Сложные эмоции, нашептываемые мысленным голосом в святилище разума, переживались сугубо лично, но при этом все же шли извне. Итак, мы продвигались, и безумное сияние пятилось от взора, в то же время вторгаясь в сокровенные уголки наших душ.

Наконец мы спустились к мосту на деревянных опорах, шедшему над горловиной озера, – с него открывался вид на плотину, что располагалась в восьми милях дальше по ущелью. К эстакадам на уровне воды крепилась проволочная сетка, так что в устье озера не заходили яхты, хотя совсем недалеко позади нас виднелась парочка суден. Мы с удовольствием вдохнули свежий воздух и оглядели лес, теснившийся по обе стороны моста.

Поразительно, но внезапное, более мощное повторение зловещего явления прошлой ночи принесло спокойствие. Нам встретился настоящий экологический феномен, вызывающий биологические и психохимические изменения в среде. У нас получилось взглянуть на ситуацию отрешенно. Мы взволнованно обсуждали, какова же гидродинамика разлива озера в окружающей экосистеме. Обменивались предположениями, даже придумывали статьи для разных научных журналов, пока не иссякло воображение.

Затем, будто в один миг, возбуждение от собственной мнимой объективности стало угасать. Тогда же, несмотря на наши детальные гипотезы о психохимическом воздействии, которые должны были нейтрализовать любую странную эмоцию, меня охватило ощущение, и я могу его описать только как глубоко пугающее. Эрнсту я ничего не сказал – быть может, он, почувствовав то же самое, также решил смолчать. Но когда я охватил взглядом дюжину миль леса, которую нам предстояло пересечь, когда посмотрел на озеро, с глади которого за время нашего разговора исчезли все лодки, когда всмотрелся в затененную воду, чьи аритмичные колебания казались нечеловеческой пародией на речь, – когда глазами я искал видимую причину чувства, но так и не смог найти, дыхание мое все больше и больше стихало с едва уловимой, но абсолютной уверенностью в том, что мы с Эрнстом не одни.

И в нарастающей, невыносимой тишине я громко воскликнул:

– Продолжим путь!

Эрнст, как видно, не счел мой крик странным и зашагал с такой же нервной резкостью, как и я сам. Мы мрачно двинулись обратно по тропе, взбираясь на этот раз по противоположному склону. В одночасье мы распыхтелись и встревожились. Боролись с жутким гнетом несколько часов кряду, течение которых определялось лишь неуклонным убыванием дневного света, просачивающегося на откос.

Ближе к закату мы устроили привал на голом холмике. До лагеря оставалось четыре мили, и излишнее промедление грозило нам возвращением в полной темноте. Но идти без передышки и свежего воздуха мы были больше не в силах. На холмике рос огромный одинокий дуб; мы сидели среди корней, прислонившись спинами к стволу, и глядели на ало-золотые солнечные лучи, бархатом укрывающие склоны. Эрнст, переводя дух, горько произнес два слова:

– Старческое отчаяние!

Я сразу понял, о чем он, и ответил:

– Да, какое уныние! Повальное уныние! Но разве не чувствуешь, как слабеет оно здесь, на чистом воздухе? Все идет извне.

– Но мыслю-то я! Вспоминаю каждую неудачу, вспоминаю последний месяц Гудрун в больнице. Открыл в себе...

– Эрнст. Я тоже. Но мы лишь стали на день старше, чем вчера! Внезапное отчаяние и дряхлость – просто неестественны, они не наши...

Вот слова и высказаны вслух. Мы молча переглянулись, пока они отзывались эхом в наших мыслях. Эрнст весьма мрачно улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он. – Я уже всерьез предпочел поверить в заблуждение, чем признать то, что едва интуитивно улавливал. Но, разумеется, даже чувства тончайшего интуитивного уровня могут вызываться химическими процессами, быть следствием этих невероятных... миазмов.

– Конечно! – охотно согласился я, но мысль продолжать мы не стали.

Чуть погодя Эрнст произнес:

– Знаешь, на мосту я думал о городах к югу от гор – тех, что снабжаются озером, и куда, на деле, приезжает большинство наших товарищей-отдыхающих...

В эту секунду между мной и небом взмыла очень большая летучая мышь и, колеблясь, кинулась мне прямо на лицо.

Точнее, я решил, что это была летучая мышь, за первые пару мгновений оценив ее размеры. Но когда она пронеслась рядом, а затем снова взвилась вверх, замышляя новую атаку, я разглядел мотылька. Тельце у него было размером с крысу, крылья – толщиной в две ладони, каждое покрывал мех, и они рассекали воздух медленными, слабыми взмахами. Мотылек нырнул, и в слепом омерзении я отмахнулся от лишенного челюсти насекомого. Я видел, как его антенны, похожие на стебли травы, выгнулись над моими пальцами.

Подбитый, он во второй раз взмыл в воздух и, выскользнув из тени дерева, поймал лучи заходящего солнца погнутыми крыльями. И на шоколадных чешуйках мы заметили тусклое сияние невозможного цвета: тлеющего, неземного, уже хорошо нам знакомого. Когда же существо замешкалось в воздухе, а мы в ужасе глядели на него, – тогда-то мы вдруг ощутили, как дерево за спинами зашевелилось.

Нам не померещилось. Дрожь, протестующее вздымание твердой коры отозвались болью в позвоночнике, а громадные корни под бедрами искрутились и вцепились в землю. Мы вскочили на ноги. Эрнст в порыве отвращения ударил мотылька тростью, разбив ему черный глаз-шлем. Несчастный мутант вильнул в сторону и влетел в землю.

Мы обернулись на дерево: оно – отчетливо, до последней ветки! – извивалось в едином, жутком, волнообразном спазме! Ветра не было, и земля – даже слегка – не дрожала. Дерево – раз! – и двинулось, а потом снова замерло.

Оно двинулось, и теперь уже мы стояли, как вкопанные – не знаю, как долго. Когда, наконец, ко мне вернулся дар речи, я произнес с ошалелой свирепостью:

– Надо что-то предпринять! – И так глупо прозвучали эти слова в потусторонней тишине, что мы оба расхохотались. Больше мы не пытались ничего говорить. С отчаянной целеустремленностью пустились по тропе трусцой, чтобы преодолеть мили до того, как на наш путь, проходящий среди жутких деревьев, опустится тьма.

3

Сейчас мне кажется странным, что по возвращении на пляж вскоре после наступления темноты мы устроились на кормовой палубе нашей яхты и выпили черного кофе, щедро сдобренного бурбоном. Только и всего.

Известное дело, что всякий раз, как границы возможного размываются неслыханным явлением, разум испытывает в целом такой же шок, как и, скажем, при столкновении с авто на скорости тридцать пять миль в час – то есть при сильной, основательной встряске. Потрясенный человек не осознает, как чрезвычайно быстры его движения, как пронзителен голос или неустойчив поток мыслей. Другие уверяют: это шок, – и человек, отдохнув, понимает, что это правда.

Мысли путались, едва ли убеждая разум, что мы осознаем происходящее, в то время как на деле мы оцепенели. Разве что не с благодарностью мы посматривали на шумное сборище четы Грегориусов на яхте слева; шум радио и разговоры за пивом, обступавшие нас, приносили отчетливое успокоение.

Долгое время мы вяло впитывали окружение и звуки, целебный настой привычности, и с жаждой глотали намешанную кофейно-огненную смесь.

Вскоре спокойствие и рассудительность вернулись к нам – но с места мы не сдвинулись. Ибо когда начали формулировать отчет о произошедшем, который намеревались передать парковым рейнджерам, то осознали, что в наших впечатлениях присутствует глубокая двусмысленность. Химическое или еще какое загрязнение – то, что вызывало удивительные аномалии как в фауне, так и во флоре, – да, об этом бы могли свидетельствовать. Но при этом нам пришлось бы рассказать и о сопутствующих психических эффектах; и вот тут уже нас сковала страшная неопределенность.

Неточность памяти тоже никакой роли не играла. Ибо даже на яхте, невзирая на близкое присутствие сородичей, затмевающих своим гамом все остальное, мы продолжали ощущать тонкий и, несомненно, знакомый холодок в душе.

Чувство звучало эхом по сравнению с испытанным в лесу, но восприятие наше обострилось сверх меры и ошибки быть не могло.

Вот так, путем самоанализа, мы мгновение за мгновением изведывали мучительное, ускользающее сомнение: каждое скорбное изучение самых мрачных наших воспоминаний, каждое непреодолимое видение самых страшных и ненавистных образов, хранящихся в сознании, – было ли все это результатом нашего личного отчаяния, или же оно было вызвано контактом с иным, настойчивым сознанием, неким Другим, жаждущим испытать наши самые сокровенные муки и способным получить к ним доступ совершенно фантастическими способами?

Воистину, именно в последнем мы и были почти совершенно уверены! Прошло немало времени, прежде чем мы, наконец, признались в этом друг другу обильным потоком слов, а после сидели, смолкнув от мысли, как же далеко нас обоих отнесло, образно выражаясь, от причала здравомыслия. Звуки мира прорезали тишину: вопль протеста из-за деревьев, ребенок, зовущий братьев и сестер обедать, триумфальный хлопок карт, раскрытых миссис Чатсуорт на яхте Грегориуса.

– Разве больше никто ничего не чувствует? – пробормотал я. – Да, ощущение слабое. Да, люди невнимательны. Но кто-то обязательно должен был заметить! Если не... ауру, то хотя бы слабость после контакта с водой!

– Нет! Заметь, питьевая вода сюда поступает, похоже, по трубопроводу. Только купание или нахождение в озере дает тесный контакт с водой. А мы, кажется, единственные пожилые, кто плавал регулярно и подолгу. Остальные пловцы молоды и энергичны.

Я насмешливо покачал головой, но Эрнст настаивал:

– Наш возраст и пристрастие к самоанализу позволяют нам прекрасно определять уровень собственной энергии, и при этом даже нам потребовалось пять дней, чтобы обнаружить тончайшее из ощущений. Теперь, когда мы разглядели то, чего не увидели другие, – воздействие возросло. Быть может, сильнее всего на градус, или два, но воздействие это активно и фактически на подсознательном уровне затрагивает всех присутствующих.

– Мы разглядели то, чего не увидели другие, – вторил я. – Эрнст, этот цвет. Ты сейчас его где-нибудь видишь? На воде? На деревьях?

Мгновением позже осознание отразилось на его лице. И он, вслед за мной, обомлел.

– Не исключено, что загрязнение затронуло лишь часть озера...

– И все же перед нами цельный водоем, и вода в нем находится в постоянном движении. Загрязнена она уже давно – насекомые не могли вырасти за ночь. Так почему загрязнение не распространилось, проникая во все вокруг вплоть до сосудистых систем деревьев, в четверти мили выше берега? Почему не распределилось стандартным образом?

– Намекаешь, что оно... прячется там, где слишком много свидетелей?

Думаю, Эрнст рассчитывал, что слова прозвучат с суровой иронией, но было в них больше испуга и зарождающегося прозрения. Я кивнул.

– Раз мы верим обсуждаемой нами ранее интуиции, давай и это предположение признаем. Так как, уверяю тебя, Эрнст, я чувствую то же самое. Когда я ощущаю эту Инаковость, вместе с ней я ощущаю и убийственное терпение. Ты тоже его чувствовал – я же вижу.

Он встал.

– Необходимо обратиться к рейнджерам. Сейчас же. Даже если такова правда, делиться ею нельзя. Сообщим только о заражении, встревожим их материальными доказательствами. Если есть что-то большее, то не стоит торопиться, пусть оно вскроется само, ибо пока оно таится в такой тьме, у нас вряд ли получится что-то разобрать.

Нам пришлось пройти полмили по подъездной дороге к пляжу, чтобы добраться до главного шоссе, где стоял пропускной пункт и начиналась дорога к домику рейнджеров. Мы явственно ощущали то, что могу описать лишь как оттаиванием сердца, – едва ли не пьянящее освобождение от страха, который ранее безжалостно, не переставая, терзал нас. Немного погодя встречающиеся деревья уже не источали угрозу – только ночную свежесть. У пропускной будки мы задержались удовольствия ради – дорога к домикам рейнджеров снова привела бы нас к берегу, к точке в двух милях ниже общественного пляжа.

– Есть четкая, стабильная граница, – сказал Эрнст. – Навскидку, скажем, в полумиле от берега. Во время прогулки мы не удалялись от воды дальше этого расстояния, и аура ни разу не слабела. Но теперь мы определенно вышли из ее области.

– Да, и как же это прекрасно и приятно! Дьявол, она материальна! В нее можно проникать и ее можно покинуть – вот и вся ее особенность.

Когда я взглянул на Эрнста, ожидая согласия, он отвернулся.

– Идем, – сказал он. – Вдруг они рано ложатся.

Опять свернув по направлению к озеру, я испытал неприятное чувство – очень похожее возникает, когда холодным утром приходится надевать грязную одежду, потому что чистой нет.

И только мы повернули, как увидели, что на пункте вывешен знак «Мест нет». Как у пристани, так и в зоне кемпинга собралось много людей, но свободных мест оставалось не меньше дюжины. Хоть нас толпы и раздражали, мы все же посчитали такое отношение к отдыхающими, которые, вероятно, специально ехали сюда многие мили, довольно бессовестным. Мы и без этого шли в быстром темпе, подавляя мрачную, неуклонно накатывающую тревогу, но мысль о том, что рейнджеры окажутся нездоровы или в определенной степени недееспособны, заставила нас ускорить шаг.

Я упоминал, что правила швартовки на озере почти не соблюдались. Одна из причин – в последние дни пара рейнджеров не появлялась на людях. В день нашего приезда тот, который помладше, дежурил в будке, а к сумеркам спустился к причалу. Мужчиной он был мускулистым, с длинными редеющими волосами и ранними залысинами. В руке у него виднелся блокнот, но мне его движения показались какими-то сбивчивыми, к тому же я не видел, чтобы он что-то записывал. Примерно через четверть часа он резко встал и ушел.

На второй день показался рейнджер постарше. Худощавый мужчина с плохо подогнанными вставными зубами, которые он постоянно поправлял, из-за чего казалось, что он постоянно ощеривается. Он подъехал на пикапе, но так из него и не вышел. Сидел в салоне, глядя на пляж и скаля зубы. По сравнению с коллегой он казался более бдительным, но в итоге уехал, ничего не предприняв.

Мы шагнули в густеющую энергию озера. Дорога была гораздо уже той, по которой мы выходили из леса, и деревья по обе стороны росли плотными стенами. Эрнст коснулся меня пинтой бурбона, которую достал из кармана пиджака. Мы пили, не сбавляя шага.

– Тут ощущается отчетливей, – сказал Эрнст. – Гораздо сильнее, почти как в глухом лесу сегодня. Вон там, наверху, разве нет?..

– Да!

Внеземной цвет возник на верхних ветках деревьев впереди. Еще пара сотен ярдов – и зловещее, грязноватое свечение вспыхнуло вокруг, а тоска, словно крыса, принялась остро терзать сердцевину мыслей. Наконец Эрнст сказал:

– Вот и дом!

Мы видели его с яхты – добротная старая двухэтажная балочная постройка с баком на крыше и небольшим пирсом, у которого стояли пара яликов и более крупная лодка. Но теперь, со стороны леса, он выглядел как ферма прошлого века, не имеющая выхода к морю, – скорее, мрачное, архаичное семейное жилище, а не служебное жилье госработников. Над крыльцом горела голая лампа, из окна на первом этаже шел скудный свет, льющийся в глубину двора, окруженного громадными деревьями, – окно походило на пламя спички, зажатое в огромных темных ладонях. На краю участка стоял припаркованный пикап – что было довольно опасно, поскольку двор обрывался крутой, не обгороженной насыпью. До нас донеслись звуки радио – весьма слабые, – но не из освещенного окна, а, кажется, из темного, на втором этаже.

Мы постучали в сетчатую дверь и принялись ждать ответа. Я бесцельно глянул наверх. И в углу веранды, ближайшем к двери, увидел огромную черную вдову, висящую в беспорядочной паутине. Тело ее было размером с мяч для гольфа, а алые, яркие, как кровь, треугольники на спинке – с ноготь моего указательного пальца. В доме раздался голос. Ровный, бесцельный звук – он словно и не хотел, чтобы его слышали. Я постучал снова, а Эрнст крикнул:

– Простите! Мы отдыхающие! У нас проблема!

Мы перекинулись не лишенными иронии взглядами – слово «проблема» едва ли описывало нашу ситуацию. Голос зазвучал снова – жуткий, бездушный. Мы взяли на себя смелость подергать ручку – дверь оказалась открыта.

Внутри нас встретил интерьер из строгого мореного дерева. Свет шел от лампочки на потолке и ярче всего освещал дощатый стол, заваленный грязной посудой и остатками продуктов. С одной стороны гостиной мы видели кухню без дверей – там царил еще больший хаос, хоть и скрытый полумраком. У противоположной стены комнаты стояла раскладушка, и на ней, глядя на нас пустыми черными, как у бобра, глазами, лежал старший из рейнджеров.

С удивительной отрешенностью он наблюдал, как мы входим в, по сути, его дом, и когда мы подошли ближе, то поняли, что с человеком произошли значительные изменения. Раньше во взгляде и в том, как он нетерпеливо щелкал зубами, сквозили резкость и энергичность. Теперь изможденная челюсть отвисла, а в глазах – таких же неподвижных, как и тело, – застыло животное бесстрастие.

– Прошу нас извинить, – сказал Эрнст, – за то, что мы вот так ворвались. Кажется, вам плохо. Мы можем помочь. Но сперва хотим кое о чем сообщить. Нам стало известно о... так сказать, загрязнении озера.

Вялый подбородок шевельнулся, замер. Я отчаялся – восковые глаза едва ли могли разобрать сложность высказанной идеи. Но тут:

– Плохо, – пробормотал рейнджер. – Еще как. Коллега тоже. Недомогание. Уже сколько дней.

– Несколько дней? – переспросил мой друг.

Голова судорожно повернулась.

– Не знаю. Много дней. Загрязнение. Загрязнение?

Тут он чуть оживился. Я заметил, что кожа его выглядела странно шероховатой, – такой она обычно становится после сильного солнечного ожога, когда начинает шелушиться, – но еще по ней шли странные трещины, я бы даже сказал, чешуйки; признак того, что повреждение затрагивало более глубокие слои. Более того, из его слов выходило, что он уже давненько лежит в помещении.

– Какое загрязнение? – спросил он.

– Вы пьете озерную воду? – поинтересовался я. – Набираете в резервуар на крыше через какой-нибудь очистительный фильтр?

Он только смотрел на меня, а когда я уже собрался повторить фразу, кивнул.

– Пьем. Я пью уже сорок лет. Никакого вреда.

– Послушайте, сэр... мистер Хармс... – Эрнст наклонился к мужчине и прочитал имя на маленькой бирке, приколотой над карманом рубашки. – Вода в озере, возможно, ослабляет организм. В отдельных зонах она светится странным цветом, ближе к вечеру – и в сумерках. А все живое вокруг – деревья и насекомые – имеет нетипично крупный размер, будто чем-то заражено, и мы полагаем, что это из-за воды, поскольку большая часть покрыта тем же самым странным цветом. Разве вы не заметили, до каких размеров тут все разрастается? У вас над входной дверью висит паук...

Эрнст смолк. Хармс, явно взволновавшись, начал облизывать губы темным, нездоровым на вид языком и пристально смотреть на флягу, стоявшую на полу на расстоянии вытянутой руки.

– Прошу, – сказал Эрнст, – лучше выпейте это.

Хармс отпил нашего бурбона, помолчал, сделал большой глоток. Затем приподнялся на подушке и настороженно посмотрел на нас. Эрнст повторил попытку:

– Мистер Хармс, питьевая вода для лагеря тоже берется из озера?

– Нет, сэр. Из колодцев Фернес-Крик. У озерной воды привкус содовой – слабый, но всегда был. Вреда от нее не будет, но туристы все равно боялись пить. А вы говорите, что нам от воды плохо?

– Мы почти не сомневаемся, мистер Хармс. И настоятельно призываем...

– Точно ли из-за озера – вопрос спорный. Раньше все в порядке было – с чего бы сейчас ему меняться? Но я болен, да, безусловно, а Арнольду и того хуже. – Он снова отпил бурбона и указал на темную лестницу в другом конце комнаты, откуда доносились слабые звуки радиостанции. – Я не вставал, не заглядывал к нему сегодня – или даже со вчера? Такая слабость накатила! И все время думаю: «И чего ради?» Оба думаем. Долго решали, ехать ли в город, а потом уже сил не стало. Так что ждем. Завтра вечером курьер привезет продукты, с ним и уедем. А я все лежу и думаю: «А какая разница? К чему все это? Что за жизнь у меня?» Знаете, я ведь родился, считай, милях в двадцати отсюда. Ходил в школу в той самой долине, что теперь затоплена. Вся жизнь моя ушла в никуда, ничего я не добился и за прожитые годы только на двадцать миль и сдвинулся. А сейчас куда мне уже уезжать?

Воцарилась тишина, и унылый тон его голоса стих эхом. И Эрнст, и я невольно содрогнулись от знакомого ощущения – считай дежавю, – вызванного скорбным красноречием этого полусельского мужчины. Нам хорошо был знаком нарастающий нигилизм, охвативший его. И, осознав, что у Хармса психическое отравление сопровождалось странным состоянием кожи и физической усталостью, меня озарила страшная догадка. Мельком я узрел смутную форму совершенного Зла – столь хищную, тотальную и безжалостную, что разум отказывался созерцать его лицо. Я не мог вымолвить и слова. Молчал и Эрнст. Хармс осушил бутылку и улегся на койку – в изначальную позу. Вспышка тоски отняла у него все силы, в то время как алкоголь быстро одурманил разум. Я стряхнул с себя страх и оцепенение.

– Мистер Хармс, вы больны. Разрешите воспользоваться телефоном. Если мы сообщим о чрезвычайной ситуации, быть может, сюда вышлют кого-то пораньше. Или хотя бы подготовят все необходимое для вашего лечения.

– Нет никакой чрезвычайной ситуации, сэр. У нас все под контролем, и помощь не нужна. Курьер нас отвезет. А сейчас я бы поспал. Не принесете еще виски? Оно помогает.

– Мы заглянем к вашему напарнику и принесем вам воды из лагеря и виски. Сон пойдет вам на пользу.

Он кивнул и закрыл глаза. Мы отошли от него, чтобы шепотом обсудить положение дел. Условились сообщить обо всем соответствующим службам, как только Хармс уснет, затем убедиться, что у рейнджеров есть все необходимое, а потом и самим отправиться на боковую.

– Не следует нам оставаться с ними, – отважился сказать я после краткого мига сомнения.

Эрнст резко кивнул:

– И уж точно не рядом с озером. Возьмем спальные мешки и устроимся среди деревьев недалеко от шоссе. Если сами... заразимся, делу это никак не поможет. Здесь оставаться нельзя.

Вот так и было высказано то, что мы оба чувствовали последние несколько мгновений, и мы с тревогой оглядели большую, слабо освещенную комнату. Хармс провалился в сон. Из темноты на верху лестницы – помимо тошнотворного радиобормотания – теперь доносился выразительный холод и какой-то запах.

Или же не запах? Ибо в моменты сильного страха обоняние, по-видимому, способно уловить своего рода духовное прикосновение, посредством которого внимательный разум как бы осязательно подмечает саму мысль и настроение того Другого, чье присутствие он предполагает. Если то, что доносилось до нас в потоке холодного воздуха, было запахом, то походил он на дуновение из склепа; но если невыносимая опасность ночи привела нас в столь сильное напряжение, что мы ощущали сокровенную мысль Другого, – тогда мысль эта, без всякого сомнения, несла в себе холодную и ненасытную ненависть.

Мы переглянулись – как я полагаю, ждали, когда другой начнет отрицать то, что мы так ясно чувствовали.

– Надо проверить второго рейнджера, – сказал я наконец. Голос прозвучал слабо и глупо. Мне не хотелось подниматься по лестнице. Я пожалел о потраченном на Хармса виски, а потом вспомнил о собственной фляжке – она оказалась наполовину полной бренди. Мы выпили, а потом Эрнст вытащил из-за пояса фонарик.

Вполне разумное решение, поскольку от одной мысли о том, что нам придется шарить по темным стенам лестницы или коридора второго этажа в поисках выключателя, меня охватывало отвращение. За прошедшие несколько мгновений весь дом вплоть до последней доски приобрел пугающий, тошнотворный вид. Он был нечистым в полном смысле этого древнего, мистического понятия.

Мы ступили на лестницу, но не успел Эрнст включить фонарик, как мы остановились. Поскольку увидели на верхних ступенях отчетливый ореол неземного цвета – уже хорошо знакомый нам оттенок наверняка охватил и весь верхний коридор.

Медленно, постепенно, мы поднимались на второй этаж. Холод усилился. Зловоние – если это было только лишь оно – обострялось, и жутко звеневший сквозь него тоненький голосок радио сообщил нам о больших скидках на пластинки в далеком городе. Мы добрались до верхней площадки и заметили, что один из дверных проемов – ближайший к нам – имеет более яркий ореол, чем остальные.

Дверь была приоткрыта – оттуда и доносилось радио. Мы застыли на месте.

Из комнаты доносилось приглушенное шевеление, – совершенно скрытый, незаметный шорох. Потом раздался звук, словно некая большая, вялая масса пришла в движение, а затем – слабый скрип пружин, за ним – тихий стон; это был мужской голос. А после – самый тихий, но ужаснейший звук из всех; влажное хлюпанье, как от лакающего языка или всасывания. И хотя в те мгновения я не сумел отыскать никакого мыслимого объяснения услышанному, внутри у меня все заледенело от страха. Застывший рядом Эрнст надломленно и испуганно вскрикнул:

– Чем ты там занимаешься? Кто ты такой?

И включил фонарик. Сильный, уверенный луч белого света развеял темноту коридора.

Затем мы услышали встревоженный крик – тот же мужчина – и не поддающиеся описанию шлепок и шарканье, за которым последовало быстрое, похожее на шепот движение.

Доски пола и стены заскрипели в комнате, к которой мы так и не осмелились приблизиться ни на шаг, а нас окатило ощущением, что нечто ее покидает. Мужчина зашелся мучительным кашлем. Такой явственно человеческий звук выдернул нас из ступора. Мы бросились внутрь. На кровати лежал человек без рубашки, свесив одну руку на пол. Окно было распахнуто, и в свете звезд виднелось сильное раздражение кожи на шее, туловище и руках. Очевидно у него было более глубокая стадия того же недуга, что и у Хармса. Сотни взаимосвязанных трещин эпидермиса местами уходили сильно глубоко. В луче фонаря кожа приобрела необычный черноватый оттенок. В целом она походила на узоры высохшего, растрескавшегося в пустыне после весенних дождей ила.

Признаюсь, нами овладело такое омерзение, что мы совершенно не хотели к нему прикасаться. Взявшись за край одеяла, мы осторожно перевернули мужчину на спину, в центр кровати. На лице морщин и трещин оказалось меньше, чем на теле, а глаза были широко раскрыты, но взгляд смотрел в пустоту. Почувствовав каплю бренди на языке, он охотно сделал несколько глотков. Мы уложили его обратно, и несчастный сразу же провалился в сон.

Дышал он ровно, без труда, поэтому мы укрыли его, закрыли окно и вернулись вниз. Телефон нашелся в комнате рядом с той, в которой так и спал Хармс, и наш последующий сеанс с этим аппаратом прошел настолько безнадежно и досадно, что я чуть не завопил от ярости. Мы упрямо не обсуждали друг с другом все самые странные недавние находки; вместо этого, считай, нацелили свою тревогу и спешку на то, чтобы вызвать по телефону медиков для двух рейнджеров. Начался наш звонок с наскоро произнесенного слова оператора: «Подождите». Вернулась она к исходу десятой минуты, и началась череда переводов на другие линии, прерванных соединений, ожиданий и новых переключений – вереница выводящих из себя недоразумений, затянувшаяся почти на целый час. Весь управленческий аппарат парка бился в конвульсиях. На пару с Эрнстом мы провели урывчатые беседы с четырьмя разными людьми, причем у некоего «исполняющего обязанности помощника шерифа» получилось поговорить с наименьшими перебоями. Мы поняли, что выбрали худший момент, чтобы просить о помощи.

Менее чем часом ранее все транспортные средства и сотрудники в распоряжении администрации, а также все имевшиеся передвижные медицинские пункты, были направлены в долину на окраине парка. В той части обширного горного заповедника (крупнейшего в штате) зрела буря и произошла авария: из-за сильного ветра два автобуса, набитых двумя отрядами бойскаутов, слетели в овраг. Выжившим, застрявшим в салоне, гроза сулила смерть – автобус завяз в ручье, и повышение уровня воды легко бы их затопило. Летние дожди были не редкостью на территории парка, а в районе аварии вероятность того, что ливень затянется до раннего утра, составляла пятьдесят процентов.

Потому резкость заместителя, пожалуй, можно понять – когда я повторил симптомы рейнджеров, он рявкнул:

– Послушайте. Они при смерти?

– Ну, состояние у них тяжелое, но я не могу с уверенностью сказать, умирают они или...

– Тогда, ради бога, освободите линию и ждите курьера. Вы сами сказали, он приедет завтра. Если получится, сообщим ему, что надо приехать чуть раньше, хорошо? Либо ждите, либо сам везите их в Хаммер-Фоллс. А невозможного от меня не требуйте.

Разумеется, на тот момент мы больше ни на чем не стали настаивать. Тщетность усилий, подобно холодным миазмам, источавшимся домом, вызвала едва ли не физическую тошноту. Но останься у нас хоть капля настойчивости, Хармс бы нас пресек, поскольку ровно в этот момент он довольно твердой походкой вошел в комнату – сон, безусловно, придал ему сил.

– Телефон – собственность парка, отдайте. – Он забрал у меня трубку. – С кем говорю? – спросил он, затем помолчал и добавил: – Я Хармс, и мы вполне можем подождать. Я спал, а туристы из лагеря забеспокоились, что мы слегли. Верно, поедем с Ньюджентом. Ничего экстренного не случилось, сэр!

Как видно, резкость Хармс проявил в первую очередь затем, чтобы показать, что ни он, ни его коллега не в опасности, – поскольку уже на крыльце, провожая нас, он говорил вполне любезно.

– Благодарю за беспокойство, но не стоит выставлять ситуацию безнадежной, когда на деле это не так. Я присмотрю за Арнольдом, пока не приедет Ньюджент. Мне уже лучше. Есть у вас еще виски? Оно помогает.

– Возьмите мой бренди. Утром мы принесем еще.

– Буду признателен. Да, мы приболели, но что ж в этом противоестественного? Сходим к врачу и мигом поправимся. Обычная простуда, вот и все.

4

На обратном пути в мерцающей лесной темноте нас снедала странная резкость в последних словах Хармса.

– Понятое дело, он не хочет демонстрировать недееспособность перед работодателем. Гордый чудак, скажем так, – предположил я.

– Да, но как он выразился! «Ничего противоестественного», «обычная простуда». А ведь мы ни словом не обмолвились о... странностях. Он решительно отрицает свои ощущения. В самом-то деле, как он мог ничего не почувствовать?

Я замешкался с ответом.

– Знаешь, у меня возникло ощущение, что все не так просто. Вот что хочу сказать: его упрямство и уверенность удивляют как раз таки потому, что чувство это так отчетливо. Многие будут искать помощи, если окажутся застигнутыми врасплох сильными эмоциями и тяжелыми симптомами. Его словно предупредили, рассказали обо всем заранее. Да, он подвергся влиянию, но почему-то едва ли потрясен.

– Или же мы наблюдаем в его состоянии депрессивный эффект, коварную инертность.

Когда мы подходили к нашей яхте, миссис Грегориус помахала толстой рукой и крикнула нам:

– Дорогие профессора! Присоединяйтесь к нам! У нас есть отличное пиво. И картофельные чипсы. Научим вас играть в червы!

Компания ее пила только коктейли, но в самом начале они видели, как мы потягивали пиво, и с чего-то решили, что никакой другой алкоголь нам не по нраву.

Я склонил голову. Миссис Грегориус нравилось считать нас европейцами, – полагаю, потому, что мы были профессорами, – и я старался вести себя подобающе; к слову, еще это помогало сохранять между нами дистанцию.

– Чрезвычайно заманчивое приглашение, – ответил я. – Но нам – как вы там выразились? занудам? – нам, старым занудам, нужен полноценный сон.

– Чепуха! Давайте к нам, пиво неплохое!

А это уже сказала миссис Чатсуорт. Чатсуорты – худощавые жители среднего Запада. Она всегда приговаривала «Чепуха!», а затем выдавала разного вида обходительности: «Чепуха! Жульничаешь ты вдвое больше меня. Просто ночь сегодня выдалась удачная!» Она носила очки в оправе со стразами, хотя справедливости ради следует отметить, что стразов было в меру.

Я понимал, что нам следует как-то ответить на их неоднократные приглашения. И в то же время, утомленный долгим, мучительны днем, я, как мне кажется, искал обычного освобождения от бремени, возможности разделить тьму с временными соседями. По тому, как все четверо встревоженно вздрогнули, я понял, что на мгновение они поверили, будто я собираюсь подняться на борт. Но я лишь приблизился к яхте, положил руку на планшир и учтиво сказал:

– Мы очень ценим вашу доброту, но у нас и правда выдался тяжелый день. Только вернулись от парковых рейнджеров. Вы в курсе, что они оба больны?

– Уже подтверждено? – спросил мистер Грегориус.

Остальные молча моргали. Болезнь. Нам сразу стало ясно, что о болезнях они и слышать ничего не хотят. У толстого мистера Грегориуса – более грузного, чем жена, – были желтоватые щеки и, вероятно, высокое кровяное давление. Миссис Чатсуорт сильно кашляла от сигарет – наверняка предраковый симптом, – а муж ее, самый тихий участник компании, над которым подшучивали за то, что он больше всех пил, демонстрировал, на мой взгляд, откровенную желчность, намекающую на больную печень. Они приехали к озеру, чтобы спастись от мыслей о недугах, о неумолимой эрозии тела. Неловкое молчание и почти осязаемая враждебность в ответ на новость побудили меня высказать предположение менее суровое, чем я намеревался изначально:

– Да. Помощь уже едет. Но мы надеемся, что в озере нет ничего... вредного. Только если легкий привкус?

– Чепуха, – произнесла миссис Чатсуорт, но далеко не привычным дружелюбным тоном.

Ее муж – лысый мужчина с тонкими, как грабли, конечностями и маленьким брюшком – сказал:

– Да что уж там. Многие города берут отсюда воду. Ясное дело, все с ней в порядке. Должно быть, подцепили какую инфекцию.

Тут они отвернулись, чтобы обменяться анекдотами о вирусах гриппа, игнорируя меня.

Пока мы собирали снаряжение и провизию с нашей яхты, я почувствовал прилив раздражения.

– Черт возьми, Эрнст! Другие должны что-то чувствовать. Да, они поверхностные, много пьют, никогда не остаются наедине с озером; может, по натуре они не наблюдатели, а еще моложе, сильнее – да, да, да! И все это ровным счетом ничего не объясняет! Отрава в этом месте слишком сильна – во всяком случае, слишком отчетлива и дурна, чтобы остаться незамеченной. Не может быть, чтобы из ста пятидесяти людей только двое...

– Мы думаем лишь о том, о чем нам показали, как думать. Мы – единственные, кто столкнулся с явлением в полном объеме и научился замечать его воздействие. Так что теперь, когда оно уже не так интенсивно, он все равно, как ты говорил, совершенно отчетливо для нас. И все же, Джеральд... – тут мой друг наклонился ближе и понизил голос, – я верю, что мы чувствуем одно и то же. Думаю, сейчас оно, пусть и ненамного, но все же сильнее, чем когда мы вернулись с нашей лесной прогулки.

Мы взвалили на плечи вещи и – скорее всего, к удивлению соседей – отправились к шоссе. Мы были измотаны; каждую клеточку тела словно вывернули наизнанку и лишили сил, и все же мы, считай, удвоили темп, чтобы добраться до границы ауры озера, – настолько приятно ощущалось сопутствующее послабление страха. Перейдя шоссе, мы отыскали рощу, куда не пробирались ночные ветры. В краткое мгновение сознания, в котором я пребывал после того, как улегся, чистый воздух вокруг казался мне бальзамом, а аромат нетронутых деревьев – пьянящим вином.

Очнулись мы на рассвете. Таким чистым было утро, и так светло казалось на сердце, что перспектива вновь очутиться в нечистой близости от озера представлялась непреодолимо отвратительной.

– С аурой надо покончить. Чтобы следом не увязалась!

Вспышка гнева Эрнста отразила мое собственное невысказанное желание уехать как можно дальше от озера. В свете нашей ночной детоксикации оно виделось гораздо более отталкивающим, чем прежде.

– Предлагаю совершить утреннюю пробежку, – сказал я. – И разогнать кровь перед трудным днем.

Мы спрятали вещи там же в роще, сменили ботинки на легкие кроссовки и отправились в путь, прихватив пару фляг и пятую бутылку бурбона, которую намеревались отнести Хармсу.

Сначала мы пробежали по шоссе около мили, затем повернули назад и во весь опор промчались мимо пропускного пункта по дороге к дому рейнджеров. Прием сработал – но возможно, в утренний час аура слабела. Однако же дурной осадок, несомненно, присутствовал в воздухе. Внезапное ухудшение настроения и всплеск болезненных и горестных воспоминаний, почти материальное ощущение угрозы, напряжение тела, – все это замедляло нашу скорость и аэрацию крови, но не останавливало.

Хармс быстро ответил на наш стук с задорной улыбкой – надо полагать, он нас ждал. Лицо его мало изменилось, но при естественном освещении производило более страшное впечатление. Предложенный виски его обрадовал, но на предложение пользоваться только той водой, что мы принесли, он не отреагировал, сменив тему.

– Чувствую себя прекрасно. Арнольд поел овсянки, выпил кофе – хотя, признаться, кожа его выглядит плохо. Ну и ей-богу, вы про этого паука говорили? – Тучная черная вдова так и валялась в паутине: насест в ярде над дверью все еще оставался в тени. – Боже, ну и гигант! Ждите, сейчас что покажу.

Он нырнул в дом и через мгновение вернулся с пистолетом двадцать второго калибра. Почти не целясь, он выстрелил, и огромная луковица атласного брюшка паука лопнула, как пузырь. Хармс подмигнул нам.

– Все со мной будет хорошо, премного вам благодарен, – сказал он, вернулся внутрь и закрыл дверь.

Мы почти выбежали со двора, как тут Эрнст сказал:

– Смотри!

Створки верхнего окна – комнаты Арнольда – были открыты, а сам он стоял и глядел нам вслед. Утреннее солнце освещало дом. Покрытая трещинами, чешуйчатая грудь рейнджера и шелушащееся лицо составляли чрезвычайно омерзительное и нещадно четкое в свете зрелище. Мы помахали ему. Он лишь глядел на нас в ответ. А его глаза – страшно-неподвижные, с белыми ободками – хранили непостижимую тайну, поскольку выражали либо слабоумную безучастность, либо ступор ужаса, – и я никак не мог определить, что же именно.

– Видишь следы на стене? – внезапно спросил меня Эрнст, нарушая пристальное молчание. – От подоконника – вон там – вниз по диагонали к берегу озера в нижнем углу стены?

Слова Эрнста прозвучали магическим заклинанием – я словно разом перенесся со двора на темную лестницу, в прошлую ночь. И когда взглядом проследовал по описанной им линии, волосы на затылке у меня встали дыбом. Следы были невнятные – считай, царапины на потертой отделке. Но складывались они в дьявольски четкий узор, в нос снова ударило зловоние и накатила тошнотворная, выжидающая тьма прошлой ночи, когда луч фонаря Эрнста уничтожил давящие тени. За телефонными разговорами увиденное отошло на второй план, и с тех пор ни один из нас о ней не вспоминал. Теперь же я сказал:

– Мы оба уловили, как что-то покинуло комнату, верно? Именно это ощутили?

– Именно это ощутили.

Я взглянул на своего дорогого друга, с которым был знаком двадцать лет. В колючих черных глазах, прикрытых снегом косматых бровей, мне мерещился смех. Я с трепетом сказал ему:

– Мы сошли с ума, Эрнст.

– Совершенно спятили. Помнишь наджальский миф о Наблюдателях? Наблюдателях, что борются со злом? Людях, чей разум наготове? Нам выпало стать ими, Джеральд.

– Мы позавтракаем, выпьем и поговорим.

Эрнст кивнул.

– Приготовим яйца с канадским беконом и галетами, выпьем пару больших чашек кофе с виски и поговорим. Нужно подготовиться.

5

Мы развели небольшой (и незаконный) костер в лагере на обочине шоссе и поглощали еду, как волки. За виски для ирландского кофе пришлось вернуться на яхту, но благодаря охватившим нас решительности и беспристрастности, нам не составило труда выработать четкий план действий и спокойно пройти обратно к озеру.

После, пока я первым делом настраивал свою портативную пишущую машинку, Эрнст готовил кофе. Затем, взбодрившись щедрыми порциями напитка, мы приступили к составлению журнала наблюдений за все шесть дней нашего пребывания на озере. Мы использовали метод, разработанный по итогам пары археологических раскопок, в которых мы участвовали – разумеется, исключительно как любители. В ходе обсуждений с Эрнстом я составил первый черновик с большим количеством пробелов, отдал ему на сверку, и он вписал между строк дополнения.

Благодаря такому подходу мы подметили многое, чему прежде не уделили должного внимания.

В самый первый день один ребенок резво бегал туда-сюда по пристани. Его отец налетел на рыбу – как он думал, карпа – в неглубокой бухточке в западной части озера. Он уверял, что размером рыба была в треть лодки. «Прямо как старое бревно! Мы будто его разбудили! Уплывал он такой озадаченный! Мама сказала, мы его, верно, сильно контузили!»

Семья уехала на следующий день – по большому счету, из-за насмешек отдыхающих, которые вызвал рассказ. Мальчику с гнусавым голосом и дурной осанкой – такие редко вызывают симпатию у взрослых – дали прозвище. Все стали звать его «Большая рыба» – у него были пухлые, очень напоминающие рыбьи, губы. Мы даже вспомнили, как Чатсворты и Грегориусы похохатывали над ситуацией. Наивным, хвастливым энтузиазмом несчастный юноша вызвал бурные издевки со стороны сверстников, которые вылились в слезы, потасовки и отъезд семейства Большой рыбы следующим днем. Эрнст вспомнил, как мельком увидел лицо матери в окне машины, выезжающей из парка.

– Уже тогда я поразился, – сказал он, – а сейчас все яснее понимаю этот взгляд. В нем не было ни гнева, ни мстительности, женщина даже не смотрела на отдыхающих. Она была просто напугана, жутко напугана. И в последний миг – думаю, именно он укоренил воспоминание в моей памяти – я уловил, как она обвела взглядом все полотно – воду, берег, холмы. Ее пугало все это место в целом.

– Встреча с девятифутовым карпом – думаю, мы вполне можем допустить, что они правда его видели, – кого хочешь испугает.

– Нет, Джеральд. Дело не только в этом. Одна встреча с необычным животным не внушит такого глубокого и всепоглощающего страха, не проходящего за целые сутки. Сдается мне, она видела цвет и ощутила ауру озера; быть может, поняла, что та скопилась в рыбе, а затем уловила, как широко она рассеялась.

– Хорошо. Помню, их отъезд вызвала явно чрезмерная реакция на приключение мальчика. Если признаем этот вывод за верный, то у нас есть цвет и аура, проявившиеся примерно в то время, когда заболели рейнджеры. Они давно пили озерную воду, следовательно, токсичные свойства она обрела внезапно. Вероятно, цвет и аура – по крайней мере, нынешнего уровня интенсивности – также возникли в определенный момент. Этому заключению противоречит следующий факт: сильно выраженный гигантизм, неестественная моторика и физическая слабость, проявляющаяся у различных форм жизни, – это свидетельствует о долгосрочном заражении, длительностью в несколько месяцев или недель. Следовательно, мы имеем дело с эндемическим заболеванием, которое за последние неделю-две начало...

– Ю-ху! Доброе утро, профессора!

Миссис Грегориус, – вероятно, терзаемая совестью за прохладное окончание разговора прошлой ночью, – махала нам рукой со своей яхты. На ней были блузка и шорты с ярким, если не сказать пугающим, цветочным рисунком. Пухлый муж, в плавках того же дизайна, также махал рукой и поднял в воздух корзину для пикника, комично изображая, как проседает под ее тяжестью.

– Небольшая вылазка! – крикнул он.

Мы улыбнулись, кивнули и выкрикнули в ответ бессмысленные подбадривания. Из трюма появилась миссис Чатсуорт в экстравагантной широкополой соломенной шляпе и помахала нам дымящейся сигаретой, приказав немедленно присоединиться к «превосходному пикнику с морем пива» и добавив, что наши извинения, оправдания и отговорки – полная чепуха. Вскоре веселая четверка – трое сразу уселись за карточным столом, а мистер Грегориус встал за штурвал – отчалила. «Бесстрашная» плавно, лениво описала дугу по глади озера.

Мы продолжили работать над заметками, но вскоре почувствовали, что исчерпали воспоминания и предположения. Пришло время приступить к запланированной исследовательской работе. Мы поставили цель повторно объехать озеро, но на этот раз строго вдоль берега, чтобы пополнить запас наблюдений.

Но, по правде говоря, была еще одна задача, о которой мы почти не говорили. Для подготовки к ней мы как раз и остановились в первой встретившейся уединенной бухте. Я достал, смазал и зарядил свой «магнум» триста пятьдесят седьмого калибра – Эрнст проделал то же самое со своим «энфилдом». Несмотря на глубокие переживания последних дней, я, надевая кобуру – она у меня наплечная, и пистолет оказался под левой подмышкой, – чувствовал себя ужасно нелепо и напыщенно. Я отпустил шутку о том, что мы – словно школьники со смертоносными игрушками, но Эрнст покачал головой, отказываясь улыбаться. Я не сдержал раздражения и сказал:

– Не станешь же ты отрицать, как нелепа эта затея? Эти две категории просто несовместимы. Окружающая нас аура никак не согласуется с конкретными, единичными... формами. Или животными, которые могут ползать по стенам и умерщвляются пулей.

– Уже одна эта мысль подтверждает, что твое бессознательное убеждение в точности совпадает с моим: эти явления, хоть и разные по своей природе, точно связаны друг с другом неведомым образом. Они как разные проявления одного и того же зла. Если веришь в обратное, то отрицай сколько душе угодно.

– Печальнее и возмутительнее всего то, мой друг, что я не верю в обратное. Есть у меня еще более невероятные мысли. Думается мне, к примеру, что Арнольду стало плохо не только из-за воды. Думаю, выглядит он так, потому что существо, взобравшееся по стене, кем бы оно ни было, кормится им.

Сложно сказать, как Эрнст воспринял мое признание – я и сам себя напугал высказанным, несмотря на шутливый тон. Мой друг только кивнул, и мысль повисла в долгом, залитом солнцем молчании.

– Оружие сейчас, может, и вполне уместно, – сказал я погодя, – но все же бесполезно.

Мы разлили себе по три дюйма бурбона. Хомо фабер, человек производящий, создал в свое время много чудес, но единицы из них доставляли столько радости, сколько виски. Затем мы открыли по банке ледяного пива и потягивали его, пока Эрнст выводил нас на обход.

Зачастую водоемы, не имеющие выхода к морю, обладают таинственной индивидуальностью, которой не хватает морю, несмотря на его широкий разлив. Меня всегда восхищали горные озера, а с парочкой я даже был знаком с рождения. Однако же это озеро отличалось от всех мне известных. Во время нашей долгой экскурсии по каждой бухте и заливу у меня впервые не возникло ощущения, что я познаю характер или «лицо» водоема. Скорее, мне казалось, будто мы исследовали очертания огромной маски, великого обмана. Золотисто-голубая вода, безупречная, слепящая пустота неба, бархатно-пышные склоны с бесконечной зеленью леса – все великолепие пестрело едва ли не тошнотворно-ярким, ядовитым оттенком преувеличения, фальши. А под безмятежной гладью меж деревьев мы слышали и ощущали вечно-беспокойную энергию. Судорожное покачивание и смешки воды, жужжание и шелест леса полнили воздух разговорами, и иной раз нам чудились обрывки фраз, всплески плохо различимых ругательств, хохот или грязные, скупые намеки на невыразимое, затаившееся внизу, на дне озера, где гнила потонувшая древесина.

День тянулся час за часом. Мы много пили и все меньше чувствовали опьянение. Воспринимали многое – но ничего не видели. Отвечали друг другу все более сжато, пока, наконец, вовсе не смолкли.

Но только солнце коснулось холмов – мы к тому моменту прошли добрых две трети берега озера, – Эрнста как прорвало:

– Глянь на цвет! Какой яркий! Погляди! И близко на тот, другой, не похож. И все же гадостней дня в жизни не припомню!

– Постой, ты слышал? – спросил я. – Послушай.

Теперь за штурвалом стоял я и сбросил скорость. В отсутствие шума мотора тишину озера прорезал тихий, резкий звук. Затем, синхронно, мы увидели маленькое белое пятнышко примерно в миле от нас – оно неслось к нам с противоположного берега.

Спустя еще пару мгновений я определил причину изначальной странности звука.

– Мчится на полном газу прямо по волнам. Слышишь, как ревет на каждом спаде? Да, видишь, как пробивает их насквозь?

Вечерний бриз надул в центре озера кроткие волны высотой в два фута, и рулевой яхты мчался наперерез, совершенно не заботясь о тряске.

– Похоже, повернет перед нами, – сказал Эрнст.

– Он не сбавляет скорости! Это же «Бесстрашная», видишь?

– Почему он не замедляется?

Судно достигло более спокойных вод и теперь двигалось со скоростью многим более тридцати пяти узлов.

Казалось, яхта не столько повиновалась штурвалу, сколько следовала по заданной траектории; как если бы мистер Грегориус – или кто бы ни отвечал за управление – удерживал штурвал в одном положении и выжимал максимум скорости.

– Он не остановится! – воскликнул Эрнст.

Я развернул нас и двинулся туда, куда целилась «Бесстрашная». Но не успели мы приблизиться, как она на полном ходу нырнула в бухту и скрылась из вида. Секундой позже раздался скрежет и треск крушения, а немного погодя – затихающее бульканье двигателей.

«Бесстрашная» глубоко и крепко насадилась носом на гранитный выступ. Вернувшиеся волны, вызванные ударом, затушили оба двигателя. Так осторожно, как смог, я подвел нас ближе. Яхта пролетела добрых десять ярдов по опасному мелководью, и мне пришлось причалить поодаль. Не успел я подойти к берегу, как Эрнст спрыгнул в воду с «энфилдом» наготове.

– Идем по одному, Джеральд! Следует проявить осторожность.

Я не стал с ним спорить; пришвартовался носом и бросил якорь с кормы, чтобы не задеть крутого гранитного выступа берега. Попутно наблюдал, как он подходит к «Бесстрашной», выкрикивая имена наших соседей. Отвечала ему лишь тишина, и он перелез через планшир. Нос яхты висел в воздухе, из-за чего верхняя части лодки была мне не видна. Я услышал, как Эрнст, забравшись на борт, потрясенно охнул. Прошло несколько долгих минут, а потом до меня донесся его громкий крик. Я закончил с яхтой и спрыгнул на берег. Не успел я миновать и половины расстояния до «Бесстрашной», как на ней снова показался Эрнст. Он был невредим, но явно в смятении. Он схватил меня за плечо свободной рукой и пристально посмотрел мне в глаза. Лицо его побледнело, губы стали сухими, а голос звучал словно чужой.

– Тебе надо это увидеть, Джеральд. Мы – Наблюдатели и, возможно, единственные предупрежденные свидетели. Мы должны знать врага. Так что взгляни на его творение. Иди же. Неописуемое зрелище.

Я забрался на борт. Зловонное месиво, набившее кормовую палубу, представляло собой нагромождение неодушевленных объектов, однако при этом все же выражало человеческую агонию – с отвратительным, четко выраженным красноречием, превзойти которое не смогло бы и скопище настоящих трупов. Карточный столик сорвало с болтов и разбило вдребезги; стулья превратились в сложные узлы из металлических трубок; гуакамоле, бобовый соус и раскрошенные чипсы яркими штрихами размазало по палубе, повсюду виднелись осколки стекла и лужи виски – а вместе с тем и другие, более плачевные и неприятные субстанции. Ибо извергнутая желудком пища и экскременты свидетельствовали о тщетной, продолжительной борьбе, о бедных хомо сапиенс в высшей степени паники и отчаянной боли. В довершение я разглядел индивидуальные фрагменты, оставшиеся от тех простых, добродушных личностей, которых мы едва знали: очки со стразами, безвкусные дзори-сандалии, топ на бретелях с ярким цветочным узором.

Я долго рассматривал открывшуюся картину, пока с берега до меня не донесся голос Эрнста:

– Загляни в рубку, Джеральд!

И я пошел, брезгливо ступая по забрызганным фекалиями обломкам. Заглянув в узкую кабину, я увидел штурмана – его выбросило из кресла, и он лежал на спине на полу.

Тут я отмечу, что за долгую и далеко не бездеятельную жизнь я повидал более чем изрядное количество жутких, фатальных бедствий, к которым уязвима человеческая плоть. И все же к встрече с увиденным оказался не готов, и до сих пор одно воспоминание об открывшейся мне картине вызывает ужасную боль. На штурмане были все те же, как и утром, яркие плавки с цветочным принтом – только по ним я опознал мистера Грегориуса. От его тела, лощеного и откормленного, осталась одна сморщенная оболочка, как от червя после встречи с пауком, – выхолощенный и усохший мешок, некогда вмещавший в себя тучную жизнь. Мистер Грегориус сократился до почерневшего, сырного остатка плоти на скелете из мела – я говорю из мела, поскольку кость в руке надломилась, как мел, стоило существу опереться на нее в попытке подняться.

Да! Он шевелился! Его перекошенная угольная маска, некогда бывшая лицом, и треснутая челюсть двигались; черные, обезвоженные губы растягивались в оскал, дабы вытянуть слова из полого горла. Он двинулся, напрягся в попытке встать, но пальцы надламывались при малейшем давлении, а от глаз не осталось ничего, кроме комков слепой, слизистой ткани в сухих, сморщенных, как изюмины, глазницах. Какое кощунство! Чтобы такое – и двигалось, сохранило чувства и сознание!

Я заявляю: описание моего следующего поступка доступно к прочтению всякому, и я верю, что никто, в ком еще жива душа, не осудит меня. Я вытащил револьвер и тут же освободил от боли мистера Грегориуса – бедного, невезучего человека, случайно забредшего в непредвиденный ад. Как могли помочь ему конвульсии и невнятные мольбы пред лицом безжалостных, прожорливых челюстей непостижимого? Две пули – в грудь и висок, и рука моя была тверда! – затушили последние, слабо трепещущие всполохи осознания безымянного случившегося насилия.

Услышав встревоженный крик Эрнста, я, пошатываясь, слез с проклятой яхты. В обращенных ко мне глазах застыл испуганный вопрос, и я ответил усеченным голосом:

– Он был жив!

Известие это невероятно поразило моего друга, но он быстро обуздал себя, завел нас на нашу яхту и поспешно вывел ее в открытые воды, в то время как я долго и сгорбленно сидел в смятении, ощущая, как тело сковывает оцепенение, и понимая, что двумя пулями навсегда истребил последние в мире остатки рассудка и покоя.

6

Мы вышли на середину озера и заглушили двигатели. Молча выпили бурбона. Сгустились сумерки, и, несмотря на то, что долго старались в тишине, все никак не могли принять увиденного – не допускали, что случившееся и вправду произошло, не могли двинуться дальше. В итоге Эрнст сказал:

– Бесполезно сопротивляться и отрицать! То было реальностью!

– Да, – сказал я. – И надо было проверить нижние каюты – вдруг остальные находились там. Но я бы не смог – ни тогда, ни сейчас.

– Не смог бы и я. Определенно. Но с носа свисала веревка – на ней в воде болталась поломанная ветка. Значит, они успели пришвартоваться. И уже тогда... враг нанес удар. Думаю, мистер Грегориус был в каюте, когда это случилось, ведь все стекла там выбило, будто нечто пыталось проникнуть внутрь. Оно проникло. И начало их поедать. Но, похоже, вытащить мистера Грегориуса не получилось. Остальная троица находилась на кормовой палубе – сбить с ног и стащить их с лодки оказалось проще. Не исключено, что враг так и сделал, намереваясь позже вернуться за четвертой, прочно засевшей добычей, однако Грегориусу удалось запустить двигатели и рвануть прочь.

Я согласно кивал, пусть даже не верил в бредовые образы, которое рисовало воображение в ответ на нашу версию произошедшего.

– Разумное умозаключение или абсолютное безумие? Черт его знает, Эрнст! Любая мысль кажется безумной, но как иначе нам все осмыслить? Существо, питающееся ужасом! Вот что оно такое! Я уверен. Оно не дает жертвам умереть даже после чудовищного истощения, увечащего изнутри, и поддерживает их жизнь, чтобы трапеза не кончалась! Наслаждается страданиями в той же мере, сколь и телами! Оно все понимает, выбирает, наслаждается...

– А аура, – сказал Эрнст. – Аура и цвет – его части. Они порождают душевную боль, не касаясь тела.

Мы выпили еще виски. Заключение прояснило панику, и в душе возродились воля и решимость. Гнев, подогретый алкоголем, воспылал – я с благодарностью ощутил, как его жар в глубине сердца вытесняет холодный страх. Вскоре мы составили план действий.

Поиски роковой стоянки «Бесстрашной» мы отложили до рассвета. Затем решили дождаться курьера, который должен был прибыть после наступления темноты, но прежде решили еще раз переговорить с рейнджерами, особенно с Арнольдом, пока их не увезли. Ибо у нас не осталось сомнений: он пережил прямой контакт с тем, что создало недавнюю трагедию, и нам был крайне необходим хоть малейший намек на природу и суть виновника.

Вряд ли кого удивит, если я скажу, что между тем, что пережил Арнольд, и через что прошла компания Грегориусов, существовало несоответствие – и несоответствие это приводило к очень скверным заключениям, которые занимали все наши мысли, пока мы направлялись к пирсу рейнджеров. Предыдущей ночью враг кормился скромно и сбежал при приближении двух человек. Сегодня он слопал четыре порции, тем самым демонстрируя чрезвычайное, непомерное обжорство.

Мы не надеялись разглядеть домик рейнджеров – прошлой ночью света в нем было мало. Но на деле уже издали с пирса нам сигналил настоящий костер. Клочок ярко-оранжевого пламени пылал у подножия пирса, и мы забеспокоились, не случайное ли это возгорание. Но пойдя ближе, услышали неистовый рев мотора, за которым последовал сумбурный хруст ломающейся растительности. Мгновением позже меж деревьев на дворовой насыпи зажглась пара фар под сумасшедшим углом. Мы помчались к пирсу и поспешили на берег.

Походило все на странное – даже чертовски комичное – стечение неурядиц, поскольку на бегу мы услышали, как во двор въехала и резко затормозила еще одна машина. Скрипнула и захлопнулась дверь. А потом мы добрались до огня.

То, что мы на первых порах приняли за выпирающие концы бревен, сложенных в кострище, оказалось совсем не бревнами. Слишком уж узнаваема у них была форма. Это были две руки и две ноги. Воздух пропитался запахом бензина. Мы, пошатываясь, подошли поближе и уставились на черный, покрытый струпьями корпус в сердцевине пожара. Зазвучал клаксон – оглушительный гудок нарушил тишину озера. Но мы не могли отвести глаз от потрескивающего, фыркающего куска в центре огня.

– Джеральд! Глянь – руки!

Слабое движение глаз, последовавшее за резким шепотом друга, принесло новое, еще более ужасное осознание. На предплечьях осталось по паре дюймов не обгоревших рукавов и манжет, однако выступающие из них запястья и кисти почернели, расщепились и скрючились – и любой, кто не видел того, что наблюдали мы всего несколько часов назад, списал бы все на сильный ожог.

– Хармс, – сказал я. – Сделал то же, что и я. Надо убираться отсюда, Эрнст, привести помощь. Власти... Оружие.

