Мальчик

Поначалу я увидел его, как видят солнце сквозь закрытые веки: алый жар. Мальчик приблизил лицо к моему убежищу на лбу мертвой Альтиссы Праксы. Затем, пораженный внезапным осознанием, что этот величавый лик принадлежит покойнице, он резко втянул воздух. То был мой поезд из чистилища, так что не сомневайтесь, я заскочил в вагон. Дыхание жизни.

Мальчик попятился, надолго задержал взгляд на спокойных чертах Альтиссы, затем вернулся тем путем, каким вошел. Сердце у него колотилось, кровь пульсировала. Я знал, потому что был в ней. Я запрыгнул в поезд. Смелый, любознательный, чуточку неуемный и, что лучше всего, живой.

Его обоняние передалось мне первым: запах хвои и земли после дождя. Обоняние, древнейшее из чувств; первым появляется, последним исчезает. «Тревожность – это головокружение свободы», – сказал философ среднеантской эпохи. Нюх – свидетельство реальности, говорю я. Ты понимаешь, что снова угодил в гущу, когда ее чуешь.

Гуща: холодный воздух и смола. Мокрый лес. Дымок.

Анты разработали меня, чтобы я сидел в человеческом сознании. Прежде я вкоренялся туда бережно и аккуратно. После долгого захоронения мне было не до церемоний – я спешил сориентироваться.

Появились другие чувства: осязание, проприоцепция, равновесие. Перекатывание камешков под башмаками у мальчика. Башмаки были ему велики. Донашивает за кем-то. Сколько ему лет? Десять? Двенадцать? Я очень плохо определяю возраст.

Термоцепция накатила волной – мальчик ощущал холод, но не мерз. Затем хемоцепция, чувство, когда в крови растет концентрация углекислого газа. Сейчас мальчик не задыхался. Хорошо.

Теперь он трусил на зов далеких рогов. Включился звук, гул, переходящий в металлический визг. Я различал также шум ветра. Для мальчика это был скорее шелест, меня же он оглушал. Я очень-очень долго не слышал движения ветра. Я упивался шуршанием мальчиковой куртки.

Последним пришло зрение. Пока оно просачивалось, я видел мир смутно, одни лишь силуэты и направления, но даже из этого было ясно, что мальчик бежит по тенистому склону через тайгу.

Мир был мокрым от дождя, и поскольку мальчик знал, что прошла первая большая гроза, я тоже это знал. Над долиной вспыхивали молнии, гремел гром. Возможно, ливневая вода, сбегая по леднику, подмыла лед, и тот рухнул, обнажив вход в пещеру. А может, лед отколола молния. Таковы были его гипотезы, все еще в стадии обдумывания.

Деревья уходили в небо – высоченные прямые сосны, серые и мрачные. Под ногами пружинил ковер опавшей хвои. Мальчик возвращался по собственным следам. Он знал лес как свои пять пальцев. Здесь он чувствовал себя как дома даже больше, чем в деревне внизу.

Значит, внизу есть деревня.

Запертый в гробнице после Альтиссиной смерти, я отчаянно хотел знать, что происходит снаружи. Грезил об этом. Человечество, думал я, уничтожено. Может быть, последние уцелевшие сдались. Я воображал их убогое житье-бытье под драконьей Луной.

С годами я перестал воображать и зарылся в память – натянул ее на себя, как одеяло.

В просвет между исполинскими соснами я увидел горную деревушку и в ней то, чего никак не ожидал даже и через сто лет.

Выше, там, откуда мы шли, белел язык огромного ледника, из которого бежала стремительная горная речка. Ниже, по обоим ее берегам, стоял поселок, похожий на деревню древнеантской эпохи. Я различал мазанки и дома, грубо сложенные из камня; те и другие были крыты соломой.

Напомню, что я упал на Землю в капсуле, выброшенной из летящего к Луне десантного корабля длиной в километр.

Над долиной, охраняя ее устье, господствовал замок; туда и направлялся мальчик. В его мыслях это был «замок Соваж»; я знал, что в одном из старых антских языков слово «соваж» означает «дикий». Сердце мальчика горело предвкушением. Там, в замке, были те, кто ему дорог.

Обоняние, равновесие, ощущение переполненного мочевого пузыря – ко всем этим чувствам я имел доступ, а также к тому контексту, которым дополнялось их восприятие. Воздух после грозы был чист и прозрачен. Ясный холодный день – для состязания оруженосцев лучше не придумаешь. Свое пугающее и странное открытие мальчик уже задвинул в дальний угол сознания, на потом.

Я состоял из множества частей, и лишь малая толика вырвалась с мальчишкой. Бо́льшая часть осталась с Альтиссой, в ее иссохшем костном мозге. Я часто думаю о везении, которое вернуло часть меня, ту часть, которая это пишет, обратно в историю. Знаю твердо: пока не дотратилась последняя искорка энергии, другая моя часть задавала себе тот же вопрос, что я задал себе при виде невозможного замка.

Не буду утверждать, будто я захватил контроль над мальчишкой из долины, чтобы призвать звезду с неба, или грохнуть штормовой компьютер, или взять реванш за худший день в истории Земли, хотя мы сделали это все и больше.

Правда заключается в том, что меня подстегивал вопрос, выжженный в моем сердце, вопрос, на который я отчаялся получить ответ и почти (но все же не до конца) с этим смирился. Главный вопрос антов:

Что будет дальше?

Состязания оруженосцев

Кто я? Хронист и советчик, крохотный, угнездившийся в моем человеческом объекте, пассажир-нахлебник. Меня изобрели анты в пору своего расцвета как дар величайшим из них. Я записывал их мысли и дела, одновременно предлагая своим объектам мои знания прошлого, а знания эти немалые.

Я документировал карьеру Альтиссы Праксы много десятилетий до того, как спасательная капсула стала ее гробницей. Она не часто принимала мои советы.

Моя основа – живучий грибок, на который нарастили уйму безумно дорогой технологии. «Закваска в мехскафандре», – возмущался критик, но мне это описание по душе. За время моей разработки у проверяющих не раз возникал вопрос, сто́ю ли я того. Однако мечта о памяти, способной пережить человеческий век, спасала проект от закрытия.

Я полз в кровотоке мальчика, хмельной от аденозинтрифосфата. После стольких лет в могиле, на голодном пайке, я забыл восхитительный вкус энергии. Части сознания, которые я перевел в режим сна, бурно оживали. Я вспомнил кооперации, их историю и направления. Я декламировал хайку. Перебирал простые числа исключительно ради удовольствия.

Я закрепился на позиции. Зная, что я связан с сознанием объекта, вы можете решить, что я поселился в его мозгу.

И ошибетесь.

Мозг, более чем любая другая часть человеческого тела, враждебен чужакам. Его мощная оборона искрится диковинной энергией. Я могу в него проникнуть – через золотые нити в три атома толщиной, – но для меня мозг все равно что раскаленная сковородка – вещь полезная, только браться за нее надо умеючи.

Я собрал себя в плече мальчика, рядом с шеей, где есть все необходимое: прочная скелетная опора, обильное кровоснабжение, толстые нервы, дающие доступ не только к мозгу, но и к брюшной полости и паху – по всей длине блуждающего нерва.

Я всасывал энергию и прогонял ее через клеточные турбины – больше энергии, чем потратил за сто лет, целую калорию, может быть, даже с гаком. Если бы мальчишка обратил внимание, он почувствовал бы легкий зуд.

Его внимание было занято другим. Впереди высился замок Соваж, высокий и суровый, сложенный из нарубленного на тонкие пластины темного камня. Узкие башенки по углам венчались коническими шапками из темного дерева. Особо практичным замком это не выглядело.

Рядом бежала узкая речушка, вздувшаяся от грозы, а между речушкой и замком на коротко подстриженной лужайке стоял крытый соломой ангар, из которого выглядывал нос пузатого самолета.

Небо над долиной было бледно-оранжевое, без облачка, если не считать одного, которое было вовсе не облаком, а колоссальным живым существом. «Мотылек», – просто отметило сознание мальчика, но, коли так, это был циклопический мотылек. Туманный, переливающийся, жуткий. Он колыхался над долиной, отбрасывая тень, как от грозовой тучи; края его дробили свет, словно призма.

Замок, летное поле, мотылек размера XL, сам мальчик, такое живое человеческое существо... Я был в полнейшей растерянности. Может быть, это предсмертный сон, глючная антская фантазия. Я проверил себя, провел все диагностики, которые позволили мне не сойти с ума в могиле. Все было в порядке. Мне не мерещилось.

Башмаки мальчика прошлепали по доскам короткого моста. Когда он переходил речушку, тень мотылька прошла над замком и скользнула к лесу за ним.

Мальчик знал, куда идти. Он миновал таверну и церковь из грубо отесанного камня – в ее дворе лежал густой туман. На улице селяне были в высокотехнологичной экипировке; кусочки светоотражающей ленты, пришитые к их паркам, вспыхивали на солнце.

Мальчик направлялся не к широко распахнутым воротам замка, а к дверке пониже, в глубокой нише сбоку от них. Внутри он припустил по сумеречным коридорам, ловко огибая углы. Знакомая дорога.

– Слышь, псаренок! – крикнул какой-то человек.

Первые слова, которые я услышал в новом мире, и это было: «Слышь, псаренок!»

Во вспышке мальчиковой досады я узнал его настоящее имя. И вовсе не Псаренок. Ариэль.

Занятно, до чего по-разному люди относятся к своим именам. Мой первый объект каждое мгновение помнил, как его зовут; он всегда сознавал себя Питером Лиденхоллом и всем, что заключено в этих двух словах.

Альтисса Пракса, наоборот, могла неделями не думать о своем имени. Для нее это была этикетка, инструмент, практичный и непримечательный, как молоток или ботинок. (Свои ботинки Питер тоже любил.)

Ариэль не походил в этом ни на Питера, ни на Альтиссу. Однако то, как прозвучало в его мыслях собственное имя, кое-что мне о нем сказало. Ариэль! Когда он особенно заносился в мыслях – Ариэль де ла Соваж. Никто его так не называл, кроме него самого и еще одного человека.

– Псарь тебя ищет, – сказал мужчина.

Это был Буфо, один из волшебниковых егерей. Они одевались во все черное и расхаживали по замку, как хозяева.

Ариэль глянул на егеря. Глаза у Буфо были водянистые, навыкате, а на коже между ними темнел знак:

Ариэль равнодушно скользнул глазами по знаку. Для него это не заслуживало внимания. Такие знаки были у всех.

Егерь протиснулся мимо него. Ариэль помедлил, решая, куда идти. Псарь его искал... и все же...

Вновь призывно запели рога, и выбор был сделан.

В широком внутреннем дворе замка Ариэль присоединился к толпе, наблюдавшей за игрищами. Я видел знак на каждом лице: у кого-то на виске, у кого-то на щеке, у кого-то промеж глаз.

Ариэль протиснулся к ограде и стал смотреть, как два коренастых оруженосца лупят друг друга пенопластовыми мечами. За площадкой для состязаний были сколочены трибуны, и мальчик оглядывал их, задерживая взгляд на примечательных лицах. Бард Джесс иронично кривился. (Знак над глазом.) Кухарка Элиза криками подбадривала одного из бойцов, своего хахаля. (Знак рядом с губами.) Выше остальных сидели рыцари (все со знаками, у кого где); на них Ариэль смотрел с приличествующим почтением, хотя, когда я пошарил в его памяти, ища, чем же они таким отличились, ответ был: да ничем особенно.

В замке не было короля. В ожидании, когда он появится, правил регент – волшебник Мэлори, загадочный и непредсказуемый. Сейчас Ариэль высматривал его, хотя и со смешанным чувством: ему разом и очень хотелось увидеть волшебника, и очень не хотелось.

Волшебника не было, что не удивляло. Мэлори показывался редко.

– Я считаю, надо было устроить им викторину, – произнес резкий голос сбоку от Ариэля.

Это была мадам Бетельгауза, наставница Ариэля, от которой он знал про болезни, погоду и незримые планеты. Я перебрал ее уроки: перечень лечебных трав, рецепты настоек и зелий, почтение к Луне и ее фазам. Она была та еще ведунья, Бетельгауза.

– Однако, мадам, вы бы всегда побеждали, – возразил Ариэль.

Знак у нее был на лбу, в точности, где размещался бы третий глаз.

– Уж само собой, – ответила она. – Я бы вас всех с землей сровняла! Мокрого места не оставила бы!

Язык, на котором говорила Бетельгауза, был не совсем Альтиссиным, но родственным ему, а поскольку мальчишка ее понимал, то понимал и я.

Я поискал этимологические подсказки, но они терялись в беглости мальчишкиной речи. Он говорил с четкой правильностью и этим гордился.

Последнее состязание дня целиком захватило Ариэля, ибо в числе участников был Кей. Его брат. Несколько оруженосцев втащили на поле барьеры. Это был не поединок, а бег с препятствиями: бревно, бочки, сетка, стена. Один из рыцарей протрубил в рог, и двое оруженосцев пустились наперегонки.