– Уедем с курьером.

Гудок повторился. Пожар не грозил перекинуться на лес, так что мы оставили его и бросились вокруг дома во двор. Курьер – как заявляла надпись на парковом пикапе в центре двора – стоял на краю двора, направляя луч фонарика на машину Хармса. Та завалилась на бок среди поломанных молодых деревьев ниже по насыпи. Рейнджер сидел в кабине, растерянно хлопал одной рукой по дверце в поисках ручки, а другой давил на клаксон, разъяренный промедлением курьера. Выглядел он почти так же плохо, как и Арнольд прошлой ночью; в луче фонаря его лицо, искаженное напряжением и страхом, походило на морду горгульи.

Курьер – худощавый и моложавый парень – вздрогнул всем телом, стоило нам подойти, поскольку мы по глупости и в тревоге выскочили из темноты по обе стороны от него, даже не окликнув. Впоследствии мы узнали, что он помогал с эвакуацией пострадавших в автобусной аварии, не спал всю ночь и долгие часы провел вблизи искалеченных несчастных. Однако на тот момент мы решили, что близкое к панике состояние вполне объяснялось внезапно увиденным лицом Хармса.

– Мистер Ньюджент? – начал я. – Простите, что так напугали вас, сэр. Я – доктор Карлсберг, а это – доктор Стернбрук. Мы вас и вызвали.

Я продолжил в том же духе – насколько получалось – ровным и ободряющим тоном все объяснял, в то время как Эрнст спустился по насыпи, и убедившись, что деревья под машиной не треснут, забрался на пикап и открыл дверцу Хармсу. Когда Ньюджент успокоился, то светил фонариком, пока мы вытаскивали рейнджера из кабины и тащили его обратно во двор. К счастью, оказался он совсем не тяжелым – легче, чем мы предполагали по его дряблому виду. Странно легким. Затем я громко обратился к своему другу, чтобы меня услышал и Ньюджент:

– Давай спустимся вместе с мистером Ньюджентом. Ты привяжешь лодку и et étouffer le feu^[1], а я помогу мистеру Ньюдженту поудобнее усадить Хармса в кузов пикапа. Я поеду с Хармсом, а ты догонишь нас на нашей машине.

Ньюджент не обратил внимания на мою французскую ремарку и в целом обрадовался предложенному плану действий. К тому времени как мы подготовили кузов и устроили в нем Хармса, он обуздал эмоции – что и было нашей целью. В процессе он несколько рассердился, осознав, что он – государственный служащий! – до сих пор не проявил никакой инициативы. Когда мы закончили и Эрнст вернулся с озера, Ньюджент отчитал нас за использование пирса рейнджеров и отказался признать, что сложившаяся чрезвычайная ситуация являлась исключением и разрешала временную швартовку нашей яхты. Достав с сиденья грузовика клипборд, он многозначительно зажал его под мышкой – скорее, просто хотел продемонстрировать атрибут власти, а не использовать его.

– А теперь скажите-ка, – потребовал он, – где мистер Джарвис?

Эрнст был готов и мягко ответил:

– Он мертв, мистер Ньюджент. Хармс облил его тело бензином и поджег – надо полагать, в бреду. Я только что погасил его. Он на пирсе.

Дрожащим голосом Ньюджент настоял на осмотре тела, и я порадовался нашей осторожности. Уже один лишь пепел и прах, показавшиеся из-под приподнятых одеял, которыми Эрнст загасил огонь, так ошарашили Ньюджента, что он готов был забиться в истерике – впрочем, нас они тоже потрясли до глубины души. Он свирепо зыркнул на нас, пятясь назад, и торжественно откинул голову.

– Требую детального изложения произошедшего. Очень детального.

Голос его звучал жутко, а ужас, вызванный трупом, явно трансформировался в параноидальное недоверие. Я радовался, что мы оставили оружие на яхте перед тем, как сойти на берег. Эрнст начал было пререкаться, но тут до нас донесся голос Хармса – я помнил его жуткий хрип.

– Ньюджент! Ньюджент! Это я! Я сжег Арнольда! Ньюджент, скорее!

Подходя в пикапу, мы увидели, как из него поднялась тощая фигура – словно из гроба восстал оживший скелет. Настолько тело его перестало походить на человеческое, что Ньюджент достал фонарик и направил его на Хармса, светом удерживая того на месте.

– Пусть горит, – сказало отвратительное, разодранное лицо, когда мы ступили ближе. – Ноги не забудьте! И руки – всего сожгите! Все до последнего дюйма в нем прогнило и распалось. Я понял не глядя! Достал из грузовика запасную канистру, Ньюджент. Ньюджент? Облил его – больше на лицо, оно хуже всего было. И поджег. Слава богу, огнем его убило! Слышишь, Ньюджент?

Я осторожно уложил Хармса обратно на спину – как же мерзко было его касаться! – и на его лице проступило спокойствие, а лишенное содержимого тело с легкостью поддалось. Эрнст сел в кабину, а я остался в кузове.

По пути к нашей машине Эрнст уверял Ньюджента, что причина болезни Хармса – загрязнение озера. Ньюджент рьяно возражал. Ему не сообщали ни о какой эвакуации – несмотря на то, что мы настойчиво запрашивали ее по телефону накануне вечером. Один лишь страх, вызванный увиденным, в итоге заставил его согласиться хоть на какие-то действия. Пока Эрнст отпирал и заводил нашу машину, Ньюджент выехал к краю стоянки у пляжа, включил фары и достал громкоговоритель.

– Соблюдайте осторожность. Озерная вода может представлять опасность для здоровья. Будьте осторожны! Озерная вода может представлять опасность для здоровья!

Он продолжал повторять нелепое предупреждение и медленно обшаривал причал лучом фонаря. Грубый, громкий электрический голос разбудил десятки людей: из палаток и машин высунулись головы, зажглись фонари, и слабые, лишенные усиления голоса начали задавать вопросы. Но только Ньюджент привлек внимание отдыхающих, как тут же прервал свое объявление и вывел пикап со стоянки. Мы рванули с места – Эрнст гнал следом.

За рулем боязливый Ньюджент превратился в настоящего демона. Признаюсь, я разделял его непреодолимое желание убраться от озера, уйти как можно дальше, освободиться от него. Пусть предупреждение не возымело эффекта – но до людей его все же донесли. Пусть просыпаются, спасаются сами; если же решат остаться – и черт с ними. Мы сделали, что могли, а сил на что-то свыше не осталось.

Несколько часов мы колесили по темноте. Наконец, порывы ветра, созданные нашим движением и обдувавшие мою голову в капюшоне, нагнали на меня сон. Но вдруг я услышал голос Хармса:

– Вы про воду говорили.

Я придвинулся к нему.

– Что?

– Не только в ней дело. Меня-то как раз она подкосила. Боже правый, как же днем тяжело было! Будто меня ломало изнутри, и я пил воду нашу, понимаешь. Но Арнольда свалило другое. Арнольда прикончило то, что вышло из воды.

Когда я стал выпытывать детали, он только рассмеялся, и я умолк. Вскоре он снова заговорил окрепшим голосом.

– Все деревья заразились, и ему пришлось уплыть. Переплыл океан, спасаясь от того, что жило среди ядовитых деревьев.

Снова воцарилось молчание. А затем:

– Это я про Арнольда. Бредить он начал этак в середине дня, когда мне плохо стало. Едва мог по лестнице взойти, когда он кричать начал. Я забрался к нему, держал его. На вид не изменился, но что болтал! Парень в жизни у океана не селился, но уверял, что всегда жил и сейчас продолжает, и ему надо выбраться из леса к широкой воде. Я успокоил его, ушел к себе вниз и забылся – так паршиво стало, что только я лег, как сразу и отключился. Когда проснулся, совсем темно было. Сквозняк с лестницы дул, так я решил, что Арнольд дверь свою открыл. Тишина стояла, и я уж подумал, что сплю и все мне снится. Я поднялся по лестнице. Дверь была открыта, а в комнате – пусто. Не знаю почему, но я не пошел на улицу его искать. А тихо к окну подошел. Медленно и осторожно подошел, выглянул наружу. И увидел Арнольда. Он стоял в воде у пирса, рядом с берегом. И там, в воде, что-то рядом с ним было, на нем, вокруг него. Вцепилось в него, как паук в жука, которого высасывает. Господи, по виду больше всего паука оно напоминало, размером с Арнольда, а цвета такого нигде не найти на Божьей земле! Помоги мне, Господи! Смотрел я на него, не шевелясь, не бросился на помощь, пока не увидел, как он, насытившись, слез с Арнольда и исчез в воде. И все то время, что он не разжимал хватки, Арнольд дрыгался, сопротивлялся, и губы его шевелились, словно он молил – или молился...

После долгого молчания я спросил:

– Как вы затащили его на пирс?

– Затащил на пирс? – От тона Хармса у меня побежали мурашки. – Не затаскивал я его – сам заполз, там я его и нашел, как прибежал.

Снова воцарилось молчание, и я не решался его нарушить. Хармс продолжил:

– Принес бензин. Работал быстро. Он перевернулся на спину и открыл рот, будто сказать что хотел. Язык у него словно орех грецкий был – такой, у которого скорлупу раскалываешь, а он весь черный и сморщенный. Бензин ему в рот попал, и когда он его распробовал, то кивнул, словно поторапливая меня. Когда я понял, что он отошел, бросился бежать. Чертов грузовик был на передаче и съехал с насыпи.

Дорога теперь шла прямо, но нас все еще окружали неосвещенные и дикие пейзажи. Мне показалось, что среди звезд на востоке я увидел занимавшийся рассвет. Когда Хармс снова подал голос, в его тоне слышалась неприятная насмешка.

– Знаете, от чего я умираю, профессор? От глупости. Умираю, потому что полный дурак. Шэрон, сестра моя, говорила быть начеку, всегда. «Следи за цветом», говорила она. У отца ферма была в той самой долине, где сейчас озеро, и семья одна, что дальше в долине жила, вся полегла – то ли отравились, то ли болезнь всех истощила. В тот год я из дома съехал, но, Боже, почему не поверил? Шэрон так настаивала – почему не поверил? Знаете, она меня в рейнджеры и устроила. Лет как тридцать назад, даже больше. Для того чтобы я смотрел, понимаете, следил за цветом. Видит Бог, дурак я такой, смеялся про себя над ней все тридцать с лишним лет, но наблюдал в итоге не зря. Раз вам не все равно, профессор, раз хотите остановить его, поезжайте к ней, поезжайте к сестре, мисс Шэрон Хармс. Она знает, что это за штука. Скажу вам адрес, а вы повторите.

Я охотно согласился. Он так настойчиво требовал меня повторить адрес снова и снова, что я спросил, как он себя чувствует и не боится ли потерять сознание. От призрачного лица, окутанного спальными мешками, донесся лающий смех.

– Потерять сознание, профессор? Спасибо вам за добрые слова, но внутри меня все мертво и прогнило. Чувствую, как все там разжижается и распадается, словно мокрый картон. Все во мне, кроме разума, погибло. Не боюсь я потерять сознание, сэр!

А следом мне в уши ударила громкая вспышка, которую от неожиданности я опознал только через мгновение – то был выстрел из пистолета двадцать второго калибра.

7

Пожилая дама с парой кошек в доме – такой концепт предполагает определенные сопутствующие детали: вышитые одеяла, фотографии, громоздящиеся на каминной полке, запах варящихся заготовок.

Хоть мисс Шэрон Хармс и была пожилой дамой с уймой кошек – с топазовыми и опаловыми глазами, толстых и лоснящихся, апатичных или враждебных, вспрыгивающих на каждый предмет мебели в маленькой гостиной и с них же медленно слезающих, спящих, свернувшись калачиком, – случай она представляла совершенно уникальный. На стенах, малых по общей протяженности, простирался лабиринт из настроений и образов. Наброски, акварели, картины маслом и гравюры покрывали каждый квадратный дюйм. И пахло внутри далеко не варениями. А красками, растворителем, фиксатором; основным тоном были чернила – так сказать, дыхание бодрого ума.

В ней самой тоже чувствовалась жизненная сила. Невысокая и худощавая, а черты лица и само лицо – крупные. С возрастом ее кожа, скорее, подтянулась, чем обвисла, а сильный нос и изящный, слегка выступающий подбородок говорили о властном, но добром характере. Стекла в очках стояли толстые, и все же взгляд у нее был живой и твердый, проницательный.

Мы, не удержавшись, разглядывали многочисленные работы – ведь несмотря на разнообразие тематик и использованных материалов, в них прослеживалась авторская рука – но, пожалуй, мы предались этому занятию, дабы отсрочить болезненный разговор. Мисс Хармс тепло и кратко поблагодарила нас за нескончаемые комплименты – тем не менее вполне заслуженные. Что вкупе с ее общим спокойствием выдавало в ней такого же стоика, как и ее брат, ведь о его самоубийстве я сообщил ей по телефону накануне, и новость наверняка даму потрясла.

Только я начал объяснять произошедшее, как она, дрожащим голосом, остановила меня и угадала симптомы брата, перечислив их с красочной точностью. В заключение сказала:

– Но это не симптомы болезни, профессор. А следы, оставленные убийцей. И убийца живет в озере.

Слова эти еще больше уверили нас, что, по сути, утаив часть информации от Департамента шерифа – откуда я и звонил мисс Хармс, – мы поступили правильно; они также сулили нам потенциальную союзницу, хорошо осведомленную о встретившемся нам кошмаре, и я заволновался пуще прежнего, как бы нас не задержали. Ведь после самоубийства Хармса мы остановились на обочине, и я на пару с Эрнстом придумал чуть менее правдивые показания для властей. Склонность Ньюджента к паническому недоверию явно сквозила в его тираде о «безответственности», даже после того как я объяснил, что никак не мог предугадать действия Хармса.

В любом случае никто не стал подвергать наш рассказ детальной проверке, поскольку в участке остался один-единственный рассеянный помощника шерифа – он и взял у нас показания. Обман наш заключался по большому счету в опущении определенных фактов: я ничего не сказал молодому помощнику о последнем разговоре с Хармсом, а про «Бесстрашную» мы сообщили только то, что видели, как она вылетела на мель, пока сами спешили к пирсу рейнджеров, и да, мы были уверены, что вид у ее владельцев в то утро был неважный. Одним словом, сделали все возможное, чтобы подтолкнуть власти к обнаружению ужасного крушения, не упоминая о немыслимых явлениях или гуманной, но незаконной эвтаназии.

Мы настойчиво подчеркивали факт загрязнения озера – это в свою очередь задело Ньюджента, и он принялся возражать, но препирательства между нами привели к благоприятному результату: у помощника шерифа лопнуло терпение и он, поспешно записав показания, отправил нас восвояси. Такое рассеянное отношение к работе имело очевидную причину. Разговоры диспетчера с офицерами на выезде, транслировавшиеся через динамик на стене, свидетельствовали о непривычно высоком показателе аварий и беспорядков в разных районах округа.

Я не претендую на звание эксперта криминологии, но два убийства-самоубийства, в отчаянии совершенные главами семей в разных городах в один и тот же день, – тревожная закономерность. Один из случаев был многим чудовищней других: беременная мать накачала детей снотворным, облила их и комнату бензином, а затем подожгла. Помощник шерифа, к нашему удивлению, не обратил на сообщение внимания; бесконечный поток известий об авариях на шоссе, жестоких стычках в барах, бунте в исправительном учреждении и даже о буйствующей бешеной собаке, – все это он словно слушал вполуха, неохотно, и то лишь для того, чтобы выцепить конкретный запрос, с которым мог помочь.

А вот Ньюджент явно все услышал – и отметил, как жутко это происшествие схоже с нашим. Однако же мысль эта не побудила его допустить, что наше паникерство обосновано, – наоборот, он лишь больше укрепился в своем отрицании. Сдается мне, страх, начавший одолевать его двумя днями ранее, когда случились аварии с автобусами, в тот момент наполнил беднягу до краев. Даже сейчас, вопреки его неоспоримой причастности к последующему неописуемо гнусному злодеянию, я не осуждаю его за жесткую позицию (имею в виду – психологическую). Когда мы закончили давать показания и Эрнст, выяснив у помощника шерифа, что округ берет воду из озера, предположил, что пагубное воздействие воды частично ответственно за бедствия, о которых передавали по радио, Ньюджент яростно заявил:

– Мистер Карлсберг, я сейчас же позвоню начальству, потребую немедленно начать проверку озерной воды и лично вызовусь руководить проведением этой проверки, так что уж поверьте, сэр, мы сделаем все возможное, чтобы разобраться в этой вашей проблеме, поэтому хватит сыпать обвинениями на парковые службы мне в лицо, говорить, что именно они виноваты в загрязнении или в чем там еще, и дождитесь, пожалуйста, достоверной информации, прежде чем сеять панику, – дела и без того плохи.

За этим колоссальным предложением последовали и другие, и мы с Эрнстом одним взглядом договорились больше не упорствовать – никакого результата, кроме как незначительных действий и так уже перегруженной полиции, это бы не принесло – а бросить силы на выведывание у Шэрон Хармс информации о новом Враге. Мы прервали тираду Ньюджента, поблагодарив его за помощь, и согласились передать мисс Хармс сообщение от помощника шерифа о том, что вскрытие брата, вероятно, состоится только через несколько дней, поэтому отдать его сразу не смогут. Затем мы предоставили слугам общественного блага действовать по своему усмотрению и ушли.

Теперь же, разглядывая творчество мисс Хармс, я ощутил приближение новых, еще более пугающих открытий. За ласковым терпением, с которым она переносила внимательный осмотр работ, таилось беспокойство, словно женщина ждала продолжения некоего неотложного дела, затянувшегося на неопределенный срок. Картины же не только приводили в восхищение искусной техникой, но и намекали на пугающе широкую осведомленность о сверхреальном – что, как бы зловеще это ни звучало, и было целью нашего визита. Мотивы преимущественно были мифические: символические монстры, фантастические пейзажи, массовые ритуалы, передаваемые загадочными красноречивыми жестами и атмосферой, гигантские города с причудливой архитектурой, сцены сражений грубых армий под инопланетными небесами. Ни один приверженец толкования человеческих снов – кем мы с Эрнстом, помимо прочего, и являлись – не смог бы оторвать взгляда от этих полотен.

А когда мы, наконец, обуздали себя и устроились на диване, с которого мисс Хармс согнала не менее четырех кошек, – что же, тогда наши взгляды притянула еще одна картина, да с такой силой, что мы снова вскочили на ноги. Ночной сельский пейзаж: дом, сарай и колодец на фоне голых деревьев фруктового сада. Деревья эти принимали кривые, неприятного вида крученые позы, и любому стало бы понятно: они извиваются, и движение это не может вызвать ни один земной ветер. Однако помимо этой зловещей детали на холсте вырисовывался еще более поразительный и леденящий душу элемент, общий для деревьев, дома, сарая и колодца, а именно – слабое гало, полихроматическая испарина, очерчивающая все до последней детали.

Для этого адского сияния использовались, разумеется, земные цвета, но смешанные в совершенно чуждый спектр – желчный, свинцовый и в то же время испещренный тайными, мерзкими оттенками жуткой радуги. Рисунок являл собой венец призрачной недосказанности. Я повернулся к мисс Хармс и, боюсь, сказал с изрядной долей драматизма:

– Мадам, эта картина – не только показатель вашего мастерства, но и свидетельство здравости нашего рассудка. Страшное доказательство. Блеск, который вы запечатлели – на который намекнули, – именно его мы видели на озере, где встретили вашего брата.

Судя по всему, последние мои слова внесли толику горя в овладевшие мисс Хармс гордость за свои работы и волнение, но в ответ она промолчала; затем ее губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, и наконец, потерянно улыбнувшись, произнесла невпопад:

– Не хотите чего-нибудь выпить, джентльмены? К сожалению, у меня остались только пиво и бурбон.

Мы не преминули одобрить бурбон и воду. Когда она вернулась с кухни с керамическими кружками, глаза ее раскраснелись пуще прежнего. Мы выпили. Порции бурбона были щедрые. Выпустив долгий вздох, которым обычно заканчиваются слезы, она произнесла:

– Благодарю за похвалу. Соглашусь, прекрасная картина. Боже мой! Подумать только – нашлись люди, кому я могу рассказать. Кто знает, что это – правда. Похоже вышло, верно? Видите, как густо краска лежит на ореоле? Долго корпела, поверьте. Но запомнилось мне все в деталях. На той ферме жил мальчик, мы дружили в детстве, и цвет этот, чем бы он ни был – существом или чумой, – убил его. Поглотил. Я на всю жизнь его запомнила. Почти пять десятков лет хранила память о нем, ждала, когда он вернется. И вот этот день настал. И он забрал моего брата Хаззарда – так же, как забрал Дэнни Саймса.

Мисс Хармс так явственно овладела боль, что Эрнст, извинившись за нашу опрометчивость, предложил оставить разговор на следующий день. Она не просто покачала головой, а воспротивилась всей сущностью. Одним решительным движением ее миниатюрное тело воспряло с новой энергией.

– Нет, сэр. И не думайте, доктор Карлсберг. Что меня сейчас утешит, кроме мести? Хаззард мертв по моей вине, и ничего не исправить. Но месть – уже что-то. Всяко, черт возьми, лучше, чем ничего, как сказал бы отец.

– Но как вы можете быть виноваты в смерти мистера Хармса? – запротестовал я. – И как...

– Прошу, доктор Стернбрук. Давайте договоримся. Буду обязана, если сначала вы поделитесь, что вам известно, потому что мой рассказ займет намного больше времени. А еще я хочу показать вам пару книг. Но прежде, чем мы начнем, давайте договоримся. Если хотите убить врага, ничего от меня не скрывайте. Это и мой бой, джентльмены, – что бы мы ни делали. Я слишком стара, чтобы меня дурачили и лишили шанса выполнить важнейшую из задач. Так что никакого рыцарства – только открытый диалог. Уговор?

Ее откровенный и насмешливый взгляд исключал всякую высокопарность, а колким высказыванием о возрасте она попала в точку. Однако не только это побудило нас поспешно и с улыбками согласиться на ее предложение. Ибо опасное, сверхъестественное свечение, воплощенное с непревзойденным мастерством на полотне, наш непостижимый враг с совершенно иного конца бесконечного спектра Сущностей Вселенной принял такой четкий облик, что перед его лицом различия полов были бессмысленны. Нашим оружием была одна лишь истово хрупкая человечность, свойственная каждой рожденной женщине и каждому рожденному мужчине.

Потому Эрнст достал наши заметки. Он зачитал их вслух, а я дополнил их попутно пришедшими в голову воспоминаниями. Мисс Хармс задавала уйму вопросов. Как четко проявлялось минимальное «загрязнение» кемпинга и пляжа? Точно ли растительность в этих зонах не фосфоресцировала? А что насчет психологического эффекта? Был ли он болезненным – или же ощущался как послабление давления, как радио, громкость которого убавили ручкой настройки? Если судить по отметинам, что мы видели на стене дома, – какого размера могло быть существо, оставившее их? Что конкретно брат говорил о размере твари, напавшей на Арнольда?

Все вопросы вели в том же направлении, куда стремились наши собственные мысли. В глубинах пугающих предположений мы различали тайную, омерзительную цель и развитие Врага. Закончив рассказ, мы в гробовом молчании ожидали откровений мисс Хармс. Она встала, потирая плечи ладонями, словно озябнув. Печально улыбнулась.

– Начну с того, что наполню кружки.

Так она и поступила – с той же похвальной практичностью, что и ранее. Сделав два смачных глотка, она начала:

– Отправься я на озеро, наверняка нашла бы то самое место над долиной, под которым, пока не построили дамбу, была ферма. Однажды я, кстати, вместе с Хаззардом его уже находила. Он ворчал всю дорогу, но я ведь устроила его рейнджером, и за это он был меня в долгу, так что смирился. Проверить, конечно, никак нельзя было, но в итоге я решила, что мы находимся почти прямо над фермой, и Хаззард прикинул, что глубина там доходит футов этак до сотни. Что ж. Та самая ферма под сотней футов воды – если мы оба не ошиблись – это ферма Саймсов. Маленький Дэнни Саймс жил там с родителями и братьями. С Дэнни и его братьями мы учились в одной школе – думаю, она тоже там, внизу, на другой стороне долины. Там я научилась читать. Знания нам особо не прививали, да только нам много и не нужно было для фермерской жизни.

Дэнни Саймс был моим лучшим другом. Нам ведь и двенадцати не было, и вокруг столько места для игр – сами понимаете. Но в начале лета того года, когда мне исполнилось двенадцать, на ферму отца Дэнни упал метеорит, рядом с колодцем. Если вы хотите знать, как их ферма и колодец выглядели, – то вон они, на картине, что вы любовались.

Видит Бог, в то время мы невежами были – дело в начале тридцатых происходило – и не знали, как явление это назвать, но суть одна: это был метеорит. И вызвал он, я вам скажу, большую шумиху. Дэнни хвастунишкой не был, но мы не унимались, снова и снова его и двух старших братьев просили рассказать, что и как. Метеорит половиной ушел в землю, все его трогали. Состоял он из странного мягкого металла, и ученые из университета провели тест, но даже близко не смогли предположить, что это за металл такой.

Но они продолжили пробы. А все потому, что у камня был странный цвет – играл над поверхностью дымкой при взгляде под определенным углом. Вот о цвете-то как раз люди и судачили, все обсуждали и спорили, как его назвать, ведь он не походил ни на один виданный кем-либо цвет. Что более странно, дети Саймсов заверяли, что метеорит этот, лежавший во дворе, уменьшался – таял как лед, правда, лужицы после себя не оставлял. Следом университетские ученые сообщили, что взятые образцы уменьшались в размерах и исчезали из пробирок. Затем, пару дней спустя, разразилась гроза, молния ударила в метеорит, и он разом испарился. Оставил после себя дыру в земле.

На деле кое-что еще осталось, но никто об этом и не догадывался. Штука эта отравила нашу землю и воду. Фрукты и овощи в саду у Саймов выросли огромными, блестели сильно, но вот в рот их было не взять. Что касается скота – бедные животные раздувались и умирали, на теле у них появлялись крупные высохшие пятна, и доходили они до самых органов, пока тело не прогнивало насквозь, и вот стояли они, жевали траву, а потом – раз! – падали на землю, и плоть внутрь впадала.

Все это нам рассказывали дети Саймсов, а потом они перестали в школе появляться. Под конец вид у них больной был, и дети стали шептаться, что у Саймсов изо рта несет и пьют они отравленную воду, слабеют и сами того не понимают. Родители всего класса сказали с Саймсами не играть. И мне мама запретила ходить, а папа с ней согласился, хотя жалко ему было видеть, как я скучаю по другу и сторонюсь его, когда ему как никогда нужна поддержка...

Мисс Хармс заговорила быстрее, теперь уже с явным равнодушием. Продолжила историю простыми, несущественными словами, и становились они тем бесцветнее, чем сильнее накалялись описываемые ужасы. В конце концов я разглядел, что на самом деле скрывалось за суровой выдержкой: жгучая ярость и неостывшее горе, прикрытые бесстрастием и сглаженные многолетним, навязчивым обдумыванием жутких образов.

Излагала она нам не что иное, как историю уничтожения семьи Саймсов. Почва их приносила обильные плоды; все вырастало двойной величины, сочное на вид, а на вкус оказывалось тошнотворно фекальным и тестообразным. Скот, который на последних этапах упадка уже разлагался буквально на ногах, едва ли не с самого начал проявлять вялость и заметно терял вес. Но что взволновало мисс Хармс и соседей вскоре после падения метеорита больше всего, так это неясное, но фантастическое свечение, которое по ночам охватывало ферму, – оно словно исходило от каждого дерева в саду и каждой доски построек. Отец часто брал мисс Хармс с собой на охоту, к которой та питала страстный интерес, и одним поздним вечером, возвращаясь через долину, они прошли мимо отравленной фермы. К тому времени ее друг уже несколько недель не появлялся в школе, поговаривали, что мать семейства сошла с ума, а вся остальная семья слегла с болезнью. Зловещая поволока, венчающая каждую ветку и доску фермы, казалась мисс Хармс воплощением той дурной, по слухам, болезни, которая, как она боялась, настигла друга. Вместе с отцом она в изумлении разглядывала феномен, как тут из него явилось нечто ужаснее. В безветренной ночи часть сияющих, голых деревьев содрогнулась и скорчилась. С безмолвной, изломанной силой извивались их чешуйчатые множественные конечности, словно цеплялись когтями за небо в безумном поиске опоры, которая бы позволила вырвать измученные корни из ядовитой земли. Первым опомнился отец – он схватил дочь за руку, и они рванули прочь. Мисс Хармс удирала в темноту с тем же рвением, что и он, но нежный детский ум унес с собой видение, проблеск большей реальности, навязчивую идею.

Конец несчастной семье пришел через пару недель со смертью отца. Все остальные умерли прежде него, от того же ужасного недуга, что положил и весь домашний скот, хотя позже появились весомые свидетельства того, что одного из сыновей затащили в колодец, в который несколькими месяцами ранее упал метеорит. В конечном счете Обид Хармс, отец мисс Хармс, собрался с другими мужчинами в полуофициальную поисковую группу – они отправились осмотреть ферму и стали свидетелями загадочной кульминации ее окончательного падения.

Сгущалась ночь, и группа завершала составление списка жутких останков Саймсов, как вдруг странное свечение внезапно и ярко вспыхнуло повсюду вокруг. Цвет усиливался, пока не обрел вид энергетического поля или полуматериального сияния, и сильнее всего сгущался над отравленным колодцем. Ужасная сила той ослепительной полуматерии обратила группу в бегство – прочь от зараженной территории; затем феномен уплотнился, собрался в единое целое и достиг пика: взгремев взрывом, устремился в космос. Ферма, должно быть, настолько пропиталась веществом, что ее практически стерло в порошок, когда сущность внезапно ушла. Из года в год участок стоял бесплодным, пока, наконец, воды озера не сомкнулись над ним.

К концу рассказа мисс Хармс вовсю палил дневной зной, и она предложила выйти на улицу для следующего этапа – чтения.

Дом ее занимал большой участок пологой земли, который она предусмотрительно засадила деревьями и кустарниками. У подножия склона, окаймленного громадными старыми перечниками, стояли чудесная заросшая беседка и две деревянные кушетки, для которых она захватила по подушке. Она также принесла виски, лед, вазу с фруктами, а в последнюю очередь отправилась за книгами. С кушеток открывался вид на равнины типовых застроек, простирающихся от холмов, среди которых как раз и стоял дом мисс Хармс. Опухше-серое небо, насыщенное влагой и сдерживаемой энергией, висело над широкой мозаикой одинаковых крыш. До грозы, вероятно, оставалось совсем ничего.

Книги привели нас в глубокое замешательство. На мягких обложках красовались зловещие иллюстрации, снабженные жуткими аннотациями. Биография автора – некоего Говарда Филлипса Лавкрафта – повторялась на каждом обороте, и, согласно ей, являлся он известным автором «бульварных» фэнтезийных произведений, получивших широкое распространение во времена Великой депрессии.

Должен признаться, тогда наша вера в мисс Хармс подверглась серьезному испытанию. При первом взгляде на врученные нам кричащие тома мне пришла скорая и мрачная мысль, что весь последний час я внимал иллюзиям убедительной сумасшедшей, а теперь она любезно надевала на меня смирительную рубашку, дабы продлить часы бессмыслицы. Только зловеще-точное соответствие чувственных переживаний, воплощенных в картине маслом, с испытанными нами за последние дни давало основание полагать, что ей что-то известно и придется терпеливо мириться с тем способом, которым она решила этим знанием поделиться. Смятение свое мы никак не выдали, но она все же его почувствовала, поскольку замерла, повернулась и смерила нас спокойным взглядом.

– Послушайте, доктор Карлсберг. Доктор Стернбрук. Не обижайтесь, но я насмешек не терплю. Говорю так, как считаю естественным, но порядочно начитана, чтобы знать, что для образованных людей звучит убедительно, а что они посчитают чушью. Поверьте, что мнение мое об этих историях немногим наивнее вашего. Но, будьте добры, прочтите. Сначала «Цвет из иных миров», а затем остальное. Попробуйте увидеть и прочувствовать суть – детали, в которые они облекаются, не столь важны. Благодарю вас за терпение и не буду вам мешать. Кричите, если что-то понадобится.

8

Вскоре после того, как мы приступили к чтению, мое отношение к текстам балансировало на грани между раздражением и увлеченностью. К раздражению меня склоняли все очевидные художественные приемы автора. Для приятного литературного времяпрепровождения они, как правило, хороши. Автор сочетал цицероновский размах стиля, звучную аристократичность фраз с едва ли не ритуальными повторениями и символами, что придавало тексту зловещую, резонирующую выразительность. Но как раз таки из-за упора на художественность и эстетическое воздействие тексты не годились в качестве источников жизненно важных эмпирических данных, в которых мы так отчаянно нуждались для совершения контратаки на неявственного, невыразимого врага. Что касается событийной составляющей – в ней был задействован пантеон опасных сущностей, отдающих выдумкой; имена им явно подбирались для наиболее грозного, диссонансного звучания – или же то была попытка создать фонетическое факсимиле конкретных имен из устоявшейся мифологии.

В то же время увлекало меня нечто гораздо более расплывчатое и одновременно гораздо более убедительное, чем упомянутые элементы. Ибо подобно технике пуантилиста, формирующей ирреальные мазки-фразы, которые, при взгляде с нужного расстояния, раскрывают новые реальности света, повествование Лавкрафта передавало через искусственные идиомы фантазии истинную суть и смысл кошмара, с которым мы столкнулись. Точное психологическое отражение того исключительного ужаса, при котором сознание отшатывается после первого контакта, от нежной пытливой пальпации инопланетной Сущности, инопланетного голода, – вот в чем была виртуозность Лавкрафта; он играл на нитях этой прекрасной, резонирующей паутины страха с непревзойденной ясностью и звучностью.

За чтением проходили часы, душное и влажное небо стягивалось, словно напрягающийся мускул, над широкой шахматной доской крыш с пластиковой черепицей. И по мере того, как тянулся долгий день, кошки мисс Хармс вылезали из щелей дома, неторопливо подходили ближе и присоединялись к нам в беседке, пока я вдруг не поднял глаза и увидел, что повсюду нас окружали гладкие, вялые животные, и большая часть пристально наблюдает за нами зловеще спокойными желтыми глазами. Во взглядах, казалось, сквозило язвительное замечание, и в итоге я, раздосадованный тем, что никак не могу решить, веселит меня наше положение или же безмерно пугает, громко закричал в знак, как надеялся, дружелюбного протеста:

– Мисс Хармс! Прошу! Мы можем поговорить?

Она вышла из дома с той же изящной плавностью, что и кошки. С собой она захватила кухонный стул, уселась на него и, прежде чем заговорить, окинула нас взглядом.

– Мелочи в голову не берите, – сказала она. – Мы были знакомы. Он никогда не скрывал, что в историях его зачастую больше фантазии, чем фактов, а иногда наоборот. Не склонялся ни к тому, ни к другому. Так что не застревайте на неопределенностях, а сосредоточьтесь на общем знаменателе: враги извне. То, что в долине – в озере, – это лишь часть чего-то большего, одного из множества. Одна из разновидностей, но есть и другие. В большее поверить не прошу. Не имею цели убедить вас – хочу лишь раскрыть источник моего единственного условия относительно нашей совместной работы.

– Я думал, ваше единственное условие – полное и непосредственное участие, и мы на него согласились, – возразил Эрнст.

– Суть у них одна, доктор Карлсберг. Когда мы выступим против врага, вы обязаны использовать мое оружие. Разумеется, вы вольны выбрать и собственное. Но обещайте, что сначала воспользуетесь моим – обращаться с ним просто, уверяю. Вы ведь согласны, профессора?

Мы согласились – как я надеюсь, с вежливой поспешностью и теплотой.

– Замечательно, – сказала мисс Хармс и улыбнулась. – Позвольте выразиться как художник – позвольте нарисовать себя для вас. Я знаю, вы думаете или боитесь, что я деревенщина, фанатик – по крайней мере, признаете этот страх, не так ли, джентльмены? Прекрасно. Глубоко вам признательна. Тогда первое, что хочу вам передать, – мои ощущения после той ночи, когда мы с отцом проходили мимо фермы Дэнни. Если кратко – мне было стыдно. Понимаете, когда я стояла на холме и смотрела на ферму Саймсов, я все понимала. Понимала глубже, чем можно выразить словами, что там, на ферме, лежит больной Дэнни, а нечто неродное и неестественное для мира... высасывает из него жизнь. Когда я увидела, как зашевелились деревья, увидела боль в их движении, то сообразила, что же происходило с Дэнни, поняла глубже, чем можно выразить словами. Дэнни мне братом был. Мы всегда помогали друг другу, и вместе ничего не боялись. И я знала, так же четко, как может знать взрослая женщина, – когда стояла с отцом и смотрела вниз на ферму – я знала, что беспомощный Дэнни Саймс лежит внутри, и нечто питается самой его жизнью, питается по собственной прихоти. Я стояла, все понимала, и мне было до смерти страшно, и я не смела сделать ни шагу, чтобы помочь другу, вытащить его из того проклятого места. Отец увел меня, но в глубине души я знала: не будь его рядом, я бы все равно убежала без оглядки. Конечно, джентльмены, для вас это прозвучит весьма по-деревенски, но истинно говорит проповедник: благословенен тот, кто отдаст жизнь за брата своего. И пусть будет проклят тот, кто не станет. Понимаете, что я чувствовала?

На этом вопросе больше всего в ее взгляде трогало смутное, тоскливое, мрачное ожидание, которого нам было не понять. С удовольствием отмечу, что в нас она не встретила того самодовольного предубеждения, которое признает потребность в чести и самоуважении у мужчин, но отрицает оную у женского пола. Должно быть, именно из-за наших теплых заверений глаза мисс Хармс наполнились слезами – а может, причиной была мысль, которую она не без труда высказала следом:

– А теперь я отдала этой твари и Хаззарда. Ведь я помогла ему устроиться на эту работу! Он обещал, что будет бдительным, но в глубине души отказывался верить. Отказывался, я знала! Но разве могла что-нибудь поделать? Простите за чрезмерную сентиментальность. Я хотела дать вам взглянуть на себя со стороны, так? Что ж, для меня все началось со стыда, стыда перед Дэнни – и, конечно же, абсолютной невозможности произошедшего. Ненависть моя к той твари никуда не ушла. И каждый день я боролась, лишь бы не забыть, сохранить веру. Остальные же причастные поступили ровно наоборот.

Я спорила и упрямилась, пока люди не начали говорить, какая я стала «унылая». Обязательно рассказывала обо всем новым знакомым, но насмешки и возражения в итоге вынудили меня замолчать, возненавидеть собственное невежество, из-за которого я не знала, как дать ответ. Вы читали о том, как Внешний мир вторгается в уединенную жизнь отдельного человека и пробуждает его? Что-то в таком духе. Что ж, меня явно пробудило что-то извне.

Когда мне было шестнадцать, я наткнулась в журнале на «Цвет из иных миров». Весь день корпела над текстом со словарем, перечитывала снова и снова. В ту же ночь написала мистеру Лавкрафту письмо, в котором объяснила, кто я такая и что видела. Ответ пришел без промедления – и такой объемный! Он всегда щедро делился мыслями, даже с незнакомцами, я бы сказала – особенно с незнакомцами. Но я отвлеклась; разумеется, он знал о случае в нашей долине – услышал о метеорите от одного из университетских сотрудников, который брал первые пробы, – и лично приезжал на место происшествия через неделю-другую после разрушения фермы Саймсов.

Вы увидите, кое-что он изменил – перенес действие на пару десятилетий раньше, изменил имена. Папу, Обедайю Хармса, он назвал Амми Пирсом, а Саймсов – Гарднерами, и подобных замен много. И я прошу вас понять: то, что он мне сказал, относится к каждой его истории – он и сам так считал. Он сказал, что за основу всегда брал правду и всегда вносил в нее некий искусственный элемент. Где-то в большей степени, где-то в меньшей, но, по его мнению, истина всегда должна казаться искусственной. Потому что чистые истины – о том, что вовне есть враги; враги, рожденные иным пространством и временем, и при этом все же питающиеся людьми, жаждущими людей, – такие истины люди будут воспринимать разве что как фантазию.

В результате завязавшейся переписки мисс Хармс переехала в город, где проживал Лавкрафт, поскольку там, к ее радости, ей выпадали редкие встречи с наставником, согласным облегчить тяжелую и одинокую ношу, которую молодая девушка взвалила на свои плечи. Она «стояла за прилавком» в аптеке, а большую часть выходных занималась уборкой чужих домов – и через два года поступила в городской колледж и начала обучаться искусству. Лавкрафт, воспитанный и образованный человек, живущий в благородной бедности с незамужней тетей, занимался с мисс Хармс чтением, взращивал ее склонность к английскому и базовым навыкам обучения и мышления, а также познакомил со страшной мифологией, которую он, может, как он не переставал утверждать, и не изобрел, но совершенно точно открыл.

Не успел закончиться первый семестр ее обучения, как Лавкрафт умер (заболевание кишечника), а семью мисс Хармс переселили с фермы в связи с завершением строительства плотины в устье долины. Ее воспоминания о том времени окрашены скорбью.

– Бедные папа и мама. Они держались за землю до последнего, проклинали «этого чертова Рузвельта!», и я знаю, как сильно ранила папу тем, что решила уехать оттуда, где родилась. Он считал, что родной дом стал мне невыносим, был для меня отравлен. Как же он ошибался! Я должна была уехать, чтобы набраться знаний, окрепнуть и вернуться. Да, дом мой был отравлен, но меня это ни в коем разе не отвадило. А как раз наоборот! Я дала себе слово – пока жива, буду держаться как можно ближе к долине, буду наблюдать и ждать подходящего для мести момента.

Последующие годы стали серьезным испытанием для мисс Хармс. Водохранилище и окружающие горы перешли в управление паркового департамента, и проживать на приозерной территории разрешалось только сотрудникам парка. Раз за разом она подавалась на должность в парковые службы. Как ей было следить, не возрождается ли зло, – как и Лавкрафт, она считала, что оно осталось в земле под проклятой фермой, – если она не могла быть каждый день в непосредственной близости от него? Но снова и снова департамент отклонял ее заявления.

Она зачислялась на все курсы, связанные с трудоустройством, изучила каждый этап процесса подачи заявления, каждое имя в иерархии системы и неизменно получала отказ. Почему? Потому что была женщиной.

Она безуспешно упорствовала в течение шести лет, при этом работала художником и курировала галереи в городах, ближайших к парку, но все же достаточно крупных, с развитым художественным сообществом. Позже, когда стало известно об открывшейся вакансии рейнджера, она составила резюме за Хаззарда и подала его вместо своего. Ему в то время была очень нужна работа, но по навыкам он едва ли тянул на должность. Его приняли в одночасье. Она раскошелилась на машину и выучилась вождению – что далось ей не без труда. Она стала постоянно посещать озеро и отдыхать на берегу.

Между ней и Хаззардом всегда была крепкая, пусть и сдержанная привязанность, не исключавшая, конечно, серьезных разногласий в определенных вопросах. Год кончины Саймсов стал первым годом Хаззарда вдали от дома – он работал подручным на далекой ферме дяди. И как выразилась мисс Хармс, свое видение событий построил на мнении тех, кто изо всех сил старался в них не верить. Из любви к ней, а также, разумеется, из чувства долга, Хаззард согласился «следить за цветом, особенно воды». И воздерживался от каких бы то ни было пространных высказываний о напрасности этого поручения. И все же она понимала, что скептицизма в нем не убавилось. И даже более того – чем больше она выражала беспокойство, тем сильнее становилось его сомнение, которое вскоре переросло в своего рода встречную одержимость.

Здесь я был вынужден с ней согласиться:

– Да, мисс Хармс. В нашу первую встречу, когда его друг был очевидно и серьезно болен, он категорично отвергал любое предположение о заражении воды. Тут вас сложно в чем-то винить.

– Спасибо вам, доктор Стернбрук. Но рассказ мой подходит к концу, и надеюсь, теперь у вас складывается четкая картина меня и мистера Лавкрафта, и вы можете рассудить, как сильно я тронулась умом. Итак, позвольте закончить показом оружия, о котором я говорила, – мое оружие, которое вы согласились использовать первым делом. Проходите на крыльцо – я сейчас буду.

Небо стянулось сильнее прежнего, пошло угрюмыми черными пятнами. На горизонте крошечный, тонкий, как проволока, разряд молнии защекотал далекие окраины, и через несколько долгих мгновений до нас донесся раскат грома – один слабый глухой удар. Мы пересекли двор, в то время как мисс Хармс направилась к пристройке, которая, казалось, уходила под землю. Мы вошли на огороженное заднее крыльцо дома и подтянули удобные стулья из ротанга. Вокруг раскинулся висячий сад с растениями в горшках, и тут, одна за другой, во влажные джунгли начали просачиваться кошки. Вскоре подошла и мисс Хармс: с собой она несла книги, виски и кожаную сумку.

Когда мы все уселись и налили себе по стакану, мисс Хармс открыла сумку и достала четыре гладких плоских камня в форме пятиконечных звезд с обломанными концами. Хотя я не дилетант в геологии, идентифицировать тяжелый, черновато-зеленый камень – явно подверженный метаморфизму, – из которого были сделаны эти талисманы, я не сумел. Всю четверку плотно покрывали замысловатые рукописные руны. Ни по мотивам, ни по стилю мы не смогли определить культуру, к которой они относятся, однако же пышная, змеевидная симметрия и сверхъестественная, выразительная утонченность очень, как нам показалось, перекликались с кельтскими традициями. Имплицитное значение письмен подчеркивалось невероятно старым, почти полностью стершимся видом. Ни с того ни с сего, из-за пределов какого-либо усвоенного суждения, которое я мог бы вынести, ко мне пришло осязаемое ощущение древности, вложенной в четыре камня силы безобразных веков. Мы приняли их в руки со странной торжественностью и уверили мисс Хармс, что выполним обязательство и используем их в критический момент, а затем она отложила их в сторону, на полку, низко привинченную к стене позади. Втроем мы глядели друг на друга, ощущая высокое давление воздуха воплощением нашего душевного состояния. Предстояло высказать ужасные слова, сделать выводы из обсужденного и прочитанного. Наконец Эрнст произнес:

– Что ж, давайте обобщим. Заражение происходит через воду. Существо питается тем, что его пьет. Но есть у него и материальная, животноподобная форма, которая также нападает на жертв и кормится ими. Сорок лет назад мало что указывало на двойственность явления. Люди видели, как над сараем пришла в движение часть общего свечения, окружавшего ферму. Также, по видимости, существовала некая манифестация, способная утащить мальчика в колодец. А теперь – что ж, полагаю, мы все помним слова Хаззарда Хармса...

– Хорошо, тогда предположение. – Когда Эрнст начал сникать, я подхватил его мысль, при этом чувствовал себя так, будто яростно писал холст, который боялся увидеть, но обязан был завершить. – Происходит смена рациона, способа питания и изменение – усложнение – аппетита.

Мисс Хармс энергично закивала. Я поспешил продолжить.

– Оно питается посредством рассеивания по грунтовым водам и крепнет за счет растительности и низших форм животной жизни. Человека оно тоже оскверняет через воду, но, кажется, захватывает его, чтобы поглотить тело. Оно питается людьми как настоящий хищник, и, как мне кажется, причина этого – в том, что только так оно может удовлетворить растущий аппетит. Потому что от людей ему нужны и тело, и душа. И только будучи осязаемым оно способно пожинать страх вместе с плотью.

Мы все глубоко вдохнули и выпили, чувствуя, как в удивительном единстве настроений отчасти рассеивается охвативший нас молчаливый ужас. Мы обменялись кривыми улыбками. В этот момент большой, развязный оранжевый кот, льнущий к мисс Хармс, вскочил с пола на полку за ее спиной. Он растянулся, громко мурлыкая от предвкушаемого удовольствия. Настолько гедонистическим казался этот кошачий апломб, что я вздрогнул, и кот, яростно зашипев, припал к полке. В застывшей, испуганной паузе животное устремило звериные глаза-щелочки на древние звездчатые талисманы, и на морде его, казалось, отразилось звериное понимание – мгновенное и тотальное. Затем он рванул вниз и прочь с крыльца.

Мисс Хармс бросила на нас суровый взгляд.

– Если продолжим эту мысль, – сказала она. – Допустим, что предположение мистера Лавкрафта оказалось верно. Оно вовсю светилось и питалось – через грунтовые воды, как вы говорите. Выросло до определенного размера и покинуло землю, как рослая оса покидает галл дуба. И в то же время оставило в земле семя самого себя.

По равнине крыш горизонт подбирался ближе и размывался. В паре миль от нас заряженное и раздутое небо кровоточило от быстрых ударов скальпелей-молний. Окутавшие нас влажность и атмосферное давление стали почти невыносимыми.

– Но при этом, – продолжила мисс Хармс, – заметьте, как отлично новое потомство. Во-первых, скорость. Судя по вашим словам, моему брату стало плохо, как раз когда вы приехали на озеро. Скажем, самое раннее – семь дней. За неделю оба мужчины прошли от заражения до сильной слабости, а одного из них уничтожило материальное воплощение существа. Саймсы чахли месяцами. Даже если допустить, что деревья и все остальное страдали на тот момент уже несколько недель, все равно получается, что процесс идет в десять раз быстрее. Я была там месяц назад, прошла пару миль по лесу, как обычно. Если признаки были уже тогда, я бы ни за что их не пропустила – с моей-то одержимостью! И потом, что хуже всего – когда оно, в конечном счете, обретает форму, форма эта невероятно конкретная. Не смутные очертания, а нечто, похожее на огромного паука...

– Точно! – воскликнул Эрнст, которому не терпелось на несколько мгновений подхватить ход ее мыслей. – Подумайте, какая у него на этот раз была питательная база. Целый лес! Вся флора и фауна, в воде и вокруг! То, о чем вы упомянули, – это меня как раз и пугает. Увеличение рациона не просто ускоряет рост существа до определенной формы – оно улучшает эту форму, способствует более тонкой, хищной адаптации к миру. Положим, оно уже питается городами, которые загрязнили и подточили его зараженные воды. И если люди – плоть, кровь и разум, – насыщают его лучше всего остального, то представьте, как быстро оно может до них добираться.

Он замолчал, потому что мисс Хармс мягко покачала головой. Но прежде чем ей удалось что-то сказать, до нас донесся раскат. Рассеянный стук по крыше сначала ускорился, затем сменился плотным рокотом потока, и мы едва различали очертания дворовых деревьев в посеребренном ревущем сумраке.

На мгновение мы все успокоились, благодарные за всепоглощающий грохот. Застилающее изобилие дождя смыло мерзкий образ, то и дело всплывающий в моем разуме: безглазый мистер Грегориус, ползающий на подламывающихся коленях, хватающий воздух ломающимися, словно угольки, пальцами на иссушенных, пораженных гангреной руках.

Мисс Хармс разлила выпивку по стаканам, и я охотно принялся за свою порцию. Она осушила половину своего с откровенной бесцеремонностью, в которой, однако, сквозила какая-то странная грация, задумчивость. Потом взглянула на Эрнста и снова покачала головой.

– Наверняка мы знать не можем, доктор Карлсберг. Но я не верю, что все будет происходить по такому сценарию. Мое понимание исходит из того, что враг пускает корни, и независимо от того, насколько могущественным он становится, центр его привязан к тому месту, где впервые зажглось его семя. По этой причине я верю, что наши знаки старцев способны убить захватчика. Действовать придется быстро, осторожно и незаметно – и все же есть шанс пробраться к колодцу на ферму Саймсов, куда проклятая тварь погрузилась, и вырвать из земли корень ее жизни! А еще я верю, что чем она сильнее, тем дальше может удаляться от центра. Согласна, она стремится поглотить города, куда успел проникнуть ее яд. Но прежде, как я думаю, она хочет урвать столько людей с озера, сколько сможет. Сейчас она способна убить четверых одним внезапным нападением – при этом мы не знаем, сколько времени ей потребовалось, чтобы расправиться с ними. Судя по вашему рассказу, у нее в распоряжении было время до самого обеда. До массового уничтожения еще далеко.

– Именно этого существо и хочет, – быстро вставил я, чувствуя, что мы близки к определению нашей опасности, и желая, чтобы этот этап остался как можно скорее позади. – Вы правы. Оно превращает озеро в западню. Вот почему в зоне кемпинга его влияние почти не ощущается. Выражу предположение: департамент шерифа не найдет тело Арнольда, как и следов «Бесстрашной». И если кто-то из отдыхающих останется на озере, то враг аккуратно выловит их одного за другим и, как вы сказали, исподтишка откормится, дабы позже суметь переварить больший улов.

Вот все и было высказано. Мы сидели в мрачном, опустошенном настроении, готовые отойти ко сну, но не шевелили и мускулом. Молния ударила совсем рядом; деревья на мгновение замерли, вспыхнув естественным цветом, затем потемнели, и ретивый раскатистый гром разбился о крышу дома.

– Молю Господа, лишь бы все уехали, – сказала мисс Хармс. – Что же этот идиот не потрудился их как следует предупредить? Хаззард всегда подшучивал над этим Ньюджентом. Назвал его ослом и дотошным дураком. Прошу, Господи, хоть бы он не встал у нас на пути. Враг может подчинить чужой разум своей воле и обратить природное упрямство человека в свое орудие.

9

Пять дней спустя, около полудня, крепкий старый «бьюик» Шэрон Хармс вслед за нашим «доджем» проезжал последние мили шоссе до озера. На арендованном прицепе Шэрон везла мощный генератор, мотки тяжелого электрического троса и баллоны со сжатым воздухом. В багажниках машин мы разложили остальное снаряжение: гидрокостюмы, акваланги, взрывчатку, два больших подводных фонаря, модифицированное подводное ружье (винтовка водолаза, так сказать), боеприпасы, надувной спасательный плот, провизию и виски, не говоря уже о всякой дополнительной мелочи.

Несмотря на то, что сбор снаряжения занял много времени и утомил нас – пришлось посетить не один отдаленный крупный город, – мы постоянно созванивались, чтобы быть в курсе положения дел на озере. А потому были готовы к тому, что нас встретило, – но не к жуткому чувству, испытанному по прибытию. Кемпинг продолжал работу – флегматичный подросток без рубашки дежурил в пропускной будке. Он взял с нас деньги и привычным жестом сунул чеки под стеклоочистители. Мы въехали на подъездную дорогу и задолго до того, как увидели воду, услышали оживленные, радостные детские крики. Стоянка оказалась заполнена блестящими, ярко выкрашенным автомобилями – их было еще больше, чем когда-либо во все время нашего пребывания. Мы припарковались и пошли пешком к пляжу, притормаживая у окаймлявших его громадных старых деревьев. Перед нами открылась солнечная, радостная панорама, будто из рекламы ментоловых сигарет: широкий амфитеатр зелени и золотистой синевы; яркие, покачивающиеся лодочки; буйный, как у насекомых, шум отдаленных моторов; плотная, словно рой саранчи, вереница детей на кромке воды, поднявшие пронзительный и непрерывный, как стрекот сверчков, гвалт.

Мы знали, как фальшив этот фасад, знали, что залитая солнцем, овеваемая легким ветерком сцена – всего лишь маска, прикрывающая котел разложения и безжалостного уничтожения, в котором плавало неописуемое существо, притаившееся психоядное. Затаившийся в глубинах монстр убил невезучего Ньюджента – с прибытием на озеро мы задержались на один день как раз из-за визита к его вдове. Но прежде оно заставило Ньюджента подавить расползающееся беспокойство по поводу загрязнения озера.

А после, избавившись от этой марионетки, тварь, как видно, поспешно отыскала следующую – ну, или же новый человек оказался невинным, услужливым приезжим и, сам того не зная, вновь исправно пополнял кладовую монстра.

Прогремел усиленный голос:

– Греби обратно, приятель!

Доносился он, видно, с плота в нескольких сотнях ярдов от берега – там группа мужчин сидела вокруг стола – и обращался к ребенку, заплывшему за линию цветных буйков. Мегафон снова прорезал воздух, но уже другим голосом:

– Это ты там, Бобби? За своей задницей лучше следи, парень!

Юные купальщики взорвались смехом и одобрительными возгласами, а женщина с младенцем на бедре помахала плоту с берега.

Эрнст горько произнес:

– Как все мирно! Как приятно! Чего еще этой проклятой твари надо?

– Но где же ощущение? – задал я вопрос, внезапно растерявшись. – Аура сильно ослабла – или же полностью исчезла, а я чувствую ее по памяти?

Тут поразился и Эрнст. Ранее мы приглушенно, но все же воспринимали ауру озера, а теперь с трудом могли понять, осязаем мы ее или слышим отголосок воспоминания. Мисс Хармс опередила Эрнста:

– Нет. В прошлый мой визит ощущалось все не так. Стало слабее, но не исчезло. Погодите-ка.

Она подошла к ближайшему дереву и осторожно приложила ухо к стволу. Застыла и почти моментально отпрянула, а затем замерла, разглядывая дерево с мучительным восхищением. В глазах ее заблестели слезы, а потом она отвернулась.

Эрнст и я повторили ее действия. Я приблизил ухо к коре – и мгновенно меня прошибло чувство, будто я склонился над крошечным прокаженным ртом, извергавшим ненависть и скверну в самые сокровенные уголки моего разума. Не поток непристойностей – а грязную, журчащую энергию, гноящееся оживление из глубин тела скрюченного гиганта. Не похожа она была ни на мысли, ни на вибрацию, ни на запах, и все же нескончаемо напоминала все три разом, и вместе с этой смесью пришло то черное уныние, тот упадок воли, которые, как мы знали, являлись испепеляющим, близким дыханием врага. Мы отшатнулись от ствола.

Мисс Хармс обернулась к нам, смахивая с глаз слезы.

– Мне жаль, – сказала она, – снова познавать это чувство. В ту ночь ферма Дэнни ожила и полнилась им. Из-за него я струсила и подвела друга. Всю жизнь молилась, чтобы оно встретилось мне снова, чтобы я смогла поступить иначе. Мы убьем эту тварь...

Она смолкла, будто в голову ей пришла внезапная мысль, вернулась к дереву и прижала к стволу ладонь. От отвращения она стиснула зубы, но не прервала контакта, а продолжила, будто давала на дереве клятву:

– Мы убьем ее. Не дадим созреть и налить силой, ибо тогда она победит. Мы вырвем ее из земли. Вырвем с корнем, с ветвями и отправим кричащую, смертельно раненную туда, откуда она явилась.

Как ни странно, маленький обряд нас воодушевил. Мы заулыбались.

– Идем, осмотримся в доме рейнджеров, – сказал Эрнст. – А потом, если выйдет, подплывем сюда на лодке, одолжим мегафон и предупредим людей на пляже.

Мы убрали трос и баллоны с воздухом из прицепа, заперли их в багажниках и отправились пешком. Разговоры вращались большей частью вокруг Ньюджента, о чудовищной кончине которого мы узнали накануне. Несмотря на опасность, которой он подверг более двухсот душ (именно столько, по нашим подсчетам, было отдыхающих), мы не испытывали к нему ненависти – все же он был несчастной жертвой обстоятельств и собственного упрямого характера; а недостатки, что ни говори, человечны.

И все же редко мне встречалось такое мстительное упрямство, как у Ньюджента, проявленное им в ответ на наши доводы. Он же собственными глазами видел и Хармса, и Арнольда.

Сдается мне, что именно чудовищная четкость увиденного, которая должна была вылиться в принятие, на деле оказалась для него непереносимой и подтолкнула к истерическому отрицанию. Возражения, что озеро никак не могло быть переносчиком болезни, являлись вполне резонными, поскольку мы признали, что купающиеся отдыхающие не проявляли похожих симптомов. Но рейнджеры пили воду – а значит, сколько бы другие ни погружались в нее, нельзя было полностью исключать ее вредный эффект, однако же Ньюджент именно на этом и настаивал – пока, конечно, не проведут «должные пробы». Он заявил, что его «вынудили» превысить полномочия и предупредить отдыхающих, а к концу допроса и вовсе отрицал, что вынес предупреждение, и настаивал, что сообщение его носило «рекомендательный характер».