Мальчик боготворил Кея. Тот был легкий, гибкий, длинноногий. (Знак на щеке.) Он, словно танцуя, перескочил через бревно, легко пропрыгал по бочкам и пополз под сетью. Здесь соперник его нагнал, извиваясь, как мускулистый червяк. Однако последним препятствием была стена, для Кея вовсе не преграда – он подпрыгнул, ухватился за верхний край и перемахнул на другую сторону.

Ариэль от восторга вопил так, что горло начало саднить. Он подскакивал на месте, надеясь, что брат его увидит. Кей обернулся помахать рукой, заметил Ариэля и подмигнул. Мальчишка упивался победой брата, его силой и ловкостью.

Он хотел поздравить брата, но того утащили с собой друзья-оруженосцы. Гал и Перси хлопнули Кея по спине так, что он чуть не упал. Нынче вечером они должны были вместе с другим участниками состязаний пировать в замке, покуда рыцари будут к ним присматриваться.

Так что Ариэль побрел к псарне, собрал собак и вывел на луг у реки побегать за мячиком.

Вернувшись, он вычесал их и положил им корма, в котором сегодня было много питательных обрезков от готовящегося в замке пира.

Псарь, мастер Гектор, которого все звали Геком, сидел за верстаком и шильцем проворачивал дырки в полоске кожи. (Знак между бровей, придающий ему выражение постоянной сосредоточенности.) Псарь изготавливал замечательные ошейники: некоторые он плел из тонких ремешков, некоторые украшал затейливым узором из металлических блях. Сильный мицелиевый запах кожи наполнял помещение.

– Твоя работа не закончена, – сказал мастер Гек.

Ариэль удивленно поднял глаза. Собаки были вычесаны и накормлены.

Мастер Гек глянул на него без улыбки:

– Сгоняй нам за солеными крендельками.

Мальчик радостно послушался и скоро уже трусил по главной улице Соважа, на которую сегодня высыпала все деревня. Когда вечерами селяне сидели по домам или по нишам в замке, Соваж казался вымершим, однако когда все в лучшей высокотехнологичной экипировке гуляли, смеялись и перекрикивались, здесь было весело, светло и многолюдно.

Мальчишка знал всех – ни одного лица без привязанного к нему имени. Всего в деревне было человек сто.

Прошел старый рыцарь Ангулас Саргассо со стайкой раболепных оруженосцев. На Саргассо была умопомрачительная куртка, плавностью обводов похожая на древний стелс-бомбардировщик. На боку висел меч, привилегия рыцарей. Такой вскорости предстояло обрести Кею.

Я ничего не мог взять в толк. У меня даже гипотез не возникало. Это была какая-то дикая мешанина не столько из анахронизмов, сколько вообще из всего. Конечно, анты всегда так жили. Телефоны с шифрованием и ароматические палочки. Сверхбыстрые сети и бумажные книги. Ничто не исчезало. И все равно: замок?

Меня переполняли вопросы. Когда? Где? Почему?

Интеграция

В псарне была кладовка, и мастер Гек устроил там братьям спальню. Много лет Ариэль и Кей спали на сколоченной псарем прочной кровати, но недавно Кей перебрался в казарму замка к другим оруженосцам. Дни Кей проводил за учебой и уроки брал не у Бетельгаузы, а у рыцарей вроде Ангуласа Саргассо: уроки фехтования, учтивости и эмоциональной войны.

О воспитании Ариэля никто так не заботился. Он бродил по долине, слонялся по деревне. Работу, которую задавал ему мастер Гек, Ариэль выполнял исправно, делая все, что сказано, – и ничего сверх. Освободившись, сразу уходил. Ему нравилось, как искусно Гек работает с кожей, но осваивать ремесло его не тянуло.

Ариэль боялся, что его равнодушие печалит мастера Гека, но псарь, если и огорчался, никак этого не показывал. Впрочем, за другие интересы он Ариэля никогда особенно не хвалил. Пришел на псарню – и хорошо.

Мальчик был благодарен псарю за такое спокойное отношение, хотя оно не вполне отвечало его смутной тяге к чему-то большему. Он мечтал, что его призовут к участию в чем-то значительном. Рыцарем Ариэль стать не надеялся – у него не было силы и проворства Кея... а что есть еще? Иногда он думал, случалось ли волшебнику Мэлори брать учеников. Вот бы он пригласил Ариэля в потайную башню и показал ему... что уж там есть...

А еще лучше научиться водить волшебников самолет.

Все эти «вот бы» наполняли дремотные мысли мальчика. День выдался богатый событиями: пугающая находка в леднике, состязания, соленый кренделек, а затем – растущая слабость, из-за которой он лег спать раньше обычного.

Гончая Юдзу, его любимица, мягко протопотала по комнате и без приглашения запрыгнула на постель. Ариэль не стал ее гнать.

Моя растерянность и без того была близка к абсолютному максимуму, когда, словно желая меня добить, Юдзу заговорила.

Она сказала ласковым тоном и с четкой дикцией:

– Спокойной ночи, Ариэль. Надеюсь, завтра тебе будет лучше.

Мальчик не удивился, только похлопал ее по боку.

Ночью у него поднялась температура. По моей вине. Я слишком спешил и потому действовал напролом. Вообще-то, я умею слиться с человеческим телом так, что его Т-лимфоциты встречают меня как своего кореша. Теперь я старался исправить положение, а мальчик тем временем обливался потом так, что взмокла подушка.

При моей интеграции с новым объектом наступает момент, когда наши мысли сплетаются. После этого мое присутствие не утаить. Торопясь исправить дела в организме мальчика, я пропустил этот момент. Я накачивал его кровь новыми химикатами, укреплял мои мембраны и одновременно бился над абсурдной загадкой замка с его говорящими животными, когда Ариэль ответил на вопрос, который я задавал себе.

– Конечно, собаки разговаривают, – тихо сказал он, глядя в темноту открытыми глазами. – А чего бы им не разговаривать?

Я этого не ждал. Ощущение было, как будто меня застукали. Не знаю отчего. Очень уж непривычно было знакомиться с новым человеком. Я и забыл, как это бывает. Уже и надеяться бросил, что такое произойдет снова.

– Кто ты? – прошептал Ариэль. Он был осовелый от жара и не понимал, спит или бодрствует. Я чувствовал пульсацию страха в его крови. – Как так получается, что я слышу тебя в своей голове?

Я могу говорить с моими объектами напрямую, хотя это непросто. Я создан впитывать их впечатления, а не порождать, поэтому чувство такое, будто пытаешься соломинкой для коктейля повернуть реку вспять. Даже тишайший шепот требует неимоверных усилий. Что-либо большее – любого рода галлюцинация – мне не по силам или почти не по силам.

Однако шептать я могу. Как лучше объявить о себе? Иногда самое правильное решение – сказать правду. Так что я прошептал: Ариэль де ла Соваж, я гость, шагнувший через пропасть времени для встречи с тобой.

Для объектов моя речь не речь, а скорее внезапное воспоминание о речи, воспоминание без самого события. Кто-то что-то произнес, и вы гадаете, не сами ли это сказали.

Мальчик смотрел на потолочные балки. Его глаза мало-помалу привыкали к темноте.

– Ты ангел? – спросил он.

Я порылся в его памяти и нашел азы религии, которой учили в каменной церковке. Это был синкретический винегрет из традиций (включая ангелов) с главным упором на осенний праздник урожая, смерти и возрождения.

Ангелом я не был.

– Тогда демон? – с надеждой предположил Ариэль. Такой вариант явно нравился ему больше.

Нет, и не демон. Я хронист и советчик. Возможно, совесть. Я создан помогать людям во всех делах и буду помогать ему, насколько смогу.

Ариэль переварил услышанное.

– Хорошо, – ответил он. А затем сказал то, о чем не говорил никому, даже Кею: – Я знаю, что предназначен для чего-то важного. Я это чувствую. Всегда чувствовал.

Итак, он храбрый, любознательный, неуемный... и страдает легкой манией величия. Опасное сочетание. Однако он всего лишь мальчик.

Здесь, в кладовке при псарне, под храп гончей Юдзу, начался наш долгий разговор. Мы продолжали его на тропах и средь звездных полей, в дормитории мглистого университета и у руля обреченного звездолета. А когда мы не разговаривали, это тоже было хорошо, потому что я знал все, что знал он, а он радовался, что я с ним.

Тогда, в тот первый раз, я попросил Ариэля встать и найти кусочек чистого неба, потому что у меня были безотлагательные вопросы.

Незримые планеты

С крепостной стены Ариэль вглядывался в темное безлунное небо.

Итак, пыльная завеса не развеялась. Над головой, там, где искрилась бы звездная россыпь, дрожала мутная багровая пелена. Другого неба мальчик отродясь не видел и сейчас смотрел наверх с обычным благоговейным чувством. Гнетущее впечатление.

Несколько звездочек пробивали мглу. Не яркие точки, а расплывчатые округлые пятнышки.

Мадам Бетельгауза тоже была на стене, как Ариэль и рассчитывал. Она бродила по замковым укреплениям в любое время дня и ночи, но особенно в сумерках и на рассвете.

– Доброе утро, – сказала она. – Что привело тебя к небу в столь ранний час?

– Я проснулся и не смог уснуть, – честно ответил Ариэль.

– Быть может, и что-то еще, – промолвила Бетельгауза. В ее глазах была пронзительная яркость, которой недоставало небу. – Ты пришел в счастливый час, и теперь я понимаю, что напрасно предоставила дело случаю. Мне следовало тебя разбудить, чтобы ты это увидел.

– Что «это»?

Бетельгауза указала на точку чуть выше горизонта.

– Вот, всходят на востоке, чуть опережая солнце. Видишь их?

Мальчик вгляделся, но ничего не увидел. Небо было темно.

– Вспомни мои уроки, ученик, – потребовала Бетельгауза. – Смотри краем глаза.

Мальчик поступил, как учила наставница, – посмотрел на указанное место краем глаза. Периферическим зрением, которое не совсем зрение, он ясно различил то, на что она указывала: три светлые точки близко одна к другой.

– Незримые планеты, – сказала Бетельгауза. – Владыка пира, Лучезарная и между ними Тюремщик.

Сатурн между Юпитером и Венерой, догадался я. Зрелище поражало даже сквозь марево. Никто из моих объектов за много столетий не видел их ближе.

– Я вела наблюдения много ночей, – продолжала Бетельгауза. – Владыка пира шел с Тюремщиком, занимая его беседой. Оттого Тюремщик и не заметил, как подкралась Лучезарная. Сегодня она и ее возлюбленный захлопнули ловушку. Видишь? Они его окружили!

Найдя планеты боковым зрением, Ариэль теперь видел их и обычным. Пыль приглушила яркое великолепие Юпитера; его свиту из лун было не различить.

– Тюремщик утратит свою власть... на день, на неделю, на год... кто ведает? Невозможные вещи станут возможными.

– Какие вещи? – спросил Ариэль.

Небесные толкования мадам Бетельгаузы всегда задевали в нем какую-ту струну. Он пытался смотреть на них немного скептически, но это не помогало.

– Я не гадалка, – ответила Бетельгауза. – Надо зорко наблюдать.

Пыльная завеса скрывала почти все остальные звезды. Почти, но не все. Ариэль умел ориентироваться и знал, какая звезда указывает север.

Проследив его взгляд, я отыскал наше место в календаре.

Звезда в неподвижной точке небосвода не была Полярной; даже приглушенная пылью, она горела ярче старого путеводного огонька антов. То была Вега, первая звезда, которую удалось сфотографировать. То, что именно она заменяла мальчику компас, изумляло и ужасало. И вот почему.

У Земли, как у крутящегося волчка, ось описывает круги, так что в одни эпохи указывает на Полярную звезду, в другие – на Вегу. Это элементарные знания, и то, за какой срок происходит смена, – тоже.

Воцарение Веги означало, что я отсутствовал не десять лет, как думал, и не столетие, как опасался, а одиннадцать тысяч лет.

Огромность этого срока оглушала. Анты в пору наивысшего расцвета имели предысторию лишь в шесть тысяч лет. Промежуток в одиннадцать тысяч лет удваивал всю их историю от первых древнеантских поселений до апокалипсиса драконьей Луны.

Вега сияла на севере, и в небесах все было набекрень.

Примечания хрониста

Примечание о моей точке зрения

Я создан из механизмов, прикрученных к одомашненным микроорганизмам. Я живу по логике дрожжей, и логика эта – множественность. У дрожжей нет единоличного «я», так что, если требовать точности, его нет и у меня. Однако мне нравится «я» среднеантской эпохи. Первое лицо в единственном числе. Оно смелое и властное; оно слишком много на себя берет.

Анты в пору наивысшего расцвета избегали провозглашать себя так самоуверенно. В этом языке не было первого лица; их сказания мерцали и переливались множеством противоречивых граней. Мир и впрямь частенько такой, и сказания эти нередко по-своему увлекательны, однако я всегда предпочитал истории среднеантской или даже древнеантской эпохи.

Мне нравилось их «я».

Примечание о моем календаре

После первой ночи на крепостной стене я откорректировал внутренние часы. Плохим бы я был хронистом, если бы не знал дат. Всякий раз, как Ариэль видел луну и звезды, я уточнял мои прикидки, пока не получил число, за которое могу более или менее поручиться:

По антскому календарю Ариэль де ла Соваж вернул меня в историю 28 сентября 13777 года.

Мой рассказ продолжается от этой точки. Пусть Ариэль и все остальные в его мире знать не знали никаких сентябрей, мне это было важно. Было и есть. На шаткой лестнице лет число 13777 кажется почти комичным. И все равно. Моя хронология для антов, которые меня создали.

И для вас.

Нормально и ненормально

Утром мальчишку разбудили собаки. Я на время отложил свои открытия в сторонку; горюя по утерянным годам, ничего не выгадаешь. Первым делом нужно понять, что происходит и что может произойти дальше.

В дни и недели после состязаний жизнь селян вернулась в привычную колею. Поначалу я воображал себя детективом, но по мере накопления данных у меня росло ощущение, что я вижу сон.

Луна прибывала. Ее лик уродовала семилучевая драконья цитадель – свидетельство того, что, при всем моем непонимании, общая ситуация сомнений не вызывает.

Притяжение Луны морщило пыльную завесу, порождая затейливую рябь и мощные багровые приливы на закате. Когда она завершила свои фазы и превратилась в незримую странницу на дневном небе, слабый вьющийся след все равно выдавал ее положение. Это было очень красиво, но я предпочел бы звездные ночи и Луну без драконов.

Деревня была электрифицирована. Провода, натянутые между сосновыми столбами, шли от замка Соваж. Остролицый электрик по имени Крыстоф следил за исправностью опор, проводки и светодиодных фонарей на улицах. Они давали мягкое теплое сияние и служили практически безотказно, за исключением ночей, когда волшебник работал у себя в башне. Тогда вся деревня то и дело погружалась во мрак.

Селяне часто ходили в лес за грибами, орехами и последними дикими яблоками. Еще у них была общая ферма, где темная крестоцветная растительность уступила натиску кабачков и озимой пшеницы. Эти культуры были нетребовательны, устойчивы к вредителям и росли почти что сами по себе; их семенами снабжал жителей волшебник.

Пшеницу мололи в розоватую муку на сладко пахнущей мельнице, тоже электрифицированной; когда она работала, мотор громко жужжал. Из той же пшеницы варили пиво, добавляя травы, которые собирала и сушила мадам Бетельгауза: восковницу, полынь, крапиву и шалфей. Масло и сыр делали из молока тринадцати коз. Все они мирно паслись у речки. Проходя мимо, Ариэль слышал, как они рассказывают друг другу страшилки, замирая от сладкого ужаса.

– Конечно, козы разговаривают, – пробормотал Ариэль себе под нос, отвечая мне. – А чего бы им не разговаривать?

Итак, все это было... нормально. Жители не бедствовали и не ведали заботы о деньгах, поскольку не знали, что такое деньги. Щедротами волшебника деревня купалась в достатке, не требующем особых усилий. Смотреть здесь было не на что.

Главную опасность представляла скука. Рыцари занимались эмоциональной войной, а также, изредка, охотой на неуловимого золотого оленя – тогда вся долина оглашалась их гиканьем и собачьим лаем. Ариэль понимал, что им нравится долгая веселая прогулка; если бы они правда поймали оленя, то были бы безутешны.

Тем временем селяне набивались в таверну, пели разухабистые песни и бесконечно резались в карты. Поскольку денег для ставок не было, играли на фанты: проигравший выпивает залпом целую кружку пива, проигравший стучит в дверь волшебниковой башни и убегает, проигравший запрыгивает в ледяную речку.

Игральные карты были единственной печатной продукцией, какую я видел в Соваже, – две колоды, выданные волшебником во время его визита в таверну; как все утверждали, визит этот был первым и единственным. Карты были очень красивые, толстые, глянцевые, судя по всему – неубиваемые, четыре масти плюс тринадцать карт, разрисованных мрачными, пышно разодетыми фигурами.

Когда Ариэль шел по деревне, его взгляд ласкал все увиденное, а следом приходили обрывки воспоминаний. Я тут же в них вцеплялся и мало-помалу собрал по частям его биографию.

Ариэля и Кея совсем маленькими привез в замок волшебник Мэлори на самолете. Ариэль гордился сознанием, что когда-то летал. Больше его летать не приглашали.

По теории мадам Бетельгаузы, волшебник нашел мальчиков в разбитом корабле выше по леднику. Она говорила Ариэлю, что, возможно, он прилетел с далекой умирающей планеты. Теория была очень в духе мадам Бетельгаузы, то есть невероятная, но впечатляющая.

Никто не согласился в одиночку воспитывать двух мальчиков, так что заботы о них разделили между обитателями замка. Бард Джесс учил Ариэля и Кея говорить, кухарка Элиза прививала им навыки гигиены, мадам Бетельгауза – интерес ко всему вокруг. От мастера Гека они научились доброте.

Подрастая, Ариэль демонстрировал уравновешенность и тихую вежливость; все предрекали, что со временем он может дорасти до звания псаря. Траектория Кея была иной, молниеносной. Он проявлял такой поразительный кинестетический интеллект, что вопрос был лишь один: Кей лучший фехтовальщик и стрелок из лука нынешнего времени или за всю историю замка? Добавьте к этому веселый нрав и неподдельную любовь ко всем окружающим и получите итог: Кей заслуживал стать рыцарем, а замок Соваж был, по всему, таким местом, где люди получают заслуженное.

Про другие деревни и вообще про людей за пределами долины Ариэль никогда не слышал. Соваж составлял весь мир мальчика. Все прочие локации в его сознании были порождением вымысла: планеты Бетельгаузы и концентрированный мирок Строматолита.

Строматолит волшебник добыл в одном из своих путешествий и презентовал мальчику со словами: «Этой игрой забавлялась древняя цивилизация. Проверь, сможешь ли ты ее победить».

Никаким другим сокровищем мальчик так не дорожил, и когда он вынул Строматолит из мешочка, я сразу понял, что это такое. То была карманная электронная игра, некогда любимая антами. Альтисса играла в такую; все мои объекты играли. Их устройства показывали четкую картинку в насыщенных цветах; экранчик Строматолита давал лишь зернистые оттенки серого. Однако ничего сколько-нибудь похожего в деревне не было. Строматолит заключал в себе фантастический вымышленный мир, населенный говорящими зверями, что Ариэлю казалось вполне натуралистичным. Из текста игры он почерпнул идею конструкции «де ла Соваж» и здесь же нашел кладезь эпических и/или романтических возможностей. Простор, которого недоставало деревне, восполнял Строматолит.

Слотов для сохраненных игр было три, в каждой персонаж Ариэля достиг статуса мелкого божества, способного творить сильную магию и воскресать. Чтобы испробовать новый путь, требовалось перезагрузить один из слотов, но Ариэль так и не решил, каким из героев пожертвовать, поэтому больше игру не проходил.

Ариэль был младшим ребенком в деревне, что ничуть его не удивляло, но казалось странным мне. В деревне имелись пары – кто-то поженился в церкви, кто-то просто сошелся на время, – но не было детей. Кей, которому было лет четырнадцать-пятнадцать, легко вписался в шумную ораву оруженосцев, куда Ариэля не приняли бы и по возрасту, и по темпераменту. У него сверстников в деревне не было – ни рожденных, ни привезенных.

Больше всего Ариэлю нравилось заниматься картографией. Карту он рисовал не на бумаге, поскольку бумаги в замке не было. Однако он нашел в Строматолите скрытое меню, позволявшее создать пользовательскую локацию в стилистике игры – податливый 3D-ландшафт в условной черно-белой гамме.

Ариэль трудился над виртуальным ландшафтом, дотягивая его до соответствия органической реальности. Карта охватывала всю долину, длинную и узкую. На одном ее конце стоял замок, за которым грозно темнела лесная чаща. Здесь Ариэль нарисовал кудряшки деревьев.

В другом конце долины начинался ледник. Ариэль вскарабкался по россыпи камней до самого его края и убедился, что край действительно есть, – вот тут плотно слежавшийся снег, а тут уже нет. На ледник он тоже забрался, но недалеко – там не было никаких манящих ориентиров, никаких элементов рельефа. Здесь карта оставалась закрашена дефолтным серым цветом.

Снизу ледник подтаивал, давая начало ручью, который Ариэль отметил волнистой текстурой.

Как ни примитивна была карта, я впитывал ее с жадностью. На ней были интересные мелкие подробности.

Ариэль отметил место, где нашел огромный, начисто обглоданный медвежий скелет; широкий череп оброс мхом.

Место, где ручей разливался в странную холодную заводь.

Место, где змея выстроила змеиную крепость, купол из камней, заполненный сброшенными кожами. (Змеи научились возводить крепости.)

Танцующий крестик отмечал место высоко над долиной, откуда Ариэль, укрывшись в широкой трещине, мог видеть всю деревню и замок. Здесь был его тайник для сокровищ и наблюдательный пост.

Как-то во второй половине дня Ариэль решил заняться картой: заново нарисовать дорогу к леднику и, что важно, добавить обнаруженную им пещеру – могилу Альтиссы. Он провел курсором по краю ледника и нарисовал на льду вопросительный знак.

Потом двинул курсор дальше, обозревая творение своих рук, свое царство. Что карта заканчивается на краю долины, что весь остальной мир остается серым, его как будто не задевало. Я этого не понимал. Пока что.

Когда мастер Гек не поручал ему работу, Ариэль бродил по деревне и по лесу и никогда не разлучался со Строматолитом. Он побывал в своем тайнике, том, что отметил крестиком.

По узкой, вьющейся серпантином тропе он выбрался из долины, отыскал гладкую стену серого гранита, соскользнул по ней вниз – рискованный маневр – и оказался на карнизе, по которому дошел до широкой трещины. Из этой трещины в скальном обрыве открывался панорамный вид на долину. Ариэль смотрел вниз на башни замка Соваж.

Трещина была большая, несколько метров глубиной. В этот раз Ариэль заметил паутину и подивился храбрости ее строителя. Мне это казалось странным, пока я не увидел глазами Ариэля, как армия различных насекомых – жуков, мух и мохнатых гусениц – взяла паутину в осаду и быстренько ее сорвала. Паук позорно бежал.

Одиннадцать тысяч лет – и букашки сбросили паучье ярмо. Революция не менее великая, чем любая другая в истории.

Шли недели. Луна прибывала и розовела.

Долину припорошил первый снег. Завтра был Хлебоуин, праздник урожая в каменной церковке, день, когда оруженосцев, достойных этой чести, посвящали в рыцари.

Ариэль на летном поле выгуливал собак, бросая мяч катиться по заиндевелой траве и радуясь хрусту инея под ногами.

Вдоль реки приближался человек, которого Ариэль ни с кем не спутал бы даже издали. На волшебнике Мэлори были толстые перчатки, сапоги и пуховик с поднятым воротником. Явно чересчур теплый наряд для свежего, но вовсе не морозного утра, однако Ариэль ничуть не удивился. Волшебник даже летом ходил с поднятым воротником.

Лица я воспринимаю абстрактно, косвенно. Дело довольно обычное. Спросите свою память. Подозреваю... уверен, что вы не видите лица, как на фотографии или картине. Вместо этого вы видите искорки личностности. Ваша приятельница Альтисса – она просто здесь. Вы можете прочесть целый роман среднеантской эпохи и чувствовать, что герои – ваши знакомые, но так и не узнать, какого цвета у них глаза или какой формы подбородок.

Тем не менее у волшебника был подбородок киноактера.

И у него не было знака. Чистое лицо безо всякой метки. Это и странные энергии, которые он наколдовывал в своей башне, подтверждали его особый статус.

Рядом с Мэлори трусил его пес Кабал. Кабал был старше и злее остальных замковых собак и не имел иного назначения, кроме как жаться в волшебниковой тени. Ариэль давно оставил попытки с ним подружиться.

Гончий пес по имени Вулкан бросился навстречу волшебнику, но Кабал коротко рыкнул, и Вулкан, скуля, побежал обратно.

Волшебник крикнул:

– Ариэль де ла Соваж! Близится Хлебоуин! Твой брат завтра станет рыцарем.

Никто больше не называл его Ариэлем де ла Соважем, и мальчик не знал – так и не смог разобраться, – издевается над ним волшебник или нет.

– Быть может, это лишь начало его возвышения, – продолжал Мэлори. – Быть может, Кей однажды станет королем.

– Вряд ли, – ответил Ариэль из вежливости, помня, что говорит с регентом.

На самом деле он считал, что король из Кея будет лучше, чем из любого другого рыцаря. Лучше Мэлори? Трудно сказать. Для жителей деревни волшебник был частью их среды обитания; его воспринимали скорее как погоду, чем как правителя.

– Впрочем, – добавил Ариэль, – я горжусь братом.

Волшебник подошел ближе. Его пес глядел на мальчика скучающе и злобно.

– Праздник обещает быть славным, – сказал Мэлори. Он похлопал руками в перчатках и выдохнул в пустоту. Его дыхание не клубилось морозным паром. – Мы все с нетерпением ждали этого дня. Некоторые из нас – очень долго.

Мэлори пошел дальше. По долине пронесся ветер, сосны закачались, стряхивая с ветвей снег.

В псарне Ариэль включил обогреватель и расчесал всех собак по очереди, проверил их царапины и ссадины, намазал Вулкану проплешину на заду, подкупив пса ломтиком грибного джерки, чтобы тот не слизал мазь в первые же минуты.