Как только мы покинули участок, Ньюджент позвонил начальнику, поделился своим мнением и дал убедительный отчет о принятых действиях. Затем вызвался проверить лагерь и проследить, чтобы дом рейнджеров не остался без присмотра. Если в лагере все спокойно, он соберет плату с вновь прибывших. Если таковых не окажется, то оставит туристов и поспешит в ближайшую окружную больницу с образцом озерной воды для анализа.

Обеспокоенный чиновник, благодарный за инициативу Ньюджента, поделился своим мнением о воде: она проходила легкую очистку перед подачей в дюжину городов, и никаких сообщений о неблагоприятных последствиях оттуда не поступало. А потому он с охотой согласился со своим подчиненным.

Ньюджент, несмотря на усталость, отправился бы обратно к озеру тем же днем, но помощник шерифа Фернесс, смена которого заканчивалась следующим утром, настоял на том, чтобы поехать с ним – осмотреть место, где произошло две смерти при «странных обстоятельствах». Впоследствии помощник шерифа любезно рассказал о том, как вел себя Ньюджент с мисс Хармс, которая, учитывая личность погибшего, была очень заинтересованной, как он считал, стороной.

По пути к озеру Ньюджент не умолкал. По приезде к дому рейнджеров Фернесс чувствовал подспудный, сдерживаемый взрыв эмоций за требованиями прежде всего вытащить грузовик Хармса – «...вернуть на место собственность парка, то есть государственную собственность, и защищать ее – в той же степени ваш долг, офицер, что и мой!» Когда Фернесс убедил его, что для этой задачи нужна машина побольше, они отправились осматривать тело Арнольда. Но нашли только опаленную землю – и больше ничего. Эмоциональный кризис Ньюджента – зачатки которого проявились еще при нас – окончательно вскрылся, когда он вопреки всему гнул свое, заявляя, что не уверен, точно ли видел «настоящее тело», а не головешки странной формы!

Фернесс, вспомнив наши показания, посчитал, что Ньюджент находится в состоянии истерического отрицания, высказал личное мнение – останки, должно быть, утащили дикие животные. Вдвоем они отправилась к озеру, чтобы взять пробы воды и отыскать «Бесстрашную».

Обойдя водоем по периметру, они не нашли ни одного разбитого судна – но встретили много исправных, с отдыхающими за штурвалами, которые на вид казались вполне здоровыми. Ньюджент настаивал на взятии проб из разных точек озера, и каждый раз, когда брал воду, заодно набирал себе полную чашку и выпивал ее до дна – дабы, как он заявил, определить, есть ли у нее странный привкус. Откровенная, агрессивная бравада, грубое высмеивание наших страхов.

Он наполнил флягу водой из озера, а позже, когда они вернулись в дом, сварил на ней кофе.

Ближе к концу дня они отправилась проведать туристов. Ньюджент продолжал придерживаться «объективной» позиции, которая, по нашему мнению, была равносильна преступной халатности. При досуговых скоплениях американцам присуще странное поведение: они становятся дружелюбными, однако же при этом не идут на контакт. Оказалось, что после прерванного ночного предупреждения (в совершении которого Ньюджент так и не признавался), часть людей уехала, другая осталась, списав все на розыгрыш, но пребывая в сомнениях, а третьи и вовсе не слышали объявления и ничего не знали об инциденте. На вопросы Ньюджент отвечал, что разговоры о заражении – всего лишь слухи, потому он и приехал, но до получения результатов официальной проверки парк не видит причин считать, что вода в озере навредила двум рейнджерам, которые действительно «заболели». И все это время он держался с легкой надменностью и уверенностью, к которым «специалисты» чаще всего прибегают для подавления смутных сомнений и страхов «обывателей».

Фернесс, как того, разумеется, требовала должность, не лез в юрисдикцию Ньюджента. Он признал, что все вокруг выглядели здоровыми и все было в порядке. В тот день приехало не меньше дюжины новых людей, восполнив количество отдыхающих, упавшее после ночных отъездов прошлых двух ночей. Ньюджент собрал парковые сборы, и они поехали обратно.

На следующий день – третий со смерти Хармса – Ньюджент направился к озеру в одиночку и неистово торжествовал: больничная лаборатория прислала однозначно отрицательное заключение относительно содержания вредоносных веществ в воде, – информация нас расстроила, но едва ли удивила. По пути он заехал к Фернессу, и вид у него был взволнованный и изможденный. Он планировал еще раз проверить туристов на пляже и попробовать собрать группу волонтеров для сбора платы и решения ряда других вопросов. Больше Фернесс Ньюджента живым не видел. Все остальное он узнал из телефонных разговоров с его вдовой и своим начальником.

Оказалось, что «по счастливой случайности» люди организовались сами, без участия Ньюджента.

Семья Харгисов прибыла накануне вечером. Мистер Джеффри Харгис, крупный, представительный и отзывчивый мужчина, прознав о ситуации, обошел всех отдыхающих и собрал нечто вроде кворума глав семей. Те оперативно сформировали группу по сбору оплаты. И когда подоспел Ньюджент, то в пропускной будке увидел (как и мы двумя днями позже) одного из пяти подростков Харгиса. Парень торжественно вручил ему регистрационные талоны на семь новоприбывших вместе с нужной суммой.

Позже в тот день Ньюджент позвонил начальнику и уверенно – если не сказать ликующе – сообщил, что «трагическая и запутанная ситуация на озере разрешилась». Благодаря помощи мистера Харгиса была создана группа по уборке мусора, и еще одна следила, чтобы плавающие соблюдали безопасность, – а еще туристы распределили между собой мелкие административные обязанности на поочередной основе. В целом, в силу такой «исключительной вовлеченности граждан» департамент мог не бояться за стабильную ситуацию на озере до тех пор, пока не удастся найти замену Хармсу и Арнольду. Сам Ньюджент решил остаться на ночь в доме рейнджеров, чтобы хорошенько его прибрать, а на утро вернуться в головной офис парка с отчетом лаборатории о состоянии озерной воды.

На этом этапе рассказа нам стало очевидно маниакальное возбуждение испуганного и сильно измученного человека. Даже его начальник поделился с Фернессом, что «распаленный Ньюджент» вызывает беспокойство. Что, в свою очередь, укрепило помощника шерифа во мнении, что все последующие события стали результатом накопившегося эмоционального стресса. Он и вообразить не мог другого, более пугающего объяснения, которое сразу пришло нам на ум.

Ньюджент не ночевал в доме рейнджеров. К большому удивлению жены он появился на пороге собственного дома незадолго до рассвета. Он звонил ей с озера сразу после наступления темноты, оживленным голосом сообщил о своих планах и спросил, как дети. Поразил ее уже один временной интервал: если муж отправился в путь сразу после звонка, то, чтобы добраться до дома к утру, ему бы пришлось ехать с большой скоростью.

Но превыше всего ее беспокоило его состояние. Было совершенно очевидно, что он находился в состоянии сильнейшего шока – суетился чрезмерно активно, взгляд совсем остекленел, а еще он откровенно бредил. Почти с порога заявил, что им вместе с маленькими детьми необходимо искупаться, безотлагательно.

Когда бедная женщина попыталась отговорить мужа от навязчивой идеи, то, к своему ужасу, поняла, что он подразумевал купание в кипятке, – ведь проточная вода, как он отметил, отравлена, и ее следует обезаразить, чтобы сделать «чистой и безопасной для детей». Можно только представить, как она испугалась и переживала. В какой-то момент ей пришлось физически сдерживать мужа, и в конце концов, ей удалось вколоть ему транквилизатор и уложить в постель. Изможденный фанатик провалился в лихорадочный сон. Она поняла, что ему нужен врач.

Их семейный приехать не смог, но позвонил в аптеку и одобрил рецепт на новое сильнодействующее снотворное. Она взяла пикап мужа и влилась в утренний поток машин. На дорогу и получение лекарства ушло больше часа. Когда она вернулась, то поняла, что дом пуст, семейный фургон исчез, а ей оставлена записка:

Миссис Ньюджент уставилась на жалкий клочок бумаги с тошнотворным осознанием, а потом позвонила в полицию и дорожный патруль. Но только офицеры ответили на ее звонок, как получили сообщение о смерти Ньюджента. Его фургон врезался в грузовик на автостраде. Огромная связка арматурной стали, выходившая за кузов грузовика, пробила лобовое стекло пикапа со стороны водителя и почти полностью раздробила голову и плечи Эндрю Фарли Ньюджента. Тела сына и дочери – двух и четырех лет соответственно – в аварии не пострадали, поскольку оба были крепко пристегнуты детскими ремнями безопасности на заднем сиденье. Одеты они были нарядно, и связкой стали их не задело. Но перед тем, как их одели, детей подвергли крещению кипящей водой – следы кошмарного «очищения» покрывали почти всю кожу. Вскрытие показало, что оба ребенка были милосердно задушены перед обрядом.

10

^– Итак, – я наконец подал голос, когда мы были почти на месте. – Он что-то увидел. Увидел, подорвался и сбежал отсюда, как черт. Если все было так, что мы должны увидеть?

– Оставленный свет, – сказала мисс Хармс. – С женой он разговаривал уже в глубоких сумерках, что-либо увидеть мог только после.

И верно – на крыльце и во внутреннем дворе горели лампы, но так сложилось, что для подтверждения теории эти косвенные доказательства нам не понадобились. Вся мебель в гостиной оказалась сдвинута к стенам, из кухни принесли наполовину пустое мусорное ведро, а в центре лежала сметенная и неубранная груда мусора. В спальне на втором этаже, обжитой Арнольдом, мы нашли ведро с грязной водой и швабру, лежащей в пятне высохшей лужицы на полу. Окно было открыто.

– Он увидел существо из окна, – пробормотала мисс Хармс. – Послушайте. Идите искать, а я останусь тут, буду вам говорить, что было у него в пределах видимости.

Стратегия сработала на отлично, потому что, как только мы проверили открытую местность у воды в поисках улик и не нашли ни одной, нам пришлось углубиться в деревья и подлесок, окружающие двор. Мисс Хармс криками заводила нас в наиболее вероятные точки появления монстра, и через четверть часа Эрнсту подвернулась находка, повлекшая за собой мрачные размышления.

Ею оказалось большое, стальное кольцо для ключей – такое зачастую носят работники техобслуживания на заводах, – к которому крепились кольца поменьше. На них – несколько алюминиевых торцевых ключей с метрической линейкой и набор заплаток на камеру шин в алюминиевой коробке. Но больше всего нас растревожил странно поломанный нож, прикрепленный к кольцу стальным ушком. Складной шестидюймовый нож на фиксаторе. Лезвие было выпущено и частично расплавилось, а роговидная рукоять обуглилась и шла пузырями.

Мы подали знак мисс Хармс, и она спустилась. Пока мы передавали находку из рук в руки, она переводила взгляд с Эрнста на меня.

– Рядом с колодцем, куда утащило Рэнди Саймса, старшего брата Дэнни, нашли расплавленный фонарь. Нож лежал у этого дерева? Видимо, кто-то... попал в опасную ситуацию и, возможно, забрался на него по той ветке.

Догадка оказалось удачной, но выводы из нее следовали совсем не радостные. Ибо наверху, на месте соединения ствола с крупной веткой, мы увидели еще два следа – красноречивых и зловещих. Более печальный – большое высохшее пятно извергнутого содержимого человеческого желудка. То, что вышла она из человека, а не некоего больного животного, свидетельствовал второй след – разбитые и погнутые очки в проволочной оправе, застрявшие в ответвлении.

Мы спустились на пирс, поднялись на борт нашей яхты и выпили. Сил нам это не придало, но помогло. Мы налили еще по одной. Я вопросительно смотрел на друзей, и по взглядам понял, что говорить придется мне.

– Он – или она, – похоже, сначала устроился в лагере, а потом пришел сюда. Даже если он приехал тем же вечером, содержимое желудка указывает на то, что он успел поужинать. Ни один велосипедист не станет набивать желудок перед долгим и интенсивным заездом в горах. Зачем он сюда пришел и где его велосипед – можно только догадываться. Если приехал сюда на нем, то наверняка тот уже под водой. А если оставил в лагере – люди могли заметить и начать искать хозяина. В любом случае, можно сделать вывод, что жертва увидела нападавшего, когда он был почти у двери дома, и существо это, появившееся, скорее всего, с этой стороны, загнало его во двор. Иначе зачем бы ему бежать сюда и прятаться за деревьями, если он мог вернуться на дорогу, по которой сбежать у него получилось бы намного быстрее? Значит, тварь, по всей видимости, возникла здесь – там же, где поглотила Арнольда. Итак, Ньюджент стоял наверху и убирал спальню. Скажем, раздался крик. Сначала он увидел человека, в панике бегущего через двор к деревьям. Потом – преследователя. Должно быть, все случилось быстро. Предположим, наш велосипедист был человеком крепким, но успел пролезть всего пару веток, прежде чем его настигла тварь. Ничтожный ножичек! А как велик был враг? Шесть дней назад ваш брат сказал, что размером он превосходил Арнольда, а тот был крупным мужчиной, и я ни разу не сомневаюсь, что с тех пор существо продолжало питаться. Единственное, что мне сложно представить, – как Ньюдженту удалось сбежать?

Мисс Хармс покачала головой. Она скрестила руки на груди и поглаживала себя ладонями.

– Нет, доктор Стернбрук. Разум этой твари в равной мере заразен. Одно прикосновение – и все, считай, враг открыл в голове око. Сдается мне, тварь понимала Ньюджента, знала: он не опасен, и если его отпустить, то в безумии тот вряд ли что разболтает. Она не возражала против его побега, позволила умереть вдалеке. Потому что питается она на расстоянии. Помните, что сказала миссис Ньюджент о высасывании?

Душераздирающий момент нашей беседы с этой храброй и честной женщиной. Горе наскоками одолевало ее, сменяя спокойствие и желание помочь. Осознание, что мы ищем конкретную, физическую причину поступков мужа – химическое вещество или некий загрязнитель, действие которого могло бы дать разумное объяснение его зверству, – дало ей сил бороться с болью, которая так явно обжигала и пронзала ее изнутри. Но в частности это воспоминание далось несчастной сложнее и мучительнее всего. Воспоминание о последних высказанных бреднях Ньюджента.

Лихорадочно повторяемые фразы явно стали для бедной женщины своего рода кульминацией кошмарной борьбы с мужем.

– Яд – для высасывания, – твердил он. – Растворяет изнутри. Растворяет внутренности и мысли, высасывает и высасывает их. Но я знаю, что делать! Да, я знаю, я знаю, что делать.

Миссис Ньюджент сказала, что последние слова – «Я знаю, что делать» – он подчеркнуто выделил:

– Говорил так, словно кто-то ему приказывал, а он отвечал: «Хорошо! Хорошо, я все сделаю!»

По нашим взглядам мисс Хармс поняла, что мы помним. Она продолжила.

– Убийства и самоубийства, смертельные аварии на автострадах, – для твари это все та же пища, что и плоть. Все те ужасы и боль, все насилие над жизнью и ее уничтожение, которые она вызывает, – для нее это пища и удовлетворение. Не верю, что она откармливается смертями – считаю, для этого нужна сама плоть. Страдания для нее – скорее отрада или деликатес...

Повисло молчание. Я размышлял о том, что ее отвратительное, причудливое сравнение обосновано: оно подтверждается колоритностью «трагедий» – число которых по округу продолжало держаться на высокой отметке всю последнюю неделю, – которые в основном, как стало видно, случались с изначально нестабильными и слабо приспособленными к жизни людьми. Из-за деревьев, росших на берегу, донесся глухой шорох. Я далеко не сразу осознал, что не ощущаю ни малейшего ветерка.

Внезапно мы вскочили на ноги и напряженно прислушались. И стало понятно – деревья явственно шевелились по собственной воле, с жалким трепетом, напоминающим страх или боль. Но было кое-что еще. Мы ощутили то, что я могу описать лишь как зловещее напряжение в воде под судном. Гладь воды покоилась, но ступни будто покалывало, словно нервные окончания протянулись до киля, и я чувствовал вкрадчивую возню того, что спешило к нам из глубины.

– Глядите! – закричала мисс Хармс. – Скорее, возьмемся за руки!

Недалеко от пирса, ярдах в двадцати от нас, вода приобрела тлеющий оттенок. Он непрерывно разгорался, и мы осознали, что подводное свечение медленно приближается как к поверхности, так и к яхте. Цвет у него был тот же, что у нездорового сияния, с которого началась безумная сумятица последних дней. А форма? Формой оно походило на спутанный моток кабелей – хаотичная сеть, сотканная из вязкой, студенистой материи, пронизанной адским цветом и в то же время полупрозрачной. Я понял, что схватился за руку мисс Хармс, в тот момент, когда заставил себя нырнуть в кабину за «энфилдом». Она не сжала мою ладонь – но вложила в нее один из «знаков старцев»; Эрнст тоже получил свой. Третий она подвесила на кожаный ремешок и застегнула тот на шее, но я не знал, что наши у нее были при себе. Вцепившись в камень, я замер в разящем страхе – столь же восторженно, как и дикое животное, парализованное фарами автомобиля.

Я изумленно наблюдал за мисс Хармс: в ее движениях проскальзывала какая-то странная неизбежность – как будто судьба моя всецело зависела от нее, а не от собственных усилий.

Она прижала обе руки к талисману на шее и резко, удивительно мощно выкрикнула несколько фраз на совершенно незнакомом нам языке. Рычащая, гулкая речь, казалось, вот-вот разорвет ей горло. И как только она заговорила, на меня накатил серебристый поток силы – он вошел в правую, свободную от камня руку.

Всплывающая паутина замерла. И будто бы вяло отпрянула, вздрогнув всей массой. Эта отзывчивость пугала не меньше вида существа. Видеть, как одни лишь слова приводят его в движение, – значило с ужасом понять, что между нами перекинут мост разумной мысли, связывает его с нами – или с тем, что таится ниже, если вдруг в основе его лежало некое устройство, а не живое создание. Я притих, и жидкий ком колыхнулся. Никогда еще я так остро не ощущал чужого взгляда – меня внимательно изучали, но я не имел ни малейшего представления, что было его источником.

А затем светящееся сплетение продолжило подъем, но уже не к нашей яхте. Как только сверкающие петли вырвались на поверхность, все существо скорчилось в сложной конвульсии, вывернулось, и нити, запрятанные глубоко внутри, всплыли над гладью. Во вздымающейся, запутанной западне распростерся обнаженный мужчина.

Ночные кошмары редко повторяют страхи реальности, но увиденное тем днем сотни раз вспенивалось в моем сознании в мельчайших деталях, разрывая душу. Не должен свет солнца озарять таких ужасов! И все же озарил – золотым, щемящим сердце изобилием! Дотянулся ли до восковых, свернувшихся глаз хоть один лучик этого сладкого света? Ибо лицо, казалось, морщилось, будто мужчина окидывал взглядом небо. Может, он жаждал воззвать к великолепному светилу, столь же – но по-своему – безжалостному, сколь его мучитель?

Ибо челюсть, с которой стекала озерная вода, двигалась, будто мужчина кричал или говорил. Осознавал ли мозг под изувеченным черепом (который теперь представлял творожистый дерн с широкими проплешинами) – сознавал ли мозг повреждения тела, ощущал ли переломанные, усохшие конечности, гангренозные и рассеченные чресла, мутные, размокшие легкие? Ибо все тело сопротивлялось и скручивалось в слабом отчаянии.

Но потом мы заметили кое-что похуже. Мы увидели, как сплетение сменило хватку – нити светящейся слизи потянули тело в одну, другую сторону, едино, как марионетку, пока, спустя мгновение, этот немыслимый остаток человеческого не зашелся в беспомощной, комичной джиге, не затанцевал в капкане внеземной агонии!

Ярость, превосходящая любое ранее испытанное чувство, освободила меня от оков страха. Я повернулся к каюте, но мисс Хармс вышла мне навстречу с «энфилдом». Движения ее были быстры, искусны – и все же, не успела она и прицелиться, как адскую сеть утянуло вниз, и избавление для измученного танцора стало недосягаемым.

Я плохо помню, что было дальше. Кажется, я сыпал проклятия над водой – вместе с Эрнстом и мисс Хармс. После у нее хлынули слезы, а я впал в оцепенение – до тех пор, пока Эрнст не сунул мне в руку стакан виски.

Мы выпили, уставились друг на друга и со временем разговорились. Мы чувствовали: между нами что-то изменилось, образовалась новая связь, как будто мгновения общей ярости спаяли наши жизни.

– Он насмехался, над каждым из нас, – сказала мисс Хармс. – Издевался, но не напал – потому что чувствовал нашу силу. Теперь мы тоже его враги. Думаю, он не чувствовал силу знаков, пока я ее не призвала, – а может, глумился как раз из-за страха или удивления. Если, конечно, понял, что ему угрожает. Но скорее всего причина вот в чем – он наелся, окреп и готов. Мы, слава Богу, тоже готовы. Зовите меня Шэрон. Эрнст? Джеральд? Отлично. Прикрепите к себе, пожалуйста, ваши знаки старцев. И отныне не выпускайте их из рук.

Первым делом с началом подготовки она нацепила талисман себе на шею, нам велела прикрепить два других к прочным ремешкам на запястьях, а четвертый устроила в маленький кожаный мешочек на руке. Последний мы обязались бросить в колодец уничтоженной фермы Саймсов. Теперь же, когда крепили камни к запястьям, сомневались мы в них многим меньше, чем раньше.

Мы выпили снова, уже бодрее, и Эрнст, насладившись вкусом, произнес:

– Знаешь, когда я увидел... его, мое сердце заледенело, омертвело. А виски отогрело. Наша команда – я, ты, мой почтенный друг, и ты, дорогая Шэрон, храбрее нас всех, – наполняет меня еще большей теплотой. Но что греет душу больше всего, что даст силы нырнуть в логово твари, – так это ненависть. Абсолютная, всепоглощающая ненависть.

Он смотрел на нас и видел в глазах согласие.

11

Вскоре мы отчалили и поплыли по озеру – голубому и прекрасному в полуденный час. Мы твердо решили обратиться ко всем отдыхающим на пляже, позаимствовав мегафон у играющих в карты. Мы намеревались подчеркнуть, что существует неустановленная степень опасности, и объявить, что недавняя болезнь рейнджеров могла быть вызвана не только заражением воды, но и нападением «животного» неизвестного вида.

Шли мы на это дело без особой надежды. Всем спрашивающим Ньюджент говорил, что «лаборатория» выдала озеру «справку о состоянии здоровья», и сам при этом был опрятным молодым человеком в официальной униформе парка. Мы же представляли собой необычных стариков, двое из нас носили бороду, и формы у нас не было. Наши заявления о заражении отрицались управлением. И какие доказательства «нападения животного» мы могли предоставить? Мы помнили, что в большой канистре бензина, которой Хармс воспользовался, чтобы покончить с Арнольдом, оставалась еще половина, но когда приехали к дому рейнджеров, она валялась пустой и странно помятой, как будто ее придавило мощным, неуклюжим орудием. Помятая канистра и расплавленный нож. Неубедительные улики. Мы также тешили себя надеждой, что отыщем палатку велосипедиста, но столкнувшись с насмешливой осведомленностью врага, думали уже по-другому: схваченная жертва, поглощенная столь ужасно и тотально, наверняка выдала, где от нее остались следы пребывания, которые надлежало стереть.

Но именно наше растущее понимание, на какие изощренные манипуляции способен враг, побудило нас сыграть Кассандру для этих беспечных приезжих, несмотря на явную непривлекательность роли. Стоило попытаться, хотя бы ради того, чтобы примириться с собственной болезненной тревогой о резвящихся в воде, ибо мы понимали: они – словно форель в переполненном пруду, обреченная на вылов, и стоит им попасться на крючок, помочь несчастным будет уже нельзя. Мы обогнули последний выступ берега, отделяющий нас от пляжа, и направились к полумесяцу яркого песка, скобками заключающий оживленную суматоху ярких яхт, понтонов и купальных костюмов. Карточная игра на плоту продолжалась – и мы направились к нему.

– Вспомни ночь, когда вы уехали, – резко сказала Шэрон. – Часть людей всполошилась, собирала вещи, шумели моторы, сверкали фары. Так что, кто проснулся утром и не нашел рядом соседей, вряд ли бы удивились. Те, кто оставили машину на стоянке и разбили палатки, – их со всеми вещами могло утащить в воду нечто большое – такое, что способно стащить человека с дерева, – и после каждой трапезы оно становилось все больше.

Гипотеза казалась уж очень убедительной. Среди прибрежного леса по обе стороны пляжа расположилось около тридцати мест для кемпинга. Те, что были ближе к центру пляжа, – более широкие платформы среди древних, густо растущих деревьев – предназначались для фургонов, домов на колесах и иже с ними. А до тех, что были на концах, проехать было невозможно, только пройти: их тесно обступала растительность, создавая островки для уединенной смерти.

Но как бы эти размышления ни разжигали наше желание предупредить отдыхающих, по мере приближения к плоту с картежниками я все явственнее ощущал предчувствие неудачи. Ибо собравшиеся за игральным столом имели некие антропологически классические черты, которые вне всякого сомнения сулили негативную реакцию на наши усилия.

В двух словах – на плоту шла игра в покер с участием примерно двадцати человек. Все крепкие взрослые мужчины – не юноши, не пожилые – собрались вокруг алтаря ради сугубо американского и мужского ритуала. Пусть все они принимали разные позы, каждый соответствовал шаблону «мачо». Устроившись среди нескольких ящиков со льдом и множеством бутылок пива, они демонстрировали увлеченное участие в игре, то и дело отправляли громкие сообщения на сушу с помощью мегафона или криков своим зрителям – женщинам и детям на берегу.

Признаюсь, я не любитель подобных ритуалов солидарности диких мужских компаний. В собраниях, которые слабо регулируются более просвещенными законами, рудиментарные племенные очаги становятся источниками власти и потенциального вреда – по той причине, что порождают военачальников, способных только на самый минимум: охранять деревню, организовать набег, совершать групповые изнасилования и руководить линчеванием.

Казалось, таких диких реакций в нашей ситуации ожидать не стоило, и все же полностью исключать возможность не следовало. В спонтанном ритуальном общении группы случайных соседей в дикой природе сквозил отчетливый оттенок угрозы. От сборища било необузданной, сильной энергией. Градус самодовольства зашкаливал, и каждый член группы был в восторге от участия в ликующей импровизации. Волнительное, веселое нарушение правил (азартные игры были запрещены на всей территории штата) пьянило их и придавало общему веселью лихорадочный оттенок.

Только я подумал, что у группы должен быть лидер, как сразу его увидел: крупный черноволосый мужчина, тот самый, у которого другие просили мегафон и которому тот всегда возвращали. Он забрал аппарат себе, когда мы подошли ближе, и крикнул нам, чтобы повеселить зрителей на пляже:

– Эй, туристы! Вы незаконно вошли в территориальные воды покера! В вашем-то возрасте – и азартные игры? Не стыдно?

Голос у него звучал твердо, как у радиодиктора, сочно и услужливо, а тон в равной мере был как насмешливым, так и добродушным, и это выдавало в нем опытного оратора. В нескольких словах он обозначил табу на прерывание ритуала, развлек пляж, попросил отойти и в то же время сохранил маску веселого парня. Единодушие двадцати раскрасневшихся и веселых лиц, обращенных к нам из-за стола, указывало: мужчина умел управлять настроением группы. Разумеется, в присутствии на озере людей наших лет не было ничего исключительного. На вид мы были чуть неопрятнее обычного, быть может, в осанке и манерах проглядывала капля нахальности, но среди нас не было молодых, присутствие которых наделяет «пожилого гражданина» легитимирующей ролью бабушки и дедушки; но этот человек – наверняка это был Джеффри Харгис! – с волшебно усиленным голосом определил наши роли перед всем лагерем. Мы – старикашки, странные старикашки. Признание это отразилось на лицах игроков, а с пляжа донесся непередаваемо отчетливый голос шестилетнего ребенка:

– И-и-иу, мамочка! Они старые!

Я улыбнулся и помахал мужчине, пока Эрнст умело подводил нас к плоту.

– Просим прощения за беспокойство, – начал я. – Мне выпало сообщить вам неприятную новость, предупредить о возможном загрязнении озера. Рейнджер, который беседовал с вами, мистер Ньюджент, он...

Только я открыл рот, как черноволосый мужчина взглянул на меня с еще большей бдительностью и настороженностью, а потом и вовсе прервал меня хлыстом электронного голоса:

– О-о, еще один! Снова чума, ребята! Упс! Озеро нас убивает, а мы и не замечаем! Не знаю, как вы, но я уйду, только когда Боб поднимет ставку!

Сообщение вызвало оживленную беседу среди взрослых на берегу, а дети зашлись смехом – вздорным, как в ответ на устоявшуюся шутку. Вот почему он насторожился. Тема заражения поддерживалась среди отдыхающих, чтобы он мог разыгрывать из себя официального критика. При поддержке Ньюджента ему явно удалось создать определенные «антиалармистские» настроения.

– Простите, – настаивал я. – Но это крайне важно. Мы считаем, что, помимо патогена, в деле замешано некое... не местное животное, которое проникло в окружающую среду...

И снова загремел мегафон:

– Окружающая среда! Волшебное слово! Окружающая среда! Отдыхающие, внимание. Прошу внимания! Эти прекрасные джентльмены и эта прекрасная леди хотели бы поговорить с вами об окружающей среде.

С пляжа донеслось еще больше ликующих криков и улыбок зевак-матерей. Защита окружающей среды, по-видимому, у них прочно ассоциировалась с «паникерством» по поводу заражения. Шэрон сделала шаг вперед:

– Мистер Харгис, не могли бы вы, пожалуйста, одолжить нам мегафон? Мы сделаем краткое объявление и уйдем.

Он не возразил названному имени – Шэрон не ошиблась. Просить его отдать фетиш власти в тот момент было тактической ошибкой. Когда Шэрон протянула руку и предложила спуститься на плот, Харгис выдал экстравагантную пантомиму отказа: прижал мегафон к себе и отмахнулся от нас, чем рассмешил соседей по столику.

Было очевидно: Харгис – очень умелый – едва ли, по ощущениям, не профессиональный – манипулятор. Тяжелая мускулатура, ловкие и натруженные руки наделяли его своего рода негласным господством над небольшой «компанией воинов», и в то же время он со знанием дела вел себя «по-свойски», щедро рассыпаясь в дружеских остротах, которые явно льстили компаньонам. Из этого клуба, тонко налаженного инструмента соперничающих подчиненных, Харгис вытягивал любую ноту насмешки, какую только желал направить в наш адрес или на наше мнение. У меня хватило ума не вступать в его игру, и я подал знак Эрнсту, чтобы он дал задний ход и развернул нас к пляжу.

Но когда мы подъехали к берегу и я начал выкрикивать предупреждения, позади нас грянул гудок мегафона. Харгис водил им в воздухе, создавая нужное ему настроение, и друзья его начали атаковать пляж вариациями острот на тему чумы, защиты природы, нашего возраста и, что удивительно, упомянули монстров в воде.

Дети, естественно, сразу их подхватили, и хотя мы успели обрести парочку заинтересованных слушателей – в основном женщин старшего возраста, – их, скорее, привлекали наш внешний вид и положение, чем слова, которые они всяко еле расслышали. Вскоре Шэрон коснулась моего плеча и покачала головой.

– Они под его влиянием, – сказала она. – Возможно, все, что нам остается, – держаться подальше. Тут мы никого не переубедим.

Я кивнул.

– Мы хотя бы попытались. Нечего терять время, у нас еще много работы.

Вернулись мы тем же путем, каким приплыли. Вслед нам из мегафона разливались по озеру «любезности». После долгого молчания Эрнст проворчал:

– Если он еще не прислужник врага, то явно изо всех сил старается получить эту работу.

Шэрон горько усмехнулась в знак согласия.

– Даже если и так, все равно он останется главарем – может, не глупым, но все же обычным главарем, который приятен только самому себе. Он гребет деньги на картах, с удовольствием всем заправляет – а большего ему и не надо. Но будь проклята его упертая душа! Удерживает людей здесь, как... корзинку с едой для твари.

12

Мы пришвартовались к пирсу рейнджеров, но остались на яхте, чтобы пообедать бутербродами и кофе с алкоголем. Наполнили фляжки и чашки бурбоном, который Шэрон предусмотрительно захватила с собой в последнем магазине перед прибытием на озеро. Но перед тем как разделить с нами третью порцию, разлитую Эрнстом, она достала четвертый знак старцев и повесила его на крючок над дверью кабины. Мы выпили, а затем направились по тропинке к пропускному пункту.

Мы сошлись во мнении, что Харгис, обозначив нас нарушителями его порядка, способен нам помешать, и лучше бы перегнать машины к дому рейнджеров после наступления темноты, когда пункт сбора за въезд закроется. Помимо этого, парковку стоило отсмотреть быстро и незаметно.

Получилось у нас это с легкостью. Мы подсчитали количество пустых лодочных прицепов. Затем запланировали дневную прогулку по берегу, чтобы сосчитать лодки, отправляющиеся в плавание с причалов. Мы рассудили, что когда прибавим число суден на воде к числу пришвартованных, то сумма будет меньше количества на стоянке, – и с задачей мы справились за шесть минут. На стоянке пустовало пятьдесят два прицепа.

Для следующего этапа мы разделились. Шэрон и Эрнст направились к левому концу кемпинга, а я – к правому. Покер на плоту продолжался, что нам было на руку, ведь мы хотели пообщаться с отдыхающими без надзора Харгиса. А еще, осматриваясь на периферии лагеря, мы могли заодно поискать заброшенный лагерь велосипедиста – или следы оного на любом пустом месте. Эрнст сообразил нам правдоподобное «прикрытие». С собой у него было несколько коллекционных баночек, сеток и всяких принадлежностей для сбора насекомых – он увлекался энтомологией.

И вот, пробираясь по дорожке из гравия, соединявшей места для кемпинга, я медленно и внимательно осматривал землю, при случае переворачивал камни, собирал пинцетом кусочки мусора (насекомых не нашлось) в баночку для пущей убедительности и прикладывал увеличительное стекло к стволам деревьев. Люди поглядывали на меня, отвечали неопределенными, неловкими улыбками на мои дружеские приветствия. Меня во всеуслышание объявили «защитником окружающей среды», и для многих такого объяснения моего эксцентричного поведения было достаточно – люди держались на расстоянии, стесняясь от одной мысли о взаимодействии с официально назначенным чудаком.

Я излучал добродушие, но в то же время и замкнутость – чтобы никто и не подумал завести со мной беседу. Стандартно приветствовал каждого – за исключением двух сдержанных женщин средних лет. Обе прибыли к озеру с началом правления Харгиса. И хоть обе пылко хвалили все, что этот предприимчивый человек сделал для «поддержания порядка», единственное, в чем они, по сути, единогласно сходились, так это в том, что человек он неоднозначный. У меня сразу возникло чувство, что если обе женщины пребывали в сомнениях, то мужья их были твердыми сторонниками Харгиса.

В итоге немые свидетельства оказались красноречивее устных показаний. Примерно через полчаса я добрался до тех мест, к которым можно дойти только пешком – дорожка сужалась и не вмещала авто кемперов. Растительность, разделяющая участки, росла густо, незатронутая автомобильной эрозией. Первые два участка пустовали – я сразу же приступил к тщательным поискам в рамках моего прикрытия.

На первом я провел больше четверти часа, и чувство напрасности все росло и росло по мере того, как я все ощупывал и осматривал. Велосипедист мог перекусить у озера, не распаковывая вещей, а затем отправиться к рейнджерам с некой целью, со всем снаряжением, не разбивая лагеря.

Однако мгновением позже я понял, что этот симптом, это чувство безнадежности, вызывался неочевидной причиной, – возрождением ненавистной, разъедающей душу ауры, зловещее отсутствие которой мы отметили по прибытии утром. Стоило мне распознать расползающийся яд, как я понял: на втором участке я точно что-то отыщу.

Следы, что быстро и явственно бросились мне в глаза, случайному свидетелю наверняка показались бы несущественными. Листва на стороне участка, что ближе к озеру, растрепалась, а сучья погнулись, словно через них протиснулась громоздкая фигура; но в разгар отпуска взбудораженные дети и молодые люди постоянно портят растительность подобным образом. Более того, простая небрежность, присущая материально богатой и несколько неряшливой культуре, вылилась во вторую и маловажную по своей сути находку: прочно закрепленный в земле алюминиевый столбик палатки, на котором висел желтый нейлоновый трос длиной в полфута.

А вот важность третьей находки я уже не мог так беспечно отрицать. Она лежала на земле, на выжженной проплешине под одним из деревьев. Фрагмент стальной цепи из семи звеньев, в плотной и толстой полиэтиленовой накладке, защищающей от трения. Проще говоря, – кусок дорогой велосипедной цепи. Конец лески из натяжителя оплавился – но так часто разрывают нейлоновую нить. Но вот то, что саму цепь разломали тем же способом, – вызывало беспокойство, как ни посмотри.

И вот, когда я сидел на корточках в той роще, благодатно приглушавшей яркий шум отдыхающих, мной овладело мучительное одиночество. Каково было бы, спросил я себя, лежать в нестерпимом рабстве глубины неподалеку от берега – лежать, как живая мумия, душой, заточенной в недвижную, истерзанную плоть, с распростертыми пред иноземным взором подробнейшими воспоминаниями? Слепо глядеть в полуночный холод озера и все же видеть место, где еще недавно был разбит лагерь, – видеть добро и терзаться знанием, что их утащит в ту же ледяную тьму?

Я подскочил на ноги и содрогнулся всем телом. Что это было – мои собственные размышления или ядовитые, непосредственно внедренные нечистым присутствием Врага? Неужели невообразимое существо на самом деле насмешливо нашептывало мне на ухо, внедряло в безотчетный разум издевку над моими поисками?

С момента расставания до воссоединения с друзьями прошел час. Я отыскал их рядом с зеленой полосой, отделявшей пляж от парковки. Они устроились на одеяле так, чтобы весь пляж был как на ладони, а самих их было не разглядеть. К ним присоединился третий – видно, владелица как одеяла, так и корзины для пикника, стоящей в центре. Это была худощавая женщина лет сорока; по ее позе и движениям я понял, что она пребывает в муках искренних откровений – при этом обильно поглощала разнообразную еду. Шэрон тоже ела из корзинки, но, как мне казалось, скорее для того, чтобы наладить контакт, а не от голода. Я подошел ближе.

Мой приход не слишком помешал миссис Фарбер. Когда провизия кончилась, ее рассказ совсем затянулся, но повторений не убавилось, так что вскоре я разобрался в истории. От женщины веяло выраженным страданием – как в речи, так и в том, как отчаянно она утешала себя едой, а это, в свою очередь, в значительной степени сглаживало комический эффект, который производили ее манеры. Была она тревожным и, боюсь, довольно глуповатым человеком.

Миссис Уингейт Фарбер из Нидлз, Калифорния, с пониманием отнеслась к нашему конфузу, потому что испытывала неприязнь – робкую и неосознанную – к Джеффри Харгису. На вид она была невзрачной; лицо у нее было, как говорится, заостренное, но характер совершенно не резкий или напористый. Чувствовалось, что все разговоры с ней всегда сводятся к мягкому, но настойчивому перечислению обид. Однако Шэрон непринужденным и действенным сочувствием вела невнятность миссис Фарбер к большей ясности, и вскоре мне стало понятно, что эта женщина и ее муж были, как говорят в парапсихологии, «чувствительными». Замкнутые, сильно друг от друга зависимые, дотошно следящие за здоровьем другого, – оба отличались повышенной бдительностью к окружающей среде, и после прибытия на озеро в определенный момент они подсознательно ощутили присутствие Врага.

Она настаивала, что их безумно «впечатлила» красота озера.

По сравнению с Нидлзом, штат Калифорния, озеро обладало поразительной пышностью. Но, несмотря на решительное намерение наслаждаться каждым днем отпуска, они почти постоянно чувствовали себя «совершенно подавленными» и «как-то не так».

– Знаете, – сказала она, – если пройти дальше в лес, то увидите вот таких вот огромных жуков и муравьев. В нашей пустыне, конечно, есть крупные насекомые, но не настолько. А на днях Уингейт проснулся с ужасной головной болью – мы решили, что его кто-то укусил.

Такие замкнутые, живущие в тесном симбиозе пары, детально изучившие взгляды друг друга, склонны к изоляционизму в рамках групповых шумных сборищ, где групповой авторитет неизбежно навязывается индивидуальному поведению. Активные действия Харгиса, его готовность проникнуть в их – или чью бы то ни было – частную жизнь, дабы вовлечь в социальную иерархию, только усугубили первое неприязненное впечатление, сложившееся у пары.

Далее выяснилось, что Уингейт испытывал явное недовольство территориальным превосходством Харгиса, ведь Фарберы прибыли на день раньше, – впрочем, этот факт, по мнению Уингейта Фарбера, говорил также и о впечатляющей способности Харгиса завоевывать лидерство. Миссис Фарбер, хоть и не понимала и половины того, о чем болтала, весьма подробно обрисовала нам, как сильно превалировало присутствие семьи Харгис в общей картине. Супружеская пара и пятеро детей прибыли в двух домах на колесах, один из которых тянул за собой яхту. Появились они в день после нашего отъезда, когда отдыхающие уже обсуждали новости о заражении воды, объявленные Ньюджентом, но сомневались, правдивы ли они. Считаю вероятным, что Харгис уловил присутствие некой общей проблемы в лагере и ухватился за это чувство. Он определенно был заядлым кемпером – вероятно, ездил отдыхать каждое лето. Мастерски налаживал и сосредотачивал компанейскую атмосферу, создавая среду для непринужденных и прибыльных игр в покер, которые, как я предполагал, были главной целью любых его поездок, но также предполагаю, что скучающая любовь к контролю и манипулированию другими занимали не последнее место.

Харгис обладал впечатляющим арсеналом мачо-фетишей и тотемных предметов, предписываемых современной североамериканской маскулинностью.

Он имел коллекцию оружия, полноразмерный складной карточный столик, видео- и кассетный проигрыватель с двадцатидюймовым экраном и тридцатидюймовыми динамиками, библиотеку дорогих порнографических журналов, переносной бильярдный стол, набитый бар, генератор, лишь немногим уступающий по мощности тому, который привезли мы. Привлечь «ключевых» мужчин из числа отдыхающих – соподчиненных, так сказать, – в частную, технически оснащенную Вальхаллу, дабы выпить и поговорить о «непонятном заражении», оказалось несложно, – как и склонить людей к единому мнению, окружив веселой, заговорщической обстановкой, атмосферой хорошо обставленного «клубного дома». Главный и сильнейший аргумент Харгиса заключался в том, что информация о заражении призвана «запугать» людей, а необходимые интерпретации довольно легко ложились на реальные события. Людей разбудил глас мегафона и слепящий свет прожектора, затем было сделано «объявление». Но точно ли это сделал рейнджер? Кто-нибудь видел его? Ведь если и правда планировалась официальная эвакуация, то на место прибыли бы работники парка, которые бы выпустили официальные указания и руководили процессом. Такой важный вопрос не доверили бы краткому, загадочному крику в ночи.

Пассивность склоняла людей остаться – по крайней мере, до тех пор, пока ответственные лица, зарплата которым, на минуточку, идет с налогов, не дадут официальных комментариев и распоряжений. Значительную долю враждебности, разумеется, вызывала рассеянная тревога, которую Ньюджент разжег своей истерической внезапностью, и люди объединились в протесте, в приятном единодушии, в чувстве группового авторитета. Мужчины шутили, попивали пиво. В воздухе витало благоприятное самодовольство, и Харгис быстро его раскрутил. Он предложил создать группу ответственных за въездные сборы, а также группу «спасателей». Разве американцы опускают руки перед лицом пустяковых неудобств? Инициатива казалась захватывающей, деятельной. Быть может, о ней даже напишут статью в общенациональной газете.

С такими исходными данными появление статусной группы из наиболее самоуверенных и решительных мужчин стало неизбежно. Причастность к ней определялась наличием или отсутствием доступа к фетишам и талисманам мужского престижа Хагриса. Мужчины, польщенные приглашением к бильярдному столу или просмотру порнографических видеокассет, которые Хагрис по слухам крутил в одном из домов на колесах, – все они, естественно, искали его расположения. Соперничали за внимание, перенимали его манеры, им не терпелось приобщиться к его силе и бесстрашной, наглой непринужденности. На четвертый день «спасатели» стали, скорее, игроками в плавучий покер, взявшими на себя обязанность следить за юными пловцами и яхтсменами лагеря. Вместе с этим, разумеется, завидное клубное таинство выставлялось на обозрение окружению.

Блистательный управленческий ход. Харгис явно обладал врожденной смекалкой. Что до меня, если хотите знать, то я заключил – и считаю так до сих пор, – что Харгис – человек с социопатическим типом личности и ярко выраженными садистскими чертами, но все же подчеркну, что не понравился он мне с первых секунд, так что беспристрастной оценки его характера я дать не в силах. А вот неоспоримым фактом было то, что Харгис извлекал из своего престижа как значительный денежный доход, так и нужное ему удовольствие от авторитета и доминирования над группой. Фетишистский арсенал, отработанный навык мгновенного сближения с людьми, беспрестанное и тонкое использование физического запугивания и скрытого принуждения – все это указывало на присутствие высокоразвитых тактик, направленных на удовлетворение статусных потребностей. Жена Харгиса была очень прямолинейной, дружелюбной женщиной с хорошо развитыми вторичными половыми признаками. В разговорах с другими женщинами она использовала ласковые обращения – характерная повадка южан. Она свободно и не стесняясь обнимала их за плечи и непринужденно целовала щеки. В целом, она демонстрировала женскую версию того же агрессивного соблазнения, что и муж. Обе дочки были миловидными непоседами. Трое сыновей – все крепкого телосложения – отличались почти абсолютным безмолвием и тремя различными степенями угреватости, обратно пропорциональными возрасту.

Следует понимать, что Харгис применял исключительно психологическое принуждение и никогда не запугивал в открытую, что могло породить среди отдыхающих стойкие враждебные настроения. Когда недовольные Фарберы после трех дней режима Харгиса стали собирать вещи, он прознал об этом и подошел переговорить с ними лично. Искреннейшим тоном выразил, как ему жаль, что они уезжают из-за «банды» – ведь он как раз планировала пригласить мистера Фарбера поиграть в бильярд.

Уингейт вернулся домой четыре часа спустя, и Фарберы решили остаться на озере.

– Думаю, они посмотрели этот его порнофильм после игры, – сказала миссис Фарбер Шэрон. – Но сдается мне, Уингейту скорее понравился бильярд. Видите ли, он гордится собой, играет он непревзойденно...

Наконец, мы распрощались с миссис Фарбер, заверив ее, что если будет держаться подальше от воды, то избежит страшных последствий заражения, хотя, конечно, преимущественно просили уехать, как только вернется Уингейт. Он выплыл на прогулку, раздраженный, как ей показалось, тем, что его не пригласили на дневной покер. Она обещала передать ему наши слова и заверила, что на этот раз они наверняка точно покинут пляж.

Отыскав укромный уголок, мы принялись обсуждать все найденное и узнанное, а день тянулся, и сочная, дикая алость с золотом разливалась по водной глади. О моих находках нам нечего было сказать. Выводы, к которым они вели, были чудовищно понятны. Главной темой беседы стал Харгис.

– Весьма любопытно, – сказал наконец Эрнст. – Шэрон права: появление Харгиса – чистая случайность, я уверен, он лишь преследует личные цели и выгоду. Но как же его действия играют на руку Врагу! Он, так сказать, сдерживает еду в сетях, пока Враг, не набравшись сил, разом ее урвет. Что же мы думаем по этому поводу?

– Думаю, Враг все же приложил руку, – отозвалась Шэрон. – По пути Харгис наверняка останавливался в одном из городов на юге и выпил воды еще до прибытия на озеро. Быть может, даже один глоток Врага меняет таких людей, как он. Предположим, Враг воздействовал на него именно таким образом, а теперь, когда Харгис рядом, то влияние будет уже прямым. Кто знает? Вполне возможный вариант.

В чем бы ни заключалась истина в отношении Харгиса, мы сошлись во мнении, что он, скорее всего, будет мешать любым мерам, которые мы открыто предпримем для достижения нашей, по его мнению, недозволительной цели. Даже если он понимал, что люди на пляже могут никак и не отреагировать на наши действия, то все равно инстинктивно противился содействию, вероятно, сам до конца не понимая причин.

Мы решили дождаться заката, чтобы сосчитать лодки на пристанях – к тому времени все должны были вернуться на берег. В результате подсчета оказалось, что нас ждет подтверждение самых худших опасений. Сорок пять лодок благополучно пришвартовались к тому времени, когда над лесистыми склонами сгустился пурпурный сумрак. По опыту мы знали, что подходящих и удобных якорных стоянок у берега за пределами общественного пляжа почти нет, а миссис Фарбер поделилась, что мало кто ночевал на якоре, ведь деятельность Харгиса привнесла в лагерь «ночную жизнь», которая притягивала людей, хоть только и на периферию. Разумно было бы предположить, что две-три лодки все же останутся на плаву, из чего выходило, что на стоянке было четыре-пять мест, яхты с которых пропали без следа.

– В целом жертв может быть больше двух десятков, – сказала Шэрон.

– Давайте проплывем для верности, – ответил я.

Мы вышли на призрачный круиз. Не успели мы пройти и половины пути, как наступила ночь. У нас имелся прожектор, но вскоре после наступления темноты взошла большая кривобокая луна, так что мы старались включать его как можно реже. Вид у озера не изменился – Враг продолжал сдерживать свой цвет, – но для нас оно казалось нереальным, огромным водоемом с серебристой поверхностью, наполненным чернейшим ядом.

И в то же время нашей яхте была присуща соответствующая, компенсирующая ирреальность. Словно ее плавучесть возросла, появилась новая, потайная способность к полету и маневрированию. Предположение об этом я и высказал с долей робости.

– Да, – сказала Шэрон. – Думаю, все так из-за знаков старцев. Они – окна, ведущие к Врагу. Пусть он и скрывается, знаки помогают нам ощутить его присутствие. И в то же время дают нам силу противостоять ему – ее мы тоже чувствуем.

13

Путешествием по темнеющему озеру Шэрон не только выписывала круг над утонувшей родиной – в некотором смысле она завершала полет по орбите собственной судьбы, вернулась к борьбе, к которой готовилась и которую ждала всю сознательную жизнь. Что навело ее на воспоминания о дружбе с автором, с чьими рассказами она нас на днях познакомила. На мой взгляд, тихая глубина ее привязанности к Лавкрафту была самым выразительным похвальным словом, которое он мог получить, и это при том, что в настоящее время у него есть более чем достаточно восторженных читателей всех мыслимых категорий.

– Скажу без всякого преувеличения, – сказала она нам, – благодаря ему я стала грамотной женщиной. Человеком он был замкнутым, но в то же время невероятно щедрым, когда дело касалось времени и понимания в отношении его молодых поклонников.

Сельская зрелость Шэрон развивалась достаточно быстро, чтобы понять слова друга о том, что его рассказы передают в первую очередь духовные истины, в которые он облачает факты – те, с которыми им обоим пришлось столкнуться, – при этом с сотнями искажений и поправок в мелочах с целью внести больше ясности и усилить воздействие. Он научил ее здоровой рассудительности, которую люди, подобные им – те, что многое повидали, – всегда должны проявлять по отношению к менее терпимым к неординарному собратьям.

Слушая Шэрон, мы словно видели ту молодую женщину, ее увлеченность утонченностью и знаниями доброго затворника, видели и его самого, его значительный талант и образованность, как он мягко поощряет привязанность девушки ради ее же пользы, рекомендует книги, обсуждает их, тактично разъясняет юношеские заблуждения. К моменту смерти – чуть больше года после их встречи – он доверял ей настолько, что завещал несколько очень древних реликвий, которые скопил за свою малоизвестную, но добросовестную жизнь. Главными среди них были надетые нами знаки старцев.

– Он не раз говорил, – поделилась Шэрон, – что художественная литература способна затронуть сотни тысяч людей и надолго запечатлеть в их сознании разного рода переживания. Подай им все как факт, нетипичный, непривычный, – никто и слушать бы не стал, только бы осмеяли.

Мы направили луч прожектора на темную бухту, над которой нависали деревья. Тот очертил скалы и воду.

– Я столько не знала, когда повстречала его, – сказала Шэрон, а затем вздохнула и улыбнулась. – Он открыл мне мир книг, а через книги – весь мир, и я навсегда попрощалась с сельской жизнью. Иногда грустно об этом думать, но я ни о чем не жалею. Первое время – до озера, я имею в виду, – отец писал мне каждый год, говорил, хватит уже быть чертовой переписчицей – или чем я там занималась в то время, – призывал вернуться домой. Я всегда отвечала ему: «Дорогой папа, ужасно по всем вам скучаю, но дома слишком тяжело». Они считали, это про Саймсов, ведь помнили, как сильно я переживала случившееся, так что сильно не давили. Но Саймсы – одна из причин. Если рассудить, так сказать, психологически, то, можно сказать, в мистере Лавкрафте я обрела еще одну родительскую фигуру. Каким он был щедрым. Ему нравилось делиться знаниями, и делал он это не свысока, а на равных.

Я прыснул.

– Как это вы это сказали, «психологически»! Вижу, вы считаете, что мы придерживаемся именно такой точки зрения и по-профессорски напыщенно и высокопарно основываемся лишь на ней.

– Дорогие Джеральд и Эрнст! – рассмеялась она. – Вовсе нет! Если вы и зазнаетесь, то только самую малость.

И все же во время нашего жуткого круиза смех над водами разносился изредка. А когда мы закончили и снова подошли к пристани, то финальная статистика нас здорово отрезвила. На озере мы видели две лодки на якоре. На стоянке осталось пять мест – пять машин, владельцы которых уже никогда их не заведут. С тщетным повторением мы требовали друг от друга ответа – как люди столько дней вообще ничего не замечали? Пять лодок!

Мы, конечно, помнили, что наши сограждане склонны не сближаться друг с другом, чураются круговой поруки, естественной производной из общей осознанности, – но мысли эти едва ли притупляли боль и ярость, вызванные тотальным индивидуализмом, благодаря которому Враг пировал разве что не в открытую. Безразличие к оттенкам и нюансам окружения, свойственное многим людям, – вероятно, аспект все того же безразличия, которое они проявляют друг к другу; пожалуй, эти два явления следует рассматривать как две стороны одного смертного греха – равнодушия. Но так или иначе, Врагу на руку были оба вида безучастия.

Проходя мимо причала на пути к пирсу рейнджеров, мы заметили, что в лагере настала «веселая ночка». В одном из домов на колесах Харгиса шел фильм, в другом – гремела стереосистема, а на площадке между ними шла игра в бильярд под прожекторами. Судя по всему, на гуляние пригласили большую часть лагеря. По сравнению с тем, что рассказала нам миссис Фарбер, эта вечеринка была нетипично открытой. Теперь и пожилые, и дети окунулись в небольшую, взрослую Страну чудес Харгиса.

– Консолидирует поддержку племени, – сказал я, – допуская людей низшего статуса в ритуальный центр его власти. Мое заключение – он видит в нас опасность. Чувствует, должно быть, некую угрозу, что может лишить его лояльности группы, напугать и переубедить их, так что он взялся их еще больше сплотить.

Шэрон медленно покачала головой, размышляя о ярко освещенных туристах, которые с нашего наблюдательно пункта виднелись островком активности, погруженным во тьму озера.

– Равнодушие людей – это еще не все, есть и что-то другое. Нечто явное, что лежит прямо на поверхности. Враг видит людей – он среди них, ветвится сквозь них, слышит и понимает, кто они есть и кем являются друг для друга. Враг знал, какие лодки тащить, знал, чьи соседи ничего не увидят и не заметят.

– Верно, – пробормотал Эрнст. – Врагу необходимо постоянно наблюдать за жертвами... и сближаться с ними. Представьте тогда, как тонко он контролирует, пусть даже подсознательно, Харгиса, своего пастыря.

Мы поплыли дальше и вскоре достигли пирса рейнджеров, где и пришвартовали яхту. Затем молча отправились обратно на пляж и достигли его чуть позже десяти. Гуляние у Харгиса было в самом разгаре. Мы обогнули его стороной и направились к месту стоянки миссис Фарбер.

Пребывала она, естественно, в расстроенных чувствах: сидела на парковой скамье и, тихо плача, пыталась раздуть кемпинговый фонарь. Шэрон взяла ее за руку, нашла бокал, и мы налили ей немного бренди из моей фляжки. Эрнст зажег ее лампу.

Для женщины, рожденной в скупой и примитивной эмоциональной среде, произошедшее стало серьезным потрясением. Уингейт рыкнул, а затем прилюдно ее обругал. Бренди помогло, и мы налили еще.

Уингейт, судя по всему, вернулся вскоре после нашего ухода днем. Вел он себя, как обычно, сдержанно-угрюмо из-за того, что его не позвали на покер. А услышав от жены о нашем сообщении – и поддавшись ее последующим уговорам, – разозлился и в отместку Харгису быстро согласился уехать из парка.

Но не успели они начать сборы, как закипело веселье на пляже, и все вышли из палаток и домов на колесах пообщаться. Фарберы могли сложить все вещи в лодку и обогнуть на ней эпицентр активности, но Уингейт, ведомый недовольством, взял часть снаряжения и лично понес его к машине через толпу отдыхающих и мимо трейлеров Харгиса. Видимо, хотел дать тому знать, как неприятно, что его сначала приманили, а потом отвергли. А на обратно пути от машины Харгис его поймал. Успокоил и перевербовал – причем за досадно малое время.

– Уезжаете?.. Вечеринка ведь только началась. А когда бы я тебя пригласить успел – ты же весь день на озере пробыл! Тебя как раз ждали, чтобы партию лосося снять.

Уингейт моментально последовал за Харгисом к бильярдному столу – а жена так и сидела в недоумении, гадая, куда он запропастился. Через полчаса она выдвинулась на поиски. Уингейт сидел за столом и что-то потягивал. Легко представить, как ее робкие вопросы привели бедного глупца в смущенный гнев, который только накалили соответствующие присвистывания от «пацанов» – они украдкой кудахтали, лукаво намекая, что он – подкаблучник. Несчастная, легко ранимая и напуганная женщина, не отличающаяся стойкостью, тут же разрыдалась и в оцепенении побрела обратно к своей палатке.

Мы вздохнули и налили ей еще бренди. Когда миссис Фарбер начало клонить в сон, Шэрон отвела ее в палатку, а затем мы втроем обсудили, что нам делать.

– Враг не даст ускользнуть ни одному лакомому кусочку, – сказала Шэрон.

– Понимает ли Харгис, что делает, или нет – не столь важно, но, думаю, стоит ожидать его дальнейшего вмешательства.

Мы с Эрнстом разделяли ее мнение.

– Надо бы соорудить какой-нибудь плот, – предложил я, – и отплыть в полдень. Забудем про предупреждения. Чем больше своих намерений раскроем, тем больше у него шансов их расстроить.

Возвращались мы в обход – но выбрали такой путь, с которого вечеринка была как на ладони, а нас при этом не было видно. Спланировал он все превосходно. Музыка, ревущая из двери дома на колесах, собрала вокруг себя большую группу – представители обоих полов танцевали на выровненном и расчищенном участке вокруг автомобиля. Дверь другого автодома была закрыта, а из окон шел свет, и, судя по остротам со стороны тех, кто оставался снаружи, внутри ближайшее окружение Харгиса наслаждалось порнографическими видеокассетами. Бильярдный стол и стол для пинг-понга, установленные между двумя автомобилями, собрали вокруг себя кучу зрителей и ждущих своей очереди поиграть. Повсюду царила атмосфера полного единодушия, а наличие нескольких развлекательных точек поддерживало общий градус интереса. Для вечера подготовили стаканы с попкорном и ящики с пивом и льдом, а совокупный блеск и шум полностью перекрыли чувства празднующих; никто не замечал ни озеро, ни окружающий лес, – не чуял ни намека на то, что там обитало, о чем нашептали бы им воды и деревья, стоило только замолчать и прислушаться.