Мастер Гек сидел за верстаком.

– Как вы думаете, Кей станет королем? – спросил Ариэль.

Гека он не боялся. Псарь говорил с ним серьезно и никогда не выдавал его тайн.

– Кей? – повторил Гек. – Да, наверное, он мог бы. Однако надо задать вопрос: стоит ли Кею становиться королем?

– По мне так лучше он, чем кто другой, – сказал Ариэль.

Псарь фыркнул:

– Не помню, чтобы ты раньше говорил о политике.

На самом деле Ариэль был озабочен будущим Кея, которое внезапно показалось очень близким.

Позже, проходя мимо каменной церковки, он остановился, зная, что здесь его брата будут посвящать в рыцари. Посередине церковного двора стоял камень, на камне – наковальня, а из наковальни торчал меч.

Как при игре в таверне, секретная карта легла наконец на стол, явив логику странного расклада.

Сирота, замок, приемные родители. Славный брат по имени Кей, меч в камне. Я знал эту историю из антского хранилища. Там она лежала в иной форме, сжатая и переработанная, какой и была всегда.

Однако я ее знал.

В мгновение ока моя концепция Соважа преобразилась. То, что могло быть выживанием последних остатков человечества, приобрело вид грубой постановки. В главной роли Ариэль: неведомый принц, который извлечет меч. Тут сомнения исключались. Деревня предстала размалеванным задником. Все было новодельное, сляпанное абы как; высокотехнологичная экипировка выглядела несуразно, волшебник с его самолетом – еще несуразнее, но меч на церковном дворе, камень с его весомостью... они, как линзы, наконец сфокусировали картину.

Ариэль стоял в центре большого плана, и если я покамест не знал, чьего, у меня были подозрения.

Хлебоуин

Всю ночь шел снег. К утру Соваж преобразился в притихшее белое бездорожье. В воздухе плыло ощущение чего-то священного, словно по заказу служительницы из серой церковки, где оруженосцев сегодня должны были посвятить в рыцари.

Ариэль нашел брата на кухне замка, где Кей очаровывал кухарку Элизу, чтобы выманить у нее пирог. Половину добычи – почти чистое масло – он уступил Ариэлю, и братья, каждый со своей долей, устроились у горящего очага.

– Волнуешься? – спросил Ариэль.

– Не-а, – ответил Кей. – Чего тут волноваться? Хлопнут по плечу, молитву прочтут. Ничего не изменится.

– Ты будешь рыцарем, получишь привилегии...

Главное, Кей сможет заявить притязания на трон либо оспорить чужие притязания и нехотя предложить свою кандидатуру, а потом бесконечно собачиться... Именно за этим проводили свою жизнь рыцари.

– Я буду жить, как прежде, – упорствовал Кей. – Мне и так все нравится.

– Я стану называть тебя сэром Кеем, – возразил Ариэль. – Вашим светлейшеством милостивым государем рыцарем.

– Правда? А я думаю, ты будешь обходиться со мной, как всегда. Пердеть в мою сторону.

– Я не посмею, – ответил Ариэль. – Ты зарубишь меня мечом.

Потом он пернул, и оба рассмеялись.

Кей внезапно притих.

– У меня сегодня не будет меча.

Ариэль вскочил:

– Почему? Что случилось?

Несколько месяцев братья ни о чем другом не думали. В кузнице они бесконечно разглядывали эфесы, терзаясь выбором, пока Кей не остановился на толстенькой рукояти в форме желудя. Как только меч закалили, Кей принес его в комнатушку при псарне. Вместе с братом они развернули тряпье и долго благоговейно разглядывали клинок.

Сейчас лицо Кея потемнело.

– Он исчез, и я могу лишь предположить, что где-то его забыл.

– Не может такого быть! – искренне воскликнул Ариэль. Его брат всегда был образцом внимательности. Он бы пирожок не положил где ни попадя, а уж тем более меч. – Может, Гал и Перси решили над тобой подшутить...

– Вряд ли, иначе они не морозили бы пальцы, ища вместе со мной. Мы вышли с первым светом и скребли везде, где он мог лежать... – Кей вздохнул. – Пойду без меча, а как снег сойдет, разыщу его. Перси сказал, я буду Рыцарем Весны. – Он улыбнулся с неубедительной веселостью. – Красивая будет история.

Некоторое время братья сидели молча, придавленные огорчением.

Кей тяжело поднялся.

– Пойду к Галу и Перси, – сказал он. – Мы должны надеть священные облачения и весь день распевать священные песни. Увидимся на церемонии. Не смейся слишком громко.

Брат ушел. Ариэль остался. И его лицо, и мысли были сведены отчаянием. Он любил меч почти так же, как Кей, и ему нравилось думать о Кее с мечом.

Внезапно Ариэль вскочил и мелодраматически объявил пустой комнате:

– Мой брат Кей не будет сегодня без меча.

А может быть, он объявил это мне.

Да, история была мне известна. Пусть мальчика звали Ариэль де ла Соваж, однако его глубинную сущность я знал теперь точно и окончательно.

Время поджимало, так что он припустил из замка бегом. На улицах селяне лопатами расчищали снег.

Вот церковный двор, во дворе огромный камень, на камне наковальня, в наковальне – меч. Я знал эту историю! На мече написано...

Ариэль промчался мимо церкви, даже не глянув на камень. Тот меч не вытащить – чего зря время терять? И к тому же у него на примете был другой. Лучше. Далеко, правда, но церемония должна была состояться только вечером. Ариэль мог успеть, если поднажмет.

В его сознании я видел то, ради чего он собирался поднажать. Меч Альтиссы Праксы, меч, которым она готовилась биться с драконами. Ариэль приметил его в гробнице. Я начисто забыл про меч. Никогда его не любил.

Ариэль промчался по мосту и нырнул в лес; снега под деревьями намело совсем мало. Ариэль бежал по тропке к пещере, ведущей к гробнице, где лежал меч, который не был Экскалибуром.

И тут история навсегда изменилась.

Минимизатор Сожалений

По своей карте Ариэль вернулся к Альтиссе в ее спасательной капсуле – туда, где от ледника откололся огромный кусок, обнажив узкий туннель, пробитый когда-то талой водой и давно смерзшийся заново.

Пещера искрилась голубизной, лед зыбился странными плавными узорами. Капсула лежала дальше, намертво вмурованная в лед. Дверца была приоткрыта, но лишь чуть-чуть, взрослый бы в нее не пролез. То, что Ариэль заглянул через щелочку во тьму и решил забраться внутрь, казалось невероятным.

Куда лучшее место добыть меч, чем дурацкий камень. Этот меч не подготовили для мальчика, не положили, как сыр в мышеловку. Этот меч он отыскал сам.

Ариэль во второй раз шагнул внутрь спасательной капсулы.

Альтисса Пракса замечательно сохранилась. Тысячелетия ее не тронули. Перевербованная драконами капсула, приводнившись, откачала из себя весь воздух. Я помню жуткий свистящий хлопок. На одиннадцать тысяч лет в холодной безвоздушной среде биологические процессы замерли. Теперь, когда дверца была открыта и внутрь попал кислород, бактерии, несомненно, взялись за дело. Воительница наконец сгниет.

Ариэль вошел опасливее, чем первый раз, поскольку знал, что его ждет покойница, и поскольку собирался ее обокрасть.

В свои последние минуты, одиннадцать тысяч лет назад, Альтисса собралась и применила технику, освоенную в учебном лагере. Она замедлила дыхание, уменьшила частоту сердцебиений. Это потребовало титанических усилий, но у нее получилось, потому что она входила в смерть с решимостью. Операторы были зациклены на решимости. Выполняй задачу, Альтисса.

Техника была впечатляющая, но в основе ее лежало тщеславие. Они слишком много думали о том, какими увидит их другой оператор, когда обнаружит труп. Или если не оператор, то мальчишка из далекого будущего.

Ариэль подошел ближе. Я ощущал его страх и в то же время щекочущий зуд глупости. Теперь я понимал, что случилось в его первый визит. Тогда он не понял, что Альтисса мертва. Видя ее спокойное, не тронутое временем лицо, мальчик вообразил, что она спит непробудным сном, – этот сюжет он знал из игры в Строматолите. Собравшись с духом, он наклонился и поцеловал ее в губы – быстро, в одно касание.

Его придурочная романтическая выходка и создала для меня мост. Да, эта моя история началась лишь потому, что мальчишка верил в нелепые сказки. Храбрый, любознательный, неуемный и романтичный. Он нравился мне все больше и больше.

Альтисса умерла, сжимая свой меч Минимизатор Сожалений. Все их мечи звались дурацкими именами. Если я был Альтиссиной памятью, то меч – ее честолюбием. Минимизатор Сожалений отличался коварством и злопамятностью. Его клинок и рукоять хранили безупречную матовую белизну. К ним не приставала никакая грязь, ибо меч был так же тщеславен, как операторы.

Теперь Ариэль знал, что Альтисса мертва, но по-прежнему обращался с ней очень нежно. Он разогнул ее пальцы, легкие и сухие, как мертвые веточки, и потянулся к мечу.

Таким образом я воссоединился с извечным врагом. Наверное, это было неизбежно.

МЩЕНЬЕ! – раздался голос меча, словно звон кимвала.

Ариэль от испуга выронил его, и меч с лязгом упал к ногам Альтиссы.

Воительница смотрела на него безмятежно.

Ну да, меч умел говорить. По большей части глупости.

Ариэль тронул пальцем навершие рукояти.

Что война? – спросил меч.

– Войны нет, – ответил мальчик и приложил к мечу два пальца.

Нет войны? – Меч задумался. Так начнем ее!

– Бывают поединки между рыцарями, претендующими на королевский трон. – Продолжая говорить, Ариэль перебирал пальцами по рукояти, мало-помалу продвигаясь все дальше. – Они стараются друг друга не поранить, но бывали несчастные случаи.

Он обходился с мечом, в точности как с нервной гончей.

Мы заключим союз с самыми могущественными рыцарями, а после их предадим.

– Сегодня моего брата Кея посвящают в рыцари, и у него нет меча...

Или мы можем просто перебить их всех разом. Так, возможно, будет даже лучше.

– ...и если ты будешь умничкой и успокоишься, я вручу тебя Кею.

Он сжал рукоять и рывком поднял меч с пола. Клинок у Минимизатора Сожалений, при всей неуравновешенности его характера, был сбалансирован идеально.

Отлично. Вручи меня. Я составлю планы.

Ариэль с сомнением взглянул на меч. Я хотел, чтобы он оставил клятую железяку здесь... почти хотел. Минимизатор Сожалений меня бесил, однако он обладал мощными способностями и был еще одним беглецом из моей эры. Когда вы одиноки, даже ненавистный товарищ – все равно товарищ.

Ариэль выбрался из пещеры и двинулся к деревне. Меч он нес неуклюже, волоча острие по снегу.

Человеческое тело, помимо многого другого, еще и сеть. Покуда Альтисса Пракса была моим объектом, мы все разговаривали между собой – ее кишки, железы и я... но, честно скажу, собеседники из них не особо интересные. Меч – другое дело. Я через ладонь мальчика отправил ему холодное приветствие.

Хронист! – зашептал меч вибрацией в ладони мальчика. Что произошло?

Я объяснил, что нас спасли из Альтиссиной могилы, что минули тысячелетия, что люди по-прежнему существуют – вот один из них, – но от породившей нас могучей культуры не осталось и следа.

Значит, мы последние из антов, подытожил Минимизатор Сожалений.

Итак, последние представители самой успешной цивилизации на планете – памятливый грибок и говорящий меч. Немало антских философов нашли бы это уместным и даже забавным. Уже хоть что-то.

Мы можем сделать из мальчишки Альтиссиного наследника, сказал меч. Я обучу его искусству войны. Ты будешь записывать мои победы. Он возобновит войну с драконами.

– Ты что-то говоришь? – спросил Ариэль. – Прекрати. Мне щекотно.

Когда мальчик вышел из-под деревьев, сенсоры меча прочесали долину. Он объявил:

Ты можешь завоевать это поселение. Это будет легко. Я тебя научу.

– Мне незачем...

Мы покараем твоих врагов.

– У меня нет врагов, – сказал Ариэль.

Есть, прошипел меч, и если ты этого не осознаешь, значит они тем более опасны.

В деревне процессия оруженосцев как раз выходила из церкви. Кей шагал вместе с другими. Ариэль глянул на меч и сказал:

– Ты должен молчать. Если поставишь моего брата в неловкое положение, я выброшу тебя в речку. Тогда ты больше никого не завоюешь и не покараешь.

Меч не ответил.

Мальчишка ввинтился в толпу на церковном дворе. Оруженосцы ждали, теребили свои одеяния и подначивали друг друга, покуда служительница зачитывала длинную церемониальную речь.

Ариэль протиснулся ближе и зашептал брату:

– Кей! Глянь!

Кей, увидев ношу Ариэля, от изумления раскрыл рот и тут же расплылся в улыбке. Он выпростал руку из-под одеяния и принял подарок.

Ариэль стиснул зубы в ожидании непрошеного свирепого возгласа, однако Минимизатор Сожалений хранил уговор и молчал. Кей что-то зашептал друзьям, и те вытаращились на матово-белый клинок. В сравнении с ним их собственные мечи выглядели старьем. И меч в камне тоже выглядел старьем.

Волшебник Мэлори высился рядом с церковнослужительницей. Заметив волнение среди оруженосцев, он с заговорщицким видом подошел к ним.

– Что это у тебя, Кей? – спросил он. – Сам ли ты вытащил Экскалибур?

Кей нахмурился:

– Нет... это другой меч.

Мэлори перевел взгляд на меч в камне. Меч был по-прежнему в камне. Красивые черты волшебника омрачились. Гробовым голосом он спросил:

– Что значит «другой»?

Церковнослужительница перестала читать молитву. Наступила тишина. Селяне озирались, силясь понять, кто сделал что-то не так и какая напасть с ними приключилась.

Кей объяснил:

– Я потерял меч, так что брат принес мне вот этот.

– Откуда? ОТКУДА? Здесь нет других свободных мечей. Только один. Вон ТОТ.

Он наставил палец на меч в камне. Когда волшебник отыскал взглядом Ариэля, мальчишка увидел страшно вывороченные белки глаз.

– Ты... должен был... взять... ТОТ.

Ариэль окаменел от смущения:

– Я думал... тот меч... не вынимается...

Лицо волшебника приняло холодное выражение. Он подошел к камню и тяжело сел.

– Столько времени псу под хвост.

Церковнослужительница прочистила горло:

– Мне про...

Мэлори произнес слово,

и оно зазвенело у Ариэля в ухе, как комар, но не влетело внутрь. Оно ему не предназначалось. Церковнослужительница осеклась на полуслове, гул толпы стих. Все во дворе вдруг ощутили сильнейшую усталость, и все – даже Кей и оруженосцы – принялись высматривать место, где бы прилечь. Они опустились на снег, закрыли глаза и уснули.

Не уснул только Ариэль.

Он стоял вместе с Мэлори в пузыре вневременья. Речка по-прежнему мелодично журчала, неподвластная чарам волшебника. Ариэль в ужасе глядел на брата; под щекой у Кея поблескивал, тая, снег.

Мэлори устремил взгляд на мальчика.

– Ариэль де ла Соваж, – тихо сказал он. – Иди со мной.

Ариэль не двинулся с места.

– Идем в мою башню. Ты же хотел ее увидеть? Я покажу тебе мою лабораторию. Сварю нам с тобой кофе.

– Я лучше останусь здесь, – ответил Ариэль, никогда не слышавший ни про какой кофе.

– Я могу тебе приказать. Если потребуется, – отрезал волшебник.

– Не понимаю, – отважно произнес Ариэль.

На самом деле он понимал, хотя бы отчасти. Сцена легла ему на сердце тик-в-тик, поскольку отвечала на вопрос, никогда его не отпускавший: вопрос о собственном особом предназначении.

И все же он чувствовал, что войти в башню волшебника значит погибнуть.

Ариэль стоял, ликующий и напуганный. Мне такое сочетание не нравилось.

Мэлори продолжал:

– Хорошо. Мы поговорим здесь. Ариэль де ла Соваж, я обеспокоен. Этот меч был создан для тебя.

Он подошел к камню и легко вытащил Экскалибур из наковальни.

Ариэль ахнул. Меч заманчиво блестел.

– Камень – мое творение. Как и деревня. Как ты.

От такой прямоты у Ариэля застучало в висках.

– И все же ты не вытащил меч. Почему?

– Я нашел другой, – просто ответил Ариэль.

Волшебник нахмурился:

– Другой не должен был тебя удовлетворить. Шаблон впечатан в твои клетки. Разве ты его не чувствовал? Или мой замысел настолько несовершенен?

– Конечно, я его чувствовал, – тихо ответил Ариэль. Сперва ликование и страх; теперь спокойствие и холодный ужас. – Однако есть и другие замыслы.

Волшебник пристально его разглядывал:

– В следующий раз я буду к ним предельно внимателен. Очень сожалею.

Последние слова ознаменовали некое решение. Ариэль видел это по лицу волшебника. Ликование улетучилось. Спокойствие испарилось.

– Прощай, Ариэль де ла Соваж, – сказал волшебник.

Сейчас мальчик наконец-то понял, что это обращение не насмешка. И ему стало жутко.

Волшебник произнес слово. Оно звучало так:

и если другое слово было комариным писком, то это грянуло колоколом. Оно погрузило бы мальчика в сон, от которого тот бы никогда – я точно знал, что никогда, – не проснулся бы.

Ариэль его не слышал. Я перехватил слово в его ушах, спалил дотла в его крови. Хронисту так делать запрещено; не чуточку запрещено, а запрещено настрого. Искажать чувства объекта? Никогда. И это не просто запрещено, а еще и опасно; я чувствовал, как часть меня надорвалась. Не из-за мощного волшебникова заклятья; просто не впустить его в мальчика стоило титанических усилий. Слово могло значить «опасность». Оно могло значить «беги».

Волшебник рявкнул его вновь,

и вновь я заткнул мальчику уши. Слово било, как таран, но я удерживал ворота слуха, покуда Ариэль бежал. Сзади доносились крики, галдели, просыпаясь, оруженосцы, звонко разносился возмущенный голос Кея.

Волшебник снова взревел, но его заклятье утонуло в гомоне, а к тому же Ариэль был уже за деревьями.

Золотой олень

Прихлынул сладкий адреналин. Я отлично знаю этот кайф от опасности, один из величайших даров биологии: время замедляется, мир обретает хрустальную четкость. Он был бы прекрасен, если бы ему не сопутствовал трындец.

Ариэль бежал к своему тайнику и наблюдательному посту – крестику на карте. Достигнув обрыва, он соскользнул по гладкому камню, приземлился на карниз и забился в трещину. Только там мальчик разрешил себе передохнуть.

Острым взглядом он изучал сумятицу в замке. Рыцари, сбившись гуртом, нестройным шагом возвращались в замок. Жители разбрелись. Ариэль высматривал волшебника, а лучше Кея, но ни того ни другого не нашел.

Пошел мелкий теплый дождик. По всей долине снег превращался в серую кашу. Ариэль сгреб с карниза несколько блестящих снежинок и поднес к губам.

С завороженным ужасом он смотрел, как из замка высыпали егеря. Вокруг них вились гончие. Лай и визг отдавались эхом. Каждый егерь выбрал свою тропку. Они шли прочесывать долину.

– Но меня они не найдут, – тихо сказал Ариэль.

И конечно, оказался прав. Стемнело. Собаки, верные мальчику, водили егерей дикими кругами вверх и вниз по склонам долины, старательно держась подальше от Ариэлева тайника. Он смотрел, как между деревьями движутся фонари егерей.

В замке узкие окна вспыхивали с яркостью и частотой молний. Работу волшебника сопровождал низкий протяжный вой, эхом разносившийся по долине. Кабал. Когда вой затихал, свет мерк. Что там волшебник творит в обществе пса, Ариэль понятия не имел.

Он поднял взгляд. В небе багровела драконья луна, ужасая своей полнотой. Ариэль отодвинулся от края трещины, подальше от мертвенного света. Сочетание реальности наверху (драконы) с долиной внизу (волшебник) никак не складывалось во что-нибудь осмысленное. Меч в камне ничего не прояснил. У меня даже гипотез не было.

Дождь припустил сильнее. За стеной воды Ариэль уже не видел долины. У него сводило живот. Несчастный и одинокий, он забился еще глубже в трещину.

Ариэль проснулся от стука потревоженных камешков и увидел, как на карниз спрыгнула худощавая фигура. Кей! Волосы у старшего брата насквозь вымокли от дождя.

– Вот ты где! – воскликнул Кей. – Я тебя всю ночь искал. У тебя слишком много тайников.

Вообще-то, этот, самый секретный тайник Ариэль Кею не показывал. Как брат его нашел?

– У тебя есть друзья, про которых я не догадывался, – сказал Кей. – А может, не догадывался и ты сам. Идем, посмотришь.

Покуда Ариэль спал, дождь прекратился. Мальчик выбрался из трещины обратно на лесистый склон. Здесь, озаренный лунным светом, стоял золотой олень.

– Он привел меня к тебе, – объяснил Кей.

Ариэль смотрел, раскрыв от изумления рот. Олень был могучий, увенчанный длинными темными рогами, которые наверху круглились в подобие чаши, удерживающей нечто яйцевидное.

Ариэль осторожно подошел ближе. Олень смотрел на него сияющими глазами.

Нечто яйцевидное оказалось ульем: он лежал меж оленьих рогов, приклеенный к ним смесью воска и волоса. Пчелы кружили над мордой оленя, ползали в его меху. Наверное, там было восхитительно тепло.

– Это на него охотятся рыцари, – шепнул Кей.

Золотой олень, которого Ариэль – да и, наверное, никто – прежде не видел. Зато его зов знали все – далекий трубящий звук, музыкальный и печальный, изредка оглашал долину.

Из основания улья сочился мед, широкими полосами стекал по оленьим рогам, по морде, на нос. Покуда Ариэль смотрел, олень высунул огромный багровый язык и слизал мед.

Олень смотрел на братьев блестящими глазами. Он вновь слизнул мед. По всей его морде ползали пчелы. От этого зрелища у Ариэля зачесался нос.

Рога торчали грозно, однако мальчик был голоден и вдобавок любопытен, поэтому он обмакнул кончик пальца в мед и тоже лизнул.

Вкус был насыщенный, чуть смолистый. Ариэль видел порхающих в лесу пчел, но не знал, откуда они берутся. Он в жизни не видел улья, не пробовал меда. Все его чувства полыхнули восторгом. Они с Кеем набрали себе порции побольше.

Здесь, в далеком будущем, пчелы раздомашнились. Они завербовали сильного партнера и убедили его не сбрасывать рога. Судя по всему, они соблазнили его пожизненной бесперебойной поставкой меда.

Замок и деревня, такие странно знакомые, могли быть только иллюзией. Настоящее будущее составляли насекомые, восставшие против пауков, и пчелы, разъезжающие зимой на мощной мобильной базе.

Одиннадцать тысяч лет – и на Земле все набекрень.

– Пчелы хотят знать, отчего ты сегодня не в теплом замке, – сказал олень.

– Волшебник сошел с ума, – объяснил Кей.

– Волшебник всегда был безумен, – возразил олень.

– Мы не замечали... – тихонько ответил Ариэль.

– Вы многого не замечали. Пчелы сказали бы вам, если бы вы умели слушать.

Ариэль попытался смотреть на пчел; попытался увидеть в них единую сущность, друга. Это оказалось слишком сложно, поэтому он вновь перевел взгляд на оленя.

– Что мне делать?

– Ты ничего сделать не можешь, – ответил олень.

Пчелы заклубились, зажужжали. Ариэль смотрел, как несколько представительниц опустились оленю на нос и завиляли брюшками. Олень наблюдал за ними, скосив глаза.

– Ясно, – сказал он наконец себе, или пчелам, или себе и пчелам. – Да, возможно.

Он вновь посмотрел на братьев:

– Пчелы говорят, вам надо разыскать лорда Людовода.

Кей шумно вдохнул.

– И этот лорд нам поможет? – спросил он.

Пчелы облачком мысли вились вкруг оленьей головы.

– Безусловно, – сообщил олень.

– Тогда мы пойдем его искать, – сказал Ариэль. – Где он живет?

Пчелы затанцевали, и олень перевел:

– Он обитает в Смертельной крепости, в ближайшем болоте. Пчелы летают туда по весне, когда цветет мирт. В эту пору мед у них очень... крепкий.

– Я никогда не слышал про болото, – заметил Ариэль.

– Далеко до него? – спросил Кей.

– Для пчел – час лету. Для меня – утренняя прогулка. Для вас... дольше.

Пчелы завиляли брюшками, и олень продолжил:

– Но они говорят, дорогу отыскать легко, если идти на запах падуба.

– У нас не такой чуткий нюх, – пробормотал Ариэль.

– Значит, для вас путь будет труднее, – просто ответил олень.

– Ты можешь нас проводить? – спросил Кей.

– Пчелы ответили бы «да», – вздохнул олень. – Потому-то ответственность и поручена мне. Егеря вашего волшебника бродят по лесу, все разом. Я должен уйти на более высокие склоны.

Пчелы затанцевали; олень фыркнул:

– Они называют меня жестоким. Я часто беру бремя отказа на себя, чтобы им оставаться добрыми. Мы желаем вам всего хорошего.

Олень повернулся и ушел в лес. Пчелы вились у его рогов, и Ариэль гадал, выкрикивают ли они слова прощания.

У меня мысли шли кругом от того, что следовало из оленье-пчелиной политики. Вот, думал я, образец для моих отношений с мальчиком. Ариэль не так силен, как олень. Я не так полезен, как пчелы. Покамест.

Кей повернулся к Ариэлю:

– Надо найти лорда Людовода в его Смертельной крепости. Я ничего не знаю про болото, но если кто его и может отыскать, так это ты.

Ариэль кивнул. На его губах еще чувствовалась сладость меда.

– Наши друзья ждут в таверне, – объявил Кей. – Мы расскажем им, что нашли союзника, который одолеет волшебника!