На ночь мы устроились в доме рейнджеров, постелив собственные постельные комплекты на полу. Спали по очереди, заперли все двери и окна. Бодрствовать получалось без труда. Говорю без прикрас, в строгом соответствии с фактами: здание то – вплоть до последней доски – пропиталось ненавистью. Ведь Враг устроил в нем пиршество. Там он достиг своего скверного расцвета. Стены словно дышали силой, если и вовсе не следили за нами. В доме находилось что-то осязаемое, что мне придется, за неимением более точного аналога, сравнить с холодом, но холодом злонамеренным, коварным, пытливым. По окончанию бдения я разбудил Эрнста, и мне осталась пара часов сна. В итоге удалось отхватить чуть меньше полутора, а затем, чтобы занять себя, я приготовил нам завтрак – гренки с беконом и крепкий кофе с бурбоном.

Ели мы молча, но с большим аппетитом, и ощутили прилив сил. Затем вышли в серое утро и спустились к воде, чтобы соорудить плот.

В хозгараже стояло три стертых, деревянных каноэ. По носовой части одного шла трещина, но мы сообразили, как ее заделать – все же нам было важно, чтобы судно оставалось на плаву, а маневренность казалась делом второстепенным. Рядом лежали пиломатериалы и инструменты, и все это мы отнесли к кромке воды на ровный участок сбоку от пирса, где Хармс видел Арнольда – лежащего по пояс в воде, считай, полностью съеденного. Мы уложили каноэ параллельно друг другу и скрепили по верхней кромке – сколотили крест-накрест бруски размером два на четыре, а затем обшили этот каркас досками, и на выходе у нас получилась прочная платформа на трех равно расположенных понтонах. К одному концу мы прикрепили буксировочный трос, а затем пришло время пригнать машины со стоянки и выгрузить снаряжение.

Пропускная будка пустовала, а когда мы вышли на стоянку, то за огромными старыми деревьями стояла глухая тишина. На пристани не было ни души. Вечеринка затянулась допоздна.

Мы выехали на дорожку рейнджеров. Шэрон буксировала генератор в прицепе «бьюика», мы ехали следом. С большими усилиями подняли генератор на весьма высокий плот; там лежали подготовленные блоки, и мы прочно закрепили аппарат над центром тяжести. По сути, генератор служил буем, должен был придать плоту устойчивость в спокойных водах озера. Мы наполнили баки генератора и привязали две аварийные пятигаллонные канистры к двум ножкам. Кабель генератора протянули через буксировочный рым; розетки для подводных фонарей мы планировали разместить на корме, где будет Шэрон – она будет руководить нашим погружением с поверхности. Затем прицепили плот к корме яхты и отбуксировали его чуть в сторону для последних приготовлений. Проверили гидрокостюмы, баллоны, прожекторы и взрывчатку. У нас было подводное оружие – которое на деле представляло собой короткоствольное ружье двенадцатого калибра. Эрнст чуть менее умело обращался с огнестрелом, а вот я очень поднаторел в этом ребячьем занятии и из нас двоих больше походил на стрелка. Таким образом, мне предстояло спускаться на глубину с одним прожектором и мощным ружьем. Эрнсту достались второй фонарь и пакет с взрывчаткой – мы виновато настаивали, что нам стоит взять его с собой «на всякий случай», хотя помнили заверения Шэрон, что кроме четвертого знака старцев, который Эрнст взялся спустить и бросить в колодец Саймсов, нам больше никакого оружия и не понадобится.

Возрастающая вещественность противника сулила возможность нанести ему ущерб снарядами и взрывчатыми веществами – но крепкой уверенности мы все же не испытывали. Признаюсь, что даже добытые мощные прожекторы казались нам оружием, ведь враг, судя по всему, предпочитал пребывать во тьме. Но мы не знали наверняка – в этом и заключалась сложность. Шэрон никак не прокомментировала взрывчатку. Что касается оружия, то она выразила скупое одобрение, сказав лишь: «Быть может, для бедняги вроде Грегориуса и полезно взять будет».

Вскоре стало ясно – Шэрон тоже следовало вооружить на случай вмешательства Харгиса, пока она будет следить за нашим погружением. Пока мы занимались снаряжением, Шэрон тренировала прицел и стреляла холостыми из «энфилда», отрабатывала перезарядку. В детстве, бывало, в округе объявлялись большие, голодные бродячие собаки, и когда она стала достаточно взрослой, чтобы брать в руки оружие, то так поднаторела в стрельбе с отцовского ружья, что перебила немало свор.

Все приготовления мы закончили за чуть менее чем два часа до полудня – для погружения выбрали середину дня, когда вода залита светом. До нас донеслось копошение пробуждающегося в миле по берегу лагеря – а в нем, приглушенный дистанцией, легко узнаваемый гудок мегафона Харгиса.

– Послушай, Шэрон, – сказал Эрнст, – попробуй пару боевых, увереннее себя чувствовать будешь. Может статься, что... тебе придется долго на страже стоять...

Шэрон рассмеялась.

– Ты себе уверенности придать хочешь. Но я не прочь.

Пикап ее покойного брата стоял на краю двора – помощники шерифа привели его в порядок да так и оставили. Она указала в его сторону.

– Отплыви-ка подальше, попробую попасть в шины, – сказала она. – Знаю, думаете, что с моими мощными витринами на носу мне попасть не светит.

– Мы и так уже далеко стоим.

– Еще немного надо. Не хочется Харгиса даже на такое расстояние подпускать.

От берега мы отошли ярдов на семьдесят. Как ни странно, вольность этого действия нас не смутила. Нас занимали дела совершенно иного, безотлагательного порядка. Я навел бинокль на грузовик и не успел отрегулировать четкость, как грохнул выстрел. Длинное облако пыли пронеслось под пикапом рядом с задним колесом, и почти сразу после очередного выстрела, я увидел, как шина вздрогнула и закачалась, а от обода отошел большой рваный клок резины. Пикап едва ли стоял к нам боком. Я открыл рот, чтобы выразить восхищение, как тут винтовка хлопнула снова, и лопнула передняя шина. Я опустил бинокль – резко уменьшившийся пикап все еще раскачивался на сдутых опорах во дворе дома.

Шэрон передернула затвор, а Эрнст, как, собственно, и я, глядел на нее, расплывшись в улыбке. Признательно покраснев, она сказала:

– Стрелять у меня всегда хорошо получалось. Папа был в восторге и стал брать меня с собой, когда понял, что у меня талант.

14

При отплытии мы почти не разговаривали. Я переживал – как и мои друзья – тошнотворную и тревожную эмоциональную перемену. Но, должен отметить, настроение у нас было приподнятое. Когда тщательно и долго готовишься к делу, в момент исполнения испытываешь острое удовольствие. Мы понимали всю опасность предстоящей затеи, но при этом чувствовали себя восторженно и в некоторой степени неприкосновенными. А потом все изменилось. Похожее ощущение может возникнуть у человека, который, прогуливаясь солнечным воскресеньем меж освещенных резервуаров океанариума, вдруг заметит, как свет начинает убывать, резервуары – тускнеть и шириться, а гигантские подводные твари одна за другой подплывают к стеклам. Дорожка сужается, кренится, веселье толпы иссякает, меркнет, и вот она превращается в сборище проклятых жертв с безумными глазами, а могучие, жабровидные формы – размером с корабли, инкрустированные ракушками, – кипят и бьются о хрупкое стекло.

Когда перед нами показался пляж, мне пришлось признать эти чувства. В наступившей тишине я произнес:

– Чувствую страх... И гнет. Гнет зла. Огромного зла.

– Да, – сказал Эрнст. – Такого, что способно сломить дух. Глумится и пугает, надвигается все ближе, заставляя сердце биться чаще. Это аура. Она вернулась.

И тотчас ощущение, порождающее зловещие образы, набрало четкость. Ощущение присутствия Врага – то же, что и раньше, но теперь примешивалось к нему... что? Древний камень Шэрон жег запястье прохладой – ее не перебивал даже жар тела. Неописуемым образом владение этим камнем сделало меня более чувствительным к противнику и в то же время служило барьером между нами – в моем воображении он принял форму аквариумного стекла. Не понимаю как, но благодаря этому камню Враг стал ближе, однако в то же время я был словно под более крепкой защитой. И все же после того как мы поговорили и удостоверились, что разделяем ощущения, оставалось то, что пугало и ставило нас в тупик: то, как вопреки первоначальной скрытности Враг внезапно отбросил всякую маскировку. Не потому ли, что появившиеся люди, чувствительные к его ауре, больше не представляли для него опасности?

– Все же надо их еще раз предупредить, – сказала Шэрон, и в этом мы были с ней полностью согласны. Потому направились к берегу, и я приготовил наш бесполезный маленький пластиковый мегафон.

Послеполуденные часы выдались прекрасные. Поверхность озера, тонко расписанная солнечными бликами, походила на гибкий металл – расплавленный и в то же время холодный. Небо растянулось бесконечной синевой – совершенно иной, чем у озера, но столь же насыщенной и неземной. На пляже кипела жизнь, толпились отдыхающие, – а вот лодок на воде почти не было, – броские круги, матрасы и одежда создавали яркую, праздничную картину. А деревья вокруг – правда, на мое восприятие мог повлиять психологический фактор – зеленились пуще прежнего, листва пышнела, светясь глянцем, и все напоминало одну большую галлюцинацию.

Близко подходить мы не стали. Харгис был опасен, а встревоженный Враг лишь усугубит его природные склонности. Стоило нам приблизиться к линии буйков, как на нас стали обращать внимание. Похоже, вспомнили о трех странных стариках – а теперь мы снова пришли на чудном плоте поверх трех каноэ. Кажется, кто-то хохотнул, но без указки Харгиса толпа не спешила осмеивать нас. Напротив, казалось, от нее исходило любопытство. И наверняка они подспудно чувствовали то тревожное, внеземное, что таилось в водах, которые служили им своего рода игровой площадкой и стоянкой для больших, ярких игрушек. Я торопливо говорил, предвидя моментальную реакцию Харгиса в момент, когда до него донесется мой голос.

– Товарищи туристы. Дамы и господа! – Как бы мне хотелось обладать тем же природным благоязычием, что и Харгис! – Пожалуйста, примите к сведению наше последнее предупреждение. Здесь опасно! Озеро заражено. Не загрязнение. А именно заражение. В водах обитает опасный... организм!

Только эти слова слетели с моих губ, как я разозлился на собственную неумелость. Я понимал, как все неубедительно звучит – заражение, организм. Жителей Средней Америки я, седовласый чудак, пытался разубедить вялыми абстракциями.

– О боже! Господи боже! В воде какая-то ЗАРАЗА!

Эти слова разнеслись по докам и пляжу из мегафона – крупный силуэт Харгиса, босой и в одних плавках, выскочил на берег; нетвердой походкой, исполненной страха, он подошел к воде, коснулся ее одним носком и, отпрыгнув далеко назад, вскрикнул:

– Зараза! В воде ее пруд пруди! Спасайтесь!

Он громко расхохотался, притягивая к себе взгляды. Дети, плескавшиеся в воде, тут же подыграли ему – завизжали, забились в судорогах, начали толкать друг друга на глубину. Веселый гам с легкостью заглушил мой едва слышный крик.

– Вода опасна для вашего здоровья! Физически опасна!

Я изо всех сил старался излагаться кратко. Харгис взял резиновый матрас и спустил его на воду. В одной руке он держал мегафон, в другой – банку пива, и перебивал каждое мое предложение шутками, адресованными тому или иному закадычному дружку в толпе. «Опохмелюсь-ка», – сказал он, подняв банку в воздух, чем вызвал смешки. Затем: «Ну, смейтесь-смейтесь. Гляньте на Гарольда – он уже третью выдувает!» И тому подобное.

Я бросил попытки перекричать его и ждал, когда он подплывет. Он сидел на матрасе, гребя ногами, – в целом, неплохой прием. Физическое усилие говорила о мощном теле – а в иерархии мужского доминирования это важный показатель, – и в то же время он, будучи шаманом группы, обеззараживал воды ритуальным погружением, демонстрируя, что никакого вреда оно ему не принесло. Шутливое расположение духа было призвано обезвредить нас и ослабить доверие толпы к нашим словам. За спиной Эрнст пробормотал:

– Он хорош. Нам его не обыграть. Уходим.

– Прошу прощения, джентльмены. – Харгис обращался к нам через мегафон. Толпа загудела, предвкушая шоу. – Вы что же, честные люди из лесной службы? Тогда покажете удостоверения?

– Нет. Мы – такие же отдыхающие, как и вы.

Я подыгрывал ему, позволял вести разговор, ведь только так меня слышали.

– Ну так знайте: жена моя съездила к телефону, что дальше по дороге, и позвонила в службу. Вчера днем. В офисе у них даже не слышали ни о каком карантине или о заражении в этой зоне. Что вы на это скажете?

Про звонок он мог и соврать – но это было неважно. Я крикнул:

– На стоянке – пятьдесят два лодочных прицепа. Сейчас на озере в общей сложности сорок семь лодок. Подсчитаем – пять семей пропали без вести!

Слова раздались в полной тишине. Все их услышали. Но тут я понял, что тишина эта была неправильной, ужасной, неестественно тотальной. Стих ветерок, листья и вода стояли безмолвно. А потом, как раз, когда возник вопрошающий ропот – «пропали семьи?.. лодочные трейлеры?», – раздался скрип дерева, сухой, надрывный звук, такой же широкий, как сам берег.

Источник мы увидели раньше людей на берегу. В мертвой тишине безветренного полуденного солнца все громадные, корявые деревья, окаймлявшие пляж, пришли в движение. Медленно, чопорно, с холодной рептильной вялостью гигантские ветви ожили и завились. Мгновением позже кто-то на пляже обратил на них внимание, раздался крик, все люди, как один, обернулись – и завопили следом.

В движении этом не было явной цели, и все же чувствовалось, что за ним скрывается нечто страшное. Гиганты корчились, являя отвратительную гибкость и мощь; сверхъестественная, внятная пантомима являла мстительную и злую волю.

Казалось немыслимым, что кто-нибудь решится подойти к обезумевшим титанам – и все же несколько семей, не имевших яхт, схватили, какие смогли, вещи в охапку и двинулись к полосе деревьев. Полагаю, что причина такого неестественного оживления была очевидна только нам, знавшим о Враге. А перепуганные люди решили, что деревья заражены некой невероятной болезнью, и не думали о пагубных последствиях неземного зрелища. Меж стволами виднелось несколько узких промежутков, куда не доставали ветви. Три небольшие группы – наплевав на мои крики, если вообще услышали их в общем гаме, – подошли к этим проходам и замешкались на мгновение, оглядывая деревья, дабы убедиться, что те им не повредят. Самая молодая супружеская пара с младенцем на руках двинулась первой. Молодой человек взял жену за руку – ребенка он держал в другой руке, как футбольный мяч. Они нырнули в тенистую арку ветвей.

Незамедлительный ответ на этот штурм все еще преследует меня в кошмарах. С дьявольской гибкостью, доселе невиданной, оба дерева склонились над парой – согнулись пополам, а затем выпрямились, держа в цепкой, змеящейся хватке веток по супругу. Под неописуемые, надрывные вопли, трех жертв разорвало на куски, явив фонтаны лопнувших сосудов.

Другая семья из четырех резко развернулась, отказавшись от затеи, и, толкаясь и спотыкаясь друг об друга, рванула обратно, но не успели они далеко уйти, как ближайший гигант опустился и разом схватил их. Их постигла та же судьба – смерть оборвала крики, и на землю упали ярко одетые куски плоти с разодранными боками и раздробленными бедрами. Пляж охватила паника. Люди столпились в воде, а те, кому удалось не потерять голову, залезли на яхты.

Стало ясно: наше время пришло, и Эрнст развернул плот в центр озера. В отчаянной, последней попытке я воззвал к тем, кто еще мог меня услышать:

– Не заходите в воду. Оставайтесь на пляже, подальше от деревьев. Не заходите в воду!

Предупреждение мое возымело эффект, и Эрнст заглушил двигатели, чтобы дать мне шанс его развить. Несколько человек начали вторить моим крикам и вытаскивали из воды семью или соседей. Но тут Враг снова двинулся в наступление и свел на нет наши усилия.

На первых порах пробудились лишь исполины, отделявшие пляж от парковки. Теперь же очнулась вся прибрежная растительность, включая высокие деревья в зонах кемпинга, среди которых пестрело множество палаток и домов на колесах. Лес вокруг озера забурлил, массивные ветви тянулись вниз, как бесформенные алчные руки, дабы изловить все в пределах досягаемости. Мы смотрели, как опрокидывались и разбивались вдребезги крупные автомобили, как давились палатки, и из них звучала адская музыка из криков и стонов, предсмертных воплей тех, кто спал или надеялся спрятаться внутри. Массивный дуб полдюжиной ветвей поднял пикап с прицепом в воздух и смял его, как пластиковый стаканчик. Из выгнутой задней двери свесилась молодая женщина и кричала о помощи; ее талию зажало размятым корпусом. Муж нашелся на пляже – он подбежал к ней и пытался схватить ее за руки, до которых едва доставал с земли.

Будто с намеренным, злым умыслом дерево на мгновение замерло, дало их рукам сцепиться, а секундой позже сжало машину сильнее, словно пресс. Женщина вытянулась в предсмертной агонии, как пронизанная током конечность, – и обмякла; кровь хлынула из рукава безвольно повисшей руки – словно ручеек из водосточного желоба – и окатила мужа.

Он взревел, подпрыгнул, и жизнь его оборвалась в смертоносном переплетении ветвей.

Охваченная паникой толпа отказывалась оставаться на берегу, на клочке внезапно обезумевшей земли. Все бросились на причальные платформы или прямо в воду. А Харгис, прежде лениво устроившийся на надувном матрасе, ошарашенный нарушением законов привычной реальности, наконец опомнился. Безусловно, он решил использовать происходящую бойню, чтобы вернуть ситуацию под свой контроль. Он еще мог вести людей за собой – надо было только вести их в том же направлении, куда их гнал страх. Он поднял к губам мегафон.

– Все на лодки! Все! Берем на борт тех, у кого их нет! Помогите друг другу, а как покинете причал, следуйте за мной, подальше от берега! Осторожно и без паники! Не торопитесь! А то создадим затор! Всем подняться на борт!

Помочь людям мы больше никак не могли, к тому же настал час сделать то, за чем мы пришли. Эрнст направил нас в открытые воды. Берег плавно исчезал за кормой плота, и силуэт Харгиса уменьшался быстрее, чем стихал его голос. Он назначил пару закадычных друзей помощниками и принялся умело распределять семьи без яхт по разным судам. Под его началом отдыхающим удалось бы, по меньшей мере, отойти от берега на безопасное расстояние – хотя открытые воды безопасными назвать можно было с натяжкой. Вскоре мы потеряли пляж из виду за очередным береговым изгибом.

Старая ферма Саймсов располагалась в нескольких милях от пляжа, в большой бухте в северной части озера. Мы раздобыли старые карты и сопоставили их с местностью по ориентирам среди холмов, а далее, методом триангуляции, определили нужную точку примерно в полумиле от берега. Судя по карте, глубина в ней составляла чуть больше ста футов. Когда мы бросили якорь, Шэрон сказала:

– Если прибавить сотню к высоте, примерно так и выглядел Нос Голландца со двора Саймсов. – Она указала на голый утес на гребне холма. – Боже, прошло уже сорок лет. Время едва не обмануло меня, едва не лишило мести, но момент, наконец, настал.

Мы запустили генератор, вывесили фонари за борт, погрузили их в воду и включили. Мощные лучи пронзили глубокую синеву, словно клинки.

Мы натянули гидрокостюмы, и Эрнст надел на плечо моток провода для зарядов. Имелись у нас тросы и полегче, на барабанах, которые мы могли тянуть сами. В завершение мы соорудили сигнальный шнур с колокольчиком на конце. Ранее мы изобрели код из звоночков, чтобы подавать сигналы Шэрон, если потребуется сдвинуть плот в ту или иную сторону во время поисков фермы. Я взял подводное ружье, а Эрнст – четвертый каменный талисман; все было готово.

Тогда же мы попрощались друг с другом, на всякий случай. Шэрон взяла нас за руки.

– Эрнст. Джеральд. Я всегда считала себя наблюдателем у самой грани. Так называл себя мистер Лавкрафт, и он сказал, что мне тоже суждено стать наблюдателем, причем отменным. Но еще он всегда говорил, что существуют прирожденные стражи человечества. Кто угодно может ими быть – мужчины, женщины, дети. И всех их объединяет одно – бдительность. Они знают, как внимать миру всеми чувствами, и чутко реагируют на ауру тех, кто вовне. Если случится, что они предложат наблюдателю помощь, тому следует с радостью эту помощь принять. Я надеялась, что моим стражем станет Хаззард, но его вера оказалась слаба, и Враг забрал его, как забирает многих, ведь он сам не знал своего сердца – не было у него интереса верить в то, что нашептывал ему разум. Только когда Враг настиг его, когда начал поглощать, только тогда он уверовал... И пусть Враг высмеивал мои планы, главное – удача послала мне союзников, послала вас. Да пребудет с нами Бог.

Добавить было нечего. Мы обнялись, а затем я и Эрнст нырнули вниз, в тишину, наполнив ее ровным гулом дыхания. Мы потянули за тросы фонарей, вытянув их футов на тридцать, и принялись спускаться по ним, переставляя руку за рукой.

15

Несколько минут Шэрон наблюдала за воронкой, вызванной нашим погружением, как вдруг из-за дальнего изгиба берега выплыла целая флотилия отдыхающих. Единой беспорядочной толчеей суда устремились к нашему плоту.

Меж нами пролегала целая миля, а того и больше, но шли они быстро, и одна из лодок явно шла во главе. Присмотревшись, Шэрон поняла, что это лодка Харгиса. Сам он стоял на носу с мегафоном, отправив за штурвал одного из дружков на борту.

Как и следовало ожидать. После двух предупреждений во всеобщей панике мы стали для людей вероятным ответом на обрушившееся безумие. И Харгис вмиг осознал: если хочет держать группу в узде, нужно следовать за нами.

Возможно, на нас у него были весьма жесткие планы. Ведь по мнению большинства, предсказать бедствия – все равно что навлечь их. Лучших козлов отпущения и не придумаешь. Шэрон и не рассчитывала, что они будут слушать объяснения или позволят продолжить нашу с виду странную миссию. Подойдя на двести ярдов, Харгис заговорил в мегафон.

– Эй, на палубе! Извольте объясниться!

Шэрон едва сдержала улыбку, вспомнив, сколько раз именно это мы и пытались сделать и сколько раз этот человек нам мешал.

Она нырнула в кабину и взяла «энфилд». Не задействуй она его сейчас, то позже, когда армада подойдет ближе и начнет нас окружать, винтовкой их уже не отпугнешь. Шэрон старательно прицелилась в широкое, блестящее жерло мегафона и всадила в него пулю с расстояния более ста семидесяти пяти ярдов. Взрывной лязг, с которым умер аппарат, обескуражил флот – как и вид огромного тела Харгиса, упавшего с носа яхты и свалившего с ног человека за штурвалом. Яхта накренилась, подняв стену брызг, и едва не перевернулась. Шэрон продолжила огонь, вдумчиво выбирая цели, пока они выравнивали и разворачивали судно. Она прострелила стекла в кабине, пробила штурвал, вывела из строя один из подвесных моторов, разрядив в него обойму.

Затем перезарядила винтовку и взяла бинокль. Лодки удалялись, но она увидела Харгиса – тот снова стоял на ногах. Челюсть ему перевязали чем-то вроде бинта, и он опирался на плечо мужчины, но, судя по властным жестам в сторону товарищей по лодке, сохранил за собой командование. Выбрав нового штурмана, он уселся на стул. Его яхта – ползущая на одном двигателе – обогнула флотилию по краю, и по ходу лейтенанты Харгиса, сложив ладони рупором, выкрикивали приказы стае. В результате они отступили примерно на полмили и перегруппировались.

Шэрон, не забывая приглядывать за колокольчиком на сигнальной линии, изучала преследователей в бинокль. Все лодки замерли, но пауза эта была сумбурной, ибо десятки двигателей всполошили воду, и они толкались на волнах, ударяясь друг о друга.

Лодка Харгиса двигалась от одного судна к другому, его люди задавали вопросы. Вскоре расспросы принесли плоды; лодки сошлись планширями, и лейтенантам Харгиса передали винтовку. Затем его судно возобновило поиски среди подопечных.

Наблюдая за происходящим, Шэрон ощутила, как в воздухе сгущается предгрозовой вакуум. Небо – все такое же безупречно голубое – теперь окутывало еще более ужасающей пустотой. Малейшие движения пальцев требовало болезненного усилия, которое все сложнее давалось ее безмолвно паникующей душе. Она опустила бинокль и обернулась. Мы проградуировали трос желтым скотчем, так что она увидела, что мы с Эрнстом погрузились на шестьдесят футов.

Сосредоточиться получалось с трудом – как случается в палящую жару или холод, – и Шэрон заторможенно рылась в рюкзаке. Она видела лица – или то была иллюзия? – отдыхающих: супруги-пенсионеры, подростки, матери, склонившиеся над детьми. И видела в них отражение собственного зарождающегося страха. Их охватила безмолвная паника, оцепенение, проблескивающее в самой глубине судорожно бегающих глаз. Разумеется, они только что видели нечто неописуемое, однако же теперь чувствовали приближение еще более ужасного.

Шэрон снова опустила бинокль. Сердце зашлось галопом. Она ошиблась. Новый ужас исходил не от неба, а от поверхности озера. Небо лишь впитало эхо огромного давления, растущего на широкой голубой границе меж воздухом и водой. Широкое зеркало водной глади, все сорок квадратных миль, напряглось, ожидая появления Того, чего существовать не должно. В бинокль Шэрон машинально отыскала лодку Харгиса. Его люди нашли еще одну винтовку и пистолет.

В рамке нового страха – необъятного, как запруженные воды под судами, – вид у Харгиса, разбирающего оружие, был безобидным. Он явно намеревался повторить наступление и открыть ответный огонь, и Шэрон была уверена, что стрелок он хороший, но ее это не тревожило, более того, не имело для нее никакого значения.

И тут наступил миг, когда она поняла – резко, нутром, – что зло в воде определило для себя точную цель: люди, чьи крошечные, резко очерченные лица покачивались в линзах бинокля. И в ту секунду, когда ее охватило это убеждение, все люди, как один, обратили взоры на воду. Шэрон присмотрелась и увидела – вокруг армады – бурлящую матовость, кипящее кольцо мути в озерной глади.

Только она разобрала очертания, как кольцевидная масса вздулась, разбухла, пока не поднялась на целый метр над поверхностью. Цвет ее Шэрон был знаком. Он явился ей десятки лет назад, воспылав на деревьях фермы дорогого друга и прогорел до конца последней осени ее отрочества. Консистенция кольца была жидкой, оно беспрерывно содрогалось, плавилось, покрывалось рябью, – но общая форма оставалась неизменной.

Раздался хор агонии и понимания – Шэрон слабо услышала выражение единодушного предчувствия невыразимой боли от далекой толпы. Деревья вложили в подсознание людей понимание масштаба ужаса, и очень скоро они интуитивно поняли, какую неистовую агонию обещает та сила, что атакует их снова, иным способом. Еще до появления кольца Харгис почти достиг края флотилии, и теперь Шэрон видела, как он велит другим расступиться, разворачивается и подходит кормой к кольцу так близко, насколько это возможно, не вступая в контакт. Действовал он быстро и решительно и видел необходимость в немедленном прорыве окружения – пока контроль над паствой не ослаб. Оставшийся двигатель взревел на полную. Разогнавшись по диаметру осады и набрав скорость, он врезался в противоположную сторону кольца со скоростью более тридцати миль в час, – и это несмотря на увечья лодки. От резкой остановки, к которой привело столкновение, двух человек выбросило за борт – они растянулись на студенистом барьере, мгновенно к нему прилипнув.

Но произошло с ними и кое-что еще. А именно – трансформация, вызвавшая стихийный вопль попавшей в ловушку флотилии. Оба мужчины были едва ли одеты – одни кроссовки и обрезанные шорты, – и когда их начала постигать судьба Арнольда, многим ускоренная, весь процесс почернения и растрескивания плоти отчетливо просматривался на фоне светящегося желе, высасывающего жизнь, словно вампир. Завывая, они корчились, как сверчки на сковородке, и уже через пару мгновений перестали походить на людей, сократились до высохших останков, которым должно быть безмолвным – и все же они кричали.

Тут Шэрон, очнувшись от долгого душевного ступора, пришла в движение. Она отложила бинокль и взяла винтовку. Мы не посчитали нужным приобрести оптический прицел, и как только она нацелилась на два размытых силуэта, покачивающихся вдалеке, то в отчаянии перезарядила оружие. Ей придется наблюдать, пока не понадобится помощь. Ждать, когда мы завершим свою работу. Ее поразило осознание: происходящее – не что иное, как отвлекающий маневр, призванный отвести внимание Врага он нас к другой цели. Она взглянула на трос – семьдесят футов; противник начал, судя по всему, продолжительную атаку, и она подумала: «Боже правый, и это цена его уничтожения? Пятьдесят семей?»

А затем Враг явился посреди флотилии – вырвался из воды в самом центре кольца. Шэрон снова прилипла к биноклю и смотрела, как пучок шипастых, мохнатых ног, каждая длиной в метр, ухватился за планширы трех яхт, опрокинул их и потянул вниз. Вода закишела людьми, а колючие ветви тащили их под воду. В тот же миг перевернулось еще четыре судна, вопящие пассажиры рухнули в мутное, фосфоресцирующее варево водного плена.

Враг оставался под водой, виднелись лишь суставчатые конечности с когтями на концах. Двигался он с поразительной скоростью, и вскоре не осталось ни одного стоящего судна – на солнце смотрели одни кили. Светящийся барьер спал, враг продолжал работу. Люди цеплялись за блестящие корпуса, но один за другим погружались под воду, взмахнув руками от внезапного испуга, и крепко удерживались под самой поверхностью, несмотря на отчаянные попытки вырваться и ухватиться за прекрасное равнодушное небо. А Шэрон стояла на плоту, наблюдала, как следовало, и ждала, пока Враг обратит на нее внимание.

Вскоре и барьер, и пленники подводной паутины погрузились ниже, и предсмертная сумятица лишь изредка прорывалась на поверхность. Затем перевернутые яхты, будто по ведению из глубин, стали медленно, неторопливо расходиться. Затонувшие, опутанные паутиной жертвы задрейфовали в унисон, словно их буксировал некий подводный корень, из которого они все произрастали. Двигались они в сторону Шэрон.

Отравленный, спутанный комок плавно и неумело приближался, то и дело подплывая к водному потолку и прорезая его сморщенными, вялыми руками и ногами, с неистовым рвением тянущимися к солнцу. Шэрон знала: стратегии излишни, пришло время сразиться с Врагом. Направить все силы и средства против пришельца – и либо этого окажется достаточно, и она будет спасена, либо нет. Осознание это пришло к Шэрон не столько мыслью, сколько фантастически ярким зоографическим образом, всплывшим в памяти. Образ этот представлял паутину воронкового паука – зияющий рог изобилия, широкий конец которого готовился черпать добычу, а в тонком затаился и ждал членистоногий. Под телом хищника натянулись тончайшие нити, ветвящиеся по шелковистой чаше, словно четко выделяющиеся нервы, реагирующие на каждый контакт наживки с ловушкой. Шэрон поняла: именно в такое предательское полотно она и попала. Крошечная сеть, светящиеся нити которой так и тянули к ней отдыхающих, – лишь малая часть вражеской паутины, площадь которой составляла сорок квадратных миль – площадь всего озера. Однако нейронные связи в этой сети работали в обе стороны. Как жертва, попавшая в ловушку, ощущала присутствие и положение хищника, так и он ощущал ее. Она вспомнила тошнотворный танец марионетки, увиденный накануне, и осознала, что враг намеревался раздразнить ее еще более отвратительным зрелищем. Но разве не боялся противник, что часть добычи у него отнимет «энфилд», или же хотел узнать, хватит ли у нее смелости – после всего увиденного – дать ему отпор? Покрытые слизью почерневшие манекены теперь были в сотне ярдов от плота, и высокие солнечные лучи отсвечивали леденящими душу отблесками переплетения. Враг, как подсказывал инстинкт Шэрон, находился точно под ними. Она положила бинокль и взяла в руки винтовку. Пусть тварь блефует, поднесет драгоценную добычу на расстояние выстрела. Взглянув на катушку, она поняла, что мы протянули чуть больше ста футов троса.

Когда пришелец в очередной раз поднял из воды жуткое вьющееся гнездо ей на показ, она принялась плавно начинять его свинцом.

С поразительной точностью она приносила облегчение несчастным, не тратя впустую ни одного из мгновений, которые требовались Врагу, чтобы свернуть опрометчивую демонстрацию – что он и сделал, как только раздались первые выстрелы.

Шэрон не сомневалась, что освободила по меньшей мере пятерых, прежде чем всю стаю отозвали вниз. Теперь они не качались под самой поверхностью, а уходили все ниже и ниже, пока не скрылись из виду. Шэрон взглянула на тросы: сто десять футов.

Она ощущала смертельно-пристальный взгляд невидимого пришельца, и чувство это принесло злорадное удовлетворение. Враг не отступил. А замер огненным пятном в нескольких метрах под водой по левому борту. Она с предвкушением ответила на его внимание, зная, что чем дольше удержит противника, тем больше у нас с Эрнстом будет времени отыскать вход в его логово и сбросить туда его смерть. Она ждала ход Врага. Нечто, рожденное в далеких звездных бухтах, вот-вот должно было взмыть из воды, но часть все той же застылой необъятности находилась на плоту – знак старцев, холодящий грудь.

В предконечной тишине Шэрон почувствовала, как в душе накатывает ужас, плотоядно растет, словно личинка паразита, внезапная, беспомощная паника, но вместе с этим ощутила, как крепнет воля, а из ужаса вновь разгорается пламя ненависти длиною в жизнь. И она окликнула существо, таящееся в воде:

– О да, тебя я знаю! Больше пятидесяти лет назад я впервые увидела твой цвет и познала твою природу, помнила о них каждый день всех прошедших лет. Так к чему прятаться? Не стесняйся – выходи, поприветствуй того, кто будет рад с тобой познакомиться. Осмелься встретиться со мной лицом к лицу. С женщиной, грезившей о тебе, изучавшей тебя, замышлявшей план мести, с женщиной, так долго мечтавшей о встрече. Уж не боишься ли ты меня?

Под водой у носа плота пробилось свечение, форма которого становилась все менее расплывчатой. Она походила на исполинское тело с множеством плеч. И все же Враг выжидал, внимательно изучая ее с помощью нейронов нематериальной паутины, окружающей их обоих. Шэрон продолжила издевки, говоря нараспев.

– Что-то не так, Враг? Я тебе не нравлюсь? Тебе больно? А? Что, когда ощупываешь своим жадным умом, чувствуешь, как что-то вонзается в тебя, холодное и острое? Тебе больно, адский паук? Подойди, тебе говорят – меня не напугать! Ты мне нравишься, я хочу, чтобы ты был рядом, хочу к тебе прикоснуться. Поквитаться за маленького Дэнни Саймса и за Хаззарда, моего брата, и за всех других! В чем дело? Ты что же, правда боишься меня, Враг?

Очертания мерцающей массы стали четче, ближе к поверхности. С бесконечной медлительностью Враг сосредотачивался, поднимался. Похожие на драгоценные камни глазные яблоки, огромные изогнутые клыки, колючее, ужасающее брюшко – все эти части, словно ростки, постепенно поднимались к свету. И чем ближе они подходили, тем ярче пылал нечестивый цвет, и Шэрон окатило злостью, какой прежде она не знала. Ненависть прожгла тело, как ударившая в землю молния, приковала к месту. Плавно вынырнув на поверхность, тварь жадно загребла лапами к солнцу, и толстое брюшко держалось на глади, как поплавок. Скверная необъятность – безжалостный и абсолютный Голод. Одно то, что подобное существо увидело свет, – сущее богохульство.

Ненависть выварила из сердца страх. Обитатель воронкообразной паутины вышел к краю своей ловушки, и Шэрон осознала, что понимает хищника, разделяет то несомненное любопытство, с которым он медленно приближался. Поняла, что собственная неподвижность и непокорность вызвали со стороны врага осторожность. Если он и боялся знаков старцев, то, конечно, весьма смутно, или же колебался, смутившись от ощущения необычной силы, присущей женщине. Враг желал паники, пронзительной мольбы, вот чем он наслаждался, пока кормился. Изящным, легким движением он положил острую конечность на планшир.

Неистовство расцвело в венах Шэрон, кровь застучала в ушах. Она подалась вперед и прижала знак старцев к когтю Врага.

Реакция была мощной – словно под плотом рванула бомба. Противник не отстранился, ведь отстранение подразумевает смещение тела, – а то, что увидела Шэрон, больше походило на бурное разжижение, мгновенное растворение формы и вместе с этим расхождение ткани чудовища прочь от камня. Она наблюдала, как его тело вновь срасталось в бурлящей воде в двадцати ярдах от плота. Но даже заново собираясь в единое целое, Враг корчился, словно в муках агонии. А затем, задержавшись на мгновение в вихре движения, исчез в глубине.

– Идет к земле, ко дну колодца, – сказала она себе.

Барабан троса отсчитал сто пятьдесят футов.

16

При погружении в глубины океана можно встретить темноту и заросшую водорослями безвестность, но никогда – клаустрофобию, которая сопутствует нырянию в озерах. Океаны господствуют на Земле, но Земля господствует над водами озер. Вода – колыбель жизни, земля – ее могила. Темнота глубоких озерных вод всегда – по крайней мере для меня – глуха и загробна.

На глубине примерно шестидесяти футов росли густые водоросли, было совсем темно. Мы уселись поверх прожекторов – каждый размером с пивную бочку, – так было легче их контролировать и руки оставались свободными. Я держал ружье в сгибе правой руки, а трос – в левой. Эрнст держал трос в одной руке, сигнальный шнур и свой талисман – в другой. Заряды взрывчатки он обмотал вокруг кабеля чуть выше себя, освободившись от лишнего груза. Спускались мы осторожно. Солидный возраст и редкие погружения требовали постепенного набора давления. К месту назначения мы намеревались прибыть с ясной головой, дееспособными.

Я отметил, что в воде страх приобретает специфический оттенок – кажется, будто нападать будут снизу. Как же трясутся нижние конечности, потеряв твердую опору земли! С точки зрения психологии, полагаю, это объясняется первобытным ужасом перед пустотой. Его я, собственно, и ощущал во время спуска. Казалось, угроза сконцентрировалась прямо под нами. Мы опускались спинами друг к другу, чтобы образовать как можно более широкую дугу света. Фонари доставали ярдов на двадцать-тридцать, создавали пепельную прозрачность, слегка взбухшую от тины. Лучи шли узкими полосами, но едва ли покрывали больше нескольких квадратных ярдов в ширину. Снижаясь, мы медленно, но не переставая, водили ими по сторонам.

На глубине восьмидесяти футов или около того я ощутил, что мы переступаем четкую границу и вступаем в новую зону воды, – и неприязненно содрогнулся. Описать ее могу только как холодную гниль.

То, что температура воды упала, объяснялось, разумеется, большей глубиной. То, что она станет чуть более вязкой, творожистой, тоже не стало неожиданностью – мы приближались к затопленному лесу, так что растительной жижи было не избежать. Но в той мутной воде присутствовало что-то еще, выходящее за рамки объяснимых физических причин. Оно словно разъедало кожу, и я чувствовал, как тошнотворное шипение проникает в кровь. Разложение здесь, внизу, порождалось не биологическим накоплением, а присутствием хищника.

Я наклонил фонарь, чтобы Эрнст увидел меня, и изобразил, что содрогаюсь от ужаса. Мой друг настойчиво закивал в знак согласия. Теперь мы оба устремили лучи вниз и увидели могучее старое дерево. Спустившись ниже, заскользили фонарями туда-сюда, и нам открылась целая панорама деревьев – точнее, кошмарно упрощенных деревьев: огромных, остроконечных, лишенных листьев. Плодовые таких размеров обычно не достигают, и мы пришли к выводу, что чуть промахнулись с точкой погружения: вместо старой фермы Саймсов оказались в одном из прилегающих лесных массивов.

По расчетам во время подготовки выходило, что даже в случае ошибки мы должны были приземлиться ниже цели, а потому начали подниматься по склону и вскоре убедились, что предположение наше оказалось верным. Бесформенный лесной барьер неровно обрывался полосой более мелких и упорядоченных стволов-трупов – фруктовым садом Саймсов. А что еще более ужасно – на давно мертвых деревьях висели плоды. Выглядели они дико, свисали на нитях зловонной слизи, – урожай искаженных форм, созревший в сетях голых ветвей. Оторвав взгляд от жуткого парада скрюченных обезьяноподобных силуэтов, украшающих ветви, – вряд ли бы кто в здравом уме смог долго на них глядеть, – мы заметили пять поломанных лодок, придавленных к илистому дну все тем же блестящим, осклизлым покровом. Они стояли, сгрудившись, словно связка из улова охотника или рыболова. За садом и лодками виднелись развалины построек.

Лавкрафт, похоже, преувеличил разрушения фермы Саймсов. От главного дома остались неровные куски стен первого этажа, служившие загоном для замшелых обломков остальной части строения. Гораздо меньше осталось от сарая. На дне, на равном расстоянии от обоих зданий, зияло отверстие.

Одна особенность его привлекла мое внимание как раз в тот момент, когда Эрнст начал о ней мне сигнализировать: из щели тонкой вьющейся лентой поднимался цвет, невидимо-тусклый, но не исчезал в свете прожекторов, словно не считался с ним.

Мы отвели лучи от колодца – несомненно, это был он, – и кабель энергии, тянущийся к небу из черного гнезда иноземного корня, стал явственнее. Мы направились к нему.

В тот же миг мы почувствовали над головой движение и давление чего-то огромного, задевшего секундой позже тросы. Мы отклонились, дабы направить свет в вертикаль. Огромное видение, от которого замерло сердце, явилось нам: массивный рой мокрых, почерневших трупов, едва связанных лоскутами фосфоресцирующего паучьего шелка. В изучающем свете прожекторов мы видели закатившиеся, побелевшие глаза, треснутые, выпяченные губы, продолжавшие через силу бормотать бессмысленные звуки агонии – вопреки тому, что по всем законам природы на такой глубине они должны были, к своему счастью, утонуть и умереть. Без всякой разумной мысли я вскинул ружье и выстрелил.

Тем было и лучше. От ударной волны все облако слегка вздрогнуло и замерло, оседая. Мы оба судорожно отпрянули, дабы нас не задело. Когда масса опустилась ближе, я выстрелил еще раз, ей в бок, и траектория падения беспомощных и несчастных отклонилась. Медленно покачиваясь, они осели на дно, исчезнув в тумане ила, поднятого приземлением.

Придя в чувство, я подал знак Эрнсту, что надо продолжать, но он в ответ дал мне понять жестом, что уронил талисман – тот, который должен был бросить в колодец. От испытанного секундами ранее шока он, само собой, разжал ладонь. Мы спустились на сажень глубже и направили лучи на бурлящую жижу. Сорок лет растительного гниения породили слой студенистой слизи, и такой небольшой предмет вроде талисмана мог уйти в него на несколько ярдов. И тогда, стоило нам отклонить прожекторы, взору явилось оно.

Всю ферму заливало внеземное свечение, которое всего несколько мгновений назад сгущалось только над пойманной в паутину человеческой добычей. Каждое дерево, разрушенное здание и фут земли – все полыхало и мерцало, и каждая деталь затонувшего и проклятого подворья, погруженного в давящую тьму, четко вырисовывалась в болезнетворном пламени.

Но была и другая причина, по которой мы бросили прожекторы и яростно погребли к колодцу. Пуповина инопланетного света, змеившаяся из дыры, горела в десятки раз ярче, чем все остальное; больше того, она завилась, как питон, яростно сражающийся с неким противником высоко наверху.

Эрнст плыл первым и вырвался вперед на несколько ярдов, поскольку был весьма опытным пловцом и техникой превосходил меня в разы. Когда он подплыл к колодцу, я смог оценить размеры последнего. Если повернуть его в горизонталь, то даже высокий мужчина смог бы пройти по шахте, не пригибаясь. Без всякого сомнения, отверстие увеличилось по сравнению с изначальным, каким было при жизни Саймсов: края колодца будто растянуло. Светящаяся змея, укоренившаяся внутри, дрожала и колыхалась, как нить паутины, по которой с убийственной скоростью неслась огромная туша, и только когда Эрнст приблизился к ней вплотную, я понял его намерение. Я остервенело забарахтался в безуспешной попытке его нагнать. В одно мгновение он расстегнул ремешок талисмана, закрепленного на запястье, и занес руку. Но перед самым броском совершил то, что, пожалуй, сделал бы на его месте любой – он заглянул в колодец, желая узреть колыбель ужаса, его земное логово. Он замер на миг, словно мотылек над лампой. И тут он что-то увидел – я понял это по тому, с какой силой содрогнулось его тело. Должно быть, он громко вскрикнул, но не могу знать наверняка, ибо услышать голос дорогого друга больше мне было не суждено. Рывком, отчетливо выражающим отвращение и ужас, он отплыл от нечестивого отверстия – но после того, как бросил амулет, который держал наготове. Я был близко – оставалось только протянуть руку, схватить его и оттащить подальше от светового питона, забившегося в эпилептических спазмах. А сверху, по танцующему тросу, на нас понеслось блестящее размытое пятно.

Летело оно невообразимо стремительно, а шахта, к которой оно направлялось, забурлила адским светом и мощными волнами. Я схватил моего дорогого друга за руку, и на мгновение мы встретились взглядом. Он улыбнулся – видимо, принимая свою судьбу. А затем огромное пятно нырнуло в шахту колодца – в убежище, заминированное к его приходу. Двигалось оно быстро, так, что очертания его размывались, и не обращало на нас никакого внимания. Погиб Эрнст не от удара Врага – а от разрывающей силы его предсмертной агонии.

Ибо не успело чудовище нырнуть в недра земли, как разрушительное сотрясение раскололо дно озера. Титанический поток инопланетного света рванул из колодца гейзером, и ударная волна подхватила все без опоры или привязи – лодки, доски, трупы, – подняла иноземной силой на полах взрыва. Руку Эрнста вырвало из моей ладони. Мучительный всплеск ослепил меня, а затем я повис в воде – один в кромешной тьме клубящегося ила, удерживаемый некой опасной силой тяжести, не свойственной ни одному известному мне предмету, ею, как я позже понял, наделил меня мой талисман.

Я долго выжидал в кипящей мгле, паря, как мне казалось, в месте погребения разумной реальности, не в силах сорваться вверх из-за страха перед декомпрессией. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем высоко наверху я разглядел полоску белого света. Один из отброшенных прожекторов возвращался обратно. Трос его остался цел. Значит, Эрнст тоже мог пережить чудовищное ускорение. Я осторожно потянулся навстречу свету, поймал его и направил на центр катастрофы. Сохранилось одно только устье колодца и котлованы от фундамента дома и амбара. Кошмарный урожай сорвало с садовых деревьев. Единственный источник света был в моих руках. Цепляясь за трос, я продолжил долгое, постепенное восхождение, дабы узнать, что стало с Эрнстом и Шэрон.

17

Шэрон втащила тело Эрнста на борт и прикрыла его задолго до того, как я всплыл на поверхность. Я влез на плот. Все, что мы могли, – глядеть друг на друга и перебрасываться приглушенными обрывками фраз, а после уселись на стулья, стоявшие на носу, и медленно пили бурбон маленькими глотками, устремив взгляды в никуда. Солнце клонилось к западу, золотя воды, прояснившиеся после того, как улегся ворох трупов и обломков древесины. Шэрон спасла лишь тело нашего друга, а остальному дала осесть в донную могилу. Она сказала мне:

– Когда они посыпались дождем – Враг их футов на триста, а то и четыреста поднял – и когда упали, освободившись из его лап, я поняла, что они мертвы. И мне стало чуточку легче. Как только свет Врага стал расплываться, тухнуть, он стал покидать и тела. Монстр умирал – я абсолютно уверена. Он не сбежал. А умер тут, на поверхности. Знак старцев достиг корня и выжег его. Земля наконец-то свободна.

– Надо похоронить Эрнста на берегу, – сказал я мгновением позже. – Он должен остаться здесь – на месте Наблюдателя, на самом пороге.

Мы похоронили его на закате. Я бросил лопату в озеро, и Шэрон взяла меня за руку.

Нежная сила ее ладони до сих пор дарит мне утешение и упоение. Каждый день я вижу, как она выводит штрихи новой картины. На холсте запечатлен тот самый залитый солнцем момент, свидетелем которого я не был, – сморщенные мертвецы, подброшенные в воздух, залитые солнцем мумии, и каждая падает, словно Икар, в сладкий озерный сон. Среди них и тело Эрнста – нетронутое инопланетным ядом. Часть гидрокостюма превратилась в рыбью чешую – гибкую, серебристую кольчугу, а лицо его казалось не столько мертвым, сколько сосредоточенным. С каждым днем я все яснее различаю прекрасную прощальную хвалу картины: дух Наблюдателя живет в чистом озере, неусыпно стоит он на страже глубин, дабы никакое зло больше не овладело его водами.

1

Часы показывали чуть за три ночи. На одиноком маленьком асфальтовом атолле, окаймленном двумя сходящимися пригородными дорогами, работала круглосуточная заправочная станция. Чуть поодаль двухполосное асфальтобетонное покрытие уходило под автостраду. Там, сверху, в бессонных коридорах трассы 101, гремели и стонали большие фуры – в поздний час ходили они реже, но все так же исправно, как по расписанию. Тут же, снизу, на уровне земли, под величественно-высоким виадуком, царили сельская темнота и сельская тишина, полнившаяся трещанием сверчков. Темные фигуры придорожных деревьев – больших полунагих дубов, изогнувшихся на фоне звездного неба, – съежились, парами окаймляя свет станции.

У одной из колонок стоял работник. На нем была тонкая куртка цвета хаки с красной надписью «Эл», вышитой над карманом, но в холодной ночи он выглядел безмятежно, если не вяло. Расслабленное остроносое лицо смотрелось слегка придурковато.

Пара фар скользнула по съезду с автострады и приблизилась.

Эл слабо переступил с ноги на ногу и размял пальцы. К заправке подкатил, охая, старый, помятый синий «маверик». За рулем сидел крупный, весьма перепивший на вид мужчина. Роговая оправа на носу с обмотанным изолентой шарниром едва кренилась. Двух-трех нижних зубов не было, а щетина на подбородке шла пятнами седины. На вид он казался радушным.

– Доброго вам вечерочка! Залей-ка моему до краев обычного!

Эл охотно кивнул. Но стоило ему снять газовый пистолет с колонки, как в движениях засквозила неуверенность. Захмелевший клиент моргнул, а затем хлопнул себя по лбу.

– Ну точно! Как я мог забыть?

Он выкарабкался из машины, и пустая банка эля «Рейнир», выкатившаяся следом, отбила чечетку по асфальту. Достав ключи и двинув вдоль авто, он открыл бензобак, положил крышку на багажник и вернулся на водительское сиденье – каждое действие производил он пышно, покачиваясь.

Эл наполнил бак. Излишек пеной стек по заднику «маверика» – на грязном номерном знаке пролегла чистая полоса. Эл отпустил курок. Все еще неуверенно, но теперь с долей бодрости, вернул пистолет на место. Водитель же, прищурившись на датчик, приподнял бедро в поисках денег – движение невидимых ног отдалось мелодичным звоном бутылок. Раскрыв смятый бумажник, клиент сунул руку внутрь. Покопался. Моргнул. Поднял взгляд к небу и вздохнул, словно встретил давнего недруга, в очередной раз явившегося ему подосаждать.

– Не поверишь, приятель. Чтоб его! У меня только десятка! Не посмотрел! Какого хера я не посмотрел перед заправкой? Лады, слушай. Смотри. Я живу недалеко. Вон в той стороне. Бери, что есть, остальные двести пятьдесят донесу. Если не сегодня, то завтра первым делом.

Эл таращился на него едва ли не с восторгом. Потом нервно закивал, сигнализируя, что учел важную информацию. Гуляка просиял.

– Ты лучший, парень! Лучший! Пихай эту бумажку в карман, а я до следующей луны вернусь с ее двумя дружками! Хранит тебя Бог!

Судя по виду, его искренне растрогала доброта Эла; он залез в машину, открыл банку пива и, отхлебнув, тронулся с места, роняя капли бензина. Только машина сошла с подъезда, как крышка бензобака слетела с багажника и покатилась в сточную канаву – а мужчина покатил прочь, набирая скорость.

Эл вернулся к рабочему месту у колонки с обычным бензином. Тут его, казалось, осенила мысль. Он вошел в здание заправки, пересек торговый зал и вошел в дверь закрытого гаража. Из-под стоявшего там микроавтобуса с поднятым капотом торчали ноги на подкатной тележке. Эл достал несколько гаечных ключей с одной из полок у задней стены и положил их на бетонный пол рядом с тележкой.

Вновь стоя у колонки, Эл уже не выглядел застывшим как прежде.

Руки беспокойно подергивались от нетерпения, а губы слабо шевелились, будто он репетировал какие-то фразы. С автострады на пустой коридор дубовых силуэтов свернула еще одна пара фар. Большой новенький «кадиллак» с безупречно выкрашенным алым корпусом подкатил к колонке.

В салоне сидела супружеская пара средних лет, Феннерманы. Ранее они отужинали с друзьями, Кроссами, и пребывали в прекрасном настроении. Фред Кросс – директор автосалона, торгующего исключительно новьем, – без умолку болтал о своем бизнесе, и Тед, наслушавшись, осознал: так сравнить, в его собственной компании дела в последнее время еще чертовски хорошо идут. Гейл Феннерман, в свою очередь, осталась весьма довольна энчиладами, приготовленными Мюриэл Кросс, как и семью «Маргаритами», которыми запивала блюдо. Окно опустилось, и Эл подошел к авто. На этот раз выглядел он уверенно, твердо.

– Здравствуйте! Вам обычного? – спросил он с устрашающим энтузиазмом.

– Ах, нет! – смущенно засмеялся Тед Феннерман. – Мне премиум! Для таких малышек все только премиальное, верно?

– Ох! – отозвался Эл с удрученным видом. А затем ему пришла в голову мысль, и он просиял. – Не дадите ключи?

– Точно, – сказал Тед, отделил газовый ключ от остальной связки и поместил его меж кончиков пальцев Эла. Тот подошел к багажнику, открыл крышку бака и положил ее на машину. Взял шланг, обращаясь с ним с новоприобретенной удалью, и начал наполнять бак.

– Какой странный человек, – сказала Гейл Феннерман.

– Не то слово. Однако же я думаю, что нормальные люди на такую работу не идут. Скука любого здравомыслящего парня с ума сведет.

– Тедди?

– Да?

– А разве он нам не обычный заливает?

– Эй! Эй ты! Стой! – Тед едва ли не до пояса высунулся из окна. – Хватит!

– Ладно, – ответил Эл. Излишек полился из бака, растекаясь лужицей под знаком.

– Ты головой поехал? – взвыл Тед. – Я же сказал тебе – премиальный бензин! Назвал четко!

Повесив пистолет на колонку, Эл задумчиво кивнул.

– Вы и правда четко сказали «премиальный». Да.

Он сунул ключи Феннерманов в карман, к десятидолларовой купюре пьяницы.

– Ты! – снова вскипел Тед, но уже не так яростно. – Верни ключи!

– Ой, – сказал Эл, заморгав. Возвратив ключи владельцу, он прочистил горло. – Не страшно, если дадите мне десять долларов. Остальное можете принести позже или первым делом завтра.

– Я вас не понимаю, – медленно и удивленно произнес Тед Феннерман. Он даже забыл, что не собирался платить. – Вот моя кредитка.

– Ага, – сказал Эл. Он внимательно осмотрел карточку, а затем положил ее в карман к десятидолларовой купюре.

– Ты что творишь? – приглушенно и испуганно произнес Тед. – Верни, черт возьми, мою кредитку!

Эл – в недоумении приоткрыв рот – вернул карту. Тед Феннерман убрал ее в карман, а затем, всего на мгновение задумавшись о юридических последствиях неуплаты за бензин, завел машину и уехал. Гейл повернулась к нему, что-то сказала, и «кадиллак» резко остановился у начала подъездной дорожки; из салона выскочил водитель. Держась руками за машину, словно в поисках укрытия, он поспешил к багажнику, закрыл крышку бензобака, нырнул обратно за руль и поехал в усыпанную звездами мглу меж деревьев.

Эл вышел на подъездную дорожку, вытащил из канавы крышку бака, оставшуюся после пьяного клиента, и уставился на нее, глупо кивая головой. Затем сунул ее в карман и вернулся к колонке с обычным бензином. Сняв пистолет, поднес кончик ко рту и сделал пару щедрых глотков. Причмокивая губами, он, казалось, опробовал бензин на вкус. Затем исчез в здании заправки и вышел с темным мешочком в руках.

Подойдя к одному из клапанов впуска с латунным затвором, через которые пополнялись цистерны станции, Эл открыл клапан ключом, выудил из мешочка пригоршню черной пыли и бросил ее внутрь. Затем закрыл люк и вернул мешочек обратно в здание. Вернулся на свой пост у колонки с обычным бензином. И снова зашевелил губам, беззвучно отрабатывая слова, а глаза озирали сельскую тьму, обступающую со всех сторон крошечный клин света.

2

Следующим утром около восьми Тед Феннерман перекачивал бензин из бака авто в канистры из гаража. Через пару миль от треклятой заправочной станции двигатель начало заметно потряхивать. За процесс слива Тед взялся с юношеским, хулиганистым азартом, но, сделав слишком сильную затяжку через шланг, набрал полный рот бензина, и веселье быстро улетучилось. Он проклял нефтяную компанию, логотип которой венчал заправку, – оазис в царстве теней на участке 101-ой, по которой они безмятежно плыли на скорости шестьдесят пять миль в час. Ну почему он не проехал мимо? Сам виноват: настоял, что бак должен быть всегда полным. Пришлось звонить на местную заправку, чтобы к нему прислали эвакуатор с премиальным бензином.

За завтраком он запил резкий привкус теплым кофе. За рулем прибывшего эвакуатора сидел знакомый Теду мальчишка – худощавый, в прыщах, всегда в бодром расположении духа. Однако ж сегодня он двигался настолько лениво и невразумительно, что Тед сам взял канистру и залил бензин в «кадиллак». Когда Тед дал парню доллар чаевых, тот не знал, что делать с купюрой. Чертовщина какая-то!

«Кадиллак» гудел и посвистывал всю дорогу до автосалона в Санта-Розе. Тед чертыхался сквозь зубы. Как будто он и не заливал новый бензин.

В свой кабинет Тед вошел около десяти в отвратительном настроении. И явственно ощутил, как начинает побаливать горло.

Стрелки часов прошли одиннадцатый час, когда пьяный водитель – художник по имени Кен – встал с постели. Для раннего подъема была веская причина: он собирался встретиться с другом, преподавателем Дейлом, и взять в долг сотню. Издательство «Старберст Пейпербакс» так и не выплатило Кену шестьсот долларов за последнюю обложку и спешить с деньгами было отнюдь не намерено. Кен умылся. Разогрел пиццу и налил себе пива. Пока плавился сыр, он потягивал хмельное, напевая под нос меж глотками. Просить деньги – неудобно, но зато потом они выпьют, поваляют дурака, посмотрят кабельное – у Дейла доступны все каналы.

Около полудня Кен вышел к машине. Швырнул дорожный блокнот для зарисовок – точнее, идей, посещавших его во время пьянок, – через пассажирское окно и обошел машину. Асфальт под ногами странно потрескивал; Кен опустил взгляд – крышка бака исчезла.

– Черт!

Он поехал обратно на заправку, стараясь не дергать машину при разгоне. Прошлой ночью он вроде и не мерз, а сейчас и подавно, но дорога все равно похрустывала под шинами. Кен подъехал к заправке. Гаражные ворота были подняты; на напольной тележке, подкаченной под микроавтобус, лежал человек. Возле насоса с обычным бензином стоял Эл. Кен вышел из авто.