Комитет по противодействию волшебнику

На краю леса братья помедлили, опасаясь вступить в залитую лунным светом деревню. Небо расчистилось, и волшебниковы егеря несли дозор с ленцой. Ариэль наблюдал, как они бродят по улице, заглядывают за дома и перешептываются. В ночи раскатывался хриплый смех.

– Когда я уходил, они были еще в замке, – сказал Кей.

Ариэль скользнул взглядом по дальнему склону долины вверх, где в клочковатом небе что-то выгрызло кусок из луны.

– Кей, глянь, – прошептал он.

Выгрыз увеличивался.

– Это магия лорда Людовода! – чересчур громко вырвалось у его брата. – Он уже нам помогает.

Ариэль так не думал – он видел много лунных затмений, и Бетельгауза объяснила ему природный механизм, – однако не стал спорить, а просто кивнул.

Медленно-медленно тень Земли наползала на луну и примерно за час накрыла ее совсем. В додраконьи времена при затмениях на небе оставался красноватый диск, но сейчас луна полностью исчезла за пыльной пеленой. Ее светильник угас, и Соваж погрузился во тьму.

Братья обошли деревню по задворкам и пробрались через кабачковое поле, скрытые от глаз той самой пшеницей, которую селяне выращивали по указке волшебника.

Когда они подошли к таверне, дверь распахнулась. Изнутри зазвучала арфа, быстрое арпеджио явственно говорило: «Давайте сюда!»

Братья забежали внутрь, дверь за ними захлопнулась. Мгновение они были в темноте, затем фонарь включился на самую малую мощность.

В таверне бард Джесс охранял дверь. У окна, выглядывая наружу, стояла Элиза. Здесь же была мадам Бетельгауза, а кроме того, оруженосцы Гал и Перси. У последнего на скуле темнел свежий синяк. Минимизатор Сожалений лежал на столе.

...испепелить волшебника, шипел меч.

– Он говорит! – доложил Перси.

– И его не заткнуть, – добавил Гал. Он взял меч, повертел клинком в воздухе. – Страшный зануда, но очень легкий.

– Я достал его из гробницы, – сказал Ариэль. – В пещере, внутри ледника. Там лежит принцесса. Мертвая!

Альтисса Пракса фыркнула бы, узнав, что ее назвали принцессой.

– Что тут происходит? – спросил Кей.

– Всем запрещено выходить на улицу, – ответил Перси. – Егеря обходят деревню дозором. Рыцари... думаю, они спят.

– Это все мелочи, – вмешалась мадам Бетельгауза. – Луна скрылась. Все планы пошли наперекосяк. В прошлом я назвала бы это дурным знамением... но сегодня это говорит, что волшебник обескуражен!

– Так обескуражим его еще больше! – воскликнул Джесс. – Я объявляю открытым первое и последнее заседание Комитета по противодействию волшебнику.

Ариэль оглядел собравшихся:

– Вы мне поможете?

– Чем сумеем, – ответил Гал. – Только я не знаю, что можно сделать.

Перси нахмурился:

– От наших мечей никакого проку. Волшебник нас всех усыпит.

– Мадам, вы слышали про лорда Людовода? – спросил Ариэль.

Мадам Бетельгауза немного помолчала.

– Нет, – сказала она. – Вроде не слышала. Кто он? От кого ты что-нибудь узнал, если не от меня?

Ариэль начал объяснять, но поскольку рассказчик из него был ужасный, он завис на описании медового вкуса, так что пришлось Кею заканчивать вместо брата.

– Если этот лорд Людовод может нам помочь, то вам надо его найти, – сказала Элиза. – Вы должны покинуть Соваж!

Это было простое утверждение, но оно заполнило собой всю таверну. На всех лицах ясно читалась растерянность. Что эти люди знают про уход из Соважа? Ничего. За пределами долины карта Ариэля блекла в дефолтный серый.

Они не просто в жизни не покидали долину; они даже не слышали, чтобы кто-нибудь ее покидал. Они не слышали, чтобы кому-нибудь приходила в голову такая мысль.

Единственным исключением был волшебник, свободно прилетавший и улетавший на самолете. Однако даже до своей зловещей перемены Мэлори представлялся... исключительным.

Останьтесь и сражайтесь, сказал меч. Я создан для битв. Я научу вас сражаться.

– Где ж это болото? – задумчиво произнес Гал.

– На юге, где еще? – ответил Кей. – На севере ледник. На востоке и на западе – горы.

Они жили в аккуратной коробке – в клетке. И сами этого не понимали. Как они могли не понимать?

– Значит, надо идти туда, – сказал Гал. – На юг, вдоль реки.

– Дорогу охраняют, – заметил Перси. – И не только егеря. Волшебник создал чудовище. Ангулас Саргассо видел, как оно выходило из башни. Великанское.

– Ангуласу Саргассо великаны мерещатся почти каждую ночь, – возразил Гал.

– Чудовище или нет, попытаться надо, – сказал Кей.

– Прекратите! – вскричала Бетельгауза. – Вы думаете, можно просто уйти из Соважа?

Она тяжело протопала в дальнюю часть таверны и в ледяном молчании вернулась с одной из двух бесценных карточных колод. С закрытыми глазами наставница перетасовала карты, пробормотала заклинание и велела Ариэлю подснять. С томительной медлительностью она вытащила карту: восьмерку котлов.

– О, замечательно, – весело объявила Бетельгауза. – Да, вы можете просто уйти из Соважа.

– У волшебника может быть другое мнение на сей счет, – сказал Джесс. – Я не знаю, как вы проберетесь мимо его замка, если егеря несут дозор. – Бард выглянул в окно. – И возможно, чудовище тоже.

Волшебник думает, будто вы заперты здесь с ним, прошипел Минимизатор Сожалений. Однако волшебник заблуждается. Он заперт здесь с вами.

Мадам Бетельгауза с сомнением посмотрела на меч, затем подошла к Ариэлю.

– Ученик мой, – сказала она. – Шел сегодня ночью дождь?

Дождь и впрямь шел.

– Я заметила, ветра нет.

Ветра действительно не было.

– Какая часть ночи самая холодная?

Перед рассветом, это Ариэль знал.

– Итак... что будет утром?

– Туман! – воскликнул Ариэль.

– Ночь была долгая и холодная, ее зябкость станет вам плащом. Если это не поможет, значит не поможет ничто. Незримые планеты положили начало нынешним событиям. – Она взмахнула рукой, открывая третий глаз. – Полагаю, сейчас приотворилась возможность. Мы узнали правду о своем положении.

– Мы узнали, что Соваж – тюрьма, – подхватил Гал.

– Мы узнали, что волшебник – тиран! – добавил Перси.

– Более того, – внезапно вставил Джесс. – Летом, очень поздно вечером, я подглядел... понимаете, я думал промыслить себе чего-нибудь съестного. Во дворе замка я увидел, что волшебник говорит с человеком, одетым во все полосатое. Человек во всем полосатом спросил: «Готов ли мальчик?» А волшебник ответил: «Почти».

– И ты ничего нам не сказал! – возмутилась Элиза.

– Я думал, мне почудилось! – ответил Джесс. – В воздухе открылась дверь – дверь на сияющую, ярко озаренную равнину – и полосатый шагнул сквозь нее. Закружил ветер, во дворе поднялось облако пыли. Я убежал и больше об этом не думал, потому что хватил пива – изрядно хватил – и боялся волшебника. Не зря боялся!

– Если бы ты нам сказал, Ариэль мог бы уже уйти, – возмутилась Элиза. – Мы все могли бы уйти.

– Еще не поздно, – храбро произнес Кей. – В тумане мы пройдем вдоль реки, все мы вместе. И найдем лорда Людовода в его Смертельной крепости.

Мадам Бетельгауза хмыкнула:

– Волшебник преследует Ариэля. Легче ли твоему брату будет ускользнуть вместе с шумной бестолковой оравой? Конечно нет. А мы именно что шумная бестолковая орава. Кей, пойдешь ты. Мы останемся здесь.

Джесс решительно кивнул и объявил:

– Комитет по противодействию волшебнику объявляю распущенным!

Им предстояло идти по тропе вдоль реки, мимо замка, преграждавшего выход из долины, – его было никак не обогнуть. Близилось утро. Ариэль чувствовал, что времени у него слишком мало – некогда подумать, составить планы, подготовиться. Попрощаться.

Дверь таверны распахнулась, и вошел мастер Гек, а с ним гончая Юдзу. Почуяв общую взвинченность, она заскулила.

– Я кое-что принес, – объявил Гек.

Из большого заплечного мешка он извлек лук и колчан Кея. Мальчик восторженно завопил. За луком последовали два ножа, по одному на брата, моток веревки и маленький переносной обогреватель с заряженным аккумулятором – его должно было хватить на целую ночь.

Псарь вновь запустил руку в мешок.

– Я сделал их большими, на вырост. А пока будут заодно служить вам одеялами.

Он протянул братьям по кожаной куртке, пахнущей свежевыдубленным мицелием.

Кей вскрикнул от восторга.

– Они замечательные! – сказал Ариэль.

Мастер Гек показывал свою любовь не объятиями и не цветистыми словами, а вот так – мастеря вещи.

Куртки оказались жестковатые, зато с множеством удобных карманов. Кеева была подбита шелковистым пушком, который мадам Бетельгауза добывала из брошенных коконов, Ариэлева – без подкладки, поскольку Гек знал, что мальчику вечно жарко.

Ариэль ощупал карманы, над которыми мастер явно трудился много недель. В самом внутреннем он нащупал знакомый прямоугольник – Строматолит. Теперь был его черед вскрикнуть от радости.

Джесс совершил набег на кладовую таверны, и братья набили карманы хлебом, козьим сыром и дикими яблоками.

– Туман сгущается, – сказала мадам Бетельгауза. – Иди сюда, мой ученик.

Ариэль благодарно наклонился к ней, и она приложила руки к его щекам.

– Мой милый ученик. – Ярко лучились очи Бетельгаузы, когда она шептала: – Помни, что́ мы видели в небе. Невозможное стало возможным. Вперед!

Через горловину

Деревня преобразилась. Туман спрятал дома, окна замка светились тусклыми пятнами. С той стороны донесся лающий вой. Ариэль хорошо его знал.

– Я не боюсь Кабала, – прошептал Кей. – Только его хозяина.

Братья прокрались к реке. Через десяток шагов Ариэль обернулся, но таверна уже едва угадывалась во мгле. Последнего прощания не будет.

Кей не бежал, но двигался быстро и уверенно. Они миновали церковный двор, где смутно темнели камень и наковальня.

В тумане вновь раздался вой.

Братья крались близко к зарослям тростника. Слышалось лишь журчание реки, мастерицы убегать из Соважа. Ее песня звучала ободряюще.

Братья дошли до самого узкого отрезка дороги, где между рекой и замком втиснулось летное поле волшебника. Ариэль был уверен: если пройти здесь, Мэлори каким-то образом их почувствует – точно так же, как если бы ему наступили на ногу.

Они вступили на поле. Хруст заиндевелой травы под ногами отдавался у Ариэля в ушах раскатами грома. Вокруг все было по-прежнему тихо.

Кей теперь шагал быстрее. Лицо у него заострилось, что пугало, – Кею раньше не случалось нервничать. Братья продолжали идти, тень замка за спиной уменьшалась.

Засияло солнце. Утром его свет всегда проникал в долину поздно – сейчас это время настало.

Борта долины сужались, подходя почти к стремительному потоку. Такие же глыбы, что валялись повсюду, – вроде камня на церковном дворе – здесь были навалены одна на другую и сглажены быстрой водой. Река, бурля и пенясь, устремлялась в горловину.

Идти было все опаснее. Братья карабкались и скользили на валунах, хватались за нависающие корни деревьев.

Из-за тумана и пугающего сознания, что знакомая долина осталась позади, Ариэля преследовало чувство, будто они выходят за пределы реальности. Как будто дальше, как на карте в Строматолите, будет только дефолтный серый. Его устоявшийся страх перед волшебником теперь соперничал с растущим страхом перед неведомой пустотой.

– Отчего мы никогда сюда не ходили? – вслух удивился Кей.

Ариэль, который столько обходил и обследовал, ответить не мог.

Вой раздался снова. Впереди.

Кей застыл.

Фигура, выступившая из тумана, была не псом, а скорее могуче сложенным человеком с песьей головой или, может быть, могуче сложенным псом с телом человека. Он шел на двух ногах, и у него была голова Кабала, морда Кабала, выражение Кабала, злобное, как всегда.

Кей натянул лук и пустил стрелу. Кабал отбил ее в сторону. Кей пустил еще одну, за ней еще. Кабал отбил первую и дал второй вонзиться себе в живот. Не глядя, он выдернул ее и отбросил.

Прикажи мне, шипел Минимизатор Сожалений из ножен у Кея на боку. Прикажи мне!

Как вилкой по грязной сковороде.

Сзади, со стен замка, загремел в тумане голос волшебника Мэлори.

– Ариэль де ла Соваж! – ревел он с нечеловеческой громкостью. – Мы можем покончить дело миром. Сном.

Кабал двинулся на братьев. По всему его телу проступили алые швы – на суставах, на шее. Он не рычал и не лаял, только всем своим видом изображал невыносимую скуку.

Я могу помочь, только если ты прикажешь! – проскрежетал меч.

– Коли так, я приказываю! – крикнул Кей.

Из артиллерийских портов меча вылетели два снаряда, каждый не больше рисинки. Каждый с хлопком включил свой крохотный двигатель, и они понеслись по спирали, бесцельно, словно пара бабочек в брачном танце.

Когда уже казалось, что снаряды просто исчезнут в тумане, их двигатели сверкнули фиолетовым. Траектории снарядов разошлись, и каждый полетел к своей цели, словно его тянуло магнитом.

Два взрыва проделали в мире дыру, раздробили камни, разогнали туман. Голос волшебника утонул в двойном раскате грома. Ариэля с Кеем подняло в воздух и бросило на траву.

Теперь, когда туман рассеялся, Ариэль отчетливо видел груду камней на месте, где прежде стоял человекопес. Узкое горло долины было завалено, река, бурля и рассыпаясь брызгами, била в каменную преграду.

Ариэль прежде не видел и даже вообразить не мог такой разрушительной силы. Кабал исчез – то ли его уничтожило взрывом, то ли завалило, то ли он сбежал. Что с волшебником, Ариэль не знал, однако больше голос Мэлори не раздавался.

Кей ощупывал упавшие глыбы, ища проход. Он нашел щель, но не смог в нее протиснуться.

– Попробуй ты, – сказал он.

Ариэль с сомнением попробовал. Валуны сжимали крепко, и он бы не пролез, не упрись брат обеими руками ему в зад и не толкни со всей силой. Плечи куртки проскребли о камень – голую кожу содрало бы, – и Ариэль оказался на другой стороне.

Он обернулся и увидел брата, смотрящего в щель между камнями.

– Ты тоже пролезешь! – крикнул Ариэль. – Я буду тебя тянуть!

– Я не пролезу, – сказал Кей. – Счастье, что пролезть удалось тебе: из нас двоих ты лучше умеешь ходить по лесам. У тебя есть задача! Найди лорда Людовода. Скажи ему, что волшебник взбесился. Приведи его сюда!

– А ты?

– Я вернусь к Галу и Перси, и мы уйдем в лес. Разыщем какой-нибудь твой тайник. – Глаза у Кея сверкнули. – Будет хоть какая польза от нашего обучения. Насчет волшебниковых чар не тревожься – до твоего возвращения мы заткнем себе уши.

– Я скоро вернусь! – пообещал Ариэль.

В стороне замка затрубили рога.

– Вот, возьми, – сказал Кей, просовывая меч в щель.

Нет! – взвыл меч. Я хочу остаться и вступить в бой! Мой последний снаряд может обрушить замок. Прикажи мне!

– Нет, – твердо ответил Кей. – Ты отправляешься с Ариэлем.

Ариэль принял Минимизатор Сожалений, чувствуя себя жалким и несчастным.

– Прости меня. Надо было мне вытащить меч из камня.

Кей глянул на него как-то странно:

– Тот меч застрял намертво. Я много раз пытался его вытащить. Ариэль... у меня такое чувство, будто я проснулся от сна. А у тебя?

Он через щель пожал Ариэлю руку, повернулся и быстро пошел обратно.

– В лесу с нами все будет хорошо! – крикнул он. – Но лучше приведи лорда Людовода поскорее, кто бы он ни был!

– Что, если я не отыщу его крепость? – чуть не всхлипывая, спросил Ариэль.

– Кого-нибудь найдешь! – крикнул Кей. – Ты же не думаешь, что наша деревня единственная в мире?

Он спросил это риторически, чтобы подбодрить брата, но когда Кей исчез, убежал назад к замку с его опасностями, вопрос так и остался висеть в тумане.

Спойлер

Небо просветлело, явив новый мир.

Лес был очень густой и сильно отличался от того, что рос на крутых склонах вокруг Соважа. К соснам примешивались широколиственные великаны. На выходе из долины река разливалась шире и замедляла течение. Она петляла между древесными стволами; тихие заводи подернулись тонкой корочкой льда.

Устало бредя вперед, Ариэль обдумывал свое решение – снова и снова вертел его в голове. Воображал, как бы развивались события, вытащи он меч из камня. Возможно, с помощью Кея ему бы удалось прогнать волшебника, занять трон, принести Соважу мир и покой... Он стал бы королем, хорошим королем...

Вернуться Ариэль не мог. Ни при каком раскладе. И все равно оставался накрепко привязан к истории, для которой его создали. Он поворачивал с внезапным намерением идти обратно, через десять шагов вновь поворачивался и шел дальше. Буквально ходил кругами, в то время как позади нас волшебник снаряжал погоню.

Поэтому я совершил то, что у антов считалось смертным грехом.

Я все заспойлерил.

У широкой мелкой реки, в свете занимавшегося дня, я рассказал мальчику про Артура, сына Утера. Как тот был воспитан сэром Эктором, и вытащил меч из камня, и стал королем древней страны под названием Англия. Я рассказал, как Артур женился на Гвиневере и основал Круглый стол в Камелоте.

Я рассказал про Ланселота, самого одаренного из рыцарей, который стал лучшим другом Артура.

Про Пелинора, который выследил и приручил Зверя Рыкающего, которого некоторые называют Искомой Зверью, после чего возглавил отряд Зверских всадников.

Про Гавейна, богатейшего из рыцарей, который днем кутил при дворе, а с наступлением темноты надевал доспехи и превращался в недремлющего Зеленого Рыцаря.

Это были просто версии слышанных мною историй.

Речушка превратилась в настоящую реку, питаемую ручьями из других долин. Отыскивать сухую тропку на заболоченных берегах было все труднее. Местами Ариэль шагал по мелководью. Башмаки увязали в грязи. Небо между корявыми сучьями дубов было розовато-оранжевым.

Я рассказал мальчику, чем все кончилось: жестокими чарами феи Морганы и обреченным романом Гвиневеры с Ланселотом.

– С Ланселотом?! – переспросил он. – Я думал, они были друзья!

Я рассказал о последнем бое с Мордредом, который пустил в ход латную перчатку, усаженную магическими камнями.

И наконец, я рассказал, как Артур уплыл на Авалон.

Мальчик надолго притих.

– Что ж, – проговорил он. – Полагаю, теперь я ничего из этого делать не должен.

Да. Он мог сделать что-нибудь другое.

Река распалась на лабиринт рукавов, петляющих в зарослях мокрого тростника.

Исполинские стрекозы – размах крыльев у них был больше, чем размах рук у Ариэля, – носились над тростником, искрясь самоцветами. Одна зависла близко – чересчур близко, – раздумывая, не перекусить ли мальчиком. Слишком хлопотно, решила стрекоза и унеслась прочь.

На кочке, укрытой в кольце тростника, мальчик сел сжевать горбушку хлеба. Земля была мокрая, но ему это ничуть не мешало – он привык к холоду в лесу.

Твой враг нас преследует, прорычал Минимизатор Сожалений.

– Откуда ты знаешь?

Всегда нужно допускать мысль, что за тобой погоня.

Ариэль шел по земле, где находил ее, а где не находил – шлепал по воде. Через какое-то время он устал, так что отыскал еще кочку и лег рядом с тростниками. Его дыхание клубилось в воздухе.

– Я не был готов к тому, что все переменится, – сказал Ариэль.

Я чувствовал его тоску по утраченной беспечности. Все казалось случайным и несправедливым. Однако если бы этого не произошло, он бы вытащил меч из камня и погиб. Тут у меня сомнений не было.

Он начал новую историю.

– Какую историю? – спросил Ариэль. – Я заблудился в болоте.

Спрашивать у хрониста: «Какую историю?» – можно в одном случае: если вы правда хотите ее услышать. Ариэль побрел дальше, а я рассказал ему всю историю Земли.

Каменный сплюснутый шарик обретает вкус к жизни (бульон, молнии). Розоватая точка. Миллиард скучных лет. Кислородная революция. Большая гулянка, которую прихлопнул метеорит. Катастрофа.

Ранние люди. Хитрые орудия. Дружелюбные волки.

Поздние люди. Горящие кусты. Думающие камни.

Катастрофа.

Анты. Сперва ненормальные, как человек, которого только-только разбудили. Затем – полное пробуждение.

Полпланеты отведено для носорогов, анчоусов, юкки. Чудесно.

Мои объекты до Альтиссы: гениальный Питер Лиденхолл, харизматичная Кейт Белкалис, умница Траваньян. Люди, исполненные любопытства и решимости. Люди, которые ставили задачу и выполняли ее.

Драконы.

Их тела: химерические, чудовищные, прекрасные. До того, как драконов запулили в пятое состояние вещества, они выступали в телешоу. У каждого был свой любимый дракон.

Впрочем, любовь закончилась, когда они вернулись сбрендившими.

Я рассказал Ариэлю, что у него меч Альтиссы Праксы, которая принадлежала к операторам, величайшим воителям в истории; она возглавляла отборный полк, известный как «Непобедимые и Неустрашимые жабы», на борту десантного судна «Ласко»; она сразилась с аватарой дракона Матадора типа «Клинок» на разрушенной сицилийской площади.

Чудовище было высотой с дом. Покуда Минимизатор Сожалений быстрыми залпами выпускал снаряды, Альтисса проскользнула под рукой противника и выпустила ему кишки.

Никто другой не побеждал в одиночку аватару типа «Клинок», прошептал Минимизатор Сожалений.

Ариэль был частью чего-то глубокого. Пусть он не понимал своего наследия. Пусть даже оно ему не нравилось. Это было его наследие.

– Ох, – сказал он.

Притяжение меча в камне отпустило. Мой труд не был завершен, но он начался.

Мистер (миссис) Бобр

Местность была полого-волнистой; увалы, поросшие высокой травой, плавно сменялись участками мокрого, пружинящего под ногами мха.

Высоко в небе кружил пепельный мотылек. Над водой взад-вперед носились стрекозы. Радужный тритон некоторое время крался за мальчиком, потом отстал.

Ариэль шел осторожно. Окна открытой воды становились все больше, твердых участков было все меньше. Иногда полоска земли внезапно обрывалась; тогда мальчику приходилось идти назад и выбирать другую дорогу.

Солнце тем временем стремительно опускалось.

Мальчик сел на поваленное дерево. Вся его гордость улетучилась. Навыки, отточенные на лесистых склонах, здесь были бесполезны. Он съел кусок сыра и приуныл.

И тут Ариэль услышал звуки, совершенно здесь неожиданные. Сердце заколотилось, кровь застучала в висках. Он чувствовал себя беззащитным в чужом месте, где негде спрятаться и некуда бежать.

Кто-то пел, и этот кто-то приближался.

Песня была такая:

Ариэль разглядел певца: по воде, задрав к небу морду, лениво плыл бобр. Бобров мальчик знал из Строматолита. В игре они размещались на дальних локациях. У них часто можно было купить эликсиры.

Медленно гребя, бобр распевал:

Он собрался начать по новой, когда Ариэль крикнул: «Здравствуйте!» Бобр взвизгнул от неожиданности и пропал под водой.

Через мгновение он появился ближе к Ариэлю, выпрыгнул на мох и встал на задние лапы. Мальчик восхитился водонепроницаемой сумкой, пристегнутой у него на брюхе.

– Здравствуйте, мистер (миссис) Бобр, – сказал он, припомнив обращение из Строматолита. – Извините, если напугал.

– Пустяки-пустяки, – проверещал бобр. – Приятно встретить новое лицо. Меня зовут Гумбольдт.

И он протянул лапу. Ариэль ее пожал.

– Меня зовут Ариэль. – Мальчик чуть помолчал. – Ариэль де ла Соваж.

Бобр Гумбольдт оглядел его:

– Если мне позволено спросить из любопытства, как профессионального, так и личного... что ты такое?

– Я, как уже сказал, Ариэль из замка и леса Соваж. Я бегу от волшебника Мэлори, который сошел с ума.

– Мэлори? Никогда о таком не слыхал. Я как-то видел волшебника Китона. Приятный дядечка. Ну, вообще-то, совсем не приятный. Но точно дядечка. – Гумбольдт заморгал. – Я спрашиваю, что ты такое?

Ариэль смутился. Обычно ему такого объяснять не случалось.

– Я человек.

– В жизни не видел такого маленького человека.

– Я мальчик.

Бобр визгливо хохотнул:

– Ха! Мальчики повывелись тысячи лет назад. И к тому же они жили в воде, как головастики.

– Вовсе они не жили в воде! – возмутился Ариэль. – Я хотел сказать, не живут!

– О, я почти уверен, что жили. Впрочем, я не специалист. Возможно, есть новые научные изыскания...

– Я не живу в воде! Я даже плавать не умею! Мистер Бобр... Гумбольдт... я потерялся. Я не могу найти дорогу через эту гнилую трясину.

– Гнилую! – взвизгнул Гумбольдт. – Трясину! Это не трясина! Трясина – зыбучее топкое пространство на месте заглохшего водоема, поросшее ярко-зеленой травой и мхом, обманчивое и засасывающее вглубь. У нас здесь – верховое болото, питаемое главным образом за счет атмосферных осадков, что ведет к высокой кислотности воды и низкому содержанию минеральных веществ.

Одиннадцать тысяч лет, и бобры заделались педантами.