– Привет, Эл! – воскликнул он, впервые заметив имя, вышитое красной нитью. – Скажи, я тут вчера крышку бака не оставлял?

– А как же!

– Прекрасно! Вот облегчение!

Последовала пауза и улыбки.

– Что ж, – продолжил Кен. – Я бы ее вернуть хотел.

– Давайте я вам ее принесу. Она в офисе!

– Отлично!

Кен остался ждать у гаражных ворот. Эл показался ему чуть увереннее, намного бодрее. В отличие от парня под микроавтобусом – тот вроде как даже не шевелился.

– Ха! – начал он. – Хорошо спится, а?

Парень не двинулся и не отвечал. Кен пожал плечами. Не у всех есть чувство юмора. Эл подошел с крышкой в руках и улыбнулся.

– Залить вам обычного?

Кен рассмеялся.

– Да не так уж много и вытекло у меня. Но спасибо. Бывай!

Вздохнув про себя, он тронулся с места – и благополучно не вспомнил, что задолжал две с половиной сотни. Впрочем, с собой у него было всего два доллара – хватило бы на упаковку из шести «Бакхорнов». Кен плыл по дороге – шоссе Олд Редвуд простиралось вперед, сияя ярко, едва ли не серебрясь, – и улыбался свежему осеннему солнцу.

Гейл Феннерман встала в половину первого; тело занемело, его словно обглодали по краям. Прежде чем двинуться, она, подобно пловцу, решающему, к какому участку отдаленного побережья поплывет, определила две главные задачи на день. Первая – сходить в сауну в тренажерном зале. Вторая – купить в «Ферн энд Бургер» приготовленный на огне сэндвич с плавленным сыром. Причем первая задача заблаговременно уравновешивала вторую: потоотделение, по мнению Гейл, – та же потеря калорий.

Она поднялась с кровати и добралась до душа, чувствуя, будто ноги внезапно стали разной длины.

Позже, на кухне, протеиновый коктейль энергично крутился в блендере, агрессивно урча. Чтобы выпить все до последней капли, ей пришлось себя пересилить – аналогичное, как она считала, усилие воли необходимо, чтобы толкать штангу или учить французский.

Встав у зеркала, чтобы накраситься, она саркастически спросила свое отражение:

– С чего ты взяла, что умеешь водить машину? Видишь? Каждый день ты и вправду выглядишь на сорок три!

Гейл не переносила запах алкоголя, но лакомые коктейли вроде «Кровавой Мэри» и «Маргариты» были ее слабостью. Прошлой ночью она с долей самоиронии мысленно подсчитывала выпитые бокалы, но потакать пристрастию от этого стало лишь приятней. Отчасти вина лежала и на Теде – в спортзале он больше не занимался и не ходил туда даже ради джакузи. Он ведь обязался, но в итоге отрастил пузо, чем отбил у Гейл всякое желание меняться. Вскоре после того, как часы пробили два пополудни, она заперла входную дверь и прохрустела по подъездной дорожке к своему «бьюику».

Прохрустела? По асфальту? Гейл замерла. Солнце, уходящее из зенита, мягко осеняло покрывающий дорожку полупрозрачный пушок высотой в четверть дюйма, а рядом с местом, где Тед всегда парковал «кадиллак», он уплотнялся в круглый пятачок. Гейл потерла асфальт носком спортивной дизайнерской туфли. Раздался треск – покров не надламывался, а, скорее, прогибался под давлением. Гейл покачала головой. Ее, уроженку Южной Калифорнии, всегда отталкивала жуткая и пышная растительность северных соотечественников. Гейл завела «бьюик» и включила кассету «Монтанави», оставленную в магнитоле. Она помчалась по серебристому шоссе – сегодня оно прямо-таки сверкало.

В спортзале случилась большая странность. Сауну Гейл делила с двумя женщинами – одна была ее приятельницей, Тина Клеймор. Тина – управляющая бутика в центре Коддингтауна – говорила Гейл:

– Ох, сухой жар в нос и горло прямо дает, да?

– Да. Аж колет. А что это у тебя на ногах, Тина?

Обе наклонились к бледным бедрам Тины, расползшихся в овалы по темной от пота скамье. Кожу, казалось, покрывал слой пыли. Призрачно-тонкая, бледная копоть. Тина смахнула налет, но только размазала его по потной коже.

– Смотрите, – обратилась к Гейл третья женщина. – У вас тоже оно на руках и ногах!

– И у вас!

Все три дамы завертелись и завыворачивались, подставляя части тела слабой, желтоватой лампе, поглаживали и похлопывали себя по конечностям, пока не опомнились и, смущенно рассмеявшись, вышли из сауны.

Все трое стояли в душевых, когда к ним вернулась инструктор. Втиснувшись торсом в футболке в приоткрытую дверь, она радостно объявила:

– Я была права! Род говорит, это просто сажа – газовые обогреватели сегодня немного покоптили!

Лучезарное самодовольство двадцатилетки рассердило Тину, на груди которой мыльная пена собралась непомерно огромными наростами, похожими на гротескный лишайник.

– Замечательно! Просто прекрасно! Что же вы раньше-то не сказали?

– Я сегодня в сауну не заходила, – уязвленно ответила девушка. – А Род, наверное, просто забыл. Все же смоется!

– Но чешется же. И нос с горлом покалывает, между прочим!

Кожа у Гейл тоже зудела, но она молча согласилась, решив не устраивать сцены из-за мелочи. Она бойко высушилась и оделась. Пришло время сэндвича из «Ферн и Бургер».

Из ресторана она позвонила Теду, узнать, надо ли что прикупить, пока не закрылись магазины. Разговаривал Тед неохотно – у него «чертовски болело горло». Сказав, что встретится с ней в восемь в «Кеттлмане» за ужином, он повесил трубку. Гейл вернулась за столик, как раз когда принесли заказ. Еда была восхитительной, не считая того, что говядина странно похрустывала и отдавала слабой – а потому не противной, а наоборот, приятной – горчинкой.

3

Дейл жил в Сономе и работал энтомологом. Он приобрел небольшую гостиницу – винтажный мини-отель тридцатых годов, которые до сих пор встречаются вдоль увядающего шоссе Олд Ривер, главной трассы домагистральной эпохи. Офис и первые два номера располагались в одном здании; там Дейл и жил. Он снес соединительные стены, создав единое большое пространство с тремя спальнями, офисной кухней и старым регистрационным столом у главной двери, единственной, которой пользовался.

Комната полнилась воплями Чарли Масселуайта из динамиков. Телевизор рядом с входом показывал канал «Плейбой» без звука – Кен, большой лодырь и лежебока, пялился в экран. В одной руке он держал банку пива, в другой – пульт, а в мыслях – суровую, с каждой секундой все более животрепещущую правду: пиво кончилось. Дейлу было свойственно расхаживать взад-вперед и размахивать руками, и он находился ближе к дальней части комнаты. Там, у стены, расположились книжные полки и мишень для дартса, и как раз таки там он частенько разглагольствовал и буйствовал, бросая дротики. Целился он в увеличенное фото муравья, приколотое к пробковой доске. Дейл был большим и неуклюжим малым, вспыльчивым от беспокойных мыслей, однако же раз за разом шесть дротиков почти безошибочно пригвождали все лапки насекомого – Кен изредка поворачивался, чтобы оценить меткость. Дейл прервал свой монолог, и Кен вздохнул.

– Да ладно тебе, чувак! Дай налички! Нам еще пива надо – ты уже битый час лакаешь свою банку.

– А больше мне из твоей упаковки и не досталось!

– Секунду, – сказал Кен, подняв ладонь. На экране шел конкурс мокрых футболок, и парень с ведром наконец-то добрался до брюнетки.

Кен наблюдал, как ее обливают.

– Ну и что, что не досталось? – продолжил он. – Как раз повод еще прикупить.

– Невероятно! – ухмыльнулся Дейл, кидая очередной дротик. Тот попал муравью в верхнюю правую лапку. – Как просто и без зазрения совести ты вытягиваешь из меня деньги! Пара подстрекающих движений – поклон, похлопывание усиками, толчок в брюшко – и я испускаю огромную, сочную каплю заработанного тяжким трудом нектара. Совсем как atta texana.

– Не будь мудаком. Деньги у тебя есть, и ты знаешь, что я все верну, знаешь, что куплю пива и энчиладас, и знаешь, что в итоге все равно мне одолжишь!

– В этом-то и дело! – воскликнул Дейл. – Именно что одолжу! Похоже, контролировать выброс сладкого сгустка денежной энергии я, как и бедное насекомое, попросту не в силах!

– Ты ученый, Дейл! В природе энергия копится, чтобы применяться, распределяться, рассеиваться, переходить в новую форму: в нашем случае, энергия – это пиво.

Дейл, пропустив болтовню Кена мимо ушей, улыбнулся собственной мысли:

– Видишь ли, я позволяю лишать себя сладкой капли лишь по одной причине – той, что усмирит гордыню любого ученого. Даже самый умнейший из них – да что там, даже я! – не в силах противиться своей натуре, так же, как и жалкие букашки, которых изучаю!

Он метнул дротик – тот застрял в четверти дюйма от середины коготка. Кен взглянул на Дейла.

– Ты всегда отличался скромностью, Дейл.

Тот потянулся за банкой пива. И вышел на обход, непринужденно расхаживая перед Кеном из стороны в сторону, порождая цикличные затмения экрана, двигаясь по выбранной орбите. Он сказал:

– Но такова правда! Правда, опошленная опрометчивым согласием бездумного большинства! Ты, Кенни, хоть и художник, но все же можешь заключить, что в научном мире знания неотделимы от высокомерия. Однако же, сколь многого бы мы ни знали и ни умели делать, нельзя расхаживать по космосу с важным видом. В определенный момент обнаружится форма жизни, идеально приспособленная к эксплуатации человека, – и тогда нам не поможет ничего из нашей искусной видовой оснастки.

Кен, посмеявшись, задумался. Длинные, беспорядочно дергающиеся конечности Дейла казались муравьевидными.

– Надо выкупить у тебя это фото, Дейл. И нарисовать тебя в виде этой атта-букашки, отрыгивающей бумажник из зияющего жвала.

Дейл кивал, продолжая похаживать, но соглашался он не с Кеном, а с озарившей его мыслью.

– Послушай, Кенни, ты всегда говоришь, что моя эрудиция вдохновляет тебя рисовать. Так что к черту этот ничтожный паразитизм – тут сотню, там другую. Давайте образуем симбиоз. – Чем больше Дейл проникался этой идеей, тем выше становилась его орбитальная скорость. – Начну подражать благородному чешуйчатому насекомому, столь известному своим грибковым паразитом. Стану трудолюбивой Chionaspis corni, выкачивающей сок знаний из академической ветви. Ты, разумеется, будешь септобазидиумом – грибком, спорами которого я питаюсь и который прорастает меж моих спинных склер. Видишь ли, поначалу я даю тебе кров, подпитываю твое творчество ресурсами своего наполненного до краев мозга. Вскоре ты начинаешь зарабатывать искусством, и мы меняемся местами. Ты становишься домом для меня, как разрастающийся грибок – для жука! Мюриэл переезжает ко мне, мы спариваемся, размножаемся и становимся твоими постоянными изнеженными жильцами. Аналогия, конечно, условная. Септобазидиум обеспложивает место своего пребывания. Пухлыми спорангиями он кормит потомство своих сестер, а также обеспечивает их грибным жильем. В нашем случае, наш симбиоз привел бы к моему размножению – но, опять же, тем лучше для науки.

– Не знаю, Дейл, мне слабо представляется, как я расту из твоей спинной склеры и все такое. Давай так: обещаю подумать, а ты просто дашь мне уже гребаные деньги на пиво.

Ухмыляясь послевкусию ироничной фантазии, Дейл бросил Кену бумажник.

– Наконец-то! – сказал Кен. Он вытащил купюры и запустил бумажник обратно. – Давай прокатимся. Поедем по холмам по Рейбли. Захвати кассету Рая Кудера.

Дейл взял ее с полки.

– Время не ждет, сынок! – сказал он, выходя вслед за Кеном за порог.

Он запер дверь и обернулся, как раз когда Кен завел «маверик». Выхлопные газы выстрелили на асфальт, и Дейлу показалось, что тот странно заблестел, но ему не терпелось выехать на дорогу и погреться на солнышке, так что он просто залез в машину.

Из окон лилась Trouble Кудера, Дейл опустил окно, оперся локтем на дверь и отбивал ритм песни; они пронеслись по улице Редвуд, вверх по Марк-Уэст и свернули на Рейбли, змеившуюся вдоль гребней холмов. В паузе между композициями Кен спросил:

– Слышишь? Что за треск?

Они съехали на обочину, вышли из машины. И обомлели. Присев на корточки, они рассматривали дорожное покрытие по свету заходящего солнца: из асфальта торчали тонкие, полупрозрачные ворсинки высотой примерно в полдюйма. Толщиной они были меньше самого тонкого меха, но каждая отчетливо просматривалась благодаря бликам света, бесконечно преломлявшегося в изгибах. Друзья уставились друг на друга, тыкали в налет пальцами, пощипывали его.

– И конца не видно ей! – сказал Кен. – Всю дорогу покрыла!

– И крепкая, Кенни! Не давится шинами! Обратно расправляется! А еще маленькие каплевидные образования по всей поверхности. Как у спорангии. Зуб даю, перед нами – мицелий некой плесени.

– Дорожная плесень?

– Ну а что? Слышал, есть плесень, питающаяся креозотом, так что...

– Поехали уже.

Они двинулись дальше, без музыки. Неизвестный слой, покрывающий асфальт, едва заметно поблескивал, но отдавался непрерывным, морозным треском шин, сливающимся с ревом мотора. И не усилился ли звук, когда они выехали на более оживленные улицы Санта-Розы? Друзья поглядывали на других водителей, гадая, замечают ли те что-нибудь, а затем свернули на широкую, ведущую на запад улицу через центр города. Треск не стихал, легкое сопротивление шинам становилось ощутимее – и асфальтовая дорожка к заходящему солнцу сияла призрачными мазками радуги, не заметить которые было невозможно. Люди со всех полос тыкали пальцем на проезжую часть. Кен повернул на север и подъехал к магазину «Крепкое от Папы» на Мендосино-авеню.

Внутри, поставив на прилавок упаковку в двенадцать банок пива и кварту «Джека Дэниелса», Кен спросил женщину за кассой:

– Что это за штука на дороге? С утра появилась?

– Меня спрашивать начали где-то около часа назад. Я сначала не поняла. А теперь видно, как разноцветным блестит, да? – Она задумчиво посмотрела в окно, будто разглядывала картинку в туристическом буклете или смотрела телепередачу. – Боже! – воскликнула она. – Еще один!

– Кто «еще»?

– Бедный песик! Недавно одного видели с покупателем, и я спросила, может, ну, знаете, у пса бешенство, но покупатель сказал, что у бешеных только пена изо рта идет. О боже!

Собака – помесь овчарки – шарахнулась и помчалась по тротуару, когда Дейл удивленно вылез из машины и протянул к животному руку. Пес, должно быть, стыдился своего несчастья – пытливый нос нелепо покрывал сероватый пушок, который не получалось ни счихнуть, ни смахнуть.

Ведя машину обратно по Редвуд, Кен сказал:

– Сейчас, понятно, мы внимание обратили, но клянусь, час назад не такой толстый слой был. Такой треск и музыку заглушит.

– Кенни, когда приедем, встань-ка на то же самое место. Мне кажется, под выхлопной трубой я что-то видел.

Оказалось, прямо под трубой на асфальте собрался густой клочок высокой дорожной поросли.

– Когда ты утром приехал, то на холостом постоял немного, а потом двигатель заглушил.

– Хотел песню дослушать.

Дейл кивнул.

– Получается... распространение посредством выхлопных газов?

Друзья оглядели дорогу.

– Надо позвонить, сообщить, – сказал Дейл. – Хотя наверняка я буду не первым.

– Отличная идея. Я пока помою стаканы.

4

Тед Феннерман сидел за столом, откинув спинку стула до упора. Смотрел он в окно, на небо, поверх эмалированных крыш новеньких авто мятного цвета на своей стоянке. Темная синева плавно багровела – так, наверное, как представлял Тед, созревает вино в чане. Или в чем там делают вино.

Когда продажи шли хорошо, Тед наслаждался вечерними часами – словно смаковал стаканчик спиртного в уединении. Он оглядел трассу 101, огибавшую южный угол его стоянки, наблюдал, как фары спешащего к ужину транспорта загораются звездами. Он мысленно перебрал все продажи за день – каждую особь лоснящегося стада, отданную из загона новому владельцу; вспоминал, как они резвились, оказываясь на длинном дорожном пастбище, и радостно ревели, переполненные жизнью.

Но теперь мысли эти не приносили упоения, хоть продаж и хватало. Измученный скукой и малоприятной болью в горле Тед не мог распробовать вечер. Пару часов назад он сообщил секретарше, что занят звонками; даже говорить выходило с большим трудом. Помучившись с бумагами, он в конце концов сдался. Текст расползался перед глазами, словно занесенная снегом дорога; ручку кренило в сторону и заносило на поворотах.

«Что же я за слабак?» – с горечью спросил себя Тед. Обычная боль в горле – и он в нокауте. Досадно ослабеть, когда выпадает удачный момент. Он пообещал себе, что займется франшизой вместе с Кларком Мангеймом, если автосалон продолжит работать по меньшей мере вполовину так гладко, как сейчас. Кларк не будет вечно ждать – найдет другого партнера. Теду вспомнились телевизионные рекламы противоаллергенных препаратов, в которых усталые бизнесмены проваливали крупные сделки, потому что вовремя не принимали препарат, – глупо, да, но доля правды в этих роликах все же была. Момент бездействия может стоить важного достижения.

Тед устало встрепенулся, дабы пробудить силу воли. Одним щелчком поднял спинку стула на нужный угол. Глубоко вздохнул и набрал номер Кларка. Когда в трубке щелкнуло, сделал вдох, настраиваясь на теплое приветствие. Раздался голос Кларка:

– Да?

– Прие! – прогудел Тед. – Гуаг?

– Алло? Кто это?

Теда не меньше Кларка удивил собственный голос, и он уставился на трубку, разинув рот. Затем прижал ее обратно к уху и крикнул:

– Гуарг?! Ао?!

Сердце пронзил страх. Он швырнул трубку на рычаг и вскочил на ноги. Включив свет в уборной, разинул рот и надвинулся на зеркало, висящее над раковиной, будто хотел его проглотить. Кошмарный бледный мех скопился в горле и цвел на деснах. Тед застонал, наблюдая, как ворсистый язык вздрагивает в заросшей полости, словно спящее чудовище, терзаемое кошмаром. Больше никому Тед Феннерман звонить не стал и направился в больницу.

Прождав полчаса и выпив две пина-колады в «Кеттлмане», Гейл позвонила в автосалон, где ей сказали, что Тед давно ушел, никому не сказав ни слова. Она вернулась за столик, заказала вырезку и третий коктейль – двойную порцию.

Пина-колада показалась ей безвкусной, но помогла смягчить першение в горле – не иначе Тед заразил – и унять зуд, беспокоивший еще с сауны. «Видишь, в какой замкнутый круг ты попала? – спросила она себя. – Напиваешься до похмелья и тошноты, увеличиваешь толерантность, а после пьешь еще больше коктейлей, лишь бы стало полегче». Но переубедить себя Гейл не удалось, и когда принесли стейк, она заказала двойную порцию пина-колады вдобавок.

Ресторан, казалось, потакал ее апатии. Обычно зал был переполнен, но сегодня столики пустовали; и все же персонала не хватало – официантка заранее извинилась, сказав, что сотрудников мало как в зале, так и на кухне. Гейл принялась за еду. Стейк, сдобренный щедрой порцией хрена, на языке ощущался притупленно. Гейл расправилась с мясом, но задолго до последнего кусочка ее охватил дурман – будто она проглотила якорь, и теперь тот, погружаясь в глубину, тащил ее за собой.

Да пошел этот дурак Тед к черту. Забыл про нее, поехал домой и наверняка уже отдыхает. Из-за него она переела и перепила, но больше ждать не намерена. Поедет домой и завалится спать. Медленно, но решительно Гейл вытерла губы, встала и вышла на улицу.

Она остановилась на парковке. Вечер был в самом разгаре, улица Монтгомери полнилась машинами. Не слишком ли резкий шум от потока? Только и слышно, что скрежет тормозов и гудки. Вот же! Тот эвакуатор чуть не врезался в фургон на светофоре. Домой надо ехать аккуратно.

– Миссис Феннерман! – окликнула ее официантка. Вид у девушки был уставший, но и встревоженный. Она на мгновение будто засмотрелась на лицо Гейл, а потом сказала: – Вы забыли пальто. И счет?..

– Боже мой! Прошу прощения! Голова вечером прямо ватная...

Они двинулись обратно в ресторан, и официантка как-то странно поглядывала в ее сторону. Гейл самокритично улыбнулась, протягивая работнице кредитную карточку. Кассирша ахнула, и Гейл, увидев, что стало этому причиной, пораженно дернула головой, будто от слабого удара: ее предплечье и кисть облепил шелковистый, бледный покров тонких нитей длиной в четверть дюйма, подобных свежайшим, нежнейшим весенним побегам.

5

Пасмурные стекла окон окрасились рассветом.

– Господи Иисусе! – воскликнул Кен, убавляя громкость новостей. После ночных откровений они с Кеном погрузились в информационный транс.

– Будто в детство вернулся, – сказал Кен. – После сахарного передоза и странных образов в голове на полуденное солнце смотреть больно. Знал ведь, знал, что надо было про запас больше брать! Говорил же тебе! А теперь, чтоб меня, придется ехать в город, и поскорее, а то будет поздно, и та хрень до трех дюймов вырастет.

Дейл покачал головой и указал на экран.

– Сам видел, машины заносит.

– А по мне – не все так страшно. На Редвуд пробок не будет. Либо сейчас, либо уже никогда.

– Держись подальше от дороги, когда попадешь в аварию и пойдешь обратно пешком. И купи перекусить что-нибудь. В банках, что можно в холодном виде есть. Чили или тушенку.

Кен встал с дивана, и пустые пивные банки покатились по сторонам; от напоминания, что грибы укореняются в плоти, стало тошно. Закрыв за собой дверь, он с ненавистью посмотрел на подъездную дорожку, на пышный покров высотой в два дюйма. В несколько неуклюжих па достиг машины, чувствуя, как подошвы противятся контакту, и залетел в «маверик». Кен боялся, что барахлящий двигатель заглохнет, поэтому держал мотор на холостом ходу, пока машина не нагрелась. Конечно, досадно, что тем самым он прикармливал нового врага человечества, был вынужден подливать масла в биологический пожар, который самым невероятным образом охватил весь мир. Закрадывалось подозрение, что именно так уходят на покой козлы отпущения эволюции: посредством забавного, непреднамеренного самоуничтожения, повторяя на автомате древние, священные приемы выживания, которые в свете появления чего-то более искусного и новомодного обратились в смертельные ловушки.

Кен мчался по мицелиевой лужайке шоссе Олд-Редвуд. Она податливо пружинила. Но из-за нее на поворотах приходилось тяжко – покров скользил. Но главное, Кен двигался, и шины не завязали в дороге, как случилось с тысячами автомобилей, припаркованных на ночь на оживленных городских улицах и обросших спорами из-за обилия выхлопных газов. Буйный рост первичного засева повлек за собой образование еще одного вида – в дорожном покрове образовались новые споры; их разнес ветер и забил ими протекторы каждой двигавшейся машины. К моменту, когда первые водители вышли к своим скакунам – часа два назад, – те уже кренились на сдутых шинах; дьявольская трава, растущая на дороге и внутри колес, подъела резину. Кен отважился выжать около сорока, понимая, что древние протекторы наверняка уже рассыпаются изнутри.

А ведь это опасно, все равно что ехать по рыхлой, припорошенной снегом дороге... Минутку, неужели грибок становился влажным? А это что за новая складка? Может, надо сообщить об этом? Мгновением позже он посмеялся над пришедшей в голову мыслью. Да-да, сообщай, конечно! Повысь общий градус страха и одури на пару делений! С тех пор, как «Трайбал Рай» первыми сообщили об изменениях асфальта в шестичасовых новостях прошлой ночью, а моргающие репортеры, перекрикивая трафик часа пик, подтвердили факт заражения, местные муниципальные, промышленные и военные учреждения района проводили закрытые совещания с властями штата. Они спорили и совещались всю ночь, но к консенсусу так и не пришли. Вскоре были организованы многоканальные телефонные линии для сбора информации, и первые полученные данные помогли определить примерную этиологию экочумы. Наблюдение за дорогами продолжалось, и пока они оставались пригодными для движения, никто даже не рассматривал самую очевидную контрмеру – перекрытие всех общественных магистралей. Столь масштабное прекращение движения – если предположить, что оно возможно, – само по себе представлялось катаклизмом, смертельным потрясением, способным вызвать хаос среди подконтрольных масс. Средства массовой информации пестрели советами, войска и полиция были приведены в боевую готовность и ожидали приказов. А с рассветом люди засобирались на работу, гадая, что же произойдет; уже само чудесное явление, его масштаб и повсеместность, вызвало всеобщий интерес. Стремительно размножающийся грибок, растущий на всех формах углеводорода.

Считалось, что источником является бензин и часть городских запасов природного газа – по крайней мере, в Калифорнии и наиболее пострадавших штатах. Способ его непрерывного распространения определили сразу. Само по себе всестороннее разрастание гриба по любой пищевой матрице путем разветвления мицелия являлось процессом быстрым. Но при сгорании матрицы содержащийся в ней мицелий подвергался плавлению; в результате повышения температуры концентрация генетического материала увеличивалась, и мицелий разлетелся облаком многочисленных крошечных спор. Следовательно, автомобильные дороги – только первая поверхность, засеянная переносчиками, а большая часть выхлопа уходила ввысь, в тропосферу. Вот какой истинный размах был у этой штуки. Кен поежился, представив глобальный микроснег, тонкую марлю из закопченных семян, бесконечную пелену, медленно, мягко опускающуюся в этот самый момент на весь город. И что еще остается, кроме как продолжить привычные занятия, выехать по делам, несмотря на необыкновенную новизну, нависшую над миром?

В алкогольном магазине он позвонил на горячую линию по телефону-автомату. Трубку взяла женщина с усталым голосом; оказалось, влага на плесени – не новость.

– Думают, это ферментные лужи, – мрачно сказала она. – Держитесь подальше от дорог, особенно автострад.

– Ладно, – сказал Кен, слушая рев 101-й трассы в четверти милях.

Он зашел в магазин, купил две банки тушенки, две упаковки «Бакхорна» по двенадцать банок и полгаллона виски «Джим Бим». Подойдя к машине, заметил два черных пятна – они совпадали с траекторией шин и, казалось, зарастали плесенью прямо на глазах. Стоило взять дополнительную провизию, тем более что купленные запасы все же были несбалансированными. Кен вернулся в магазин и взял еще полгаллона «Бима».

Обратно он мчал, как и пара других машин на Редвуд-стрит, визжа и вихляя по дороге. Шины превратились в губку, дело шло к катастрофе. Кен пролетал мимо виноградников, пастбищ, трейлерных парков, загородных домов с захламленными участками. Все крыши из асфальтовой черепицы заросли тонким грибковым покрытием, превратившись в белые лужайки с суровыми, футуристичными деревьями-антеннами. Облепленные пушком садовые шланги лежали на траве во дворах, как пернатые змеи. Подбитые бледным мехом оконные рамы озадачили Кена, но тут он вспомнил, что в состав почти всех герметиков входят углеводородные мономеры. На одном крыльце он заприметил вздрагивающий, пушистый комок – в нем едва можно было узнать собаку; она лежала на спине и месила лапами воздух, с трудом дыша.

Заднее левое колесо задымилось, осело и начало раскачиваться. Он ударил по тормозам – колеса замерли, задний бампер «маверика» вильнул вбок; машина вылетела на обочину, угодила кузовом в дождевую канаву, и лопнуло правое колесо. Взбешенный Кен вылез из кабины, прижимая к себе сумку, пробежался по спорообразующему покрову и перепрыгнул канаву. Оказался он по щиколотку в чудесной, живой, землистой траве – и одной ногой в коровьей лепешке. Прорычав ругательства, отыскал на земле камень и тщетно запустил в машину; переднее правое колесо всхлипнуло, размякнув. Кен открыл банку пива и спешно зашагал на север, не желая слышать, как сгинет последнее колесо. Он пролезал через проволоку, деревянные заборы, на цыпочках перебегал шоссе там, где одну из обочин занимали заросшие ягодами ручьи. Мир вокруг словно стал безграничным – как это бывает, когда покидаешь вышедший из строя автомобиль, – грандиозное, утомительное пространство, отнимающее кучу времени, в котором приходится часами ковылять целые акры, чтобы достичь цели.

– Припасов надо было взять побольше, – пробормотал Кен. Он покрепче ухватился за сумку и проклял тяжелые банки тушенки.

Дейл не сдвинулся с места с момента его ухода – так и смотрел выпуски новостей, разве что сидел чуть прямее.

– Энзимные пятна, Кенни! Словно внезапная пищеварительная атака. Сколько там, почти девять? Гляди!

– Боже! Это на сто первой, к северу от Новато?

– Ага! Где как раз пробки на юг и начинаются. Думаю, час пик спасет много жизней. Уже никто не носится после появления грибка.

Они наблюдали за пересечением автострад, снимаемых с вертолета: машины, направлявшиеся в Сан-Франциско, пытались влиться в ползущую пробку длиной в двадцать миль. В образовавшемся заторе авто двигались с меньшей чем обычно скоростью, хотя в целом водителям удавалось осторожно объехать захватчика, встретившегося на пути. И хоть они сбросили скорость, энзимные выделения резко увеличились, и шины блестели, разжижаясь за мгновения. Водители безуспешно выжимали тормоза. Едва ли не самозабвенно – а где-то и с утонченным, балетным полуоборотом – автомобили врезались в замыкающий бампер ползущей группы.

Неподвижная пробка растянулась по равнине на двадцать миль; тут и там по петляющему, словно река, автомобильному пазлу к небу поднимались клубы дыма. К югу от безумной, перегруженной мешанины чуть более упорядоченно выстроилась брошенная армада – однако и там виднелись хромированные бока с помятыми углами, пара спорткаров, ехавших впритык, и оттого сварившихся в одно целое после столкновения, а также фуры, сложившиеся пополам поверх невезучих импортных авто. Осколки раздробленных многослойных стекол, будто рассыпанный сахар, украшали драгоценным блеском ворсистый покров, лобковую влажность плесени.

Вертолет телекомпании заснял четыре других в воздухе – двое поднимали раненых на борт. Голос ведущего за кадром объявил, что корреспондент возвращается на базу и воздушное судно переоборудуют для спасательных работ. После этого импровизированный монолог журналиста свелся к повторяющейся формуле, этакой благоговейной панихиде:

– Сейчас вы видите участок сто первой на подъезде к Сан-Рафаэлю... А сейчас вы видите участок вблизи Марин...

Большая часть транспортных средств пустовала, и десятки тысяч людей шагали по обе стороны двухполосной магистрали в четыре потока – столь же пунктирных и прерывающихся, как ранее, когда ехали в своих машинах.

Зрелище сильно тронуло Кена. Он будто оказался свидетелем эпохального события – отречения человечества от некой всеобщей, неясной цели; тысячелетнего паломничества, прервавшегося из-за разрушительного единства сомнений и, в итоге, распущенного, отчего вереницы людей теперь возвращались мириадами разных путей. Озаренная солнцем орда, шествующая с рокотом, казалась единой армией и в то же время стихийным бегством.

– Как блестит! Господи! – воскликнул Дейл. В голосе проскальзывал настоящий восторг. – Так и наливается ферментами.

– Да уж. Слышал, как я подъехал? Нет? Потому что машина валяется в канаве в двух милях отсюда с разъеденными колесами. Выпей пива.

– А еда?

– В сумке. Знаешь, я вот не верю, что это все из-за генетических экспериментов русских. Зачем вот так покорять страну? В ней потом жить уже не будешь. Думаю, в первую очередь они бы метили в людей.

– Эта штука людям не сильно вредит, – сказал Дейл из кухни, орудуя консервным ножом.

– Да-да, чтобы заразиться, надо чуть ли не заглотить споры. Или выкурить их.

Дейл отыскал вилку и вернулся на свой стул.

– Русские тут ни при чем, разумеется. Источник явно внеземной.

Он принялся за тушенку. Кен согласно закивал и тут понял, что ему надо прокашляться.

– Верно. Возникла эта штука в совершенно иной среде. И представить страшно, какой мир мог произвести на свет... это.

Дейл задумался, работая вилкой. Потом замедлился и стал делиться предположениями, время от времени глотая куски тушенки:

– Мир с жарким климатом? Кишащий живностью? С периодами бурного развития флоры и фауны. С переполненными органикой отстойниками. Морским известняком, как у нас? Наверняка с крупными нефтехимическими месторождениями. У которых множество выходов на поверхность. Из-за высокой вулканической активности? Или других сейсмических событий? Значит, кучи гудроновых луж, асфальтовые протечки, горящие выходы природного газа.

Дейл подцепил последний комок мяса, бросил вилку в пустую банку, рыгнул и вздохнул. Кен безрадостно рассмеялся.

– Почему-то мне как раз ты, Дейл, и представляешься. Бронтотериевый инопланетного третичного периода, шаркающий к пылающей смоляной яме, пожевывающий ил.

– Горящие газовые выходы, – невозмутимо добавил Дейл, – способствовали бы спорообразованию, вызванному горением.

Упоминание самого пугающего приема грибка на мгновение их отрезвило. Благодаря неровной углеродной микрооболочке, приобретенной вследствие огненного, деструктивного рождения, споры легко разносятся воздушными потоками, что делает их распространение невероятно агрессивным, а также позволяет прирастать к жертве при первом контакте. Не летают ли эти пушинки в воздухе квартиры прямо сейчас? Друзья молча сидели, чувствуя, как вокруг нарастают шум и суета нового дня, невообразимый рев завязшей в грязи коммерции, опрокинутых восемнадцатиколесных гигантов, частично поглощенных дорогой, по которой еще вчера они сновали совершенно свободно.

6

Ближе к вечеру того же дня Шери Клагман, младшая сестра Гейл Феннерман, сморгнула слезы, на мгновение отвернувшись к окну и медово-розовым сумеркам. Рой Хаммер сочувственно опустил глаза. Ему не были чужды горестные переживания клиентов во время встреч, но усталость брала свое. С полудня он провел двенадцать приемов, включая текущий, – и все они касались того же состояния, что и у Феннерманов.

– Простите, – сказала Шери, со вздохом возвращая бремя самообладания на собственные плечи. – Просто все случилось так внезапно...

– Не стоит извиняться. Мы искренне вам сочувствуем. И я понимаю, тяжелое решение. Такой короткий срок на ликвидацию – на то, чтобы решить, как поступить с телами ваших близких.

– Верно... Нам еще повезло, мы живем близко, можем приехать... Но чтобы прямо сегодня в полночь... И правда как-то скоро.

– Да, конечно, и нам очень жаль.

«Следи за тоном», – сказал себе Рой, а вслух продолжил:

– Не в наших правилах так спешить. Это бестактно. Но с точки зрения санита... С медицинской точки зрения...

Горе вновь всколыхнулось в Шери, вылившись в жалобность.

– И вы правда считаете, что открытый гроб?..

– Нет, боюсь, тут без вариантов. – Рой выдержал паузу, снова присмирил себя. – Видите ли, ничего не поделаешь. Ее сложно будет, э-эм, сбрить – слишком жесткая. А если бы и получилось, то, честно говоря, последовало бы значительное, обширное усыхание – вы понимаете?

Тут он заметил, что Шери с печальным безразличием снова глядит в окно. Рой чувствовал себя измотанным, заскорузлым. Ему хотелось в душ. И спать. Глаза Шери снова полнились слезами. Женщина явно не справлялась с потрясением, была не в силах расстаться с тем немногим, что осталось от сестры. И беспомощно повторяла одно и то же – как это часто бывало с людьми, переживающими тяжелую утрату.

– Они ведь оба были так непреклонны, когда разговор заходил об этом. Оба настаивали на кремировании.

– И речи быть не может, – не выдержал Рой. – Это не обсуждается. Мы четко придерживаемся постановления о чрезвычайном положении. Вы можете не соглашаться, мисс Клагман, но это ничего не изменит.

7

^– К черту все выкрутасы. Зачем стараться? – спросил Кен, хотя не прекратил занятия. Дело было на следующий день после полудня. Он обматывал ботинок и лодыжку в алюминиевый чулок, накладывал лист за листом, закрепляя их вокруг ноги резинками. Дейл уже стоял наготове. Он бросил Кену бумажную противоаэрозольную маску и сложил остальные, оставшиеся после ремонта, в один из двух рюкзаков на стойке.

– Голод и жажда, – ответил он. – Любопытство.

– Вот те на. Глянь-ка, Дейл.

На экране телевизора вертолетная камера скользила по нефтяному танкеру, пришвартованному в Лонг-Бич. Голос за кадром вещал:

– Как видно по кадрам, крепежи разгрузочных шлангов покрыты густой плесенью и, как я уже упоминал, пробы на заражение из танкерного топлива, а также из морских резервуаров, дали положительный результат. К тому же, видно, что трубопроводы, ведущие к резервуарам на холмах, тоже заросли. В ответ на наш запрос представители власти сообщили, что нарост поверхностный, и затронул он только битумное покрытие газопровода, призванное защитить трубы от коррозии и атмосферных воздействий...

– Боже! – Сказал Дейл. – Какая теперь разница? Танкер все равно успели наполовину разгрузить! Три четверти миллиона баррелей!

– Знаешь, о чем сообщили вчера, пока ты спал? – спросил Кен, обматывая вторую ногу. – Они закачивают природный газ в землю. Чтобы давление в скважинах повысить? В общем, оказывается, чуть ли не весь природный газ тоже заражен.

– Ну и ну, – тихо присвистнул Дейл.

Репортер облетал один из нефтеперерабатывающих заводов Лонг-Бич, комментируя кадры. По его словам, завод принадлежал крупной нефтяной компании, которая одной из первых исполнила федеральный приказ о немедленном закрытии предприятий – в течение суток с момента получения. Печи внутри, факельная система снаружи, ректификационные колонки – все стояло уже так несколько часов. Каждый клапан и стык в змеином переплетении труб покрывала плесень. Все прокладки в соединениях – какой бы те ни были толщины и под каким бы давлением ни поджаты – переваривались до мономеров, становились пищей для чужеродного биополимера, и в щелях, где просачивался газ, мицелий разрастался жуткими усиками по нижней стороне трубы, лентами стекал в лужицы, словно мох, покрывающий скрытые ручейки-течи, возникшие по всей конструкции. И, конечно, поскольку холмы и разровненные возвышенности, на которых стояли нефтехранилища, были покрыты асфальтом, весь завод оказался в окружении широких, бледных, хищных пастбищ.

– Вдумайся, Кенни, – продолжил Дейл подавленно. – Трубы отключили только сегодня утром. Гигантские сопла распыляли споры, накачивали атмосферу, словно очередной гигантский резервуар, до отказа.

Голос за кадром, рассуждавший о фланцевых прокладках, продолжал:

– Ранее Чак отметил, что здесь, в Лос-Анджелесе, заражение нефтепродуктов по воздуху приобрело серьезные масштабы. Даже у новых, запакованных телевизоров на заводских складах обнаружилось загрязнение теплозащитного покрытия проводки. Собственно, по этой причине мы сейчас ненадолго прервем вещание – вертолет должен вернуться на базу для очередной проверки топливной системы. Вот почему сейчас вы видите, как мы разворачиваемся. Передаю слово тебе, Чак.

На экране появился, призванный именем, ведущий студии.

– Спасибо, Дэйв. В эфир вы вернетесь около полудня и продолжите освещать происходящее в Лонг-Бич, так?

– Совершенно верно, Чак. Я... Кажется, отключусь чуть раньше, чем... Пилот сообщает, упало давление топлива, и... БОЖЕ, ДВИГАТЕЛЬ ЗАГЛОХ!

Операторы снова переключились на трансляцию с воздуха, однако вид в камере, направленной на лобовое стекло вертолета, затмевал испуганный профиль Дэйва. Он заметался в ужасе и случайным движением что-то задел, из-за чего пропал звук. Переведя невидящий взгляд на камеру, он зашевелил губами, а затем снова посмотрел на открывшийся перед ним и зрителями вид. Кадр накренился и – что удивительно – устремился вверх.

Студия с молниеносной жестокостью включила видео со второго вертолета – тот явно удалялся с места происшествия, записывая на пленку, как вертолет Дэйва разбивается о мшистую, залитую газом площадку. В небо повалил дым. Пламя расцвело, разветвилось и, подобно корню, завилось по заросшей стали, но тут отдаляющийся вертолет прервал трансляцию, и на экран возвратилась команда ведущих – на лицах проступило такое изумление, что Чак выпустил удивленный смешок.

– Он, правда, что ли...

– Ну, как видишь...

Дейл и Кен надели рюкзаки, но выжидали, пока наземная команда не начала вести трансляцию с вершины холма в миле от нефтеперерабатывающего завода. В голосе репортера слышались исступленные нотки – отзвуки увиденного мгновением ранее неистовства. Он говорил о взрыве нефтехранилищ, произошедшем на его глазах. Друзья наблюдали за черной, восходящей лавиной, за новым войском спор, взмывающим в небо, чтобы смешаться с собратьями под инверсионным слоем атмосферы. Кен вскрыл последнюю банку пива, отпил часть и добавил бурбона.

– Выдвигаемся, – сказал он.

Телевизор выключать они не стали – в тщетной надежде, что это спасет технику от неизбежного выхода из строя, – но решительно заперев дверь и отделив себя от экрана, шагнули во внешний мир, и Дейл ощутил облегчение. Друзья двинулись в путь – целеустремленно, хоть и осторожно, – вглубь местной и не такой уж страшной катастрофы. День стоял безоблачный. Золотистый свет глянцем отражался от черноватых дубовых ветвей и заливал поля, обрамлявшие шоссе Олд-Редвуд, – поля, по которым брело немало людей как по направлению к городу, так и от него. Разделявшая их полупрозрачная, драгоценно сверкающая проезжая часть была подобна реке, отчего пропасть меж людьми по обе стороны казалась намного больше, чем физическое расстояние. Шли они в сельской тишине, которой ранее местность, пролегающая у автострады, не знала. На фоне зеленеющих акров, мимо которых все прежде проносились, без стальной скорлупы люди казались крошечными. Тут и там перекликались голоса – они тоже казались тихими среди огромных деревьев, шелестящих на ветру. Многие натянули банданы на лицо, как грабители из немых вестернов, а кто-то был в масках, как Кен и Дейл.

Зрелище, словно цирковое представление, невольно развеселило обоих друзей, шагающих в ярких ботинках. Десятки машин, завязших в течение получаса после аварии Кена, бесхозно замерли на отделанном мехом асфальте – под причудливыми углами, в кюветах, в боевых стойках после беспорядочных столкновений. На каждом обмасленном брюхе курчавилась пышная борода; кабины – особенно с пластиковой обивкой – покрылись богатым орнаментом. Длинная, разрозненная череда, выстроившаяся в линейный танец, напоминала карнавал Марди Гра.

– Карнавальные платформы Грибкового Парада, – сказал Кен. – Брошенные сразу, как лишились шин.

Линии электропередач с ворсистой изоляцией по обе стороны дороги представлялись праздничными лентами, а выставленные на стеллажах у здания придорожного автосервиса чуть впереди шины походили на праздничные глазированные пончики. Дейл издал полусмешок-полустон.

– Говорю тебе, Кенни, мы обречены! Глянь на спорангии. Нам с горючими спорами бы справиться, а тут такой немыслимый урожай всего за три дня! Эта штука быстрая. Нам либо в леса уходить, либо к немощеным холмам, иначе крышка. И знаешь, мне все не дает покоя вопрос: как, черт возьми, к нам эта штука попала? Занесло, что ли, случайно из космоса?

– А я откуда знаю? Давай тут. – Кен достал из рюкзака бутылку, подсунул горлышко под маску и хлебнул бурбона; Дейл последовал его примеру. – Вот купим еще пива в Ларкфилде, и настроение улучшится.

В Ларкфилде толпились люди и резко подскочили цены на пиво. Они продолжили путь с тремя дополнительными пачками по двенадцать банок. Кен недовольно ворчал. Осторожно пройдя в серебряных ботинках через торговый центр – выстланный бетоном, – они пересекли Марк-Уэст-роуд. После снова начинались поля, по которым ходить было безопасно. То и дело поднимая маски, чтобы глотнуть пива, они проследовали по плавному подъему шоссе к трассе 101, проходившей совсем рядом, прямо над городом.

Широкий изгиб автострады, так же, как и телевидение, снова напомнил о континентальном размахе чумы; артерия путешествия и торговли, тянувшаяся от побережья к побережью, затянулась изморозью. Остановившись, чтобы отпить бурбона, они глядели на сотни захваченных машин. В прекрасном, преломленном спорангиями солнечном свете они виделись сверхъестественными существами, суровыми Древними богами, окруженными буйным космосом более простых, живых существ: эвакуатор с маслянистой и бородатой стрелой казался экзотической особью с парусовидной спиной; опрокинутый автобус – гигантским жуком в коконе или опутанным паутиной...

– Постой-ка. Глянь туда, – сказал Кен. – Вон тот «роллс» за автобусом? Мотор работает. Вот водитель осел, мог бы и...

– Нет, там парень стоит! Он машину завел! Вон, смотри, идет к зеленому фургону, видишь?

– Господи Иисусе! Это ж Эл! С заправки на трассе. Чем он там занимается?

Неловкость и странная нерешительность Эла, присутствующая еще три дня назад, исчезли. Теперь он двигался решительно, умело. Он ухватился за ручку двери фургона с уверенностью владельца. Внутри, в кабине, нашлось желаемое – ключи, так как Эл включил зажигание, завел двигатель, перевел на нейтральную передачу, прогрел и оставил прожигаться оставшийся в баке бензин.

Эл обернулся на пройденный путь, а затем взглянул вперед, куда направлялся. Поднял взгляд на солнце и, казалось, принял решение. Сел на подножку большого грузовика. Откинулся назад – как-то странно, полностью, оперевшись на ступеньки и дверь. Затем расстегнул рубашку. Грудь и живот посередине делил вертикальный красный шрам. Эл резко ухватился за края шва, как за полы рубашки, и растянул лоснящуюся щель, из которой проворно выпрыгнула многоногая чернота размером с небольшую собаку – сначала ему на колени, а потом на покрытую грибком дорогу. Как только последняя нога покинула разрез, руки, освободившие ее, безвольно повисли.

Нечто блестело и стремительно передвигалось. Оно походило на насекомое – строением, а также ножницеобразным, сложным ротовым аппаратом, которыми начало поглощать спорангии, сверкавшие под ногами-ходулями. Существо паслось по усыпанной драгоценными камнями лужайке, в то время как понурый Эл смотрел пустыми глазами в никуда.

– Ах да, – медленно произнес Дейл странным голосом. – Мир с жарким климатом. Полный удивительных особей. А знаешь что, Кенни? Видишь вон тот пикап, на подъездной дорожке к тому дому? Видишь ружейные козлы? Давай-ка позаимствуем на время по винтовке. Или его туда приманим.

– Да их же, наверное, тысячи. Повсюду.

– Ага. Но этого-то мы сможем убрать.

Мысль, казалось, расшевелила Кена.

– А ведь верно, – сказал он.

1

Pentatomides fuscus полз по теплому песку в сиянии полуденного солнца. Его коготки громко скребли и скрежетали по округлым, обточенным ветром песчинкам, – для ушей Пентатомида (по большей части располагавшихся в суставах его лапок) это был утешительный шум, означавший, что все идет как надо. Его мир шумел так всякий раз, когда он по нему перемещался. В вышине все тоже было в порядке. Знакомый свет разливался над ним и вокруг него, образуя пятна различной яркости. Пересекавшие этот свет тени – тени, пахнущие травой или деревом, – двигались с собственной скоростью и в противоположную сторону и не мешали ему. Что до воздушного лабиринта химических следов, сквозь который он пробирался, – все эти ароматы были ему знакомы. Более того, среди летучих и весьма разнообразных молекул, которые его покрытые мелкими волосками сенсорные щеточки вычесывали из общего хаоса, было несколько пьяняще ароматных, подсказывавших, что где-то неподалеку – быть может, чуть левее его нынешнего пути – лежит кроличий помет. Пентатомид скорректировал курс и пополз вперед с обновленным пылом.

Но вдруг на него с двух сторон нахлынула поразительно странная вонь, сходящиеся волны непривычных миазмов. Одновременно с этим померк пятнистый свет. Две огромные мягкие стены зажали между собой лапки Пентатомида, и его когти оторвались от песка. Он прилагал все свои двигательные силы, но лапки не подчинялись ему. Он поднимался, пока не завис над источником чудовищной вони, обжигающим гейзером смрада, вырывающимся из пасти, круглой вспышкой отражавшейся в фасеточных глазах Пентатомида. Бесчисленные острые пики сенсорной перегрузки, точно зубья пилы, терзали нервные пути. Мягкие стены отпустили его, и он обрушился в вонючую белизну. Когда он столкнулся с ней, она погасила все его чувства.

Пол убрал морилку в вещмешок. На сегодня хватит. Однако прежде чем сложить сачок, он прижал его к груди и прошел последние несколько шагов на манер часового. Эта маленькая игра не замедлила его реакцию. Махнув сачком, он выхватил из воздуха гудящую черную точку в то же мгновение, как заметил ее боковым зрением. Его глаза, на мгновение отставшие от руки, отвергли добычу, как только она была поймана. Одинокая оса, но не помпилида, которая была ему нужна. Он вывернул сетчатый конус наизнанку и отпустил ее на свободу.

Потом Пол сложил сачок и убрал в мешок. Вскинул руки к небу, с наслаждением выгнул свое высокое, худощавое тело, распрямляя ту ученую дугу, в которую превратили его позвоночник последние несколько часов. Вдохнул чистый аромат ветерка, побаловал глаза дозой пробирающей до костей небесной синевы, а потом уселся на склоне ближайшей из окружавших его дюн. Плети буйволовой тыквы и сухие пучки солянки стрекотали и гудели, добавляя нотки своего личного одиночества к богатой пустоте ветра, чей шепот колыхался и вилял, такой же волнистый, как подметаемые им дюны. Пол бросил на небо второй взгляд, на этот раз – тронутый иронией. Такая чистая синева – и вся пронизана бедой.

Впрочем, начинало казаться, что эта беда была не такой уж и серьезной. Глобальной, бесконечно неудобной, необъяснимой – да. Но еще она была несмертельной и даже, если взглянуть под определенным углом, забавной. Например, возвращаясь домой, он будет слушать по радио в своем старом «додже» XXLU. Он предпочел бы слушать XXIW, но больше не мог поймать ее в районе своего обитания, хотя станция, с которой она транслировалась, была к нему на пятьдесят миль ближе, чем та, что передавала XXLU. Точно таким же бессмысленным ограничениям подверглись бы и телеканалы, если бы у него был телевизор. А если бы, добравшись домой, он решил позвонить своему другу (а теперь еще и работодателю) Брэду, который жил на другой стороне города, ему пришлось бы просить телефонистку из соседнего округа перенаправить звонок через свою линию, чтобы связаться с ним.

Ибо во всех электромагнитных системах передачи информации, неважно, по воздуху она шла или по проводам, с прошлого месяца зияли дыры. Однажды утром нечто превратило коммуникационные сети планеты в швейцарский сыр. Пока что техническое сообщество могло сказать об этом феномене только одно: в совершенно случайных, казалось бы, точках, разбросанных по всему миру, энергия любых передач попадала в ловушку – каким-то образом поглощалась, а не отражалась, потому что с этими провалами не было связано никакое блокирующее или искажающее воздействие. Даже самые мощные трансляции исчезали в одном из строго ограниченных участков атмосферы, зоне, где их волны проглатывал некий невозможный разрыв в ткани общепринятых физических законов.

И это породило вызывающий немалое смятение, но пока что не смертоносный кризис. Коммуникационные сети прохудились, а не распались, и мир уже начал смиряться и привыкать к утомительно сложным обходным путям, позволявшим ему жить по-прежнему. Великие державы быстро отбросили взаимные подозрения и объединились в грандиозном деле картирования безумного лоскутного одеяла помех, но даже до предварительных заключений по поводу этого феномена оставалось еще много недель.

Самым серьезным потрясением, судя по всему, были перебои в телевизионных трансляциях, но материя общества пока что держалась и оказалась даже более гибкой, чем ожидал Пол. Сложная система совместных телепросмотров уже объединила город в совершенно беспрецедентном узоре взаимопомощи. Зрители из районов, лишенных доступа к конкретному каналу, в критически важные вечера находили прибежище в гостиных зрителей, живших на другой стороне города (а порой – на другой стороне улицы), а тех в свою очередь пускали в другие места, где они могли восполнить недостатки собственного приема.

Пол иногда воображал, что для какого-нибудь парящего в вышине наблюдателя весь город гудел так же оживленно и энергично, как коридоры его собственного многоквартирного дома по вечерам. Разумеется, многим был не по душе совместный просмотр. Эти люди бросали свои телевизоры. Посещаемость кинотеатров взлетела до небес, театры были набиты людьми, а в парках появилось больше гуляющих. Неуверенные, неопытные руки вытаскивали ящички библиотечных картотек. Карикатуристы и телевизионные комики уже осмеливались отпускать шуточки на тему «воздушных дыр». Пол подумал, что все это – довольно безобидные последствия для такого странного явления. Он поднялся и направился к своей машине.

Разумеется, эта обескураживающая странность никуда не девалась. Появление воздушных дыр пробило огромную брешь в Потолке Вероятностей, этой Логосфере регламентированных феноменов, которой наука окружила Землю и которая расширилась настолько, что включала в себя даже отблески самых далеких галактик. Своим возникновением эта брешь продемонстрировала людям, какое глубокое, почти неосознаваемое чувство защищенности они выработали, скрываясь под этим потолком. Пол остановился.

Он только что вошел в ложбину между дюнами, где было меньше травы, чем в других подобных местах. Песок, на котором оставил тонкую корку испарившийся утренний туман, прочерчивала курсивная синусоида змеиного следа. Следуя за ней, взгляд Пола наткнулся на другие следы – их было четыре, в самом центре ложбины.

Они служили углами прямоугольника футов пять в ширину и десять в длину. Четыре маленьких углубления, оставленных шинами. Если не считать их и змеиного следа, песок в ложбине остался нетронутым.

Пол обошел эту диковину кругом, двигаясь то в одну, то в другую сторону, с полдюжины раз. Ее очевидная пустяковость делала его неспособность ее объяснить – вкупе с неспособностью от нее оторваться – сводящей с ума. Наконец Пол с сердитым смешком развернулся и зашагал прочь. Но, взобравшись на следующий песчаный гребень, обернулся, чтобы еще раз взглянуть на эти четыре углубления перед уходом. Единственным возможным объяснением казалось, что они были частью более длинного следа, который ветер засыпал песком, но Пол понял, что до сих пор не может заставить свои глаза, не говоря уже о чувстве правдоподобия, принять эту теорию. Шины были легкими – не из тех, какие ожидаешь увидеть на разъезжающей по дюнам машине.

«Как будто и без того странностей не хватает», – недовольно подумал Пол, возвращаясь домой. Привыкшие к полевой работе глаза дразнили его ясностью запечатленной ими картины. Следы упрямо оставались отчетливыми и непостижимыми. Ничтожность так сильно донимавшей его загадки в конце концов начала забавлять Пола. Он вошел в свою квартиру и, не снимая с плеча вещмешка, зашел в кухню смешать себе небольшую порцию бурбона с водой. Отсалютовал стаканом кусочку неба, видимому из кухонного окна.

– За мелкие аномалии, – провозгласил он и выпил.

Пол убрал оборудование в гардеробную, где работал с экземплярами насекомых. Он как раз тянулся к стоящему на верстаке телефону – набрать Брэда, – когда тот зазвонил. Это оказалась Кирин. Пол принялся наматывать круги в узком промежутке между верстаком и стеной.

– У меня все путем, Кей. Что стряслось?

– Стряслось то, что я хочу еще раз обсудить с Брэдом звук в эпизоде с рыбкой. Он должен позволить нам добавить туда больше искажения. Я только что говорила с Дином; они с Брэдом...

– Да перестань, Кей, это, в конце концов, грант Брэда. Он выслушал тебя, а я поддержал, но решение принимать ему. Он платит нам в расчете на то, что мы это понима...

– И что? Закон не запрещает нам попытаться его переубедить – иначе зачем он нанимал консультантов? Так вот, Дин с Брэдом заедут в «Контору» к трем – выпивка, стратегия и все такое прочее, – и я постараюсь тоже туда успеть. Я просто хочу, чтобы ты еще раз меня поддержал. А потом вместе сходим поужинать за мой счет.

– Брэд – парень добродушный, Кирин. Он тебя выслушает, он с тобой это обсудит, но в конце концов сделает все как хочет. И будет в своем праве. – Пол вздохнул. – Ранний ужин – это, конечно, очень заманчиво, но ты же знаешь, мне сегодня нужно как следует поработать, чтобы...

– Эй! Пол, у меня и у самой дела есть. Когда кто-то приглашает тебя на ужин, а ты начинаешь вести себя так, словно он намеревается завалиться к тебе, чтобы трахаться всю ночь, пока у тебя мозги из ушей не потекут – это значит, что у тебя немного зашкаливает самовлюбленность.

– Эй! Давай-ка взглянем правде в глаза, Кей, ты все еще дуешься на меня за то, что я не стал с тобой съезжаться, и поэтому готова вызвериться на все, что я говорю. Послушай, к чему нам ссориться? Я буду поддерживать тебя что есть сил. А ужин – это и вправду очень заманчиво.

– Ну не знаю. Как скажешь. Короче, если я сумею вырваться, то буду там к половине четвертого, но ты на меня не рассчитывай. Питер хочет, чтобы я отсмотрела отснятый им материал, так что я могу застрять у него надолго и вообще никуда не успеть. Потому будем импровизировать.

Пол положил трубку – точнее, бросил. Уселся за верстак, откинулся на спинку стула и вздохнул в потолок. Очень в духе Кирин – напомнить ему о том, как они трахались целыми ночами, пока у него мозги из ушей не потекут. В постели она была яростной, нежной и властной. К сожалению, если бы они начали жить вместе, она с той же властностью распоряжалась бы не только его телом – но и тем, что он ел, носил, читал, во что верил, куда ходил и что делал. Она хотела не столько контролировать все эти вещи, сколько делить их с ним – утомительно, пережевывая без остатка, – но результат, с точки зрения Пола, получался таким же. И все же Кирин была прекрасна. У нее были длинные белые ноги с цепкими пальчиками, которыми (как он порой замечал) она впивалась в простыню, оставляя на ней длинные морщины, когда они сплетались воедино. Ему не раз случалось на заре падать рядом с ней, и вправду ощущая, что его мозг вот-вот выплеснется наружу.

Зазвонил телефон. Это был Дин. Кирин ведь связалась с Полом? Насчет выпивки и стратегии в «Конторе» в три часа?

Пол немного опоздал и обнаружил, что Брэд и Дин уже почти разделались с кувшинчиком вина.

– Отдохни, путник, – протянул широкоплечий и длинноволосый Брэд, сценарист/продюсер/режиссер и человек, выбивший грант на съемку фильма «„Я“, – сказала муха». – Глотни сарсапариллы и раскрой двери своего разума.

– Хоть ты ему скажи, – взмолился Дин, указывая Полу на Брэда. – Скажи нашему господину Беззаботность, какой у него в голове бардак.

Дин, маленький и напряженный астеник с полным карманом ручек и очками в черной роговой оправе, был в общении с алкоголем вечным новичком. После двух кружек пива у него начинали сиять глаза, а речь становилась вычурно саркастичной.

– Так какой у тебя в голове бардак? – спросил Пол у Брэда. Тот пожал плечами, улыбнулся и протянул ему пару страниц сценария.

Пол пробежал их глазами.

– Итак, реплики, которые слышит рыбка, теперь более разборчивы. В этом дело, Дин?

Дин развел руками, словно говоря: «А какие причины тебе еще нужны?»

– Ну-ну, – сказал Брэд, – остынь. – Его техническим консультантам еще ни разу не удавалось поколебать его дружелюбный настрой, даже вечно придирающемуся Дину, доктору медицины, который мудро избегал контактов с живыми пациентами, работая патологоанатомом в окружном морге. Пол сообразил, что нерушимое добродушие Брэда проистекает из того факта, что когда дело доходит до съемок, он поступает согласно своему видению, а не чьему-либо еще, и ни малейшие сомнения по этому поводу его не беспокоят. – Звуковые волны проникают в аквариум, – сказал он Дину. – Они ударяются о рыбку, как ударялись бы о среднее ухо человека...

– Но рыба неспособна осмыслить информацию! У нее нет кортиевых органов! И мозговой коры тоже нет! Рыба не воспринимает вербальный аспект происходящего!

– Ну, значит, я снимаю чепуху. Искусство – это обман, Дин, оно обязано им быть, чтобы предложить хоть какой-то по-настоящему новый взгляд на мир. Я вставлю в титры твое разоблачающее примечание – что скажешь?

– Оставь местечко еще и для Кирин, – рассмеялся Пол. – Кстати говоря, Брэд, пока она не пришла и не взялась за тебя, давай-ка обсудим мои эпизоды.

Они заговорили об эпизодах с мухой и тараканом, а Дин принялся давать непрошеные советы. Пола постепенно начинал интересовать фильм сам по себе, его общее воздействие на зрителя, а не только конкретные технические моменты съемок. Он начал получать удовольствие от искусства обмана, от пряжи условностей, из которой можно было связать художественную правду. «„Я“, – сказала муха» задумывался получасовым короткометражным фильмом с одним актером и одним местом действия – стоящим в гетто ветхим бунгало. Сюжет был простым: обитатель бунгало, наркоман, договаривается о покупке дозы героина, дожидается ее, получает, вкалывает себе в вену и умирает от передозировки. Все это передается через восприятие пятерых сожителей наркомана: кошки, крысы, рыбки, таракана и мухи. Фильм должен был стать выставочным экспонатом и демонстрироваться в маленькой кабине с панорамным экраном, наушниками, электрическими панелями для рук и ног и комплектом аэрозольных распылителей для симуляции обонятельных ощущений каждого из животных-наблюдателей.

Выделенный на фильм грант был реальностью – часть средств сейчас лежала на банковском счете Пола, а значительную часть материала уже отсняли. Начинало казаться, что неординарное видение Брэда и его незлобивое упрямство – которые, собственно, и помогли ему выбить грант – все-таки спасут итоговый продукт из одержимых когтей его ученых консультантов. Дин был доволен тем, что может жаловаться по любому поводу, и ему, скорее всего, было наплевать, доснимут фильм или нет, но Пол начал получать удовольствие от того, что помогает работе подойти к завершению. Он высказал кое-какие новые соображения по эпизодам с тараканом и мухой, и Брэд охотно их с ним обсудил.

К половине пятого они обговорили уже все что можно, а Кирин так и не показалась. Все сошлись на том, что у них есть другие дела, но, когда подошла официантка, заказали еще кувшинчик. Все трое потягивали вино со слегка недоуменным видом, словно не понимали, что они до сих пор здесь делают.

– «Насильственный пропуск человеческой информации через фильтры нечеловеческих структур восприятия», – задумчиво проговорил Брэд. – Это фраза из моей заявки на грант. Ну не странный ли способ выбить деньги?

Пол улыбнулся.

– Всяко лучше того, чем ты занимался раньше, верно? Съемки рекламы: насильственный пропуск информации о продукте через фильтры брехни?

– Что так, то так. Но что, если все это начнет влиять на мои собственные ощущения? Искажать мое восприятие? Вот, например, не далее как сегодня утром...

– О ужас! – воскликнул Дин. – Влиять на твои собственные ощущения, Брэд? Даже и не думай! Расслабься, когда доберешься домой, покури этих своих гавайских сигарет, расслабься и больше не вспоминай об этом.

Брэд отмахнулся от Дина, как будто прогонял муху.

– Сегодня утром – ты не возражаешь? – я прогуливался возле парка на перекрестке Рэмпарт и Борегар. Просто смотрел по сторонам. Иногда я выхожу на улицу специально для этого: высматриваю детали, открываюсь идеям и так далее. Короче, стою я на этом перекрестке, поставил ногу на гидрант, чтобы завязать шнурок, и тут на светофоре останавливается здоровенный новый фургон медного цвета. Прямо передо мной, сечете?

Так вот: середина утра. Других машин нет, солнышко светит, тишина. Фургон чистенький, блестящий, колпаки на колесах сверкают, как новенькие десятицентовики. Я смотрю прямо на него и вижу все до последней детали, понимаете? Спросите, к чему это я? А к тому, что он останавливается, но колеса у него продолжают вращаться. И прекращают только секунды через две. Уж поверьте мне, никакой это был не глюк восприятия, я видел эту маленькую... невозможность. И вот я спрашиваю себя: господи, а у него колеса вообще дороги касаются? Я чуть не улегся щекой на тротуар, чтобы посмотреть.

Может, и стоило это сделать, но я был слишком ошеломлен. Вместо этого перешел дорогу перед носом фургона, чтобы увидеть водителя. Он оказался этаким пухленьким мужичком, с лысиной на макушке, совершенно обычным; сидел неподвижно, а когда я взглянул ему в глаза, он на меня даже внимания не обратил, просто продолжал смотреть вперед.

Потом загорается зеленый. Он переключает передачу, трогается. И, поклясться готов, когда он уезжает, залитый солнцем, я вижу, что у него между головой, плечами и ладонями натянуто множество пересекающихся тоненьких серебристых ниточек. Тоньше волоска, я бы их и не увидел, если бы лучи не падали под таким углом, что они блестели.

Воцарилось молчание.

– И на этом все закончилось? – тихо спросил Пол.

– Нет. Было еще кое-что. На улице и так уже тихо, помните? Когда загорается зеленый, я вижу, как он переключает скорость. Но шум мотора остается прежним. Я слышу его, пока фургон не доезжает до следующего квартала, и звук его движка не меняется, только становится все тише с расстоянием, да и ускоряется он равномерно – при ручной коробке передач так быть не должно.

Дин фыркнул и покачал головой, но взгляд его был не таким саркастичным, как улыбка. Какое-то время они сидели, глядя друг на друга.

– Ну и что такого странного, – спросил Пол, – в самом обычном, ничем не примечательном фургоне с антигравитацией? – Они рассмеялись. И прежде чем смех унялся, Пол добавил: – Ты знаешь, я и сам сегодня днем видел кое-что странное.

Он рассказал им о следах в дюнах. Снова воцарилось молчание.

– Нечего на меня пялиться, – сказал Дин. (Они и впрямь уставились на него, словно ожидая какого-то вердикта). – Но как же вы классно смотритесь. Я навсегда вас такими запомню, с одинаковыми выражениями на ваших до смешного разных лицах – как будто вы почесали себе задницу, а она взяла и отвалилась. Вы знаете, я нахожу очень странным уже то, что готов поверить хоть кому-то из вас. Почему я верю вам обоим?

Брэд взглянул на Пола и засмеялся. Потом перевел взгляд на Дина и пожал плечами.

– А почему в воздухе полно дыр?

2

Пол сидел в гостиной, служившей Брэду съемочной площадкой. «„Я“, – сказала муха» снимали в заброшенном доме. Он стоял посреди целого заброшенного района, некогда аккуратненького жилого комплекса, построенного неподалеку от аэропорта несколько десятилетий назад, как раз перед бурным всплеском в авиаперелетах. Большую часть домов сняли с места и перевезли уже давно. Сохранилась, наверное, десятая часть изначальных построек – развалины среди заросших сорняками пустых участков, соединенных кривыми тротуарами, из-под которых пробивалась трава. Неумолкающий рев самолетов теперь терзал приятное запустение, кое-где расцвеченное цветами и декоративными растениями, разросшимися в отсутствие домов, которые они когда-то увивали.

В кухне Брэд и Даг – его оператор – снимали внутренности ящика для столовых приборов, наполовину выдвинутого из стойки возле раковины. Камера стояла на штативе с колесами. Брэд медленно и равномерно перемещал штатив, а Даг снимал, постепенно поднимая и опуская камеру с помощью специального поршневого крепления, которое они для нее соорудили. Они снимали маршрут одного из двух «рассказчиков» Пола – таракана – с того момента, как наркоман его обнаруживает (зайдя на кухню в поисках ложки, на которой собирается разогревать дозу), и на протяжении его лихорадочного бегства по столовым приборам. Они бесконечно трудились над тем, чтобы создать наиболее фотогеничное «случайное» расположение приборов. Хотели, чтобы оловянная мешанина осталась узнаваемой после того, как отснятый материал будет «переведен на тараканий» с помощью фильтров и исказителей. Какое бы удовольствие Пол ни получал от причудливых стратегий киносъемки, сейчас ему казалось, что если он еще хоть раз услышит, как Даг говорит Брэду «ближе» или «дальше», то швырнет в них газетой. Но вместо этого он положил ее себе на колени и сцепил руки за головой. Ему вдруг очень захотелось окинуть фильм в целом критическим взглядом.

Это желание, разумеется, не имело никакого отношения к тому, что Брэд и Кирин теперь были парой. Ну, или почти никакого. Пол саркастически поднял уголок губ. Неделю назад, вечером, он позвонил Брэду, а трубку взяла Кирин. Позвав Брэда к телефону, она растворилась в фоновом шуме готовки ужина, а легкое смущение Брэда сделало все очевидным. Пол немножко подразнил друга и посмеялся. И теперь верил, что принял эту перемену с тем же благожелательным равнодушием, которого сам ожидал бы от других. Он взглянул в окно, на необузданную маленькую тундру лужайки перед домом, и лениво спроецировал будущий фильм на пустые, залитые солнцем тротуары.

Эпизод с кошкой: приемлемое начало, доступно демонстрирующее нервозность наркомана. Животное не может нигде найти покоя. Из-за своего острого тактильного восприятия оно ощущает поступь своего сожителя и в половицах, и в шаткой мебели. Его улавливающие любое движение глаза терзает резкий, аритмичный семафор жестикуляции наркомана – то, как он зажигает сигареты, то, как срывает обертку с шоколадного батончика. Вонь человеческого страха мучит чуткий нос хищника.

Потом кошка отвлекается на крысу. Крадется за ней, готовится напасть – но убить добычу ей мешает телефонный звонок. Быть может, этому переходу недостает тонкости? Не слишком ли он искусственный? Зрителя/слушателя/ощущателя внезапно и властно перебрасывают в шкуру крысы. Грызун пробирается в дырку в стене, таится за штукатуркой, чуя кошку и слыша ее осторожную крадущуюся поступь. Наркоман отвечает на звонок – о котором он договорился заранее – и приступает к шантажу, угрожая выдать местонахождение девушки ее бывшему сутенеру, если она не добудет ему дозу. Пол решил, что ему нравится то, насколько иронично слышать этот подлый ультиматум ушами крысы – подобные шутки смешны именно потому, что очевидны.

– А? – Брэд что-то сказал ему как раз в тот момент, когда над ними пролетел самолет, истязая двигателями небо. Брэд подождал и повторил:

– Еще несколько минут. А потом выпьем по пивку.

– Не спешите.

А вот эпизод с рыбкой определенно выходил слабым. Нельзя назвать особенно невероятным предположение, что наркоман – ожидающий, когда девушка ему перезвонит и подтвердит, что достала героин, – возьмется кормить рыбку, пытаясь убить время, но все равно это казалось натянутым. Плывущие кадры последующего ожидания, тошнотворное искажение голоса наркомана, когда он пел или бормотал себе что-то под нос, были слишком очевидной попыткой продемонстрировать его болезненную тревогу, его галлюцинаторное напряжение. Никаких сомнений. Это единственный эпизод фильма, в котором прием с точками зрения животных казался искусственным. Пол увидел, как за окном проезжает по бугристому тротуару человек в инвалидной коляске с электроприводом.

Из-за ухабов несгибаемого пассажира коляски кидало из стороны в сторону, как байдарочника в бурных водах.

Это был массивный мужчина с редеющими волосами. Его неподвижность была следствием либо стоицизма, либо паралича. Откуда он взялся? Куда ехал? Не заблудился ли он? Может, из-за плохого зрения его занесло совсем не туда, куда он собирался. А может, он просто выехал на прогулку по живописным местам. Сколь немногое в современном мире могло заставить инвалида спасовать! Целеустремленность скрывшегося из вида мужчины тронула Пола. По каким же опасным и случайным веточкам Мирового Древа карабкается каждый из людей, растрачивая всю жизнь на их исследование. Именно в этом, стоило признаться, заключался смысл фильма Брэда, именно это в конечном итоге делало его цельным и заслуживающим внимания. Не существует никакой единой и окончательной реальности. Есть лишь скопление бесчисленных сознаний, каждое из которых ненадолго ухватывает себе небольшой кусочек Космического Куша. И – Пол улыбнулся – последние два эпизода были в фильме лучшими.

С точки зрения таракана, звон телефона – это далекий гром, торжествующее приближение наркомана к ящику – землетрясение, открытие ящика – световой потоп и армагеддон валящихся столовых приборов. Отчаянное бегство таракана – прочь из ящика по нижней стороне столешницы – бессмысленно, потому что человека не заботит ничего, кроме ложки. Таракан долго висит вниз головой, глядя на то, как наркоман совершает свои приготовления за журнальным столиком. Зрительный аппарат насекомого сфальсифицирован – при охотном содействии Пола – так, чтобы передавать разрешение, на которое глаза его сородичей, скорее всего, не способны. Таракан чует запах еды, поднимается на стойку, карабкается по бутылке кетчупа к ее аппетитному липкому горлышку и сгоняет оттуда муху.

Муха, конечно же, была лучше всех, и плевать на предвзятость. Она садится на оконное стекло и видит, как к дому подъезжает машина, как девушка подходит к крыльцу – все это разбито на многоцветную мозаику, с помощью которой они решили сымитировать восприятие фасеточных глаз. Это сияние с жестокой иронией символизировало ложное блаженство, которое девушка несла наркоману в перекрученном воздушном шарике, искомое им суррогатное вознесение – такое блистательное для его отравленных глаз. Муха начинает ленивый облет кухни, насыщенной ароматами десятка переполненных гниющим мусором мешков, но потом принимается описывать круги вокруг вколовшего себе слишком большую дозу и постепенно замирающего наркомана. Обмякший на диване умирающий торчок – фигура, источающая запах вкусных углеводородов, – заставляет муху сужать спираль своего ищущего полета. Муха приземляется на шприц. Потом неспешно поднимается по лесенке рисок (узнаваемых, но превращенных в причудливый лабиринт зрительным восприятием насекомого). Достигает места, где игла уходит под стремительно остывающую кожу. Отверстие запечатано маленькой каплей сворачивающейся крови, на которую муха с аппетитом набрасывается. Вся эта сцена была... да, несомненно, трогающей за душу.

Пол вздохнул, довольный ощущением собственной беспристрастности. Хотя бы на его объективность эта недавняя перемена в половой жизни не повлияла. Он снова взял в руки газету, но понял, что до сих пор не готов прочитать передовицу. У него не получалось сосредоточиться на ней с самого утра, когда он эту газету купил. Пол снова начал бездумно перелистывать страницы в поисках более локальных новостей и с радостью прервался, когда Брэд объявил, что дневная работа закончена. Оставив Дага упаковывать оборудование, они вышли к машине Брэда и достали по баночке пива из его плотно набитого портативного холодильничка.

– Хочешь выпить чего-нибудь покрепче вместе со мной и Дагом, когда он закончит? – предложил Брэд.

– Нет, я, пожалуй, пойду поищу жучков в соседних домах. Сегодня для этого подходящий солнечный денек.

– Ты трудоголик, что ли?

– Эй. А как, по-твоему, я добился того, что в мою честь назвали два новых подвида? Я ведь тебе говорил, что в мою честь назвали два новых подвида?

– Ты рассказываешь мне об этом каждый день с тех пор, как мы познакомились.

– Ну ладно, постарайся об этом не забывать.

На дорогу вывернул шелушащийся, помятый «порш» Дина. Воспользовавшись пустотой улицы, он с визгом описал широкую дугу и заехал на тротуар перед «доджем» Пола.

– Привет, дружище! – крикнул Пол. Дин не ответил. С необычайной торжественностью захлопнув дверцу, он подошел к друзьям, прислонившимся к борту фургона Брэда.

– Ох и странную историю я вам привез, – провозгласил он.

– Ты, главное, не делай ничего необдуманного, – посоветовал ему Брэд. – Дыши глубже, и желание пройдет.

Все трое умолкли, выжидая, потому что из-за горизонта показался очередной самолет, волочивший за собой на цепи огромное ядро шума. Он протащил его над ними, скачущее и ревущее, и утянул за собой в небо.

– Я только что из морга, – сообщил Дин с гнусной, зловещей улыбочкой.

– Вот как? – сказал Пол. – Что ж, они неплохо над тобой поработали – если бы ты не был таким бледным, я бы и не догадался.

Дин пожал плечами.

– Что ж, наверное, я не обязан вам ни о чем рассказывать.

– Да уж конечно, – сказал Брэд. – Стоит нам только заткнуться – и оно мигом все наружу выплеснется, я прав?

– Сегодня рано утром к нам в морг привезли вонючку. Самого странного вонючку, какого я только видел – какого все мы только видели. Его обнаружили в парке – ну, знаете, в юго-восточном его углу, там, где у речки берега расходятся? Кто-то спрятал его под бревном. Не закопал – просто поднял бревно и уложил на него. Бревно от этого стало не сильно выше, потому что труп и так был плоский – я до этого еще доберусь, – но приподнялось достаточно, чтобы бродячие собаки попытались выкопать мертвяка, и патрульные их за этим застали.

Так вот, вонючку поручили Арни Дорффману, но он позвал меня, как делает всегда, когда не может в чем-то разобраться. На этот раз не смог и я. Вот что я вам скажу, джентльмены. Из-за этого тощего сорокапятифунтового вонючки в старом добром мотеле «Морозильник» очень много голов качалось и очень много пальцев чесало затылки в недоумении. Заметили, как я сказал «сорокапятифунтовый»? Росту в этом парне было шесть футов один дюйм, и, судя по телосложению, весить он должен был больше двух сотен. Кожа у него сморщилась, потемнела и огрубела, как будто ее дубили в кислоте. А внутри? Внутри были кости – и где-то на сантиметр в глубину очень хрупкие кости – и больше ничего. Вообще ничего. Органы, сосуды, мышцы, нервы, мозг – все пропало. Даже хрящи и соединительные ткани – кости на месте удерживал только кожаный мешок.

– Господи, – проговорил Пол.

– И что, – подтолкнул Дина Брэд, – вы нашли этому какое-нибудь объяснение?

– Ну, я хотя бы смог выдвинуть гипотезу. – Дин звучно хохотнул – очевидно, смакуя бесполезность этой гипотезы для коронерской службы. По небу скользил «боинг-747», визгливо, точно алмаз, прочерчивая на нем длинную царапину. – Я предположил, – продолжил Дин, – что внутренности покойного были разжижены сильными энзимами, а получившийся в результате эндодермальный раствор выкачан наружу, в то время как кожа подвергалась влиянию некоего дубильного вещества. Отсутствие глаз и языка демонстрирует, что одновременная работа энзима и дубильного агента была на удивление хорошо скоординирована. Выходами для эндодермального раствора, скорее всего, послужили многочисленные широкие парные проколы на конечностях и груди покойного.

– Охренеть, – тихо сказал Брэд. Пол поймал быстрый взгляд Дина – не мелькнула ли в глазах приятеля вопрошающая искорка, не ожидает ли тот от него какой-то реакции?

– И что, по-твоему, все это значит? – спросил он у Дина. Тот с выражением глубокого удовлетворения на лице развел руками.

– А хрен его знает, ребята. Я спешил к вам в надежде, что объединенная мощь наших мозгов сможет пролить свет на эту тайну.

Они – с примкнувшим к ним Дагом – попытались пролить свет на эту тайну с помощью объединенной мощи еще дюжины банок пива. Но в итоге пришли только к ошеломительному откровению, что в последнее время вокруг творятся на редкость странные вещи. Потом договорились о следующей встрече – прогоне отснятого материала в своей штаб-квартире, расположенной в здании склада, – после чего Брэд и Даг направились в «Контору», а «порш» Дина последовал за ними.

Пол обнаружил, что рад их отъезду. Казалось, будто чудовищный труп, о котором рассказывал Дин, отбыл вместе с ними, или по крайней мере перестал так явно терзать воображение Пола. Странности начинали его утомлять. Ему нравилось обнаруживать новое и странное, охотясь за насекомыми; подобные вариации, в конце концов, появлялись в высокоструктурированных рамках известной морфологии и были, по сути, добавками – мелизмами в мелодии познанного.

Но эти грубые нарушения реальности, возникающие в последнее время! Пока Пол сидел в доме, ему не хотелось читать передовицу о предварительных выводах ПМККСК относительно воздушных дыр именно потому, что он устал от невероятного. Теперь же он расслабился в своем «додже», вытянув длинные тощие ноги, и прочел статью. После истории, которую недавно привез Дин из своего морга, ее тема казалась почти нормальной.

НЬЮ-ЙОРК – Сегодня участники Первой международной кризисной конференции специалистов по коммуникации обнародовали предварительные выводы относительно феномена «воздушных дыр» на ранней (7 часов утра по ВСТ) пресс-конференции. Доктор Золтан Вольтаметр зачитал собравшимся резолюцию, составленную координационным комитетом конференции и одобренную – практически единогласно – голосованием участников конференции на специальном собрании, прошедшем вчера поздно вечером.

«Оси интерференции, получившие в народе название „воздушные дыры“, – говорилось в резолюции, – по всей видимости, являются столбовидными конфигурациями „мертвого эфира“, идеально прямыми колоннами диаметром в несколько километров поднимающимися от поверхности земли как минимум к ионосфере и расположенными под множеством случайных, судя по всему, углов.

На данный момент обнаружено чуть меньше двух миллионов подобных колонн. По всей видимости, они концентрируются в самых густонаселенных и развитых зонах планеты, однако потребуются еще как минимум две недели активных исследований, прежде чем мы сможем обнародовать полноценную глобальную карту их расположения».

Когда один из журналистов напомнил ему, что ПМККСК получила у публики прозвище «Заплатка», и спросил, ожидает ли он, что конференция сможет выработать решение проблемы воздушных дыр, доктор Вольтаметр улыбнулся и ответил: «Что ж, это определенно весьма оптимистичное прозвище, и, разумеется, большинство участников конференции надеются, что рано или поздно...»

Пол швырнул газету на заднее сиденье. К черту все то, с чем он ничего не может поделать! Ему нужны были несколько сольпуг для вскрытия, и вот с этим он мог разобраться без особых проблем. Пол завел мотор.

Машина ехала по асфальту, исчерканному варикозными венами гудрона. Похожие на вымпелы знаки с названиями улиц стояли чуть покосившись, с их полых кончиков свисали воробьиные гнезда. Оставшиеся дома были так широко разнесены, на ветру колыхалось так много высокой травы, что это место вызывало у Пола ощущение солнечного деревенского покоя, которое не мог разрушить даже периодически раздававшийся над головой адский шум.

Пол знал, что на восточной стороне района почва песчанее. Он припарковался рядом со стоявшими относительно близко друг к другу семью или восемью домами. Доски, черепица, старые двери и прочие архитектурные члены, отброшенные этими развалинами, а также иной мусор, всегда сопутствующий любому покинутому дому, создавали отличные укрытия для сольпуг и других хелицеровых. Пол закинул на плечо вещмешок и принялся исследовать территорию ближайшего остова.

Почти сразу же застал врасплох сольпугу, затаившуюся в маленькой песчаной ямке под куском картона. Она успела только настороженно припасть к земле, готовясь удирать со всех ног, но Пол поймал ее, аккуратно ухватив за бока, чтобы не повредить. Засунул сольпугу в морилку. Теперь он двигался с большим удовольствием, крался небрежно и с неосознаваемой грацией. Он всегда замечал, что когда охота сразу начинается с безукоризненной поимки, ему продолжает везти весь день. Чтобы не мешала собственная тень, Пол развернулся и обогнул угол дома, зная, что за спиной у него ничего нет. Обнаружил еще одну огромную фалангу. Ее основные ганглии – объект его анализа – будут толстыми, удобными для исследования. Пол чуть сдвинулся назад, чтобы не потерять равновесие, когда будет ее хватать, и натолкнулся ногами на что-то податливое. За долгое мгновение потери равновесия, пока, размахивая руками, валился на спину, он увидел, как сольпуга напряглась, метнулась и исчезла. Пол уселся на что-то мягкое. Это была высокая груда свежей земли. «Боинг-747» резко спикировал вниз и обрушил свой рев ему на голову, точно ковровую бомбардировку.

Пол вскочил, изрыгая ругательства, чтобы стравить адреналин, которым зарядило его падение. Что это еще за хрень такая? У задней стены дома, там, где еще неделю назад ничего не было, теперь возникли четыре конических груды. Высокие, почти ему по грудь, из рыхлой земли, на удивление гладкие и ровные – это определенно не дети баловались. Чертовски много земли – но откуда она взялась?

Он прошел вокруг дома и не нашел ответа на этот вопрос. Следов транспорта – пусть даже тележки – не было. Как не наблюдалось поблизости и ям или дыр в заросшей травой земле.

Кто-то уложил на ступеньки крыльца лист старой фанеры, создав пандус, который вел от запущенной лужайки к лишившемуся двери проему. На фанере отпечатались следы пыльных велосипедных колес, и Пол видел, что они продолжаются на замусоренных половицах прихожей.

Он вздохнул и заставил свое высокое, натянутое как струна тело расслабиться. Ему стоит попроще глядеть на мир – он слишком легко видит загадки во всем подряд. Что такого странного в кучах земли? Городские жители вечно выискивают какое-нибудь укромное местечко, куда можно было бы сваливать отходы своей деятельности. А что до этого пандуса... Детишки.

Пол едва заметно улыбнулся. Дети больше всего на свете любят забираться в неположенные места. Он и сам помнил, как весело играть в заброшенных домах – в гостиной можно было разъезжать на неуместном там велосипеде, крыльцо использовать для разгона, а окна – свободно бить, если вдруг появится такое желание, а под руку попадется подходящий камень.

– Вам, профессор Рэнт, – сказал он себе, – просто-таки необходимо выпить чего-нибудь вкусненького в приятной атмосфере.

Он внимательно осмотрел свою задницу, стряхнул с нее остатки пыли и направился к машине.

3

Полотно шоссе серебрилось в утреннем свете, и у сновавших по нему разноцветных машин был праздничный вид. Собравшись к дюнам для утреннего сбора образцов, Пол настроился на XXIW, где брали интервью у доктора Золтана Вольтаметра. Потом глотнул виски из полупинтовой бутылки, стоявшей у него между ног. Он не одобрял утреннее пьянство, но какого черта, лекций у него сегодня нет, а в мире, полном воздушных дыр, можно позволить себе парочку послаблений. Были обнародованы результаты исследований ПМККСК. Пола начинала раздражать неторопливость говорившей с Вольтаметром журналистки, потому что, если он правильно помнил, совсем неподалеку на этом шоссе XXIW исчезала в воздушной дыре. Полу хотелось услышать самое главное, прежде чем трансляция пропадет.

– Так вы говорите, что картина наконец прояснилась, доктор? – спросила журналистка.

– Карта, схема всех воздушных дыр, о которых нам сообщили, готова, да. Но, пожалуйста, не забывайте о том, какой это огромный труд – собирать данные о незаселенных участках земного шара. У нас до сих пор нет информации о более чем половине территории океанов.

– И что же предпринимается в отношении этих участков? Как вы собираете информацию? – Пол фыркнул. У журналистки был приветливый, доверительный тон. К черту научную абракадабру, профессор, объясните нам простым английским языком: каковы ваши выводы? Несколькими сотнями миллионов квадратных миль больше или меньше – какая, к черту, разница? Пол свернул на правую полосу. Если он будет ехать чуть медленнее, быть может, ученый успеет перейти к сути дела прежде, чем машина достигнет дыры.

– Как наверняка известно многим, – несколько сурово проговорил Вольтаметр, – чтобы охватить обширные регионы, о которых идет речь, мы разработали систему пролетов радиосвязанными тандемами. Два или больше самолетов летят параллельным курсом на расстоянии от пятидесяти до сотни миль, в зависимости от погодных условий, сохраняя непрерывный радиоконтакт. Поскольку, как я уже упоминал, «дыры» – это на самом деле прямые колонны, уходящие за пределы орбиты даже самого высокого спутника, высота полета не имеет особенного значения. Пока что мы имеем данные приблизительно о сорока процентах незаселенных областей земли и обо всех ее обитаемых областях.

– И каков общий счет на данный момент, доктор?

– Ну, существует примерно четыре миллиона воздушных дыр, пересекающих населенные регионы – пересекающих под самыми разными углами. Что до наших радиосвязанных тандемов, они доложили о...

Радио смолкло.

– Зараза! – взревел Пол. Он ткнул пальцем в приборную панель, прикончил виски и засунул бутылку под сиденье. После чего точным маневром вывернул обратно на скоростную полосу. Пол понимал, что странно так упрямо стремиться прямо сейчас услышать то, о чем до конца дня будут трещать по всем каналам; и тем не менее он вилял, обгоняя даже самые быстрые машины. Возможно, он успеет достигнуть края дыры прежде, чем профессор Вольтаметр закончит говорить. Позади него вспыхнули огоньки: красный и синий. Пол застонал и свернул к обочине.

Прежде чем коп успел подойти к нему, Пол высунулся из окна и крикнул:

– Я торопился, чтобы дослушать конец сообщения Вольтаметра о карте дыр! Я потерял XXIW в воздушной дыре!

Облаченная в шлем голова с черными пластиковыми глазами кивнула – похоже, сочувственно.

– Я застал первую трансляцию час назад, – сказал ему коп. – Вы почти выбрались из дыры – она заканчивается сразу за следующим поворотом.

– Что он там начал говорить о радиосвязанных тандемах? Сколько дыр они успели насчитать в ненаселенных областях?

– Семь.

– Семь? Всего семь? Господи, вы понимаете, что это значит?

Коп был молодым, его черные усики до сих пор напоминали пушок, но серьезность, с которой он кивнул, придала ему вид умудренного годами человека.

– Что их расположение не случайно. Что они размещены как устройства прослушки – там, где есть что ловить.

– Вы знаете, меня от этого в дрожь бросает, – тихо, со странным чувством облегчения признался Пол, как будто коп мог с этим что-то поделать. Полицейский снова кивнул.

– Могу я взглянуть на ваши права?

Вновь выехав на дорогу, Пол тщетно попытался вернуть себе то хорошее настроение, в котором выходил из дома.

Теперь оно казалось вымученной веселостью, подкрепленной виски. Разве он – как и все остальные, пусть они в этом и не признаются, – не знал заранее, что покажет карта? Чем еще могли оказаться эти нарушения в сети коммуникаций, как не... пробами? Зондами?

И все же это подтверждение было неприятным. Над всеми ними невидимо нависало... нечто. Пол поморщился от этой мысли, но невозможно было отрицать, что день и панорама дороги теперь казались куда менее цветными и яркими. Все словно бы потускнело, посмурнело, осознав масштабы того, что за ним наблюдало. Разноцветные машины утратили праздничный вид, непрерывность их потока больше не захватывала дух; она начала казаться зловещей – слепым единством скота, идущего на убой.

Пол вздохнул и встряхнулся. Он отыскал на радио какую-то барочную клавесинную музыку и включил ее погромче. До дюн оставалось пять миль. К полудню, наполнив морилку, он будет отдыхать на песке, попивая вино из логановых ягод, припасенное для этого приятного часа. Пол достал бутылку из вещмешка и пригубил вино в предвкушении.

Но к полудню он был уже далеко от дюн. Вернулся на противоположный конец города и барабанил в дверь Брэда. Тот вышел, натягивая рубашку.

– Ладно, ладно... можем мы хотя бы ненадолго остановиться по пути и купить упаковку пива? – проворчал он, забираясь в «додж» Пола.

– И чего-нибудь покрепче заодно, только поторапливайся.

Они перемежали глотки бурбона с глотками пива. Через несколько миль Брэд устроился поудобнее и достал из нагрудного кармана сигарету.

– Итак, mein Herr. К чему эти шпионские страсти? Почему ты не объяснишь мне, в чем дело?

Пол стиснул руль и отмахнулся от предложенной сигареты. Его недавнее открытие как будто разрасталось в нем, отказываясь оставаться внутри. У него кружилась голова.

– На самом деле, дружище Брэд, я везу тебя в дюны, чтобы разделаться с тобой, потому что ты кувыркаешься с Кирин, а я тихо схожу с ума от ревности.

– Тихо? Да мне трубку пришлось в футе от уха держать. «Дождись меня!» Ну, я дождался. Теперь что?

– Я же уже сказал. Я хочу, чтобы ты это увидел без подготовки. Я хочу, чтобы ты сказал то, что наверняка скажешь, но без подсказок.

Брэд кивнул и затянулся дымом. Возможно, теперь он догадался, потому что больше ничего не говорил, хотя из-за плотного дневного транспортного потока поездка выдалась долгой.

Было уже почти три часа, когда они в песчаной тишине поднялись на предпоследнюю дюну. Пол вел Брэда по цепочке своих утренних следов, до сих пор остававшихся единственными отметинами на песке. Он хранил молчание, желая, чтобы Брэд ощутил всю силу немой странности этой штуковины точно так же, как сам он, когда впервые ее увидел. Взойдя на гребень, он дождался, пока его друг встанет рядом с ним и заговорит ошеломленным шепотом с ноткой благоговейного ужаса, такого же, какой владел самим Полом и таился у него внутри, точно зародыш безумия, уже несколько часов. Пол наконец ощутил, что свободен от обязанности хранить это знание в одиночку.

– Охренеть, – сказал Брэд. – Это он. Тот самый.

– Ты видел склон? На нем ведь не было никаких следов, кроме моих? – спросил Пол. – С других сторон все точно так же – я проверял.

Свет только начинал приобретать красноватый оттенок, и яркий фургон так сочно выделялся на фоне теплой безликости песка, что еще немного – и его можно было бы назвать ослепительным. Когда Пол и Брэд, спускаясь, обошли его кругом, им подмигнули колпаки колес. Размазанные по лобовому стеклу отражения неба и дюн словно были загадочными откровениями – фрагментарными воспоминаниями самой машины о местах, посещенных ею за время ее невообразимой миссии. На полпути в ложбину Брэд остановился.

– Его здесь бросили или просто... припарковали?

– Мне кажется, что бросили. Видишь, вокруг него в песке едва заметные впадинки? Это какие-то старые следы – но заметь, следов колес нет. В это время года ветер здесь не такой уж и сильный, и тем не менее следы уже почти занесло, поэтому я бы сказал, что фургон простоял здесь уже несколько дней. Но приглядись повнимательнее. Эта штука – всего лишь оболочка, Брэд. Будто какая-то киношная бутафория. Посмотри.

По-прежнему не отклоняясь от линии своих старых следов, Пол подошел к задним дверям фургона и открыл их. Внутри машина оказалась совершенно пустой. Пол был не рифленым, как в обычных фургонах; его сделали из куска ровного металла.

– Загляни под днище. Покрышки девственные, ни разу не касавшиеся асфальта, видишь? А еще... – Пол стукнул по одной из них. – Они из цельной резины. Без ниппелей. А посмотри на выхлопную трубу – приварена прямо к бамперу и к внутренностям этой штуки имеет примерно такое же отношение, как украшение на капоте. Подойди спереди – настоящая дверь только со стороны водителя, вместо пассажирской – фальшивый шов да какая-то декорация. Крышка бензобака, кстати, тоже фальшивая. Сомневаюсь, что у этой хреновины вообще есть бензобак. Зацени сиденье водителя. Видишь, у него на подушке какой-то странный узор из маленьких колечек? Для чего они – для вентиляции? Руль поворачивает передние колеса, рычаг коробки передач двигается в положенных направлениях – но где педали тормоза, сцепления и газа? На чем эта штука работала? А теперь подойди сюда и взгляни на нее с расстояния в несколько шагов.

Они уселись на склон дюны, рассматривая фургон сбоку. Пол обвел его указательным пальцем:

– Днище плоское и ровное – просто панцирь. Пол внутри такой же и поднят где-то на два фута по сравнению с днищем, верно? Значит, между ними может находиться широкая и низкая полость размером с весь фургон.

Брэд кивнул.

– Я знаю только одно: какой-то источник энергии у него быть должен, потому что несколько недель назад он у меня на глазах проехал по Рэмпарт-стрит.

Пол глотнул бурбона, которого оставалось совсем чуть-чуть, и передал бутылку Брэду. Они задумчиво откинулись на дюну, вкушая странность фургона точно так же, как вкушали виски. Невероятный блеск машины, ее искусственную яркость в окружении бесчеловечной математической красоты дюн, казалось, невозможно было осмыслить, и в то же время они пьянили, подталкивая к самым диким гипотезам.

– «Бутафория» – это верное слово, – проговорил наконец Брэд. – Он создан для внешних наблюдателей. Он создан для маскировки.

Он медитативно ворошил пальцами песок.

– Ладно, – сказал Пол. Он предпочел бы выслушать трактовку Брэда, но его приятель, похоже, ждал, пока он заговорит. – И что же он маскирует?

– Транспортное средство. Странное низколетное транспортное средство. Ведь именно это я и видел, nicht? – Брэд на мгновение оторвал пальцы от песка, а потом продолжил его поглаживать.

– Справедливо, – кивнул Пол. Его радовало, что это наконец-то произнесено вслух, хоть вывод из увиденного ими и был очевиден. – Итак, мы явно имеем дело с чьей-то технологической разработкой. Каких-нибудь доморощенных сумасшедших ученых? Или каких-нибудь российских доморощенных сумасшедших ученых, все еще подозревающих, что воздушные дыры – наших рук дело? Или даже – упаси боже – какой-нибудь третьей стороны...

Брэд испустил вопль отвращения и отдернул руку от песка, который рассеянно гладил. Из-под него показалась другая, обтянутая черной дубленой кожей рука, за сухие костлявые пальцы которой Брэд случайно зацепился своими. Отшатнувшись, он вытащил ее из песка еще дальше, обнажив черное дубленое предплечье и – наполовину – бугристое плечо. Брэд и Пол резко вскочили на ноги и стали опасливо обходить руку кругом.

Она не двигалась. Со съежившейся, растрескавшейся кожи до сих пор стекал блестящий на солнце песок. Золотистая непрерывность его мягкого, как в песочных часах, падения, была гипнотически яркой, и отчетливо слышной в молчании, ненадолго овладевшем мужчинами.

– Господи Иисусе! – прошипел Брэд. Словно пытаясь стряхнуть с себя транс, он рванулся вперед, ухватил руку, за которую совсем недавно зацепился, и второй раз рванул ее на себя, во второй же раз неловко подавшись назад. Труп неохотно принял сидячее положение, сверкающий песок водопадами лился с его иссохших плеч, с его сморщившегося лица. Когда Брэд отпустил его руку, она не упала обратно на землю, но в своем бессильном окоченении осталась протянутой вперед, словно просила, чтобы ее хозяину помогли подняться на ноги. Взгляд пустых глазниц казался издевательски умоляющим. Лицо, древнее, как Египет, казалось разграбленным хранилищем неведомых знаний. Зубы так плотно были обтянуты жесткими губами, что их можно было сосчитать, – они виднелись отчетливо, как зернышки на сухом буром початке.

– Посмотри на голову, – прошептал Брэд. – Кажется, это тот мужик, который тогда за рулем сидел.

Песок все еще блестел на жестких волосах – теперь они были всего на несколько оттенков темнее кожи, – но уже осыпался с круглой лысины на темени. Мужчины отошли на несколько шагов и разделили между собой остаток бурбона. Пол ощутил, что не сможет долго заставлять себя смотреть на эту чудовищную наготу.

– Ладно, Брэд. Давай оглядим его целиком, а потом уберемся отсюда.

– Целиком?

– Может, ему оставили штаны, а в них найдется какая-нибудь информация. Копы нам ни хрена не скажут после того, как мы передадим дело в их руки.

Они немного подождали, а потом, не сговариваясь, вместе шагнули вперед. Ухватились, одновременно бесцеремонно и боязливо, за почерневшие руки и потянули. Как выяснилось, штанов трупу не оставили, равно как и нижней половины, на которой он мог бы их носить.

4

В последний из трех дней периодических полицейских допросов Брэд и Пол узнали, что им перечислили остаток выделенного на съемки гранта.

Эти деньги, уже на следующий день изрядно вдохновившие всю съемочную группу, пришли как раз тогда, когда маленькая компания собиралась приниматься за монтаж. Освободив как можно больше времени от основной работы, все приготовились к нескольким неделям интенсивного труда – большая часть его проходила теперь в складской студии Брэда, а не на съемочной площадке, на которой осталось отснять лишь несколько последних сцен. И Пол, и Брэд были рады производственной суматохе и постоянному общению, которые быстро поглотили их.

Безжалостные и бесстрастные расспросы лейтенанта Уайерхаузера сделали их обоих равнодушными к тому ужасу, который они откопали в дюнах. Даже его безглазая костлявая чернота среди великолепия золотого песка, даже сверхъестественный блеск пережитого притупились для них. Вскоре стало очевидно, что коренастый, лысеющий, невозмутимый Уайерхаузер больше не держит их под подозрением. Он допрашивал их автоматически, в надежде вытрясти из их памяти какие-нибудь новые подробности. Лейтенант, чьим самым ярким проявлением эмоций была периодическая гримаса боли, когда он подавлял кислую отрыжку, не желал делиться с ними информацией о результатах судмедэкспертизы. Но Дин ввел их в курс дела. Второй труп оставался такой же загадкой, как и тот, что нашли в парке. Фургон был всего лишь скорлупой. Под полом обнаружили большую полость, но она оказалась совершенно пустой. Ходовая часть отсутствовала – фургон можно было катать только как детскую машинку. От источника питания, каким бы он ни был, не осталось и следа.

Съемочная группа с радостью погрузилась в «„Я“, – сказала муха» с его поддающимися решению проблемами. Пол обнаружил, что рабочая нагрузка помогает его отношениям с Кирин.

Та была особенно занята. Хотя навыки звукорежиссера позволили ей продумать относительную громкость и разнообразные искажения звуков, долетающих до не являющихся людьми «рассказчиков» фильма, воздействие этих звуков на пять непохожих слуховых систем приходилось прорабатывать детально: с Полом, когда дело касалось членистоногих, с Дином, когда речь шла о позвоночных, и с Брэдом как с руководителем проекта. Она часто советовалась с Полом, и это сгладило их переход в новый статус бывших любовников. Он до сих пор относился к ней с нежностью и остро воспринимал ее чувства.

Он чувствовал, например, что Кирин прячет сильный страх, вызванный последними событиями. Они все его прятали; даже Дин, отпускавший мрачные шуточки о трупах, пил заметно больше. Но страх Кирин, похоже, был сильнее, чем у остальных, и когда Пол ощущал его, это особенно его тревожило.

В остальном эти дни для него были полны открытий и развлечений.

Его банковский счет улыбался ему всякий раз, когда Пол к нему обращался. Он наслаждался роскошными ужинами в ресторанах после насыщенных трудами дней, а по утрам вставал рано, предвкушая запланированные на сегодня задачи. Сперва он должен был просмотреть все эпизоды фильма, чтобы его работа гармонировала с целым, а поскольку у Брэда был лишь один полностью рабочий зрительский модуль, на процесс уходило по несколько часов. Одновременно с этим нужно было проработать множество взаимодействий между сенсорными системами. Например, когда таракан карабкался по перемазанной кетчупом бутылке, его хемотактильное восприятие – ванну ощущений, в которую он окунался, – приходилось передавать с помощью слабых электрических импульсов, вызывающих у зрителя мурашки, в сочетании с распыленными в воздухе ароматами eau de Heinz. Похожую электрическую аппроксимацию слухового восприятия рыбы пришлось выработать, чтобы передать усиливающуюся в водной среде осязаемость звука. Из-за подобных задачек консультанты, специалисты по запахам, звуковики и монтажеры пребывали в состоянии постоянных совещаний, изредка прерывавшихся всплесками напряженной рассредоточенной деятельности.

Погрузившемуся во все это Полу нравилось представлять, будто он чувствует, как в его теле, точно бутоны, распускаются чуждые ему ощущения. Это старательное искажение человеческого взгляда на мир раскрепощало воображение. Когда они совещались, а по полу энергично носился паук-волк, лавируя между огромных беспокойных ботинок, или когда поздней ночью заторможенная замерзшая муха с трудом карабкалась по стоявшей у него на столе кофейной чашке, Пол ощущал короткие головокружительные приступы эмпатии к членистоногому с его крошечным умишком. Он улыбался проходившим мимо собакам, понимая, что они – за несколько кварталов до того, как попались ему на глаза, – уже узнали о нем все, что только могут сообщить запахи: чем он ужинал, как давно в последний раз переспал с женщиной и на какие интересные вещи наступал за последнюю неделю. Сидя за рулем и рассеянно барабаня пальцами по крыше машины, он замечал чаек или ястребов, курсирующих по своим воздушным магистралям, и сознавал, что их далекие глаза видят каждую венку, каждый ноготь, каждую морщинку на его пальце вплоть до микроскопических деталей. По утрам, прежде чем смыть реку муравьев со скопившейся в раковине грязной посуды, он медлил, разделяя их благоговение, их алчную радость при виде вздымающегося перед ними жирного месторождения, разработку которого они стремились начать.

Пол готов был признать, что это эскапизм, следствие текущих событий в человеческом мире, но ему было все равно. Воздушными дырами занимались технари. Странных убийц и не менее странные трупы, которые они оставляли, следовало предоставить полицейским – как ему доходчиво разъяснили сами эти господа. Что ж, пусть так. Несколько следующих недель Пол был исключительно кинематографистом, и его это устраивало. Порой, когда в работе выдавался перерыв, он на несколько послеполуденных часов вновь становился энтомологом. После сытных ужинов в ресторане сидел, попивая виски с лимонным соком, и бормотал себе под нос: «Satis est».

Поздним утром бездельной субботы он прибрался в своем закутке склада, смешал немножко бурбона с водой и проверил вещмешок. Дин вошел, как раз когда Пол заново его собирал.

– На охоту собрался?

– Ага.

– В дюны?

Пол бросил на Дина быстрый взгляд.

– Нет. К съемочной площадке.

– Угадай, что я тебе принес.

Пол уже заметил, что под мышкой у Дина зажата газета. Мгновение он не мог заставить себя вновь на него посмотреть, сжигаемый нехорошим предчувствием и странным отвращением. Он взглянул на свой стакан, глотнул бурбона, вздохнул.

– Ты принес мне новость.

– Верно, проницательный ты чертяка! Новость по теме, в которой ты у нас специалист.

– Ты имеешь в виду насекомых?

– Нет, я имею в виду...

Пол поднял ладонь, обрывая его. Потом встал, церемонно вытащил свой кошелек, извлек из него одну из новеньких визиток и протянул ее Дину.

– Насекомые – единственная тема, в которой я являюсь специалистом, – с напускной суровостью проговорил он.

Дин прочитал напечатанные на визитке слова:

Дин вернул визитку Полу и озадаченно улыбнулся.

– Я так понимаю, моя новость тебе неинтересна?

– Сегодня мне интересны только сольпуги, дорогой мой Дин. Я намереваюсь отыскать их, убить и – в конечном итоге – вскрыть.

Как ни странно, Дин, похоже, понимал его настрой и отреагировал с нехарактерной тактичностью. Он шутливо поклонился и засунул газету в вещмешок Пола.

– Позвони мне, когда вернешься, и мы сходим выпить.

– Около семи?

– Согласен. Удачной охоты.

Пол твердым шагом вышел к своей машине. Решительно поставил вещмешок на сиденье, вставил ключ в замок зажигания – а потом, так и не тронувшись с места, достал газету из мешка и прочел передовицу от начала до конца. Закончив, он устремил на себя неподвижный взгляд в зеркало заднего вида, и только потом завел мотор.

Жертв Бальзамировщика – так его теперь официально именовали – насчитывалось уже пять. На самом деле новые трупы пролежали под землей около месяца, прежде чем их обнаружили в субботу вечером. Их нашли какие-то дети, строившие крепость на пустыре в гетто. Земля выглядела нетронутой, но копать ее оказалось необычайно легко. Дети принялись работать быстрее, вдохновленные впечатляющей глубиной, на которую зарылись. Углубившись на четыре фута, они извлекли на свет – приняв ее за корень – голую, казавшуюся обугленной ногу старухи. Она была похожа на пролежавший в земле тысячелетия клубень, на котором, будто грибы, росли кривые ископаемые пальцы. Соседей старухи по могиле – после тщательного вскрытия – идентифицировали как еще одну пожилую женщину и мальчика-подростка.

В статье цитировались слова лейтенанта Уайерхаузера. Он утверждал, что причин для паники нет, напирая на убежденность коронера в том, что это не новые жертвы. Они были убиты за несколько недель до человека, найденного в дюнах, их просто лучше спрятали. Пол не понимал, каким образом это должно было его успокоить. Если предыдущие жертвы так долго пролежали ненайденными, значит, и новых точно так же могут спрятать. Лейтенанта попросили прокомментировать текущую статистику по пропавшим без вести, розыском которых занималось его отделение.

Не кажутся ли ему цифры слишком большими? Уайерхаузер ответил, что в разных обстоятельствах слово «большие» может приобретать разные значения. Еще слишком рано судить, будет ли этот год в целом отличаться от прочих, потому что количество исчезновений может сильно подскочить в его начале, а потом резко уменьшиться. Пока что у сотрудников отдела по розыску пропавших без вести выдалась довольно занятая пара месяцев.

– Довольно занятая, – повторил Пол. – Чудно.

Он выехал на ведущую к аэропорту дорогу, и на повороте его обогнала патрульная машина. Он узнал профиль, видневшийся в ее окне, – тот самый коп, что выписал ему штраф. Пол бибикнул и помахал. Черный пластиковый взгляд ненадолго обратился к нему, а затем вновь устремился вперед. Усики, обрамлявшие рот – скрывавшие настроение, – чем-то напомнили Полу жвала. Так вот в чем дело! Полицейский, суровый солдат социального муравейника, не желал тратить ни кивка, ни жеста на бездельницу-стрекозу. Уникальнейшие существа – представители рода Копы.

И Уайерхаузер был среди них особенно показательным. Полу вспомнились наморщенный лоб полицейского, его упрямо поджатые губы, меланхоличный недоверчивый взгляд, с которым он выслушивал допрашиваемых. Это было лицо человека, надежно защищенного от невероятного. Удивление, изумление были чувствами, с которыми – когда-то очень давно – оно рассталось навсегда.

Пол ощутил неожиданную жалость к лейтенанту, казавшемуся беспомощным против врага, который ему назначен. Он и впрямь походил на муравья из солдатской касты. Созданного, чтобы кусать, но бессильного в стороне от феромонных троп своего племени. У того, кто вторгся в муравейник, должен быть понятный запах, иначе Уайерхаузер просто не сообразит, что с ним делать.

Это и было фундаментальной причиной его однообразных навязчивых расспросов. Он кружил и кружил вокруг показаний Пола и Брэда, скептически пощелкивая жвалами, неспособный осмыслить то, что они ему преподнесли. Он просто не мог в это поверить – в то, что фургон... летал, в то, что этот половинчатый труп управлял им, опутанный сетью из едва видимых серебристых нитей. Он не был невольным свидетелем этих событий; он зафиксировал, что они произошли, но все равно ждал возможности поверить во что-то еще, во что-то Правдоподобное.

– Неправдоподобное, – тихо проговорил Пол, – есть Невидимое, но это не значит, что оно неспособно разорвать тебя на куски.

Показался аэропорт. Прибывающий авиалайнер пролетел над самой дорогой к месту посадки – разница в масштабах была пугающей: этот чудовищный самолет одним движением крыльев мог смести с дороги и Пола, и прочих торопящихся куда-то лилипутов.

Но он казался Полу скорее нелепым, чем приводящим в трепет. С какой клоунской важностью эти великаны катались по своим нарисованным посадочным полосам там, на летном поле, – гигантские уродцы в бесконечном технологическом параде людских творений. Какой исполинский балаган разнообразных транспортных средств создало человечество! Почему-то ему вспомнился тот пронзительно контрастирующий со всем этим фургон, тот зловещий, непостижимый замаскированный летательный аппарат, никем не распознанный умелый убийца, скользивший по улицам города. Пол отпил из термоса бурбона с водой. Внизу уже простирался район, в котором снимал свой фильм Брэд. Пол повернул на съезд и устремился к нему – к этой зеленой мозаике из заросших травой участков, охраняемой гарнизоном опустевших домов, покрытой паутиной растрескавшихся асфальтовых дорог.

Он припарковался рядом с тем местом, где охотился на сольпуг. Налил в крышку термоса еще бурбона, вышел на улицу и прислонился к переднему крылу машины. Он попивал бурбон, смакуя предвкушение охоты, пасторальное в сиянии дня. Даже шум самолетов казался сегодня далеким, уши Пола научились предвидеть его и приглушать. Как ласково ложились солнечные лучи на выгоревшее дерево покинутых жилищ, на красные, как ржавчина, колоски лисохвоста, на черный остов лишившейся колес машины и бело-зеленые, точно деньги, листья плюща! Здесь буйно разросшаяся бугенвиллея погребала гниющий сарай под пурпурной лавиной. Там спускались с провисших бельевых веревок занавеси жимолости, а щетинившиеся кроваво-красными шипами плети ежевики взбирались по ступенькам крылец и вламывались в давно никем не охраняемые двери. Вороны лениво кружили в вышине или спускались в высокую траву и устраивались поудобнее, пожимая блестящими плечами. Меж сорняков сновали стайки воробьев, стремительных и порывистых, словно клочки бумаги на ветру. Пол убрал термос в вещмешок и направился к дому, возле которого охотился в последний раз.

Он начнет поиски у тех куч земли – возможно, там все еще ошивается улизнувшая в прошлый раз сольпуга. Пол мстительно улыбнулся. Он подошел к дому сбоку и повернул за угол. Кучи исчезли.

Пол несколько раз прошел взад-вперед по тому месту, где они когда-то были. Смущенно посмеялся над глупостью этих машинальных действий, а потом повторил их еще раз.

Он заставил себя остановиться. Почему его так выбило из колеи это... прозаическое обстоятельство? Ну ладно. Он обойдет дом, заглянет в него и, возможно, отыщет какие-то ключи к загадке этих кротовин. А если нет, ну их к черту – ему работать надо. Он решительно пошел вокруг дома.

Но его походка тут же замедлилась и сделалась задумчивой. Разумеется, то, что сюда свалили какую-то непонятно откуда взявшуюся землю, было лишь немного странным. Землю сваливают туда, куда могут, пусть даже это место находится далеко. А вот то, что ее отсюда потом забрали, было отчетливо странным.

– Добрый день!

Хриплый и резкий голос прозвучал для Пола словно выстрел в упор. Он вздрогнул, левая нога подломилась, и он качнулся вбок, едва сохранив равновесие. Из окна гостиной ему улыбалась женщина.

– Сегодня превосходная погода, не правда ли? Я просто-таки купаюсь в этом чудесном солнечном свете.

Она сидела вплотную к раме без створок. Ее голос как будто не вполне справлялся с энергичным добродушием тона и поэтому периодически повышался, ставя акценты на случайные слоги. Женщине было около сорока пяти, и она могла похвастаться пышным бюстом. Волосы у нее были уложены в парикмахерской, на лице виднелись морщинки наигранного дружелюбия – возможно, она долго проработала официанткой или кассиршей в супермаркете. Одета была в ярко-красную ночнушку. Пол ответил с машинальной приветливостью, которую пробуждала в нем необходимость разговаривать с людьми:

– Да! Прекрасный денек! А я тут вышел поохотиться на жуков.

Он махнул морилкой. Да, на его собеседнице определенно была, пусть старомодная и благопристойная, но все-таки ночнушка. Пола терзала неловкость, почему-то лишь усиливавшаяся из-за сомнений в том, что он обязан отчитываться перед незнакомкой. Она ведь, скорее всего, тоже проникла сюда без разрешения? Женщина внимательно изучала морилку в его руке. Когда она перевела взгляд на Пола со странной настороженностью, как будто ей вот-вот должно было открыться нечто поразительное, голос ее прозвучал уже не так резко:

– Вы охотитесь на жуков? Зачем?

Пол опустил вещмешок на землю и достал визитку. Он протянул ее женщине через окно. Зачем он это делает? Заметит ли она скабрезный намек? Из-за того, как искренне она удивилась тому, что он собирает жуков, ему захотелось ее подколоть. Женщина прочитала четыре короткие строчки с почти комичной внимательностью и абсолютной серьезностью.

– Я – жуколог, энтомолог, – улыбнулся ей Пол.

Ее лицо оттаяло, вновь сделалось довольным.

– Боже! Так значит, вы убиваете, чтобы потрошить, – ну конечно. Уверена, это очень интересная работа.

– О да. Вы знаете, я и не подозревал, что здесь кто-то живет.

– А как же. Здесь живу я. – Она улыбнулась.

– Я имею в виду, что не стал бы хозяйничать в вашем... дворе, если бы знал, что этот дом обитаем.

– О? И часто вы тут хозяйничаете? – Странная напряженность вернулась в невыразительные глаза, отчего они начали выделяться на ее непримечательном лице.

– Ну, только снаружи. Внутрь я, конечно же, никогда не заходил.

Это было нелепое оправдание, потягаться с которым в безумности могла лишь необходимость извиняться за то, что он здесь гуляет, но женщину оно немедленно успокоило.

– Нестрашно, милый мой, – искренне сказала она, – в округе так много пустых домов, что ошибиться немудрено. Ах, как я люблю этот район. Он такой красивый, такой уединенный.

Серебряное брюхо пошедшего на посадку самолета пропахало в воздухе борозду шума. Пол осознал, что впервые за долгое время обратил на это внимание. Он улыбнулся и, когда его стало слышно, сказал:

– И давно вы здесь живете?

– Боже, да! Вы же видите, какой у меня старый домишко!

Эта причудливая логика заставила Пола заморгать. За спиной женщины виднелась дальняя стена гостиной, голая и растрескавшаяся.

– Да. Вижу.

Он подождал – чтобы его пригласили? Пауза затянулась, но женщину это, похоже, не смущало.

– Что ж, – сказал он наконец, – думаю, мне пора. Приятно было с вами поболтать.

– О, конечно, я получила от этого огромное удовольствие.

Шагов через двадцать Пол оглянулся, и женщина помахала ему из окна; ее грудь была неуместным ярким пятном в сером остове ветхого дома.

5

Во второй половине дня Пол, Брэд и Кирин закончили упаковывать оборудование. Заброшенный дом, служивший им съемочной площадкой, готов был снова стать заброшенным. В нем оставались только генератор и телевизор, на котором они просматривали черновые материалы. Прежде чем отключить телевизор, они уселись посмотреть повтор утренней пресс-конференции представителя ПМККСК, обнародовавшего новые данные по феномену воздушных дыр. Брэд и Кирин смотрели конференцию утром; Пол знал, о чем на ней говорилось, весь день. Вольтаметр, лицо которого почему-то занимало почти весь экран, говорил:

– Мне кажется, нам всем стоит очень сильно задуматься над этой диспропорциональностью. Я обязан подчеркнуть этот момент: мы все должны немедленно осознать, что она означает.

Обрамленный роговой оправой взгляд Вольтаметра под гладким, высоким из-за облысения лбом был напряженным и одновременно беспокойным и постоянно ускользал в сторону от камеры.

– Меня просили – и не просто просили – не делать никаких «необоснованных» заявлений, но я решил, что в этом случае мой непреложный моральный долг – говорить то, что у меня на уме. Подчеркиваю, что я выступаю не от лица моих коллег по ПМККСК, хоть и знаю, что многие из них втайне со мной согласны и, возможно, признают это публично, когда будут готовы. Итак. Это исключительно мое мнение. Я считаю, что эта невероятная диспропорциональность – свыше трех миллионов против девятнадцати – имеет огромное значение; только глупец может это отрицать. Вопрос состоит в том, какое это значение, и я полагаю, что всем нам совершенно необходимо немедленно это выяснить. И уверяю вас, то, что я скажу, не пойдет на пользу моей профессиональной карьере... – (быстрая, болезненная усмешка), – но, честно говоря, меня сейчас беспокоят куда более пугающие вещи, чем потеря работы.

Кирин кисло усмехнулась.

– А говорить-то ему явно не хочется – вон как время тянет. И только посмотрите на его гладенькое младенческое личико. Почему столько ученых выглядят как дети?

– Они обитают в ином пространственно-временном континууме, – ответил с дивана Пол. – Более чистом. Более упорядоченном.

– Но он явно боится, – сказал Брэд. – До сих пор поверить не могу, что это показали. Представьте, как на них давило правительство! Но телевизионным шишкам никто не указ.

Вольтаметр продолжал говорить:

– Но если мы априори отказываемся рассматривать теории, которые кое-кто может назвать дикими, мы рискуем упустить верную теорию, потому что, давайте уж взглянем правде в глаза, у Вселенной для нас полно сюрпризов, и не исключено, что перед нами именно тот случай, когда «дикая» гипотеза окажется верной.

Вольтаметр умолк и едва заметно нахмурился, словно был недоволен тем, каким запутанным у него получилось предложение. В глазах под очками блеснула затравленность. А потом он взял быка за рога:

– Мое мнение таково. Если представить коммуникационные сети нашего мира как своего рода интеллектуальный слой, окутывающий планету, тогда возможно рассматривать воздушные дыры как пробы, которые некто извлекает из этого слоя. Некто, пришедший извне. Ведь это культурный слой, содержащий в себе данные, которые могут понадобиться лишь тому, кто изучает наш биологический вид. И я, конечно, разделяю модную фантазию о том, что... пришельцы могут быть весьма доброжелательными, э-э, сущностями, но в то же самое время, признаюсь, эта ситуация вызывает у меня некоторое беспокойство.

– Забавно, – вздохнул Брэд, – что когда слышишь, как это говорят официальные лица, у тебя перехватывает дыхание. Мы все думали о том же самом уже несколько недель!

– Вот что мне кажется, – сказала Кирин. В ее голосе слышалось тихое омерзение, заставшее мужчин врасплох. – Реальность – это такой набор частот, совокупность сигналов, которые мы привыкли получать по разным каналам. А все то, что в последнее время происходит, – это что-то вроде движущегося пятна помех, которое прерывает все нормальные сигналы, всячески их искажает; но я чувствую, что у него есть какая-то форма. Это состоящая из помех тень, которая перекидывается с одной частоты на другую, как инфекция, и она начинает приобретать форму, ужасную, нечеловеческую форму, как будто...

И вновь страх Кирин показал Полу глубину его собственного страха – вот только Кирин, вдруг понял он, боролась с ним почти непрерывно. Он поймал взгляд Брэда и между ними проскочил странный разряд понимания.

Они оба были равно бессильны помочь этой женщине, которую так любили.

Они передавали друг другу бутылку «Джека Дэниэлса», а вместе с ней бутылку «Калистоги»^[2] для запивки – последний день на съемочной площадке требовал определенной церемониальности, – и теперь Кирин выхватила «Д. Д.» из забывчивой руки Брэда.

– Меня бесит, – выдохнула она после глотка виски, – что они ни на что не способны! Этот Уайерхаузер, под давлением, признает, что на данный момент количество заявлений о пропаже людей на двадцать процентов выше нормы! А у них тем временем даже подозреваемых нет! И какие... какие эти хищники наглые! Старушка перед сном вышла во двор включить поливалку. Ее сестра, которая смотрела телевизор в гостиной, больше никогда ее не видела!

Уже не в первый раз Пол с грустью вспомнил о работе, которой они здесь занимались, о трудных, но преодолимых вызовах искусства. За окном закат золотил колышущуюся под ветром траву на пустых участках.

– Как ты сказала – что-то прерывает сигналы? Это правда. Странности прокрадываются в самые укромные уголки жизни. Вот только на прошлой неделе я собирал здесь...

Пол рассказал им о странной женщине в ночнушке, обитающей в доме без дверей и окон. Говоря, он удивлялся тому, что до сих пор молчал об этой сюрреалистической встрече. Это открыло ему глаза на то, в каком состоянии отрицания он пребывает в последнее время – пьет все больше, отказывается думать о разложившихся трупах и червоточинах в коммуникационной сети... Теперь все трое смотрели в окно, на позолоченное запустение. Безлюдная, заросшая травой земля, казалось, бросает им вызов.

– Кучи земли, – пробормотал Брэд. – Наводит на мысли о могилах, верно?

Свет здесь убывал очень быстро.

– Идемте, – сказал Пол. – Я вам покажу.

У него, бывалого участника экспедиций, в машине всегда лежали два хороших, мощных фонаря.

Но пока что они были не нужны – небо оставалось светлым, на западе переходящим из шафранового в розовое. Трава шептала и похрустывала под ногами.

Подойдя к лестнице, Пол крикнул в лишенный двери проем:

– Мэм? Здравствуйте! Это я, энтомолог!

Даже ему самому это объявление показалось нелепым. Они взошли по фанерному пандусу. Послышался рев самолета, и все трое быстро заскочили внутрь, укрываясь от шума.

В комнатах царило запустение. Разбросанные вешалки, перевернутый труп древнего кресла, белые галактики осыпавшейся штукатурки – и все это поросло слоем мохнатой пыли. Пол обнаружил, что в одном месте следы шин ответвляются от основной линии и уходят к окну, у которого он разговаривал со странной женщиной.

В доме сгущались тени. Теперь фонари им пригодились – они высвечивали не такие заметные места, где была потревожена пыль. Вдоль коридора следов – теперь казалось более вероятным, что он проложен инвалидной коляской, – присутствовали и другие отметины: многочисленные точки, оставленные в пыли чем-то острым.

В кухне обнаружилась распахнутая и подпертая дверь в подвал; поверх ступенек был сооружен еще один фанерный пандус с многочисленными следами колес. Прежде чем они ступили в эту более глубокую тень, их внимание привлекло кое-что еще. Перед самой дверью подвала к стене кухни прислонилось дешевое ростовое зеркало в пластмассовой оправе, а на перевернутом ящике рядом с ним лежали губная помада, пудреница и расческа.

Фанера едва заметно гудела под их шагами. Они спустились в пустоту, оказавшуюся на удивление просторной.

Из бетонных стен подвала стоять остались только три. Четвертую аккуратно устранили и выкопали в открывшейся земле помещение побольше. Поверхность новых земляных стен была такой же гладкой, а углы – такими же ровными, как у бетонных стен, продолжением которых они служили. В получившейся комнате – огромной пустой коробке – не было ничего, если не считать содержимым саму необычность ее устройства.

– Как, черт возьми, она это сделала? – спросил Брэд, вместе с остальными ощупывая гладкую земляную стену.

– А это точно она сделала? – Пол провел ногтем по срезу земли. Та казалась лакированной, покрытой какой-то бесцветной мастикой, которая придала поверхности почти керамическую гладкость, сделав ее одновременно упругой и податливой. Пол достал складной нож и обнаружил, что может вырезать на стене завитки, такие же отчетливые, как надписи на могильных камнях.

Лучи фонарей ощупывали невозможно ровные плоскости этой земляной архитектуры.

– Посмотрите. – Фонарь Брэда высветил округлое пятно на одной из земляных стен. Близкий осмотр прояснил его природу. Земля здесь, хоть и была такой же глазурованной и плотной, как в других местах, лежала иначе. Это было засыпанное отверстие.

– Может, заблокированный тоннель? – предположил Пол.

Когда они вышли наружу, уже стемнело. Возвращаясь в город, они долго молчали.

– Все эти странности так трудно переварить, – пожаловался Брэд.

– Как же мы себя обманываем, – выпалил вдруг Пол, неожиданно осознав истинность этого утверждения. – Мы с такой готовностью называем то, что видим, реальностью. Съемки «Мухи» – отличный пример: любая точка зрения, в которую ты погружаешься, может убедить тебя в том, что она единственно реальна. Знаете что, ребята? «Муха» получилась слишком простой, ей нужен дополнительный слой. Каждый рассказчик должен умирать, поведав свою часть истории. Крыса выслушивает для нас телефонный звонок, а потом, сразу после этого, слышит, как торчок, пожирающий шоколадный батончик, бросает на пол обертку. Она выбирается наружу, подкрадывается к обертке и – бац – кошка приканчивает ее со второй попытки. Таракан – сейчас придумаю – мирно лакомится кетчупом на горлышке бутылки, и тут – бац – на него набрасывается паук-волк. Муха, разумеется, одуревает, напившись угероиненной крови – интересно, может ли героин повлиять на муху? – падает, и ее расчленяют живущие за раковиной муравьи. А потом мы видим, как кошка, запертая в доме, обреченная на голодную смерть, подбирается к аквариуму и пытается выловить рыбу, время от времени бросая оценивающие взгляды на своего покойного хозяина, лежащего на диване.

Они планировали встретиться с Дином и выпить, но Кирин взяла самоотвод. Она попросила отвезти ее к складу, где стояла ее собственная машина.

– Я не хочу слышать Диновы новости, – объяснила она. – Пока не хочу.

Утром Дин намекнул им по телефону на нечто жуткое. Вскрытие одной из «мумий» принесло шокирующие результаты.

– Расскажешь мне потом, – сказала она Брэду и уехала.

Они встретились с Дином в «Ковше». Глаза его сияли светом двух кружек пива, и ему явно не терпелось поделиться какой-то горячей информацией. Сперва он слушал их рассказ о странном подвале со снисходительным видом, но потом, похоже, впечатлился.

– А вам не пришло в голову, – проницательно спросил он, – что этот район до сих пор соединен с городской ливневой канализацией? Надо сообщить об этом Уайерхаузеру. Кто знает? Вдруг все это как-то связано!

– Так что там у тебя за новость? – напомнил Брэд.

– Новость? Moi?

– Давай, выкладывай.

– Ну ладно: в вашем жмурике кое-что нашли – в том, у которого ниже пояса ничего нет. Оно металлическое, но рентген его не зафиксировал. Зато на него случайно наткнулся зонд. Это маленький кусочек очень тонкой проволоки, длиной около двух сантиметров. Металл пока еще не опознали. А знаете, где его нашли? В отверстии одного из поясничных позвонков – спинного мозга он, разумеется, лишился.

Какое-то время они молча обдумывали это.

– Знаете, от какой мысли я не могу отделаться? – спросил Брэд. – В связи с этим половинчатым парнем, которого мы нашли, я имею в виду. Я не могу перестать думать о марионетке. Тот фургон был шпионским устройством, а этот кусок человека изображал его водителя.

– Знаешь, – медленно заговорил Дин, как будто протрезвев от этой мысли, – а ведь тут может быть еще один слой имитации. А что, если эта половинка была следящим устройством? Что, если пришелец использовал ее в качестве не только марионетки, но и перископа? Оценивал человеческий мир через сенсорные каналы существ, которые им владеют? Пришелец не обязательно воспринимает сенсорную информацию через те же каналы, что и мы.

– Господи, мы и вправду пользуемся этим словом, – помолчав, сказал Пол. – «Пришелец».

– А как еще это назвать? – рявкнул Дин. Пол осознал, что тот куда более трезв – или напуган, – чем ему казалось. – Этих мумий? Тридцать пять процентов изначальной человеческой биомассы? Это объедки, как можно этого не понять? Оно на нас охотится и, возможно, заимствует для этого наши глаза.

Не затих ли на мгновение бар? Не слишком ли громко они разговаривают? Троица огляделась. На них никто не смотрел, но озвученная Дином мысль, казалось, заглушала тишину. Быть может, все и так уже об этом думали: что они – добыча, вид-жертва, истребление которого уже началось.

Пол залпом осушил стакан. Сидеть здесь, думать мрачные мысли и бояться – он больше так не мог. Что угодно, только не это. Ему необходимо отвлечься... быть может, в женской компании?

– Я позвоню вам завтра, – пообещал он друзьям. – Ты сообщишь Уайерхаузеру насчет подвала? – спросил он у Брэда.

– Конечно.

Едва выйдя из бара, Пол понял, что принял правильное решение. С тех пор как появились воздушные дыры, вечерние улицы стали куда оживленнее. Из-за странного нарушения каналов коммуникации горожанами овладело непривычное и безудержное желание видеть друг друга. Особенный ренессанс переживали кинотеатры, но очереди сделались длиннее повсюду – в закусочных, в залах с игровыми автоматами, в барах, даже в книжных магазинах.

И точно так же куда больше людей можно было теперь увидеть просто на улице – на перекрестках, в дверях, у припаркованных легковушек и грузовиков, на тропинках парка, через дорогу от которого как раз проходил Пол.

У всей этой суеты чувствовался привкус карнавала – но одновременно и оттенок опасности. Публичное распитие алкоголя сделалось куда более явным, гуляки даже не прятали пивных банок. Водители болтали с прохожими и свистели. Многие мужчины явно искали, с кем бы переспать, и многие женщины тоже.

Даже простая прогулка в этом буйстве человеческих аппетитов опьяняла Пола. В воздухе витали ароматы пятничной ночи в центре города – чизбургеры и бензин, женские духи и табачный дым. Он окончательно убедился в том, что хочет секса. В его крови бурлило предвкушение. В конце квартала, за следующим поворотом, он может кого-то встретить, увидеть пару красивых женских глаз, что ответят ему тем чудесным взглядом, от которого каменеет член, взглядом, в котором читается «да».

Он купил полпинты персикового бренди. Перешел дорогу и ступил на запруженные людьми тропинки парка, на ходу отхлебывая из бутылки. Здесь потоки людей текли сквозь пятна теней и омуты фонарного света; их лица казались таинственными, подводными. Пол поразился тому, как хорошо себя чувствует. На мгновение ему показалось, что он и впрямь реагирует на аромат ночи, что какое-то распыленное в воздухе вещество щелкает выключателями его нервов и зажигает огоньки по всему позвоночнику.

Ведь все глаза вокруг искрились от той же энергии. Выкрики и свист, особенно в компаниях молодых парней и девушек, приобрели отчаянный оттенок, словно были брачным зовом какого-то более примитивного вида приматов.

Пол остановился на светофоре там, где парк пересекала Борегар-стрит. Жадно огляделся – и вдруг его застала врасплох сокрушительная боль, вгрызшаяся в пальцы левой ноги.

– Ох, я страшно извиняюсь! – сказала женщина в инвалидной коляске с электроприводом.

– Вы! – удивился Пол, прихрамывая и стараясь сохранить равновесие. Это была женщина из заброшенного дома. Сейчас она была одета менее странно – в пальто с меховым воротником. Ее аккуратно накрашенное лицо казалось пустым. – Это я, – с идиотским видом напомнил Пол. – Энтомолог.

– Ах, конечно! – просияла женщина. – Какой неожиданный сюрприз!

Пола одолевали те же самые вопросы, что и в прошлую их встречу. Не сумасшедшая ли она? Конечно же, физическое увечье может сделать странным кого угодно. Но кроме неадекватного поведения в этой женщине ощущалась какая-то искусственность, даже в ее улыбке было что-то невыразительное. А еще она оказывала на Пола гипнотическое воздействие, ведь он даже близко не мог представить, что она скажет дальше.

– Знаете, а я сегодня как раз заглядывал к вам домой, – сказал он ей.

– Как мило! Но я ведь на самом-то деле там не живу. Просто храню кое-какие вещи. А настоящий мой дом – это маленький мотельчик, который я держу в этом районе. – Она повернула на Борегар-стрит, и Пол последовал за ней. Она с легкостью управлялась с креслом на людном тротуаре, хоть с виду и казалось, что не уделяет этому особого внимания.

– Мотельчик. – Пол кивнул. – Это здорово. Надеюсь, бизнес процветает?

– О да! От клиентов просто отбоя нет. Я рада, что вы об этом заговорили, потому что это очень милый мотельчик, с двенадцатью прекрасными, чистыми комнатушками. Я уверена, что, если вы его увидите, он вам очень понравится!

Она посмотрела на Пола с таким значением, что он испугался, не врежется ли она в компанию стоящих у винного магазина бездельников, но женщина в последний момент обогнула их. Пол догнал ее. Этот взгляд. Он явно замышлялся как соблазнительный! Неужели эта невозможная женщина и вправду с ним кокетничает? Он снова пошел рядом с ней.

– Уверен, что понравится, – сказал он. – Но что именно должно мне в нем понравиться больше всего?

Женщина проницательно посмотрела на него и поманила пальцем к недалекой двери. Пол последовал за ней – его охватывало любопытство, приятное ощущение полной непредсказуемости. Как будто он собирался поднять доску, под которой только что исчезло какое-то неизвестное насекомое.

– Как я уже сказала, молодой человек, в моем мотеле двенадцать уютных, чистых комнатушек. И в каждой из этих комнатушек проживает хорошо сложенная юная девушка, которая рада будет лечь с вами в постель.

Пол задумчиво кивнул. Задумчиво и чуть заторможенно. Наконец он заставил себя открыть рот – быть может, из него вылетит какой-нибудь ответ.

– Понятно. Это очень интересно. Вы имеете в виду, гм, за деньги?

– А как же! Разумеется за деньги. Мы же, в конце концов, говорили о бизнесе, а в моем случае это проституция. С другой стороны, цена покажется вам невероятно низкой, потому что у каждой моей девушки изящные груди и округлые упругие ягодицы, и я слежу за тем, чтобы и мои работницы, и весь мотель были чистенькими и приятно пахли.

Пол обнаружил, что снова кивает. Возможно, в этом и крылась причина той необычной отстраненности, которую он ощущал в этой женщине даже сейчас, когда она так оживленно его соблазняла? Профессиональное равнодушие хозяйки борделя к клиенту, безразличие любого сутенера к своей добыче? Но – парализованная женщина? Он ответил почти ошарашенно, как будто продолжал исследовать странную находку в надежде, что ему откроется ее внутреннее устройство:

– Гм. И какова же цена?

– Двадцать долларов.

– Так вы говорите, это недалеко?

– В трех кварталах по следующей улице.

– А у клиента есть возможность... взглянуть на пару девушек, прежде чем заплатить?

Они снова двигались. Женщина твердо кивнула.

– Ну разумеется! Клиент должен знать, что покупает, иначе я дела не веду.

Пол шел рядом с ней, кивающий, улыбающийся, ошеломленный. В нем расцветала странная радость. Им владела необъяснимая уверенность в том, что очень скоро он будет трахаться, пока у него мозги из ушей не потекут, – что у этой невозможной, чудаковатой женщины припасено для него нечто по-настоящему удивительное.

Никогда в жизни он не был так готов к сексу. Желание спариваться пело в его крови. Он пребывал – господи! – в состоянии гона! Это было возмутительно, это было восхитительно. Если в последнее время миром владело безумие, нынешнее состояние Пола доказывало, что в нем есть еще и магия. Он заметил, что его бутылка бренди опустела. Не отсюда ли этот жар? Может, он просто пьян? Но он не пьян! А если и так, дело не только в этом.

Основная толпа и ее шум остались позади. Они шли в относительной тишине, мимо темных витрин. Просто чтобы что-нибудь сказать – ткнуть в женщину пальцем и проверить, не исчезнет ли она, словно мыльный пузырь, – Пол спросил:

– Не возражаете, если я поинтересуюсь, что вы храните в своем старом доме?

– Мебель для моих заведений – у меня ведь не только мотель есть. И, кстати говоря, в каждом из них я настаиваю, чтобы мои клиенты соблюдали одно строгое правило. Для меня это очень важно, молодой человек... – Почему она его так называет? Не может быть, чтобы их разделяло больше пятнадцати лет. Женщина говорила, глядя вперед, и в буроватом свете фонарей с выгнутыми шеями ее профиль сделался суровым, неодобрительным. – ...Я не допускаю, чтобы клиенты занимались с моими девушками всяческой изощренной акробатикой. В моих заведениях допускается лишь одна позиция для сексуальных контактов, единственно правильная, и от своих работниц я требую этого так же строго, как и от клиентов.

– Я... – Полу пришлось прочистить горло. – Я правильно понимаю, что вы имеете в виду так называемую миссионерскую позицию?

– Именно. Вы попали в самую точку.

– А разве это, ну, не довольно необычное условие?

Она поджала губы – жестко, упрямо.

– Мне так не раз говорили, но у меня, так уж получилось, есть принципы. Я считаю, что секс – замечательное, здоровое времяпрепровождение для молодых людей, но при этом настаиваю, чтобы в моем заведении им занимались подобающим образом. Так все сразу понимают, на что соглашаются.

Впереди из промежутка между двумя зданиями выглянул краешек неоновой вывески. Пол не мог ее прочитать, пока они не остановились прямо перед ней. Вывеска украшала собой плоскую крышу здания, которое провозглашала – паутинно-тонкими красно-зелеными буквами – мотелем «Отдохни». Вот это местечко! Хозяйка, похоже, купила его за бесценок. Пол подумал, что она обосновалась здесь совсем недавно, так как здание щеголяло свежей краской странно сочетавшихся желтого и розового цветов. Оно расположилось – весьма жизнерадостно – меж двух кирпичных стен: приземистая оштукатуренная коробка с двенадцатью дверьми без крылец, с трех сторон ограничивавшая асфальтовый квадрат. На нем, меж рыбьих костей стояночной разметки, тоже недавно нарисованной, были припаркованы три машины.

– У меня сегодня трое клиентов, – доверительно поведала женщина, – поэтому у вас будет выбор из девяти прелестных созданий. Думаю, первой я представлю вам Эйко, потому что она просто очаровательна.

Она отперла ключом дверь шестого номера и отворила ее, с легкостью перекатившись через символический порожек. Эйко читала в постели журнал. Стоявший в изножье телевизор показывал новости с приглушенным звуком. Когда дверь открылась, Эйко села, одеяло соскользнуло с ее конических упругих грудей, и их коричневые ореолы взглянули прямо на Пола. Он закрыл за собой дверь, и девушка улыбнулась ему – теплой, широкой улыбкой, от которой в ее глазах заплясали искорки. Он услышал, как ее длинные и блестящие черные волосы шуршат о страницы журнала.

– Этот молодой человек хочет с тобой познакомиться, Эйко, – сообщила хозяйка.

– Привет, – сказала Эйко Полу. Даже мельчайшие ее движения намекали на энергичность и сладчайшую гибкость. От нее исходил чистый запах духов.

– Привет. – Пол улыбнулся.

– Итак? – спросила у него хозяйка.

– Да, да, спасибо. Думаю, я сделал выбор.

– Превосходно. Просто вручите мне деньги, и я оставлю вас наедине.

Пол расстался с двадцаткой, и хозяйка поблагодарила его улыбкой и жестом. Она подъехала к двери – но не входной, а расположенной в стене, возле которой стояла кровать Эйко. Выехала из комнаты и затворила дверь за собой. Коридор? Необычно для таких мест. Взгляд Пола возвратился к Эйко и повлек за собой его мысли.

– Что ж, – сказал он, снова улыбнувшись. – И снова привет. Я очень рад с тобой познакомиться. Мне сразу лечь рядом?

– О да! Забирайся ко мне. Я тоже рада с тобой познакомиться.

И вновь ее обезоруживающая улыбка, в которой настолько сосредоточилась вся живость Эйко, что это заставило Пола засомневаться, одновременно возбудив его.

«Она кажется... нетипичной для проститутки», – сказал он себе, усевшись на единственное в комнате кресло и снимая ботинки. Эйко потянулась и выключила звук телевизора. Но он продолжал работать, и его свет тепло пульсировал на постели после того, как Эйко щелкнула выключателем и погасила потолочную лампу.

Одежда Пола словно сама собой спала с него. Он смотрел, как Эйко откидывается на спину и с улыбкой отбрасывает одеяло. В ее рассыпавшихся по подушке волосах вихрились и струились порождаемые телевизором тени. Пол вдохнул острый, приятный аромат женской готовности и уложил на ее постель свое долговязое тело, уже отяжелевшее посередине от балласта вожделения.

6

Склад полнился шумом сворачивающейся работы. Передвижные перегородки с грохотом падали на ручные тележки. Двое парней на стремянках трудились под потолком, отдирая от проводов клейкую ленту. В золотом утреннем свете, отвесно льющемся из потолочных окон, кружила потревоженная пыль. Дин и Брэд сидели с чашками кофе за видавшим виды старым столом, за которым в последние недели так часто спорили по поводу сценария.

Брэд и сейчас чувствовал в Дине ту же веселую спорщическую едкость, которую тот демонстрировал во всех тех обсуждениях.

– Ну так что сказал Уайерхаузер по поводу того подвала? – спросил Дин. – Ты вообще сумел пообщаться с этим выдающимся человеком?

– Ты угадал – нет. Я говорил с каким-то другим копом. Но тот, разумеется, все записал.

– Ну да, у него явно дел по горло. Ты читал утреннюю газету? В которой он – как там они выразились? – признаёт, Уайерхаузер теперь признаёт, что количество без вести пропавших на данный момент может быть на сто процентов выше нормы? Господи, как бы мне не хотелось оказаться сейчас на месте этого несчастного неандертальца. Ему, придурку, возможно, и правда некогда к телефону подойти.

Брэд достал бутылку из ящика обшарпанного стола. Дин принял крепкую добавку к кофе, пожав плечами.

– Все вокруг слишком много пьют, ты заметил? – спросил Брэд, плеснув немного и себе. – Почему-то это кажется правильным. Какие у тебя планы на сегодня, Дин?

Дин решительно улыбнулся, как будто ждал именно этого вопроса.

– Да так, собираюсь прояснить один небольшой вопросик. Не кажется ли мне, что у тебя на уме нечто вроде... расследования?

– Вот уж нет! Я просто собираюсь прогуляться и пофотографировать нашу съемочную площадку, и подумал, что ты, возможно, захочешь составить мне компанию. – На самом деле Брэд подумывал еще раз осмотреть подвал. А поскольку Пол тем утром не ответил на его звонок, он решил позвать с собой Дина. – А как насчет тебя? – подстрекнул он. – Ты сам, случайно, расследованием не занимаешься?

Дин осушил свою чашку и встал.

– Давай так: я отвечу тебе на этот вопрос сегодня вечером в «Ковше», хорошо? – Съемочная группа забронировала там столики, чтобы отметить завершение монтажа «„Я“, – сказала муха».

– Ну ладно, господин Загадка. – Брэд улыбнулся и помахал ему рукой, хотя в душе был раздражен.

Он выпил еще чашку кофе по-ирландски, прежде чем направиться к съемочной площадке. В компании это было бы... веселее.

Дин позвонил в градостроительную комиссию со своего автотелефона, пока стоял на складской парковке и проверял сложенное в багажник снаряжение. Два двенадцативольтовых фонаря, сапоги...

– Градостроительная комиссия. Мортон слушает.

– Чак? Это Дин. Ты их нашел?

– Дин? Конечно! Слушай, а зачем они тебе?

Под «ними» подразумевались ксерокопии планов ливневой канализации в западной части города. На мгновение Дин захотел рассказать Чаку о своей экспедиции, настигнутый внезапной мыслью, что спутник ему все-таки пригодится.

– Понимаешь... – начал он.

– Да не парься, Дин. Я не хочу знать! Ха-ха! В мире и так слишком много странной фигни творится, сейчас не время по канализациям ползать. Я буду ждать тебя за столом дежурного.

Этот говнюк, сидящий за своим уютным столиком, вел себя так, словно это игра! Ну ладно, Дин все равно собирался только поискать следы, любые улики, а если что-нибудь найдет – немедленно смотаться оттуда, сделав фотку «Инстаматиком». Часть лежавшего в багажнике снаряжения была, пожалуй, излишней. К примеру, вот эти триста футов полудюймовой нейлоновой веревки; Чак заверил его, что большинство тоннелей достаточно чисты и просторны, чтобы по ним можно было ходить, выпрямившись в полный рост, и идут под уклон постепенно. И не окажется ли ружье скорее помехой, чем подмогой?

Дин захлопнул багажник и поехал за ксерокопиями.

Он войдет в ливневку через сливной шлюз у Ла-Баллона-Крик. Если тоннели проложены так, как он подозревает, то через час он уже будет под землей неподалеку от того дома, который описал ему прошлым вечером Брэд.

Дин лежал на спине и мрачно глядел – сквозь иглы, которыми ощетинилась его голая грудь, – на завесу из простыни, скрывавшую его тело ниже талии. Чуть выше и чуть дальше этой преграды была путаница проводов и трубок, свисавшая с чего-то вроде потолочных карнизов, какие можно увидеть над койками в палатах интенсивной терапии. На нее Дин смотреть мог. Он мог даже разглядеть слабую, безнадежную иронию в том, что теперь она висит над ним, так часто изучавшим чужие тела, лежавшие под подобными штуками.

А еще он мог смотреть на пухлое, дружелюбное лицо Хозяйки. Оно периодически проглядывало среди путаницы проводов, когда, болтая с ним, она хотела подкрепить мимикой какие-то свои слова.

Но он пытался не сводить глаз с простыни, потому что не мог смотреть на оканчивающиеся крючьями конечности, время от времени поправлявшие эту паутину труб и проводов. Их резко очерченные формы, леденящие кровь заключенной в них хрупкой силой! Каждый взгляд на них пронзал Дина, словно они щипали его нервы, как струны лютни. Впрочем, разве они этого не делали?

Дин повернул голову – единственную не парализованную часть его тела. С бесконечной горечью улыбнулся – так мог бы улыбаться Иов – увешанному проводами потолку. Глубоко вздохнул.

– А если я откажусь звонить?

Показалось лицо женщины.

– Не обманывай себя, у нас уже достаточно зигот. Привитки вроде тебя с каждым днем становятся все менее нужными. Ты уже подключен, и я могу перехватить контроль над твоим телом, но тогда твой голос будет звучать не так убедительно. Если ты откажешься сотрудничать, боюсь, мне просто придется тебя съесть.

Дин содрогнулся.

– Давай сюда телефон, – прохрипел он. Она милосердно протянула ему трубку своей человеческой рукой.

– Кирин? – дрожащим голосом спросил он, когда ему ответили. – Хорошо, что я тебя застал...

Брэд сделал несколько фотографий дома, служившего им съемочной площадкой, – сначала с улицы, а потом обойдя его кругом, пробираясь сквозь траву и мусор. Безлюдное окружение придало дому душераздирающий постапокалиптический вид. Такие снимки могли стать отличным атмосферным фоном для титров.

Он уже почти завершил круг, когда его внимание привлекло что-то на другой стороне улицы, на уровне бордюра. В бордюр была встроена низкая решетка слива, и за ней что-то двигалось. Там был ребенок: бледное личико смотрело на Брэда сквозь прутья. Взъерошенные каштановые волосы находились на том же уровне, что и пробивавшиеся из-под асфальта пучки травы на дороге.

Брэд улыбнулся и помахал.

– Смотри не заблудись там! – крикнул он с интонацией старшего брата.

Личико осталось серьезным, но потом показалась маленькая ручка и – озадаченно, как показалось Брэду, – помахала в ответ. Потом ребенок снова скрылся из вида. Брэд улыбнулся, подумав о том, что ливневая канализация остается такой же доступной, как во времена его детства. Столь многие крошечные лазейки, сквозь которые ребенок мог проскользнуть в запретные зоны своего мира, теперь позакрывали. В прошлом году Брэд ездил к холмам, пофотографировать буровые вышки, на которые когда-то забирался с приятелями после школы, – и обнаружил, что все они обнесены заборами в венцах из колючей проволоки.

Интересно, как малец пробрался в ливневку? Скорее всего, у расположенного неподалеку Ла-Баллона-Крик, длинного канала с бетонными берегами, принимавшего воду из западной части города. Стоки, из которых она вытекала, были похожи на огромные пещеры в стенах канала. Судя по всему, тяжелые ворота этих стоков до сих пор запирались так же редко, как и в его детстве, когда Брэд с приятелями подпирали их ветками, чтобы они не захлопнулись, и протаскивали внутрь свои велосипеды.

Мальчишка больше не показывался. Брэд вспомнил о Дине. Прошлым вечером тот упоминал ливневку в связи с необычным подвалом. Быть может, туда он и отправился прояснять свой небольшой вопросик?

Это вызвало у Брэда запоздалый приступ тревоги. Нужно было сказать мальчишке, чтобы тот вел себя осторожнее, чтобы выбирался из канализации, потому что... что?

Довольно странно, подумал Брэд, убирая фотоаппарат в рюкзак и закидывая рюкзак на плечо, что пустой земляной подвал наводит его на мысли о неведомой опасности в ливневой канализации. Впрочем, подвал и впрямь был очень странный, хотя, видит бог, домовладелец-фетишист при достаточном количестве свободного времени может выкопать себе какую угодно чудну́ю штуку. Мумии тоже были тем еще источником кошмаров, но всех этих людей, как оказалось, когда полиция установила их личности, похитили из центра города. Брэд достал из кармана сигарету и закурил.

Скорее всего, Дин неправ. Если и существовало место, далекое от чудовищных убийств, оно должно было быть именно таким – местом, где конец света уже наступил и остались только смиренные руины. Это ему здесь и нравилось. Он убедился, что машина заперта, и отправился побродить по округе.

Брэд был опытным пешеходом, любителем прогулок и ценителем пейзажей. У него в рюкзаке лежали фотоаппарат и блокнот, чтобы фиксировать любые виды и приходящие в голову мысли. А еще там лежал маленький «Смит-энд-Вессон» тридцать восьмого калибра, чтобы Брэд чувствовал себя в безопасности, куда бы ни завели его блуждания с дорогим фотоаппаратом. Кроме того, в рюкзаке имелись резервные сигареты и маленькая фляжка с бренди.

Полуденный свет был прекрасным, таким золотым, что даже рев самолетов приобретал благородство, становясь чем-то вроде дикарской музыки. Заросшие участки повсюду пестрели красками: фиалки и бугенвиллеи, растекающиеся от давно истаявших садов, маленькие золотистые галактики полевой горчицы, крупные красные бусины пираканты на фоне выгоревших серых стен.

Он был как раз таким художником, который мог запечатлеть атмосферу подобного места.

Брэд видел брошенные дома с их пустыми оконными и дверными проемами глазами мальчишки: как экзотические руины, полные предметов культуры современных городских кочевников. Боже, как хорошо он сумел бы заснять это место. Он знал, какие ракурсы позволят уловить романтику, которую нашел бы здесь ребенок.

И, если уж на то пошло, в ливневке он тоже смог бы снять что-нибудь особенное; она стала бы отличным местом действия для истории – обязательно с участием компании мальчишек и, скорее всего, полной жути. Ведь у этого парнишки, которого он только что видел, была этакая чарльз-адамсовская аура, верно? Это маленькое, настороженное личико, выглядывающее из-за прутьев решетки... К тому же, разумеется, сами внутренности ливневой канализации были просто-таки созданы для всяких ужастиков. Брэд вспомнил, как стремительно носился на своем велосипеде по этим большим бетонным трубам. Фонарик, примотанный к рулю проволокой, аж дребезжал от такой скорости. Через каждые несколько ярдов были видны замазанные черным гудроном стыки между секциями трубы. Когда ты по-настоящему налегал на педали, эти черные кольца пролетали мимо, как в кино, когда герой проваливается в тоннель, символизирующий сон или транс.

Брэд замедлил шаг и собрался уже снять рюкзак, достать из него блокнот, где-нибудь присесть – может, на ступеньках вон того крыльца – и набросать несколько сцен. Но его рука забыла, чего от нее хотели. Он остановился, пытаясь понять, что именно в раскинувшейся перед ним картине встревожило его.

У дома не было никаких соседей на полквартала вокруг. Гравийная подъездная дорожка, почти утонувшая в сорняках, шла мимо боковой стены к остову гаража, кипарисы в живой изгороди буйно разрослись, утрачивая подстриженное единообразие, меняя форму, точно медленные зеленые облака...

Причиной его беспокойства была дорожка. Вот. Параллельные следы двух узких колес наискось пересекали гравий. И направлялись они, вне всяких сомнений, к наклонному входу в подвал, примыкавшему к боковой стене дома.

Брэд огляделся. Дом, который они осматривали вчера, стоял далеко отсюда. Он осознал, что его тело пришло в движение, опережая мысли; чувство открытия породило в нем ощущение невесомости.

Он подошел к двери подвала, наклонился и ухватился за ручку. Дверь распахнулась легко. На ступеньках, начинавшихся у его ног, лежал лист фанеры.

Вот теперь Брэд снял рюкзак. Достал из него пистолет, снова надел и начал спускаться по пандусу.

Этот подвал забетонирован не был, но его точно так же расширили, и неровность изначальных земляных стен сменялась той же пугающей гладкостью, которая была знакома Брэду со вчерашнего вечера. Но здесь виднелись две особенности, заставшие его врасплох: по одной из стен шли четыре ряда глиняных ячеек, похожих на гнезда гигантских пилюльных ос, только эти ячейки оказались шестиугольными, аккуратно прилегающими друг к другу, и их входы были запечатаны гладкими керамическими плевами. А в стене напротив зиял большой тоннель, футов пяти в диаметре. Брэд приблизился к нему.

Тоннель представлял собой идеально ровный цилиндр с гладкими стенами. Солнечных лучей, стекавших по пандусу за спиной Брэда, хватало, чтобы осветить первые несколько ярдов, и он не разглядел ничего, кроме голой земли. Но его лицо едва заметно обдувал непрерывный поток прохлады, намекая, что в глубине скрыты влажные и доступные воздуху пространства. Быть может, подвал соединялся с ливневкой? Не так ли пробрался туда тот мальчишка? Не имея определенного плана действий, Брэд снова огляделся, припомнив, что зацепился взглядом за какую-то аномалию в оставшихся позади рядах глиняных ячеек.

Точно. Одна из ячеек, в нижнем правом углу, была взломана, распахнула маленькую темную угловатую пасть. Брэд направился к ней, заметив на полу осколки глиняной мембраны. Он шагал со странной легкостью, охваченный замешательством, настолько полным, что оно, казалось, даровало ему абсолютную свободу движения, как во сне. До ноздрей Брэда долетел кисловатый запах – такой чувствуешь, перевернув в лесу гниющее бревно. Внутри ячейки что-то было – что-то некрупное. Это что-то... тянулось из глубины к краю своего саркофага, но – да, точно – чуть-чуть до него не доставало. Оно не двигалось. Оно не двигалось уже... сколько? Это была черная, сморщенная рука. Кожа на ней была сухой, как пергамент, однако ногти покрывал свежий с виду слой перламутрового лака. Брэд присел – его ноги были словно лишенные нервов гидравлические подъемники – и заглянул внутрь.

За похожей на мертвую ветку рукой он увидел оскаленные зубы и пустые глазницы чудовищно иссохшего лица, на котором навсегда запечатлелась карикатура на последнюю отчаянную попытку обрести свободу. Эту угольно-черную окаменелость охватывало светлое пламя уложенных в модную прическу волос. Брэд почувствовал, как его собственные волосы встают дыбом на затылке. Такое пышное оперение на таком крошечном трупе! Женщина лежала, прижимаясь к стене своего гроба, как будто пыталась освободить как можно больше места для... чего-то еще. Да. Разве не очевидно, что запечатывавшая ячейку мембрана была разбита изнутри? Откуда-то сзади до Брэда донесся слабый скрежет, как будто что-то твердое терлось о бетон.

Сперва этот далекий звук дезориентировал его – так явно он ощущал вокруг себя тесное пространство подвала. Потом Брэд развернулся и посмотрел на тоннель. Тот зашептал второй раз – тот же самый неясный, торопливый звук, но теперь гораздо ближе. Скорость, о которой это говорило, потрясла Брэда. Он сжал пистолет обеими руками и расставил ноги в полуприседе.

Шум слышался уже непрерывно – стремительный скрежет, тяжелый и одновременно деликатный. И вдруг к Брэду рванулся ребенок, личико которого он видел за решеткой слива. Но это была лишь половина ребенка, венчавшая собой темный многолапый водоворот движения. Брэд с идеальной кучностью выпустил три пули, увидел, как вздрагивает изорванное выстрелами детское тело. А потом мельтешащие черные лапы взметнулись и заключили его в шипастые объятия. Две полированные сабли, каждая в несколько миль длиной, начали свое бесконечное падение к средоточию его жизни.

7

Пол скатился с кровати. Сочный свет позднего дня золотил монашескую аскетичность спальни с ее несколькими книжными полками и письменным столом в углу. Пол был жаворонком. Такие поздние пробуждения всегда сбивали его с толку. Сегодня же, посвятив целую ночь выпивке и распутству, он чувствовал себя особенно потерянным. В памяти не было никаких островков трезвости, которые помогли бы ему восстановить картину недавнего прошлого.

Он не только предался беззаветной похоти с Эйко, но – теперь он вспоминал об этом со стыдом – ближе к утру вышел к хозяйке и попросил отвести его к другой девушке. Какая эгоистичная алчность! Его лишь немного успокаивало то, что все воспоминания, оставшиеся у него об Эйко, касались лишь искреннего физического вожделения – ничего о ней как о человеке. А потом была Лори, рыженькая. Роскошная белая плоть, большие груди, усыпанные веснушками, – и снова вихрь телесных воспоминаний, не прерываемых речью.

Но как он показал себя! Им руководила лимбическая система, как псом или котом. Как комаром-долгоножкой под дозой половых феромонов. Это было сродни припадку, чем-то напоминало инсульт и пуга́ло, потому что тело отказывалось ему подчиняться. И в то же время Пол продолжал ощущать непрерывный поток электричества в спинном мозге, и это казалось ему правильным. Настало время глобальных перемен, и любой имеющий глаза видел, что мир стоит на пороге преображения. Все формы жизни реагируют на такие времена нежданным приливом энергии, инстинктивно готовясь к неведомым испытаниями. Инстинкт подсказывал Полу отдаться течению – выйти на улицу, выпить, совокупиться...

Здравый смысл заработал после того, как он заглотил первую чашку крепкого кофе. Пол обзвонил друзей, но никто не ответил – все они, конечно, давно ушли из дома и занялись делом. Потом он позвонил лично Уайерхаузеру, чтобы узнать, что тот предпринял в связи с их сообщением о странном подвале.

Его поприветствовал автоответчик Уайерхаузера, а следом – автоответчики всех остальных полицейских, с которыми он попытался связаться. Он оставил свои вопросы каждому, чувствуя облегчение от того, что может хотя бы ненадолго отложить разговор о мотеле «Отдохни» как об очередной проблеме, требующей расследования. Он не принял решения снова зайти туда сегодня вечером; также не принял решения туда не заходить.

Все должны были собраться в «Ковше» на вечеринку в честь завершения съемок. Пол сдобрил вторую чашку кофе хорошим крепким виски – зачем бороться с собой? – и отправился в центр города пешком, желая вдохнуть свежий воздух и запах улиц.

Солнце садилось, обращенные на запад окна блестели, как драгоценности, тротуары кишели народом. Воздух был насыщен сексуальным желанием, хотя Пол не смог бы ответить, как он это чувствует. Какой-то неуловимый хемотактильный агент в вечернем ветерке порождал вспышки света в его мозговом стволе. Все те, кто шел пешком, ехал на машине или просто стоял, искали себе компанию, а бессчетное множество других, невидимых, уже спаривались за закрытыми дверями – Пол чувствовал их повсюду.

Если задуматься, это было гордым ответом опасности, отважным вызовом, брошенным угрожающему космосу. Люди должны были немножко сойти с ума, чтобы чувствовать себя по-настоящему живыми во время такого кризиса. Пол вспомнил, что через час запустят шаттл со спутником – первым инструментом НАСА, созданным специально для изучения воздушных дыр. Запуск должны были показывать по всем крупным каналам, чтобы по мере возможности обойти создаваемые дырами помехи. Он сможет посмотреть трансляцию в «Ковше», пока ждет остальных членов съемочной группы. Пол взглянул на небо, которое уже приобретало цвет индиго на востоке, хотя запад все еще пылал. Боже, как трудно было сейчас не гордиться старыми добрыми Homo sapiens!

– Вы пнули наш улей, – сказал он вслух. – Вы нас встряхнули, но, видит бог, мы готовы к схватке.

Несколько одуревших от пива юнцов, бездельничавших у пикапа, вытаращились на него – странного долговязого мужчину, говорившего с пустотой.

– Да здравствует спутник, верно? – крикнул им Пол.

– Верно!

– Так держать!

Зайдя в «Ковш», Пол сел у стойки; чувствовал он себя прекрасно. Решил, что заскочит в мотель, как только посмотрит запуск. Только ради того, чтобы еще разок по-быстренькому развлечься перед тем, как вернуться в бар и встретиться с друзьями. Здесь все равно все начнется только через час после запуска.

Он сидел со стаканом в руке и смотрел интервью с Вольтаметром и несколькими представителями НАСА. Этот экранный трибунал и сам сидел перед большим экраном, на котором стояла на пусковом столе огромная ракета-носитель, а электронное табло показывало, что до запуска остается тридцать девять минут.

Вольтаметр уклонялся от расспросов ведущих о своих прежних замечаниях касательно значения воздушных дыр. Он утверждал, будто достоверно не установлено, что дыры не являются чисто электромагнитным феноменом, «за которым не стоит чья-то воля или умысел». Толстяк в синем спортивном костюме, выпивавший рядом с Полом, фыркнул.

– Только послушайте его. Никакого умысла? Кто-то вынудил его заткнуться. В прошлый раз он сказал правду. Эти херовины – пробы.

– Пробы нашей культурной матрицы, нашей инфосферы, да, – согласился Пол. – Почему мы не можем просто взглянуть правде в глаза и отталкиваться от нее?

Толстяк кивнул и хотел уже что-то сказать, но тут кто-то завопил:

– Что это?!

На большом экране позади Вольтаметра и его собеседников что-то происходило. Ровно посередине ракеты возникла и начала шириться точка, черный рак, который разрастался и поглощал изображение, пока не захватил весь экран. Вольтаметр и прочие возбужденно загалдели, перебивая друг друга.

А потом то же самое произошло с телевизором в баре: чернота расползлась из середины экрана, утопив в себе Вольтаметра, представителей НАСА и все остальное. В «Ковше» воцарилась абсолютная тишина. А потом обрушилась лавина голосов – люди пересказывали друг другу случившееся. Выпивохи ломанулись от барной стойки к стоявшим в конце зала платным телефонам или к выходу. Вместе с ними выбежал на улицу и Пол.

Очень скоро ударная волна произошедшего прокатилась и по улицам. Пол видел, как по всему кварталу, моргая, выходят из баров его копии. Вскоре из дверей гостиниц и жилых зданий с магазинами начали выплескиваться группки людей, которых задержали лестницы или лифты. Из проезжавших мимо машин высовывались головы – все радиостанции замолчали. Движение замедлилось, люди были повсюду, не только на тротуарах, но и на дорогах. Улица говорила сама с собой бессчетными голосами, вопросы и ответы тщетно сталкивались в гомоне.

Небо рухнуло. Большой Купол, великая электромагнитная крыша человечества, сморщился и обвис. Теперь все знали лишь о том, что происходит вокруг них, в пределах видимости и слышимости. Неожиданно Пол ощутил, как на всех них нисходит темное, густое ощущение тайны, в одночасье все они превратились в луговых собачек – необъятный мир находился за пределами их понимания, и каждый видел и обонял лишь то, что окружало его норку. Происходить могло что угодно, пусть даже на расстоянии всего в несколько кварталов, – узнать об этом было неоткуда.

Пол двигался вместе с потоком своих собратьев по улью, проходил квартал за кварталом, обмениваясь с соседями вопросами и ответами в поисках какого-то нового взгляда на ситуацию, какого-то объяснения. В то же время исходившая от окружающих паника вызывала у него редкое беспокойство. Всю жизнь бывший по натуре одиночкой, Пол вспотел при мысли о том, что толпа может побежать, что тысяча массивных тел, понукаемых слепым адреналином, может искалечить и растоптать любого, кто окажется на пути, когда ее захлестнет ужас. Теперь он придерживался боковых улиц. Люди до сих пор выскакивали отовсюду, из самых неожиданных дверей, но они устремлялись в сторону основных человеческих потоков. А на этих тротуарах, кроме него, почти никого не было. Кажется, до мотеля остался всего квартал? Да. Вот и он.

Его страх был велик, и, приближаясь к мотелю, Пол поразился, что, несмотря на это, жажда совокупления не оставила его. Не поддаться ей было невозможно. Но сама ее странность не могла не напомнить Полу о том, что женщина в инвалидном кресле и ее заведение были частью тех ирреальных событий, которые, похоже, близились к какой-то неведомой кульминации.

Это ощущение не подкреплялось логикой, но теперь, когда дверь мотеля оказалась прямо перед ним, никакая сила не смогла бы оттащить Пола отсюда. Он ворвался внутрь.

Хозяйка спала в своем инвалидном кресле за стойкой.

– Здравствуйте! – громогласно поприветствовал ее Пол. Она не пошевелилась. Он принял это легко, словно ожидал обнаружить, что здесь властвует логика сна. Не увидев других ключей помимо дверного, некрепко зажатого в правой руке хозяйки, Пол наклонился и со стремительной ловкостью охотника за насекомыми выхватил его из ее пальцев.

На стоянке было несколько машин – включая, кажется, те, которые он видел здесь прошлым вечером. Пол выбрал дверь, рядом с которой никто не припарковался.

Он вошел внутрь.

Ему улыбнулась лежащая в кровати длинноногая женщина, укрытая одеялом ниже бедер и обнаженная выше. Это была Кирин.

– Господи, – прошептал Пол.

– Привет! – Ее улыбка была широкой и приветливой. – Я – Кей... Уверена, нам будет хорошо вместе. Только, пожалуйста, соблюдай правила заведения...

Не прекращая говорить, она повернулась и выключила свет. Откинула одеяло и поманила Пола к себе – нетерпеливый жест, естественный и неподдельный. Его язык прилип к небу. Вместо ответа он подошел к Кирин и схватил ее за плечи. В глазах Кей промелькнул смутный испуг, и она попыталась вцепиться в матрас. Увидев это, Пол просунул руки под ее спину и бедра, крепко ухватил ее и высоко поднял.

Кирин словно ударило током. Она билась и извивалась, как подсеченный марлин. Пол понял, что не удержит ее, но потом, отшатнувшись от кровати, ощутил, как под ней что-то лопнуло, и Кирин так неожиданно обмякла в его руках, что он рухнул вместе с ней в кресло.

Она умерла... так ведь? Хотя тело пока что оставалось теплым, глаза сделались неподвижными и невидящими. Сердце не билось. Пол опустил ее к себе на колени и перевернул.

На пояснице Кирин были два маленьких блестящих металлических колечка. Пол выбрался из-под нее, уложил ее в кресло и подошел к кровати.

Там неровной буквой Y лежали две тонкие трубки, выходившие из металлических колечек в простыне, и истекали бесцветной, расползавшейся медленными пятнами жидкостью.

Кирин лежала в кресле, будто брошенная кукла. Ее глядевшие в потолок глаза еще сохраняли маслянистый блеск жизни, но уже начинали высыхать, тускнеть.

«Как марионетка».

В одно мгновение Пол осознал две кошмарные истины. Первой было то, что Кирин – по крайней мере, та личность, которую он мог бы назвать Кирин, – умерла, ушла, ее жизнь прервалась. А второй, пришедшей наносекундой позже, – то, что ее смерть была всего лишь маленькой частью чего-то куда более огромного, более значительного – конца не только Кирин, но и всего ее биологического вида. Конца самого Пола.

Его охватила внезапная ярость. Он рассек воздух рукой, как будто смахивал с пути паутину. Каким пассивным и невнимательным он был на протяжении всего этого странного нашествия на человеческую реальность, его реальность. Совсем недавно он слепо трахался, как будто после выпивки и мотельных постелей его ждало бесконечное будущее. А если смотреть шире – он задумался об этом только сейчас, вспоминая фургон и то, что было похоронено рядом с ним, – как они могли увидеть что-то настолько кошмарное, настолько невозможное и вернуться к работе над своим дурацким фильмом?

Ничтожества! Как усердно они ползали по маленьким веточкам своей секции Мирового Древа, убежденные, будто видят все, что только можно увидеть!

Хотя бы теперь, пусть, возможно, уже и поздно, он сорвет часть покровов. Когда Пол выходил из комнаты, его сердце болело от того, что он оставлял там Кирин, но с каждым шагом ему все отчетливее казалось, что он оставляет позади вообще все – что за окружающими его твердыми плоскостями уже нет того мира, который он знал.

Хозяйка все еще спала. Пол обошел стойку, протянул руку и резко постучал ее по укрытому пледом колену. Палец провалился в замаскированную тканью пустоту. Пол сорвал убогий плед.

Коленей у нее не было. Тело спящей женщины заканчивалось на талии, которую стискивал стальной обруч, встроенный в сиденье коляски. Бедра и колени, натягивавшие плед, оказались проволочными каркасами. Как и голени со ступнями, лежавшие на чем-то похожем на люк, встроенный в массивную нижнюю часть коляски. Пол потянул за ручку. Люк поддался, а вместе с ним фальшивые голени, отделившиеся от коленей. Пол смотрел в пустой отсек, такой большой, что в нем поместилась бы крупная собака. От нижней части обруча, обхватывавшего талию женщины, отходил маленький пучок проводов и трубочек, оканчивавшихся маленькими головками и муфтами. Отдельная пара трубок с наконечниками проникала в отсек через пару знакомых колечек в стенке. Пол выпрямился, обошел спящую половину женщины, снова наклонился. Задняя пара трубок уходила к металлической пластине, встроенной в стену возле косяка внутренней двери. Эта дверь находилась в том же самом месте, что и двери во всех комнатах мотеля, в которых он пока что бывал. Пол открыл ее и переступил порог.

Он очутился в коридоре, низком, залитом кроваво-красным светом от флуоресцентной трубки непривычного дизайна, шедшей вдоль всего потолка. Миновал двери, которые, похоже, вели в другие комнаты. Рядом с каждой из них из стены выходили пластиковые трубки, бежавшие вдоль плинтуса и сплетавшиеся с трубками из соседних комнат в постепенно утолщавшуюся косу.

В голову Полу пришла ясная мысль: немедленно уйти отсюда, отыскать телефон, вызвать полицию. Она не замедлила его ни на секунду.

Он перешел в режим охоты и двигался так же, как когда собирал образцы, аккуратно переставляя согнутые ноги, со змеиной истомой в руках. Там, где коридор поворачивал, он заметил что-то, что показалось ему лестницей, но оказалось бетонным пандусом, который – спустившись вниз на десять футов – выходил в большую комнату. На вершине этого пандуса коса из трубок, за которой он следовал, свивалась с другой, выходившей из-за угла коридора, и вместе с ней спускалась вниз. Из комнаты доносилось еле слышное горячее гудение, типичное для телевизоров с выключенным звуком. Пол крадучись спустился вниз.

Хотя в комнате было много всего, его внимание немедленно захватили три стоявших рядом монитора. На периферии зрения маячили верстаки, каталки, столы и полки с медицинского вида оборудованием. Три монитора притянули Пола к себе.

На одном был знакомый ему людный перекресток у парка. Заполонившая улицу толпа беспокойным, нерешительным кольцом окружала островок пустого асфальта, с которого велась съемка. Люди потрясали кулаками; отдельные группки пытались выйти вперед, но отступали. Центральный монитор показывал похожую толпу на парковке большого торгового центра; на первый план как раз вырулили две полицейские машины, создавая импровизированный барьер между толпой и объективом камеры. Монитор справа открывал вид с воздуха – гораздо более неподвижный, чем с любого новостного вертолета – на десять кварталов вдоль вымощенной людьми Борегар-стрит.

На всех трех изображениях было до странного трудно сосредоточиться – не из-за того, что в них преобладали красные оттенки, и не из-за низкой детализации. Наоборот, даже на виде сверху каждый фонарь, машина, голова и шляпа отличались мерцающей четкостью, резкими очертаниями. Именно этот жуткий переизбыток визуальной информации мешал глазам Пола вобрать картину целиком. Звук пульсировал, всплески шума толпы прерывались ревом полицейских мегафонов. Толпа на парковке подалась назад так резко, словно под ней накренилась земля. Копы принялись палить из полицейских винтовок по камере, которая приблизилась к ним, нависнув над патрульными машинами. Что-то скрытое за нижним краем экрана подхватило их и швырнуло вперед так, что они, кувыркаясь, полетели вслед за бегущей толпой. Пол, зачарованный, следил за по-слоновьи неуклюжими сальто машин. За время этого полета каждая их черта, даже мельком замеченные номера, написанные краской на крышах, отчетливо запечатлелась на его сетчатке. Когда он наклонился ближе, из левого динамика извергся всплеск звука, и Пол ощутил, как на его ухе встали дыбом мельчайшие волоски. Какой-то электротактильный аккомпанемент? И для каких же глаз предназначались эти световые числа? Не было ли здесь инфракрасного света? В этих коронах, окружавших дула винтовок при выстрелах и выхлопные трубы кувыркающихся машин?

– Ай-ай-ай! Вы не должны были сюда спускаться, молодой человек. Стоило мне выйти размяться, как вы мимо меня прокрались!

Инвалидная коляска с ее пассажиркой стояла наверху пандуса. Нижняя часть коляски была благопристойно укутана. Глядя в глаза женщины, Пол явственно припомнил то, что видел совсем недавно, – проволочные ноги и маленький люк в нижней части коляски. Внезапное предчувствие заставило его застыть – позвоночник казался ледяной осью.

– У ваших мониторов, – прохрипел Пол, – очень странное качество изображения.

Для него самого эти слова звучали как смехотворная попытка выкрутиться, но женщина кивнула.

– Разумеется, у нас же другое устройство зрения. Полагаю, вы заметили, что снаружи сейчас разворачиваются значительные события. Самое подходящее время для того, чтобы поговорить о делах.

– Я заметил, что, ну, похоже, происходит какое-то вторжение.

– Именно, и это подводит нас к тому, что я хочу предложить вам работу. Ведь завоевание и смена режима, хоть и вызывают ужасное смятение среди масс, всегда освобождают новые позиции для талантливых личностей.

Карты были раскрыты. Чувствуя себя так, будто подходит к краю обрыва, Пол спросил:

– Могу ли я узнать – все те женщины, что здесь у вас работают... они живые?

– Ну разумеется! – жизнерадостно воскликнула она. – Конечно же, они живые. Правда, с мыслительными процессами у них нелады. За исключением самого простого обмена репликами, они способны только на половую охоту и овуляцию.

– Хорошо, – сказал Пол; его язык прилипал к гортани. Собственные слова представлялись ему движениями пилы, вгрызающейся в ветку, которая спасала его от падения в бездну. – Ладно. Скажите мне. Что вы такое?

– Какой странный вопрос; я – живое существо, такое же, как и вы. А что касается того, способны ли виды, к которым мы относимся, понимать друг друга, общаться друг с другом, – разве эта дама, которую я использую, не служит тому доказательством? – Хозяйка ворковала, ее улыбка умасливала, ее рука поглаживала воздух.

– Она очень... – Пол откашлялся. – Очень правдоподобна. Вы говорили, что хотите предложить мне... работу.

Она энергично закивала.

– Прошу заметить, работу, которую вы уже неоднократно исполняли. Множество ваших детей уже занимают подобные посты.

– Вы имеете в виду детей, извлеченных из... – Пол указал пальцем вверх.

– Да. Даже при ускорении функций организма ваши самки очень медленно с этим справляются, однако во время своего визита вы оплодотворили больше сотни яйцеклеток. Моя зиготека раздулась от ваших выделений, молодой человек. Как и многие матки, я эмоциональна, и совокупление с вами заставило меня проникнуться к вам симпатией.

– Вы... Они...

– Видите ли, вы уже зачали для моего народа поколение переводчиков – наших окон в ваш мир, драгоценных слуг и уважаемых помощников нашего правительства. Ваши дети без труда врастают в принимающие вакуоли фронтальных ганглиев моего потомства – избавленные с помощью энзимов от всех лишних структур, разумеется. Вам же придется претерпеть небольшую операцию, прежде чем вас можно будет приживить, и, скорее всего, пережить неприятный период эмоциональной адаптации. С другой стороны, на вас как на взрослого не так сильно будет влиять наш более быстрый метаболизм, а значит, вы сможете прожить не меньше десяти лет.

Пол чувствовал себя так, будто ужас лишил его конечностей, подвесил в воздухе. Теперь же внутри словно что-то оттаяло, и под ним вновь обнаружились две длинные, быстрые ноги.

Но его неподвижность оставалась полной, его внезапная готовность бежать – незаметной. Пол знал, что скрывается под пледом, – разве это не было очевидно уже давно? – а следовательно, знал, с какой скоростью ему предстоит состязаться. Все его тело должно было теперь стать быстрее самого быстрого взмаха сачком за всю его карьеру.

Он собрался с духом, и голос его зазвучал спокойнее:

– Но зачем такие сложности, такое долгое изучение? В плане технологий вы, похоже, нас обогнали. В плане количества...

– Мы тоже вас превосходим, да! Но боже – какую огромную культурную систему нам придется сохранять! Стал бы ваш вид таким соблазнительно многочисленным – было бы вас больше шести миллиардов – без этого социотехнического каркаса, поддерживающего ваши субпопуляции?

Пол пожал плечами, признавая ее правоту, и незаметно переставил ноги в стартовую позицию. Показалось ему, или плед на ее коленях был натянут туже, чем прежде, как будто что-то давило на него снизу?

– Господи. Хирургическое подключение к инопланетным органам чувств! – Ему не нужно было подделывать изумленный тон. – А потом – уже! – внутриматочная трансплантация! Не верится, что нельзя было выработать какой-то менее, э-э, сложный и непосредственный способ нас контролировать.

Теперь его ноги были расставлены достаточно широко для прыжка. Пол видел Хозяйку в мельчайших подробностях, он ощущал малейшие колебания ее энергетических потоков. Не показалось ли ему, что ее движения стали не такими плавными, а голос – чуть менее выразительным, когда она ответила? Как будто на марионетку теперь затрачивалось меньше нервной энергии, потому что кукловод собиралась с силами точно так же, как Пол.

– Преобразователи сенсорной информации необходимы нам, чтобы надзирать за вами и направлять вас изо дня в день. Чтобы сохранять вашу нынешнюю численность и примерную экономическую организацию, требуется очень осторожный подход, поскольку ваша культура очень многогранна. Разве могли мы создать перископы для наблюдения за вашим миром, которые были бы более тонко настроены, чем вы сами?

Пол успел незаметно опуститься так, что почти принял низкую стойку. Очень скоро он должен будет сделать рывок.

– Когда я думаю о продемонстрированном вами хирургическом мастерстве, об огромном исследовательском труде, потребовавшемся для того, чтобы наладить связь наших нервных систем с вашими органами чувств... это приводит меня в восторг. – Почему бы и не попробовать отвлечь ее дифирамбами – в конце концов, это чистая правда.

Она тускло улыбнулась. Ее голос стал заметно монотоннее.

– Наше мастерство, несомненно, превосходит любые ваши фантазии. У нас уже есть микроконтуры для преобразования ваших нервных импульсов в наши. Прежде чем запечатать наши эмбрионы в их гнездах вместе с пищей, мы имплантируем каждому такой преобразователь, между приживленной рабской зиготой – предоставленной вами – и эндотелием ганглионарной вакуоли эмбриона.

– Да, – сказал Пол. – Понимаю.

Он и вправду понимал. Плед на коленях женщины медленно поднимался. Из-под нижнего его края показался тонкий шипастый коготок и осторожно, почти кокетливо коснулся бетона. Пол ринулся вверх по пандусу.

Пол изучал прожилки на холодильных панелях по обе стороны от подушки, на которой лежала его голова, изучал джунгли иголок, произраставшие на верхней части его живота, которой теперь оканчивалось его тело, изучал тонкие прозрачные нити, уходившие от этих игл за барьер из простыни, укрывавшей его талию, за которым, не прекращая трудиться, компанейски болтала Хозяйка.

– Неизбывный провинционализм ваших популяций, их племенной шовинизм может быть обращен нам на пользу. Мы считаем, что можем установить здесь вполне стабильное колониальное правительство и популяция будет поддерживать экспорт весьма крупных объемов мясного поголовья благодаря этой эксплуатируемой местечковой вражде...

Пол, лежавший на важнейшем перепутье своей судьбы, перестал слышать ее, пораженно размышляя о двух отличных друг от друга реальностях, которые вот-вот должны были соединиться. Его болтливая пленительница уже обрисовала ему кое-какие перемены. Инопланетянам придется заметно приглушить поток получаемых визуальных сигналов, очистить его от тонких кинетических и пространственных деталей, чтобы получить возможность воспринимать более грубые гештальты, на которых базируется жестовая и письменная коммуникация людей.

Что касается звуков, завоевателям они обычно не требовались. С точки зрения информации акустическая энергия являлась для них попросту «шумом», возможно потому, что их хемотактильное восприятие было достаточно тонким, чтобы они могли ощущать прикосновения отдельных молекул почти к любой части тела. Поэтому человеческие уши должны будут усиливать для завоевателей эти обычно игнорируемые колебания атмосферы, порождаемые высвобождением механической энергии.

– ...надеюсь, вы там не хандрите. – Голос Хозяйки сделался резким – судя по всему, она была недовольна его невнимательностью. Лапа с черным шипастым когтем взметнулась над барьером и выдернула трубочку из свисающего с потолка пучка.

– Послушайте, – сказал Пол, – вы должны понимать, что я закономерно сбит с толку. Я разберусь во всей этой херне – лучше, чем мне хотелось бы, – в грядущие месяцы!

– Что ж, мне жаль, что вы так капризны. Я почти закончила, а мой сын вот-вот будет здесь, так что, думаю, вы рады будете узнать, что скоро избавитесь от моего общества. Но я не могу не отметить, что подобные угрюмость и желчность не приличествуют человеку с вашим образованием. Различные жизненные формы используют друг друга мириадами разнообразных способов, и когда они сталкиваются, одна из них неизбежно оказывает какое-то влияние на другую. Боже! Каких только шокирующих примеров нельзя отыскать в литературе по вашей специальности. Вы ведь наверняка знакомы со статьями Стича о роли механизмов-релизеров в спаривании комаров-долгоножек? Или с корпусом работ, касающихся corpora allata...

– Эй! Мне не нужен краткий курс дарвинизма. Вы не можете просто заткнуться и шить?

– Ну ладно. Хорошо. – Хозяйка явно оскорбилась. Она скрылась из вида. – Маленькая петелька здесь... и стежочек вот здесь... и еще совсем крошечный шовчик вот тут – больше для красоты, чем из необходимости... и все! Вы готовы.

– Отлично, – сказал Пол. А потом – ах, как медленно! – улыбнулся. – Итак. Вы подключите меня прямо сейчас?

– Да. Я уже слышу – полагаю, точнее будет сказать, осязаю, – как мой сын идет по коридору.

Она сложила охладительные панели каталки. Ощутив, как возвращается чувствительность к оставшейся половине его тела, Пол повернул голову и увидел, как осторожно спускается по пандусу его скакун. Как странно, подумалось ему, у этого вида самцы гораздо крупнее самок.

I

Весной пятьдесят первого года жизни Хакл Младший почти каждый день встречал свою смерть. Это была Смерть-от-Болезни, и, как почти все смерти такого рода, она была особой общительной и любила свести знакомство с клиентом заранее. Вдвоем они частенько сиживали в сумерках на покосившемся крыльце хаклова домишка и тихо беседовали или, забыв о разговоре, предавались созерцанию Грабба, города, раскинувшегося на холмах по ту сторону реки Тамбл.

Хакл глядел на Грабб с горьким стоицизмом, разражаясь бранью в его адрес не чаще, чем на него нападал очередной приступ кашля. Но сначала – то есть каждый раз, закашливаясь, – он бросал вопросительный взгляд на свою смерть, а та только тихо качала головой – до сих пор, по крайней мере. Покончив с этим трудным и болезненным делом и сплюнув очередной пропитанный инфекцией сгусток, он потрясал кулаком в направлении Грабба и тихо, чтобы не напрягать чересчур легкие, ворчал:

– Да постигнет тебя кара, о, Грабб, продажнейший из городов! Кулак да обрушится на тебя, изменник!

Смерть, которая была в курсе его фантазий, прекрасно понимала намек. Преуспевающие центральные районы Грабба, эта группа холмов, утыканных мраморными постройками, словно массажная щетка – гвоздиками, лежали прямо под скалой: высокая и дикая, она взметнулась над цепью приречных холмов, будто рука, занесенная для удара. В трущобах по ту сторону реки, где ныне обитал Хакл, о ней уже давно говорили так: «Если бы мольбы бедняков могли двигать горы, Кулак еще сто лет назад раздробил бы Холм Набобов». Так вот, Хакл в последние годы мечтал о том, чтобы претворить эти слова в дело.

Прежде чем фортуна ему изменила, Хакл входил в гильдию Статуариев, где был Мастером, а его самой сильной стороной и особенной любовью было ваяние рук. Простые ремесленники из их цеха, сидя с коллегами за стаканчиком вина в трапезной Центрального Статуариума, бывало, говорили о нем так:

– Вот взять хотя бы Хакла, друзья, – какие он режет тела, этот Хакл, да благословит господь его душу: выразительные, красноречивые, – не тела, а сущие языки. А руки – руки работы Хакла: они же говорят, причем не прозой, а стихами, настоящими стансами. Разве мы сами не были свидетелями того, как он одним изгибом большого пальца левой руки умудрялся выразить больше, чем иной стихотворец целой эпической поэмой?

И вот, получая нищенскую пенсию от того самого города, где его искусство некогда обсуждали и превозносили за пиршественными столами сильных мира сего, и где теперь ему, умирающему от ядовитой пыли, набившейся в его легкие в каменоломнях, было не по средствам провести свои последние дни, униженный Хакл страстно, но безнадежно мечтал лишь об одном – сотворить шедевр, огромный каменный кулак, занесенный над распростертым под ним городом, чтобы кулак обрушился на него и стер в порошок.

Иногда Хакл вдруг заговаривал о своем замысле вслух, что всегда чрезвычайно огорчало его смерть. Отвернув от него свое ссохшееся, изголодавшееся личико – обычно преисполненное сочувствия, – она мягко намекала ему на необходимость смирения.

– Ах, дорогой мой Хакл! Ты ведь, конечно, знаешь, что у многих моих коллег есть клиенты по эту сторону реки, среди пенсионеров-Статуариев. В конце концов, все несчастья чем-то похожи.

Однако фактически Хакл уже не держал зла на свой город. Он скорее в шутку воображал падение огромного кулака; он был бы доволен, доведись ему просто изваять эту колоссальную декларацию своего презрения к продажности, поверхностности и безнравственности своих сограждан, особенно богатейших из них. А тратить силы на ненависть к чему-то столь расплывчатому и неопределенному, как этот балаган, именуемый Культурным Рынком? Нет уж, увольте. Общественная мошна и раньше во всю ширь раскрывалась для отдельных удачливых артистов и наглухо затягивалась для других, с этим ничего не поделаешь. Если на то пошло, то у него куда больше оснований сердиться на собственную Гильдию. Раз уж даже в Граббе, где скульптура столь долго находилась на особом положении, благородное ремесло камнерезов отступило перед натиском иных искусств и оказалось забытым и никому не нужным, то чья это, спрашивается, вина, как не самих Статуариев? В неутолимом стремлении к немедленным барышам Гильдия одной рукой энергично воспроизводила все, что хорошо продавалось, а другой неустанно лишала права голоса, отталкивала и душила тех радикалов от искусства, которые одни могли вдохнуть в него новую жизнь. Так стоит ли удивляться, что музыка, высокая кухня и даже литература теперь заняты прославлением исключительно богатеев – и их кошельков? Было время, когда Гильдия регулярно создавала все новые и новые статуи, повышая численность мраморного народонаселения, которое обретало места жительства в садах и парковых гротах богатых усадеб, в монастырях – ламаистских и иных – на вершинах холмов, в общественных молельнях и парках. Но наступил день, когда рынок, наконец, насытился.

И тогда по Тамблу, искусно лавируя между стремнинами, поплыли торговые суда с каменными изгнанниками, обреченными на дешевую распродажу в иных местах, где их история была неведома, а сами они казались диковинами. Вот когда Статуарии получили, наконец, то, к чему, можно сказать, упорно шли долгие годы!

Однако и на Гильдию Хакл если еще злился, то не так, как прежде. Скорее, угрызения совести просыпались в нем каждый раз, когда он вспоминал о том пыле, с которым директора Гильдии лоббировали в городском совете субсидии на открытие новой пеллуситовой каменоломни. С какой жадностью, как собаки на кость, набросились они на изобильное месторождение этого светлого, легкого в обработке камня! И почти все потом поплатились за свою жадность больными легкими и ранней смертью – таковы оказались побочные эффекты от использования нового материала. А разве не все человеческие начинания ждет подобный исход? Любое из них, рано или поздно, становится не тем, чем видели его основатели, наносит себе непоправимый ущерб и ввергается в энтропию. Вспомнить хотя бы фиаско, постигшее Гильдию напоследок, когда она ухнула все свои долговременные накопления в западных кровавых устриц, а те взяли да и пошли ко дну без единого всплеска, вместе со всеми денежками. После того случая Хаклу и его товарищам в заречных трущобах пришлось затянуть пояса, ведь пенсии, которую они получали теперь от Гильдии, хватало лишь на одну порцию еды в день. Да, в чем в чем, а в иронии судьбе не откажешь! Ведь Гильдия со всеми ее членами – это всего лишь люди, а люди, как известно, глупы.

И вот однажды вечером, когда они со смертью сидели бок о бок на крылечке и любовались холмистым профилем Грабба, подсвеченным предзакатным солнцем, и смерть мягко укоряла своего клиента за его обычные разглагольствования, Хакл вдруг махнул рукой так, словно намеревался сделать то же самое и в переносном смысле слова.

– Уймись, подруга. Кому, как не тебе, знать, что для меня все эти разговоры о городе и Статуариуме не больше, чем игра. Кулак – да, его бы я хотел изваять. Работе над ним я предался бы со страстью, точно оргии, в нем я воплотил бы мое прощальное суждение о человеке и его мире, и пусть бы оно висело над ним, подобно каре небесной! Но разве путь всякого человека в этом мире не есть одинокая тропа, полная препятствий, пропастей и ловушек? Так что суть игры испокон веков сводилась к тому, чтобы обмануть твой мир и остаться в моем если не телом, то хотя бы отлично выполненной работой, благим поступком. Твои коллеги наверняка ведь рассказывали тебе о том, как плачутся и сетуют иные мои бывшие коллеги. «О, если бы один негодяй не навредил мне тогда, если бы судьба не подставила мне ножку, быть бы мне сегодня здоровым, счастливым и богатым!» Как это по-детски, правда? Что толку кричать «так нечестно» и жаловаться, что тебя надули? Куда лучше раз и навсегда принять на себя ответственность за свою жизнь. Тогда не надо тратить силы на поиски виноватых, а можно сосредоточиться на действии.

Смерть слушала его внимательно, уперев локти в острые, узловатые колени. Ее глаза в глубине залитых черными тенями глазниц то и дело вспыхивали, точно в такт каким-то мыслям. Хотя она внимала речам Хакла вежливо, казалось все же, что ее интересуют не столько его слова, сколько их подтекст, явно идущий вразрез со смыслом. Рассеянно она поскребла скрюченным пальцем у себя в ухе и достала из его огрызка извивающегося могильного червя, которого, даже не взглянув на него, щелчком отправила куда подальше.

– Вот теперь, мой дорогой Хакл, я снова узнаю в тебе того прекрасного человека, которым ты был всегда, хотя культивировать в себе готовность к действию, позволь тебе заметить, не самое подходящее занятие для твоего... э-э... настоящего положения. Однако твоя отвага, несомненно, делает тебе честь, как и твоя готовность принять на себя ответственность. И все же, вопреки всем твоим заверениям, я чувствую, что в тебе живет еще неутоленный гнев, горит непогасший огонь мщения. В глубине души ты возлагаешь вину на кого-то другого.

– Да, ты права. Но я не делаю из этого тайны. Разве я никогда не рассказывал тебе о Хаффкраффе?

– Он был спонсором твоей Гильдии.

– Не только. В первые десять лет моей учебы он был моим наставником и руководителем. О, блестящий, вечно довольный собой Хаффкрафф! Как же ты предавал меня, неделю за неделей, месяц за месяцем моего такого долгого, но необходимого раннего пути!

– Да, я, кажется, замечала, что ты испытываешь некоторую неприязнь к этому человеку. Но ты никогда не говоришь о нем прямо, только вскользь, да и то очень коротко.

– Разве я недостаточно сказал, сознавшись, что он был моим учителем? Что, как ты думаешь, помешало мне впоследствии превзойти Гильдию? Отчего я прожил свою жизнь, прикованный к ней и к Граббу, точно раб к галере? Очевидно, из-за того, что мой талант оказался с изъяном: я не умел собрать воедино данные мне от природы силы, раскрыть их, сосредоточить на достижении чего-то долговечного. Разве вокруг не было иных стран и городов, или моему искусству не хватало смелости и энергии, чтобы рискнуть попробовать себя в иных местах? Почему было не уйти свободным ваятелем в один из портов юга, или не развернуть частную практику в качестве магуса лапидариуса в какой-нибудь из столиц Варварской Лиги, где любой человек, обладающий теоретическими знаниями и не стесняющийся их применять, может испробовать свои силы в чем угодно и добиться результата?

– Мой друг, как я погляжу, ты и сам не чужд заблуждению, которое порицал всего несколько минут назад. Теперь ты кричишь «Нечестная игра!» и жалуешься, что тебя обманули.

Но Хакл лишь упрямо мотнул головой.

– Нет уж, извини, подруга. Логика в твоих словах, может, и есть. Но образование и все связанное с ним – это вопрос исключительный, я в этом убежден. Ибо, когда жизнь юноши пребывает еще, так сказать, на стадии завязи, кто, как не учитель, несет ответственность за то, какой плод она принесет, ведь это под его присмотром происходит ее развитие? И разве совсем еще молодой человек может быть своим собственным наставником? Но самое горькое для меня заключается в том, что Хаффкрафф мог стать мне хорошим учителем, у него все было для этого. У него был талант, и я восхищался им! Да любой юнец в те годы охотно расстался бы с правым глазом, чтобы только стать похожим на этого худощавого, эксцентричного человека, в чьем огне остроумия любые, даже самые серьезные материи плясали и корчились, принимая причудливые очертания, и чей злой, насмешливый язык, бывало, одной фразой сдирал покровы напыщенности и фальши с чего угодно. И его резец был под стать языку: такой же гибкий и такой же бесстыдный. Но понимаешь, какое дело, – вообще-то он был трус, и разгадка его трусости крылась вот в чем: он жил на доходы с того, что презирал, за золото он без всякого стыда ваял в камне все те глупости и банальности, которые на словах жестоко высмеивал. Но как бы он взвился, если бы кто-нибудь бросил ему тогда обвинение в двуличии, – ведь он искренне считал, что насмешливость искупает все его грехи. Ибо он принадлежал к той породе сатирически настроенных художников, для которых главное – оставаться свободными, и ради этого они подвергают уничижительному осмеянию все, что их окружает. Такие люди, как правило, не нуждаются в аудитории, но если под руку попадется ученик, неважно, в состоянии он воспринять их слова или нет, то станут разглагольствовать и в его присутствии. Так было и со мной – от него я научился точности в обращении с резцом, заразился гибкой изобретательностью ума и склонностью к комическому. Но заодно с ними я усвоил поверхностную мизантропию и нигилизм, которые служили ему главным оправданием бессмысленной работы.

– Но разве учитель всеведущ? – деликатно осведомилась смерть. – И разве в любом образовании не наступает миг, когда ученики силой своего крепнущего разума должны оценить предел познаний учителя?

– Но как? Как я мог угадать правду, которую этот беспутный мастер на все стили скрывал от меня? Откуда мне было знать, что настоящие шедевры создают лишь те, кто, рискуя прослыть серьезным, смело столбит себе участок на территории Истины и твердо встает на него обеими ногами? Знай я об этом тогда, и у меня, возможно, явилось бы страстное желание закалить мой талант, превратить его в нечто по-настоящему редкое! Я расскажу тебе, как вышло, что я осознал, точнее, воочию увидел то преступление, которое Хаффкрафф совершил в отношении меня. Всякий учитель должен смотреть на своего ученика как на статую в процессе созидания. Любое воздействие на его ум должно быть подобно удару резца по камню – точно просчитанным и необходимым. Учитель может не обладать выдающимся талантом, но его ученик, чей разум он формирует с заботой и тщанием, усвоит, по крайней мере, методичность, последовательность и целеустремленность в работе, а значит, постигнет истинное значение искусства.

Но для небрежного гедониста Хаффкраффа я отнюдь не был подобен неоконченной статуей. Нет, я был для него скорее пробным камнем – куском дешевого песчаника из тех, что помещают обычно в мастерских для учеников: пусть-де оттачивают на нем технику, а то и хуже – «черновиком», на котором можно было испытать любую пришедшую в голову идею, а в случае неудачи бросить. Он и испытывал на мне все свои воззрения, чего бы они ни касались. Вот в чем его преступление, за которое я никогда не прощу старого негодяя, будь он трижды проклят! И вот тебе вся моя история – история того, как я сам стал мастером всех стилей, лоскутным талантом, в чем-то блестящим, а в чем-то и вовсе бессмысленным, – пригодным, короче говоря, лишь на то, чтобы провести всю жизнь в служении Гильдии.

После недолгого молчания смерть Хакла вздрогнула.

– Холодает, – буркнула она. Наклонившись вперед, она зажала одну рваную ноздрю большим пальцем с почерневшим ногтем и, высморкав из другой могильного червя, старательно раздавила его косточкой большого пальца ноги, обтянутой выпуклыми сухожилиями. – До чего же я не люблю, когда клиенты вот так обвиняют друг друга, – сказала она и грустно вздохнула. – От злости нашему делу никакой пользы.

Хакл тоже вздохнул и пожал плечами. В его вздохе ощущалась уступка. В движении плеч – упорство и непримиримость.

II

Через несколько дней после описанного разговора Хакл и его смерть бродили вдоль реки по рассыпающимся набережным и гниющим причалам трущобного берега. Их беседа, то и дело прерываемая затяжными паузами, вращалась вокруг любви к жизни, присущей человеческому роду.

– Неразрешимый для меня парадокс, – прервала очередную паузу смерть. – Люди с большой охотой тратят огромное количество времени на бесполезные, пустые занятия. И все лишь с одной целью – избежать по-настоящему осмысленного, продуктивного труда, даже если он не требует никаких особенных усилий. Достаточно назвать что-либо «работой», и все, отвращение к этому виду деятельности обеспечено. И при этом ни один человек, которого я знала, будь то мужчина или женщина, не готов был по доброй воле поступиться и неделей отпущенного ему на земле времени, даже в обмен на что-то по-настоящему ценное.

Хакл очень удивился.

– Неужели правда? – Смерть повела костлявой рукой так, словно молила об избавлении.

– Ну, за исключением двух обстоятельств, разумеется, – первое, это когда смерть и так наступит вот-вот, и человек об этом знает, и второе, когда человек испытывает сильнейшие физические мучения. При любых других условиях, клянусь, я никогда не встречала никого, кто согласился бы купить любое мое предложение ценой всего одной недели жизни.

– Но это же поразительно!

– Ну, не так уж и поразительно, если вдуматься. Всегда ведь существует возможность, что недельный срок, о котором идет речь, и есть последнее, что осталось человеку от жизни, и, меняя его на что-то еще, он тем самым теряет и жизнь, и обещанную награду.

– Да, это так, но ты неправильно поняла мои слова. Меня поражает не то, что кто-то отказывался от твоих предложений, а то, что ты их делала!

Смерть как будто смутилась. Она остановила Хакла, повертела головой направо и налево и заговорила очень тихо.

– Ты должен понять. Эти маленькие сделки относятся к сфере моих личных интересов. Они не только не санкционированны вышестоящим начальством, более того, оно даже не знает о них. А если бы знало, то отнеслось бы неодобрительно.

Хакл сочувственно покивал и тоже перешел на шепот:

– Понимаю. Так что ты можешь предложить в обмен на одну неделю моей жизни?

– Все, что в моих силах исполнить, – тихо, но выразительно отвечала смерть. И даже улыбнулась, до предела натянув высохшую желтую кожу, покрывавшую челюсти. – С одним исключением – твое желание никоим образом не должно быть связано с отсрочкой или изменением характера твоей смерти. К тому же ты должен отдавать себе отчет в том, что ни начало осуществления твоего желания, ни длительность его исполнения ни в коем случае не влияют на дату твоей кончины. Она остается неизменной.

– Я, конечно, отдаю себе в этом отчет. И без всякого намерения оскорбить, в свою очередь, задаю вопрос тебе: это что, серьезное предложение? Ибо, если это так, то я, сказать по правде, намерен поймать тебя на слове.

Улыбка смерти искривилась.

– Прости и ты мне мой скепсис. Можешь не сомневаться, мое предложение совершенно серьезно, но, как я тебе уже говорила, мне еще предстоит встретить человека, который осмелился бы его принять.

– Утешься. Он перед тобой.

– Вот как? И что же ты просишь за неделю своей жизни?

– Разговор с Хаффкраффом, где бы он ни был сейчас в царстве смерти.

– Я должна знать зачем.

– Чтобы, наконец, отдать должное себе. Я намереваюсь устроить хорошую взбучку тому, кто был для меня больше чем отцом. Я брошу ему в лицо все мои обвинения, я, тот, кто любил и боготворил его на свою погибель. И если после этого мне еще останется сколько-то жизни, то я проживу ее в смирении и покое.

Смерть продолжала глядеть на него все с той же полуулыбкой.

– Ты просишь немало, мой добрый Хакл. Я дам тебе средство для осуществления твоей цели, но применять его ты будешь сам. От меня ты получишь карту, совет и золото. Ты один отправишься в путь, и он будет труден.

– Объясни мне, что делать, и дай мне золото. О, прелестное золото! Оно заменит мне силы там, где мне не хватит своих. Дай мне побольше золота, и тогда лишь мой Смертный Час сможет меня остановить, да и то если наступит слишком рано! Хотя, в сущности, именно так обстояло дело всегда, всю мою жизнь.

– О да, но ты в это не верил, – ответила его смерть. Помолчав, она добавила: – Хаффкрафф обрел свой конец в Смерти-от-Зимы, а это великое царство. Оно обнимает Базальты Титанлега, что в Битоггии Главной. Тебе придется подняться на Титанлег и заручиться помощью одного из привратников Смерти. Рекомендую обратиться к Человеку-Бурану, ведь это он был проводником Хаффкраффа в царство Смерти-от-Зимы. Я научу тебя, как это сделать. Но сначала я, с твоего позволения, заберу у тебя эту неделю жизни. А то вдруг твоя затея погубит тебя раньше положенного срока, и что мне тогда, понапрасну тратить время? – На этот раз в улыбке смерти мелькнула тень садистского удовольствия.

– И то верно, – сказал Хакл и расправил плечи. – Ну, давай, бери.

III

Знай Хакл заранее, сколько времени потребует подготовка к осуществлению его замысла, он наверняка отступился бы, не веря, что ему хватит оставшейся жизни. Но он считал, что ценой недели покупает возможность совершения дерзкого и относительно короткого подвига, за которым его ждут ледяные объятия смерти.

На самом деле один лишь путь к тому порогу, за которым начинался подвиг, занял у него целых три месяца, а чтобы просто устоять на этом пороге, ему пришлось проявить чудеса выносливости. Ледяные ветра грызли его впалые щеки снежными зубами, воздух, холодный и острый, как нож, терзал больные легкие при каждом вдохе. Позволяя себе короткие передышки, он даже не пытался разогнуть онемелые пальцы, сведенные вокруг ледяной рукоятки пилы.

Временами бросая взгляд вниз, к подножию, где нанятый им ломовой извозчик Сквап уже настегивал своих кляч, торопясь доставить вверх по склону еще партию мертвой древесины, он только дивился своей живучести. Ему даже стало приходить в голову, уж не отсрочил ли он собственную кончину тем, что решил посчитаться сначала со своим бывшим учителем, – известно ведь, что ничто так не укрепляет страждущую душу и изнемогшее тело, как жажда мщения. Правда, для этого еще нужно, чтобы смерть оказалась не так зависима от судьбы, как полагают многие.

А что до укрепляющего средства, то оно и в самом деле оказалось нелишним, поскольку вызвать Человека-Бурана стоило большого труда. Призывать его необходимо было отсюда, с высоты около мили над линией леса. Он приходил, когда там загорался сигнальный огонь высотой в четыре человеческих роста. Причем, и готовить кострище, и разжигать огонь требовалось исключительно во время снегопада.

Как бы там ни было, тяжкий труд отвечал нынешнему настроению Хакла, ведь, выпиливая из подвернувшегося кстати ледника блоки и складывая из них округлую стену для защиты от ветра, он непрестанно думал о прошлом – извлекал из него подходящие обвинения, очищал их от всего наносного, лишнего, и выстраивал в том порядке, в каком намеревался швырнуть их в лицо своему былому наставнику. А когда Сквамп добирался до него с очередной партией груза и Хакл принимался укладывать на костер привезенные ветви, его глаз скульптора замечал в их мертвой кривизне тайные жесты протеста и упрека, которые скоро сольются в ревущее пламя обвинений, направленных против Хаффкраффа.

Груз, который только что вывалил перед ним Сквамп, был, по их общему разумению, последним – дров казалось достаточно. Хакл, с трудом оторвав от пилы заледеневшие руки, пошарил в карманах и осторожно передал дюжему возчику чек на получение денег в одном из банков столицы Битоггии. Тот принял его с мрачным видом.

– Должен сказать, Мастер Хакл, что я все еще оскорблен недоверием, которое выражает подобное устройство.

– Но как же иначе, Мастер Сквамп? Я стар и болен, и вот-вот умру. Вас я завел далеко от людей. Будь у меня при себе наличные деньги, кто на вашем месте удержался бы от соблазна?

– Мне никогда в голову не пришло бы поднимать руку на безумца вроде вас, сэр. Трогать тех, кто и так уже умом тронулся, плохая примета. Я вам лучше вот что скажу, хотя меня никто и не спрашивает: оставили бы вы старикана в покое. В смысле, сэр, такая мстительность – ну просто ни в какие ворота!

– Спасибо тебе, мой добрый Сквамп, за то, что ты еще раз поделился со мной своим мнением. Мне грустно, что наступает пора прощаться.

Возчик кисло улыбнулся.

– Зато мне радостно, что можно покинуть эту холодрыгу. Буря разыгралась не на шутку, не скоро еще уляжется, так что для вашего замысла снега точно хватит. – С этими словами он забрался в сани, щелкнул кнутом по спинам своей упряжки, и животные медленно повезли его по склону вниз.

Хакл наблюдал за тем, как их темные силуэты таяли в белом молчании. Холодный воздух наткнулся на какую-то преграду в его больных легких, и Хакл обхватил себя руками, сгибаясь в приступе кашля. Кашель раздирал ему грудь – на миг Хаклу даже показалось, что приступ никогда не кончится и он так и умрет там, на склоне горы. Он выплюнул сгусток, который кашель оторвал от его легких, и с кружащейся от слабости головой уставился на снег. По-прежнему ничего особенного – так, только несколько кровавых прожилок да мелкие брызги, вот и все.

– О, как прекрасно, – сказал он, поднимая голову к горным пикам и с издевкой обращаясь к ним и к судьбе. – Позвольте мне на данном этапе моей казни выразить вам мою робкую благодарность!

Повернувшись, он нетвердыми шагами побрел к тому ледяному языку, из которого вырубал свои блоки, и снова взялся за кувалду и клин. Недавняя физическая боль убила те смутные угрызения совести, мучительные тайные сомнения, которые зародил в нем вид отъезжающего Сквампа. Он продолжал работать и вскоре, осознав, как близок к достижению своей цели, ощутил прилив торжества. Ветролом громоздился уже на целых пятнадцать футов. Блок за блоком, он выкладывал предпоследний ряд, упорно переставляя онемевшие от холода ноги в неуклюжих, разбухших от снега сапогах сначала вверх, потом снова вниз, и опять вверх по приставной лестнице, сооруженной им из расколотых сучьев. Натянув рукавицы, он нагреб в подол кольчуги углей из жаровни, которая пылала внизу, под прикрытием стены, и, пользуясь ими как своего рода паяльником, приварил только что выложенный ряд ледяных блоков к предыдущим, а мороз и ветер быстро сковали шов.

Он обнаружил, что в яростном желании как можно скорее завершить свой труд слишком перенапряг легкие, и решил отдохнуть, забрасывая последние ветки на огромную груду хвороста, из которой в разные стороны торчали обрубки сучьев. Потом вернулся к стене, стараясь ступать как можно медленнее, ибо страх перед тем, что ему предстояло совершить совсем скоро, начал понемногу проникать в него. Но последний ряд блоков, как назло, словно сам собой выскакивал из ледяного карьера и укладывался поверх стены, а Хакл только успевал их догонять. Вскоре он понял, что делать больше нечего и время пришло.

Ветер поднялся и заскреб хрустальными когтями по стене. Небо – точнее, сплошное белое мельтешение над головой – стало сереть, свет покидал его в такой спешке, словно куда-то опаздывал. Хакл смотрел на незажженный костер так, словно это в нем сосредоточились все обвинения и жалобы, которые он намеревался предъявить Хаффкраффу. Затем, точно сомневаясь, не чужая ли это ярость должна запалить костер, он перевернул жаровню, высыпал горячие угли на ветки и стал смотреть, займутся они или нет. Огненные змейки стремительно и тихо, как вражеские лазутчики, поползли по лабиринту ветвей в глубину кострища. Скоро подоспели основные силы. Свирепея с каждой минутой, множась числом, раздвоенные языки пламени с треском и ревом рвались вверх, к краю барьера, там их подхватывал ветер и швырял ввысь, где они сразу превращались в лес оранжевых пиков, бивней и острых клыков, которые снежный ураган не мог вырвать, хотя и шатал во все стороны. Хакл, спасаясь от жара, прижался к ледяной стене и шарил глазами по снежной кутерьме над костром, надеясь на скорое откровение. И оно пришло, внезапное, как движение век. Языки пламени щекотали подошвы сапог Человека-Бурана так, словно это они поддерживали в воздухе его великанскую стать, питая его энергией своих касаний. Его оборванную тунику, руки и ноги, неприкрытые ничем, кроме мохнатой растительности, серебрила глазурь из снега. Волосы у него на голове, борода и брови, вылитые из цельного куска колючего льда, словно скобками окружали тяжелое, широкоскулое лицо с мрачными глазами, чей взгляд выражал сейчас не только недовольство, но и веселье.

– Итак, – заговорил Человек-Буран, – чего ты хочешь? – Его голос – вопросительно приподнятый, – казалось, исходил не из него самого, а неким чудесным образом зарождался в зоне тишины сразу за ушами Хакла. Напрягаясь, чтобы пересилить вой вьюги, тот открыл рот и закричал:

– Я... ХОЧУ... ЧТОБЫ...

– Ой, пожалуйста! – Человек-Буран, поморщившись, точно от боли, поднял руку ладонью вперед. – Не надо так орать.

– Прости. Я хочу, чтобы ты перенес меня к Хаффкраффу, бывшему статуарию из Грабба. Смерть-от-Зимы, твоя повелительница, владеет его душой. – Хакл ощущал, как голос бурлит у него внутри, отдаваясь в грудной клетке, но совершенно не слышал звуков – порывы ветра срывали их с его губ и уносили вдаль. Это сбивало его с толку и даже несколько пугало. Он-то представлял себе, что выкрикнет свое требование звонко, и оно, словно молот, ударит в гулкую дверь посмертного убежища Хаффкраффа.

– Я должен знать зачем, – отвечал Человек-Буран.

– Чтобы устроить ему взбучку. Он был моим отцом в искусстве. Вот я и хочу изругать его за то, что он плохо меня учил, а заодно пройтись и по его порокам, которые стали тому причиной.

– Мммм. Я помню Хаффкраффа. Он путешествовал с караваном искателей приключений, на который я накатил – с нежданной весенней бурей – у Косматого Перевала в Фистийских горах. Помню, меня удивил его возраст – он был старейшим в отряде. В подобные странствия по своей воле отправляются лишь совсем молодые люди.

Хакл кивнул, его улыбка выразила отвращение.

– Точно, караван разбойников, так я слышал. Отправлялся на поиски славы и добычи на острова Северного Всплеска, где тогда шла Священная Война, не так ли, о Человек-Буран?

– Да, так они считали. Но то был предлог, которым воспользовался один магнат-работорговец из здешних, чтобы выманить их из дома. Хаффкрафф, сам того не подозревая, направлялся прямиком в объятия Смерти-в-Неволе. Но тут ему повстречался я.

– Значит, на старости лет он спятил, если сам поверил в свои бредни о смелости и свободе. Так ты отнесешь меня к нему?

– Да. – И Человек-Буран, оттолкнувшись от воздуха так, словно стоял до сих пор на чем-то прочном, спрыгнул на ледник. Здоровый, как горный тролль, он, однако, приземлился бесшумно, словно бродячий кот. – Полезай мне на плечи, – сказал он, опускаясь на колени спиной к Хаклу. Скульптор, весь покрывшись мурашками то ли отвращения, то ли благоговейного трепета, влез гиганту на спину и ухватился за торчащие на шее шипы. Человек-Буран взмыл прямо в середину шторма.

IV

Снег сразу залепил Хаклу глаза и уши. Ослепший, оглохший, взволнованный, он неизмеримо долго уносился в высоту.

Но вот, наконец, он снова оказался на собственных ногах, а тот, кто его нес, с ним рядом. Они стояли на заснеженной равнине, где – совсем недалеко от них, всего в двух милях, – закрывая собой половину неба, лежала непередаваемо огромная фигура.

Она спала на спине, раскинув руки и ноги. Ее волосы были скованы льдом и примерзли ко дну густонаселенной, бугристой, изрытой впадинами долины. Из носа, ушей и полуоткрытого, храпящего рта стекали ручейки, вымывая в ледяных зарослях канавки и гроты. Небо над ней было голубовато-белое, как снятое молоко, без намека на рельеф. Народонаселение долины, которое тут и там торчало из волосяных дебрей, покрывало склоны рытвин, точно анемоны – коралловый риф, состояло сплошь из недвижных мертвецов. Проводник Хакла указал на громадину.

– Смерть-от-Зимы, если ее не будить, не станет возражать против твоей беседы с Хаффкраффом, но только говорить надо тихо. Понимаешь?

– Отлично понимаю.

– А чтобы все прошло незаметно, позаботься о том, чтобы не обмениваться с Хаффкраффом ничем, кроме взглядов. Только слова, и ничего больше, должны быть посредниками меж вами. Он вон за тем бугром, у него там своя ложбинка. Когда закончишь, вернешься сюда и сам выйдешь наружу. – И великан указал на землю у их ног, где, как оказалось, зияла огромная дыра. В несказанной глубине, вероятно, на самом дне провала, что-то неясное шевелилось в дыму, слышался отдаленный визг и скулеж – это бушевал шторм, едва различимый на фоне громоподобного храпа Смерти-от-Зимы.

– Как? – спросил Хакл, со страхом предугадывая ответ.

– Просто прыгнешь туда, и все. Ах да, чуть не забыл – где тебе нужно оказаться, когда все закончится?

– Как насчет трущоб, на берегу реки, против Грабба?

– Будет сделано. Удачи. – И Человек-Буран сиганул в дыру. Его могучие плечи уменьшились сначала до пятнышка, потом до точки, а потом и вовсе потерялись на фоне бушующего внизу урагана. Хакл повернулся к бугру, на который указывал ему провожатый.

Мертвецы, мимо которых он проходил, сидели и сосредоточенно смотрели прямо перед собой, в землю. Иные при его приближении поднимали головы и взглядывали на него, часто моргая, а некоторые даже сводили брови, словно пытаясь задуматься, но все, рано или поздно, опускали глаза снова. В такой же позе Хакл нашел и Хаффкраффа и, уперев руки в боки, встал прямо перед ним, с удовольствием глядя на него сверху вниз.

Старик полусидел, привалившись спиной к ледяному выступу. Его тусклый взгляд был устремлен на собственные ноги, разбросанные перед ним, как у отпущенной марионетки, и примерзшие к земле. На голове у него красовалась вульгарная двурогая шляпа, известная как «корсарский колпак». Ее припорошенные снегом рога косо сидели над бессмысленным лицом со стеклянными глазами, делая учителя похожим не столько на искателя приключений, сколько на деревенского дурачка, вырядившегося для ярмарки. Зрелище было настолько жалким, что Хакл невольно содрогнулся от ужаса, подумав о том, что такой же бесславный конец скоро ждет и его самого.

– Хаффкрафф! Подними голову! Посмотри на меня! Узнаешь ли ты меня, старик?

Очень медленно слепые от снега, напоенные молочной белизной глаза мертвеца встретились с его глазами. Нижняя губа Хаффкраффа отвисла, как у идиота. Рот по-рыбьи задвигался, открываясь и закрываясь, но не издал ни звука.

– Итак, – насмешливо продолжал Хакл, – ты меня не узнаешь? Ну конечно, ведь я никогда не занимал в твоих мыслях сколько-нибудь важное место, где уж тебе пытаться вообразить, как я буду выглядеть в старости. Я – Хакл, твой подмастерье! Хакл, который десять лет ходил у тебя в учениках!

Голова Хаффкраффа вздрогнула от еле заметной судороги. В глазах точно протаяли два темных пятачка, в самом центре, и оттуда сверкнули два внимательных луча. Непослушные губы зашлепали, как у пьяного, с них сорвался полушепот-полувздох.

– Хакл?

Бешенство охватило Хакла, неистовое желание растопить, наконец, ледяной ступор, сковавший человека, с которым он пришел говорить, пожертвовав столь многим.

– Да! – рявкнул он. – Хакл! Тот самый Хакл, у которого ты украл карьеру! Ты – вор, который должен был подготовить Хакла к свершению!

Тут его голос почему-то набрал столь могучую силу, что раскатился, гремя, на целые мили вокруг. Громовой храп, висевший над окрестностью, точно крыша, оборвался. Это, да еще трепетание века Смерти-от-Зимы напугало Хакла так, что у него подогнулись колени.

– Хакл, – с удивлением повторил мертвец.

Голос его окреп, в нем послышалось как бы морозное потрескивание. С рассчитанным усилием он выдавил из себя вопрос:

– Почему... ты... свободен? – Глаза старика смерили Хакла взглядом снизу вверх, как бы намекая на его стоячее положение и подвижность членов.

Чудовищный храп меж тем возобновился. Все еще напуганный, Хакл отвечал Хаффкраффу уже не столь гневно.

– Свободен! – фыркнул он. – Да я стал свободным впервые в жизни, когда пришел сюда живым, чтобы предъявить тебе обвинение. Вся моя прежняя жизнь, вся моя работа никогда не были свободны от оков тривиальности и бессмысленности, которые наложил на них ты.

Голова Хаффкраффа, до той поры мелко дрожавшая, вдруг замерла, точно пробудившееся в нем подозрение вернуло ему полноту сознания. Его глаза оттаяли совершенно, но голосу было еще далеко до них.

– Ты еще жив?... И пришел в смерть?... Обвинять меня?

– Да, и чтобы задать тебе взбучку. Подумать только, как я уважал тебя тогда! Тебя, жалкого, скользкого негодяя! О, как я тебя любил – да, да, любил!

– Ты пришел сюда для того, чтобы устроить мне взбучку? – Последнее слово звякнуло в устах старого трупа ледяным гневом, и это опять раззадорило Хакла. Он чуть не взвыл от ярости, но опомнившись, придвинулся ближе к своему бывшему учителю и сквозь сжатые зубы процедил:

– Ах ты, мошенник! Ты старый негодяй, на-все-руки-от-скуки! Ты был на побегушках у любого штамповщика, которому надо было довести до продажного блеска свои банальные поделки. А в свободное время ты произносил хвастливые речи на тему истинного величия в искусстве. Хотя кто лучше тебя умел уходить от любого творческого вызова, уклоняться от серьезной преданности идее? И кем еще я мог стать под твоим руководством, как не таким же поверхностным, неглубоким ремесленником?

– Чума на тебя, Хакл, слабодушный нытик! – Теперь к Хаффкраффу полностью вернулся его природный голос – полетный, чуть шероховатый, насмешливый, – его звук напоминал шелест пемзы, полирующей мрамор, и это всегда придавало диатрибам, которые он обрушивал на избранный им предмет осмеяния, особую прелесть в ушах Хакла. Вот и теперь, через двадцать пять лет разлуки, этот голос высек нечаянную искру тепла в душе смертельно больного мастера. – Твое высокомерие просто поразительно, – продолжал между тем Хаффкрафф. – Неужто даже здесь поток дураков и кретинов будет продолжать обрушиваться на меня?

– Так я дурак? – поперхнулся Хакл. Звуки голоса старого учителя окрасили его ярость в грустные тона. Он скрипнул зубами. – Хорошо, пусть так, но кто сделал меня таким, кто меня обучал? Ведь я был талантлив от природы, когда поступил под твое покровительство. Покровительство! Ха! Если я дурак, то кто тогда ты, сидящий здесь в этой дурацкой шапке? Карлик, старающийся произвести впечатление! Козявка сумасбродная!

– Конечно. Но глупости, которые делал я, были и остались моими собственными, я не перед кем не плакался и никого не обвинял в них. Разве при жизни я отдал недостаточно времени тебе и твоим нуждам, что ты притащился донимать меня своими жалобами еще и в смерти? – Негодование так подогрело заледеневшие внутренности старика, что даже застывшие в бездействии конечности начали пробуждаться, вздрагивая от пыла, который растопил его легкие и вернул прежнюю звучность голосу. Хакл восторжествовал, наконец-то предчувствуя успех. Его дух воспарил над бледной равниной, заполненной смертью. Он понял, что сейчас наступит главная часть его предприятия.

– Так, значит, я отнимал у тебя время? Да разве ты когда-нибудь пытался обучить меня чему-то, кроме того, в чем сам был знатоком? Как задирать нос, насмешничать да распускать свой драный павлиний хвост перед невежественными обожателями – такому искусству ты обучал превосходно, и это не стоило тебе труда.

– Что? Ты попрекаешь меня моими недостатками? Хочешь сказать, что моя ограниченность стала причиной твоей? Да ты, никак, из ума выжил, Хакл! Ты только посмотри, какой путь ты проделал, чтобы добраться сюда, – уж наверняка тебе не сладко пришлось. А тебе не приходило в голову, что куда лучше было бы потратить свою предприимчивую смелость на исправление собственных недостатков, чем на то, чтобы тащить ворох обвинений к порогу мертвеца?

– Так ведь человек узнает о своей ограниченности не раньше, чем она обрушится на него, прижмет к земле и помешает достичь намеченной цели! – По лицу Хакла блуждала улыбка, он опять почти кричал, не думая о близости гигантской фигуры, в такой экстаз привела его возможность высказать правду о своей жизни, правду, которая сбрасывала с него оковы былых ограничений. – Когда я понял, что мне необходимо двигаться дальше, душа моя уже окостенела! Мой взор, ищущий вдохновения, потускнел, а ухо, настроенное на поиск прекрасного, утратило тонкость восприятия, пока я понял, что мне надо искать и что слушать!

– Так! И ты, значит, пришел обвинять меня, что я не обучил тебя тому, чего не знал сам?

– Да! И это истина, которую даже твой язвительный язык не сможет вывернуть наизнанку! Ведь у тебя был дар! И ты хотя бы знал, как выглядит то, чего ты не сумел достичь! Ты нащупал границы той территории, куда тебе не удалось проникнуть. И если бы тебе не была безразлична моя судьба, ты позабыл бы о своем тщеславии хоть на миг. И вкратце описал мне огромную вселенную, которая, ты знал, существует за пределами твоего ограниченного мирка малых умений и легко достижимых целей. Движимый духом любви, ты мог объяснить мне, что долгая жизнь произведения искусства покупается лишь преданностью творца своему делу, лишь она помогает достичь таких высот, за которыми уже ничто, включая саму смерть, над нами не властно.

И тут Хакл почувствовал, что его цель достигнута, слова, ради которых он сюда явился, сказаны. И вот что удивительно – у него не было ощущения, что он поделился своей мыслью с другим, наоборот, ему казалось, будто целое мировоззрение, присущее ему раньше, вдруг оставило его. Все, что он видел вокруг себя, стало совсем иным, новым. Заснеженная равнина с телами несчастных, расставшихся с жизнью в таком же белом пологе, как этот, и сами мертвецы, жертвы смертельного холода, внезапно наполнили его бесконечной нежностью. Смерть-от-Зимы, чья туша закрывала половину неба, мерцала так, словно позади нее готовилось взойти солнце, окружая ее рассеянным светом зари, как нимбом. Даже ее сонное дыхание, раньше звучавшее для него как гром, вдруг обратилось почти в рулады, точно где-то вдалеке запели и заиграли трубы и барабаны могучей армии.

Но первая заметная перемена свершилась с Хаффкраффом. Труп похлопал глазами, посмотрел на него с минуту, и вдруг вздрогнул от смеха. Смех был коротким и негромким, как будто тявкнула и умолкла собака, но он обозначил завершение той перемены, которая произошла с его телом. Он пошевелил руками, поднял их, и впервые за долгое время его изумленному взору предстали собственные ладони.

– Ничто, мой дорогой Хакл, не способно вернуть нам то, что отнимает у нас смерть, пусть даже отчасти. – Он поднял глаза на Хакла. Пронырливый – вот как бывший ученик называл этот его взгляд еще тогда, в старые времена, когда мастер примеривался, например, к куску камня, пытаясь угадать в нем будущую форму. – Ты говоришь, что я не любил тебя, но это неверно, – продолжал труп. – Просто моя любовь к тебе была столь же ленива и несовершенна, как моя любовь к самому себе. Ибо, будь я способен на то чистое и честное чувство, о котором ты так горюешь, я выказал бы его, прежде всего, к самому себе и стал бы тем художником, которым, как ты верно говоришь, я не был. И так же было бы и с тобой, верно?

– Верно, – улыбнулся Хакл. Уступчивость теперь давалась ему легко, он вообще чувствовал себя таким легким, как будто старые обиды были лишним весом, который больше не тяготил его. Ему казалось, он вот-вот взлетит. Даже его чахлые легкие как будто расправились, переполненные целительным морозным воздухом невообразимой свободы.

– Каким же я был неблагодарным, Хаффкрафф! – почти прокаркал он. – Какая черная неблагодарность владела мной в последние годы жизни! – Он с торжеством швырял слова в воздух. Долина вторила ему эхом, отчетливым и громким. Хаффкрафф поднял руку, отчасти чтобы его успокоить.

– Ну да, гневливость и желание обвинить в своих несчастьях других, думаю, в чем-то даже целительно для страждущего духа, – заметил он. Нежданный пыл бывшего ученика, похоже, встревожил его, поскольку он бросил взгляд в сторону Смерти.

Но Хакл буквально не чуял под собой ног теперь, когда его сердце обрело свободу. Он горел, пылал и думать не думал о том, чтобы хоть немного сбавить громкость своих дифирамбов.

– Ах, добрый старина Хаффкрафф! Да пребудет с тобой блаженство за то терпение, с которым ты выслушал мои дерзкие насмешки!

– Как же иначе, ведь здесь терпение и покой...

– Только подумай, при всех твоих недостатках, как несчастен я был бы с другим наставником! Что, если бы мне достался какой-нибудь степенный, уравновешенный дядька, которому не нравился бы полет моей фантазии и который только и знал бы, что, морща свой толстый нос, постоянно окорачивать и одергивать меня! Нет, мне мало просто сказать тебе спасибо! И за что? За десять лет учебы, которая, при всем том, чего ей недоставало, всегда проходила под знаком терпения, дружелюбия и, к тому же, отличалась изобретательностью методики? Говорю тебе, простой благодарности тут недостаточно, совершенно недостаточно!

И Хакл взволнованно забегал по кругу перед своим полулежачим бывшим наставником, которому было уже явно не по себе. Топча ногами снег и потирая от волнения руки, Хакл расходился все больше и больше.

– Ибо разве не ты, выражаясь метафорически, был тем кораблем, который пронес меня через годы моего ученичества, наиважнейшие в жизни? Значит, и я обязан сделать для тебя то же самое и внести тебя назад, в жизнь. О да! Впереди у нас серьезный путь, верно, мой старый учитель?

Труп побледнел, если такое возможно. От неприкрытого страха тряслась теперь не только его голова, но и ноги, а его синие дрожащие руки поднялись, точно умоляя.

– Безумие, Хакл! То, что ты предлагаешь, это безумие! Так не делается!

Хакл вдруг застыл на месте и улыбнулся. Он знал, что ему делать.

– Мой старый учитель! – грянул он, словно в трубу. – Дружище! Когда тебе предстоит совершить нечто чудовищное, делай это сразу, не давай себе времени на раздумья!

Он нагнулся и сомкнул ладони вокруг ребер мертвеца. Он рванул так сильно, что едва не полетел кувырком, ведь Хаффкрафф оказался легок, как скелет крупной птицы. Хакл забросил учителя себе за спину, а его руки перекинул себе на грудь. И зашагал к порталу, через который вошел.

– Так нельзя, Хакл! Так не делается! – Хотя губы Хаффкрафа шевелились у самого уха Хакла, его слабый голос доносился как будто издалека. Пассажир боролся с ним, но его протесты были до странности слабы. Он вздрагивал, но так, словно это ветер шевелил пустое, лишенное костей тело невидимой ноши Хакла. А вокруг них и впрямь, откуда ни возьмись, поднялся резкий ветер и пробудил вертлявых и визгливых демонов клубящегося снега. Но едва Хакл с учителем за спиной успел отойти на пару шагов от места успокоения последнего, могучий, всепокрывающий полухрап-полурык Смерти-от-Зимы заскрежетал и замер, точно застопорившийся механизм. Хакл пустился рысью.

Демоны ветра закружились быстрее, потолстели, задудели ему в уши, обступили со всех сторон. Титаническая фигура лениво шевельнулась во сне, и ледяная поверхность под ногами Хакла застонала и как будто натянулась. Натяжение было едва заметным, но все же пугающим, и Хакл бросился бежать, протискиваясь между жалящими белыми вихрями, стараясь не терять из вида мелькающий в белизне портал. Из него теперь била вверх струя, похожая на струю пара, – то ли это здешний воздух стекал через дыру вниз, то ли напротив, вихри снизу врывались оттуда в здешнее пространство. Громадина снова шевельнулась, и ледяное дно долины жутко изогнулось под ее весом. С безумными глазами и воинственным кличем на устах, которого он сам не слышал в этой жуткой круговерти, Хакл бежал уже очертя голову. Его легкие словно восстановились от страха, а ноги ступали уверенно и твердо, вслепую находя путь по неровностям долины. Его учитель полегчал еще сильнее – он болтался на ветру, развеваясь, как знамя или как язык пламени, которое Хакл уносил из царства смерти, словно трофей.

Затишье в дьявольской круговерти помогло ему оценить расстояние до провала, куда ему предстояло прыгнуть, – провал, несомненно, привел бы его в ужас двусмысленностью своих обещаний, если бы не другая, еще более страшная вещь совсем рядом. Это был глаз – гигантское, затекшее гноем, громадное глазное яблоко Смерти. Чудовищное, покрытое пленкой катаракты, оно заворочалось, словно ища убегающего скульптора. Вот когда на Хакла обрушилось настоящее цунами страха. Вложив все силы в последний отчаянный рывок, он достиг портала и, ни на секунду не останавливаясь, бросился туда, прямо в слепую, завывающую пасть шторма, точно ища в ней спасения от шарящего гигантского ока.

Много миль он летел сквозь шторм, и странный это был полет – ветер играл им, как поплавком, не давая превзойти определенную скорость. Наконец буря раскрылась, точно цветок, музыка ветра совсем одичала на свободе, воздух запах по-новому. Хакл врезался в сугроб – его падение было стремительным, но снег, в который он упал, оказался мягким и глубоким. Однако лежать было некогда, и он вскочил, почуяв в момент соприкосновения с сугробом какую-то странную пустоту за спиной, хотя его руки по-прежнему сжимали запястье учителя.

Хаффкраффа и вправду не было. Его бескостная рука порвалась надвое, не выказав никаких признаков присутствия крови. Поглядев на нее с минуту, Хакл улыбнулся мысли о том, что ему удалось принести на землю лишь правую руку своего старого учителя. Он выбрался из сугроба, который чужеродным пятном белел среди засушливых холмов трущобного района Грабба. За рекой, под громадой скалы под названием Кулак, сверкал и переливался огнями центр города.

«Ну, вот я и дома», – сказал он себе. И снова посмотрел на костлявый сувенир, оставшийся ему от Хаффкраффа. Его пальцы смерзлись так, словно он начал сжимать их, но передумал. Жест показался ему удивительно выразительным, даже таинственным. Он положил руку на землю, чтобы взглянуть на нее с разных сторон. И когда со временем рука превратилась сначала в лед, потом – в снег, сохраняющий форму кулака, а потом растаяла вовсе, Хакл обнаружил, что ее жест накрепко отложился в его памяти.

V

Хакл пошел домой и проспал до обеда. Когда он встал, выражение его лица было решительным – то есть мирным и суровым в равных долях. Он позавтракал и не торопясь вышел на крыльцо, где ожидал встретить свою смерть – и встретил. Он присел с ней рядом.

– Добро пожаловать домой, – сказала смерть. – Прими мои поздравления. Ты редкий и достойный человек, Хакл, уверяю тебя. Твоя настойчивость и отвага произвели на меня сильнейшее впечатление.

– Спасибо. А можно, я впечатлю тебя еще больше?

Смерть, как и следовало ожидать, немного поостыла в выражениях восторга. Теперь ее улыбку скорее можно было назвать бесстрастной.

– Ты ожидаешь от меня еще одной неосторожности?

– Да, ожидаю.

– Ммм. Что ж, не буду отказывать тебе, не выслушав. Однако теперь тебе будет значительно труднее впечатлить меня, ты же понимаешь.

– Плачу месяц моей жизни.

– Месяц? – Голос смерти прозвучал мрачным восторгом. Ее непроницаемый черный взор остановился на Хакле, словно показывая ему то, к чему он рисковал приблизиться совсем скоро. Могильный червь, как будто разделяя изумление хозяйки, скромно высунул рыльце из норки, которую прокопал в липкой массе ее левого глаза. Смерть выдернула его оттуда, раздавила и отшвырнула прочь.

– Я снова впечатлена. Какую службу ты хочешь?

– Помощь Смерти-от-Молнии, на одну ночь.

– Можем договориться. – И, после деликатной паузы, добавила: – Не откажешься уступить мне этот месяц сейчас?

– Не откажусь.

– А я не откажусь сказать тебе, предупреждения ради, что на этот раз ты ведешь очень рискованную игру.

– Спасибо, продолжай.

Вечером над Граббом разразилась гроза. Молнии били так часто и долго, что жители проснулись и все, как один, в страхе залезли под кровати, где тряслись до самого утра. Похоже, что центром притяжения для бури стала скала над городом – широкие, короткие лезвия небесного огня секли, грызли, кусали камень так, что мелкие крошки сыпались на крыши города вперемешку с дождевыми каплями. Утром взорам напуганных горожан, которые, робко моргая, смотрели на спокойствие, внезапно установившееся в природе, предстала преображенная скала. Она обрела форму руки, в двусмысленном жесте воздетой на высоту тысячи футов над городом, и эта двусмысленность разделила граббовчан на два лагеря, с того самого утра и на долгие годы. Одни думали, что эта рука грозит задушить их город, другие считали, что наоборот, она его благословляет.

И только Хакл, переживший сотворение своего шедевра почти на целые сутки и до самого конца не сводивший с него глаз, знал истинный смысл творения: это рука скульптора замерла прежде, чем в последний раз коснуться резцом статуи, плода долгих усилий, терпения и любви.