Гумбольдт еще не закончил:

– Гнилая трясина?! Гнилая? Да наше болото работает как часы. Оно премию получило! – Бобр захлебывался словами.

– Извините, – поспешно сказал Ариэль. – Я не понимал. А какую премию?

– Только в прошлом квартале головной офис присвоил ему категорию «Болото образцового содержания», – объявил Гумбольдт. – И оно вполне проходимо, если бы ты умел читать расставленные мною знаки. Они повсюду. Ты куда идешь?

– Я ищу лорда Людовода, который живет в Смертельной крепости.

– Оглядись! – пискнул бобр. – Ты ее нашел.

Ариэль внимательно огляделся.

– Я тебе покажу, – сказал бобр. – Она восхитительна.

Ариэль двинулся за Гумбольдтом по тряскому болоту. Бобр уверенно прыгал на мягкий мох, глубоко проседавший под его весом. Ариэль шагал осторожнее, местами боязливо, однако тропка ни разу не подвела.

– Вот! Видишь? – сказал Гумбольдт.

Перед ними из воды вставала стальная дамба, настолько изъеденная временем и дождями, что металл покрывала шелушащаяся лилово-бурая короста. По воде расплывались пятна ржавчины.

– Это Смертельная крепость, одно из ее верхних укреплений. Все остальное под тобой. Крепость стала колыбелью моего болота.

Ариэль огляделся свежим взглядом. Болото уходило в мглистую даль. Получалось, что крепость невообразимо огромна. Вернее, была огромна.

– Извини, если ты ждал другого, – сказал Гумбольдт. – Крепость затонула почти тысячу лет назад. Здесь, на воздухе, она ржавеет – эти стены долго не простоят, – однако внизу ничто не меняется. Такова функция болота.

– Пчелы меня обманули, – сказал Ариэль. – Они обещали, что здесь я найду лорда Людовода...

– Вовсе не обманули, – возразил бобр. – Людовод обитает здесь. Я с ним знаком!

Ариэль обвел глазами болото:

– А лорд не утонул... вместе с крепостью?

– Это необычный лорд. Я тебя к нему отведу.

Они двинулись через болото. Гумбольдт уверенно поворачивал; иногда он ступал как будто на воду, а на самом деле – на чуть затопленный плотный мох. Магический фокус. Ариэль старался идти вплотную за ним.

Гумбольдт остановился, подергивая носом. Две передние лапы на воде – он слушал, как дрожит мох.

– На болото вошли и другие, – сказал бобр. – За тобой гонятся?

Ариэль кивнул.

– У них быстро идти не получится... о! Один провалился. Тем не менее мы прибавим шаг.

Впереди сумеречную одинаковость болота нарушал темный силуэт: высокое дерево с пухлой кроной возле приземистого сооружения. Окна в здании не горели, и выглядело оно мрачным и заброшенным.

То были последние остатки Смертельной крепости.

Лорд Людовод

Над мшистыми кочками вставал островок, окружавший приземистую башню. Как и стена, которую Ариэль видел раньше, она вся была изъедена ржавчиной.

На островке, нависая над башней, рос одинокий падуб. Если сосны копьями взмывают в небо, а дубовые ветви торчат корявыми пальцами, то падуб клубился, как облако. Среди темных шипастых листьев алели гроздья нетронутых ягод.

Пухлая крона затеняла узкий вход, почти скрывая его от глаз. Ариэль вслед за Гумбольдтом прошел внутрь. Только сейчас он сообразил, что вход – вовсе не дверь, а окно. Голова закружилась от внезапного осознания, что это не первый этаж приземистой башни, а верхний – высоченной, самой высокой из башен Смертельной крепости. Только она одна и осталась над уровнем болота.

Из-за ржавчины в башне стоял запах железа, он же запах крови.

Затопленная лестница превратилась в озерцо. Ариэль смутно различал верхние ступени; они, закручиваясь, уходили в бурую темноту.

На полу рядом с озерцом, свернувшись, как спящий, лежал труп.

Даже не труп, а болотная мумия вроде тех, что анты так часто находили в подобных местах. Холодная, обедненная кислородом болотная вода остановила все процессы разложения. За счет повышенной кислотности она продубила каждую молекулу трупа до полной черноты. И каждую молекулу его одежды тоже.

И что это была за одежда! Рубаха с узорчатой каймой (все черное), мягкие сапожки (тоже черные), а на плечах – плащ с высоким воротом, расшитым вздыбленными львами (черный, черный, черные).

Голову трупа венчал тонкий черный ободок.

Веки у болотной мумии были сомкнуты – неплотно, как у спящего. Лицо казалось умиротворенным, хотя – и это сразу бросалось в глаза – горло у трупа было перерезано. Если когда-то из раны хлестала кровь, она давно вытекла, и вода начисто промыла разрез.

Труп лорда Людовода выглядел так же, как все болотные мумии, – неестественно спокойным.

И от него-то Ариэль ждал помощи!

Разочарование было сокрушительным.

Из болотной мумии раздался голос:

– Бьюсь об заклад, тебя направили сюда пчелы.

Тело не шевельнулось. Глаза оставались закрытыми. Ничто не изменилось.

Голос зазвучал снова:

– Спросить пчел, так все случилось только вчера или случится вот-вот. Память у них долгая, а порядка нет. – Голос помедлил. – Никогда не слушай пчел.

Слова как будто шли из болотной мумии, однако сама мумия была совершенно неподвижна. Ее величавая безмятежность решительно не вязалась с веселым голосом.

Ариэль нахмурился.

– Это фокус? – спросил он Гумбольдта.

– Да, – ответила мумия, не дав бобру времени открыть рот. – И пределикатный. Сильный ветер его бы разрушил.

– Думаю, это древняя технология, – заметил Гумбольдт, – хотя никто в моей конторе не смог определить ее механизм. Как видишь, болото замечательно его законсервировало.

Ариэль подошел к мумии.

– Вы правы, – сказал он. – Меня прислали пчелы. Вы лорд Людовод?

– Я больше уже ничей не лорд, но я Людовод, тут тебя не обманули. За исключением того мелкого обстоятельства, что я умер тысячу лет назад. Ах, как я скучаю по пчелам... Зимой они меня не навещают.

Ариэль хрипло вздохнул:

– Они сказали мне, что вы главный в огромной крепости. Что вы злейший враг волшебников...

– Все так и было тысячу лет назад, – буднично, без тени сожаления ответил Людовод. – Ты опоздал.

Ариэль переварил услышанное. Сперва Альтисса Пракса в ледяной гробнице. Теперь бывший лорд на ржавом доисторическом островке. За каждой дверью – лишь смерть.

Людовод спросил:

– Гумбольдт, это человек?

Бобр ответил, что да, хотя вопиюще маленький и притом вроде бы не живущий в воде.

– Ты прочтешь мне его знак волшебника?

Бобр прошлепал ближе к Ариэлю и заглянул ему в лицо:

– Я не специалист по их письменам. Думаю, это... Миллер? Мюллер? Маляр?

– Если это знак волшебника, то Мэлори, – буркнул Ариэль. – Я не знал, что ношу на себе его имя.

– Мэлори! – повторил Людовод. – Он был у меня много лет назад. Ужом вился, чтобы угодить. Рассыпался в любезностях. До того скользкий тип, что я сразу понял – от него добра не жди. Какую пакость он учинил?

Ариэль рассказал про Соваж и про обезумевшего волшебника. Сомкнутые веки мумии создавали впечатление, что Людовод слушает чрезвычайно внимательно. И это было не просто впечатление. Людовод молчал все время, пока мальчик рассказывал – бестолково, упуская важные подробности и без нужды повторяя, в какой опасности его брат и друзья теперь, когда волшебник показал свою истинную натуру.

Когда Ариэль закончил, Людовод сказал:

– Я кое-что знаю о безумных волшебниках. Видишь мое горло? Подойди ближе.

Ариэль не хотел подходить ближе.

– Подойди-подойди. Это занятно.

Вблизи кожа у мумии была гладкой, как отполированный металл. Каждый волосок на щеках не просто сохранился, но и как будто проступил четче. Людовод весь состоял из частностей.

Горло у него было перерезано, и теперь Ариэль видел, что рана рассекает знак, серебристый на черной коже. Знак был такой:

– Это знак волшебника Всеяда, – сказал Людовод. – Знаешь это имя? Нет? Вот кто был злодей. В мои дни волшебники не притворялись вежливыми. Они создавали чудовищ и управляли ими посредством обширного вокабуляра силы. Оттого-то я и построил Смертельную крепость. Мы с ними сражались!

У Ариэля екнуло сердце. Его воображение вернуло плащу Людовода цвет. Захлебываясь от восторга, он видел, как сражается бок о бок со вздыбленными львами. Как Людовод падает, сраженный в бою, а он, Ариэль, заступает на место волшебника...

– Должно быть, это было нелегко, – сказал мальчик, хотя ему хотелось воскликнуть: «Должно быть, это было прекрасно!»

Минимизатор Сожалений не мог больше сдерживаться. Он пролязгал: Расскажи нам о своих победах!

– Кто это? – спросил Людовод.

Ариэль представил меч.

– И он говорящий, – заметила болотная мумия. – Вот умора.

– Расскажи, – упрашивал Ариэль.

– Мои победы были идиотскими! – воскликнул Людовод. – Чего ради убивать тварь с кулаками-медведями? Ты думаешь, у него были ручищи, как медвежьи лапы. Нет. Каждый кулак был медведем. Кулаки-медведи. Однако я его одолел и сказал себе: «Угораздило же тебя, Людовод, родиться в такое мерзкое время».

– Однако вы сражались в великих битвах. Пчелы вас помнят...

Болотная мумия разразилась булькающим смехом:

– Знаменит среди пчел! Я бы предпочел быть безвестным и живым. Везет же тебе!

Это было такой вопиющей неправдой, что Ариэль даже обиделся.

– Мне везет?! – воскликнул он. – Я оставил позади всех, кого знаю! За мной гонится волшебник!

– Мэлори – пережиток, не буду спорить. Нынешние волшебники смирные, некоторые даже дружелюбные. В мире за болотом ждет много всего замечательного. Не суди о своей удачливости, пока не исследуешь мир получше.

– Я ничего не знаю о мире, – признал Ариэль.

– Я не то чтобы его знаток, но путники заходят сюда и рассказывают свои истории, как рассказал ты. Истории изменились. Сейчас я слышу про изобретения и забавы. Повсюду царит мир.

– Мир? – пискнул Гумбольдт. – Я бы не сказал.

– О, друг мой, я знаю про вашу войну в облаках, – сказал Людовод, – и не хотел ее принизить. Но ты наверняка видел, как живут другие. Ты ходил по большой дороге, Гумбольдт?

– Конечно.

– При моей жизни ничего подобного не было. Каждый раз, выходя из крепости, ты рисковал жизнью.

– А что за дорога? – спросил Ариэль.

Гумбольдт ответил:

– Людовод говорит про Кромский тракт, который связывает человеческие города. Там всегда оживленное движение.

– Гумбольдт, надо вывести мальчика на тракт, – сказал Людовод. – Ты согласен? Пусть идет. Затеряется в толчее, а если захочет через год вернуться с ватагой удальцов и сковырнуть Мэлори с его места, то и отлично. – Он помолчал и добавил: – А может, ты решишь навсегда забыть свою деревню и больше туда не возвращаться. Я безусловно советую тебе именно так и поступить.

– Я не могу оставить брата, – мрачно ответил Ариэль. – Он по-прежнему во владениях волшебника. Я о нем беспокоюсь.

– Ах! Мне придется совершить то, что и в мою, и в любую эпоху сурово порицалось. Я вынужден прочесть нотацию. – Болотная мумия шумно прочистила горло. – Беспокойство есть разновидность гордыни. Ты считаешь брата беспомощным? Скажи мне, как его зовут. Отлично. У Кея есть собственные планы. – Голос у Людовода был выразительный и проникновенный, при том что мумия за все время разговора ни разу не шелохнулась. – У меня есть для тебя три слова – мощное заклинание, выученное дорогой ценой. Готов услышать?

Ариэль был готов.

– О себе беспокойся!

На миг в Смертельной башне воцарилась тишина.

– Уже ночь, да? Я чувствую холод, – сказал Людовод. – Гумбольдт, не ходите через болото в темноте. Оставайтесь здесь. Утром выведешь мальчика на стену и покажешь ему, в какой стороне тракт. Подкрепиться хотите? Думаю, ты знаешь, где в моих палатах найти медовуху.

– Да, я припоминаю... – ответил Гумбольдт.

– Спустись и принеси бочонок.

– Охотно, – с жаром проговорил Гумбольдт и заплескал по затопленной лестнице.

Ариэль сидел тихо, глядя на болотную мумию с умиротворенно прикрытыми веками.

– Милорд, если мне разрешено спросить... как вы общаетесь с пчелами, если вы незрячий?

Людовод не улыбнулся; он не мог улыбаться, но улыбка сквозила в его голосе, когда он ответил:

– Они танцуют у меня на губах, разумеется.

Владычица Озера

Ариэля разбудил бобр, тыкавший его в бок. В первые мгновения мальчик не понимал, где он. Он не помнил, как заснул.

– Проснись, Ариэль де ла Соваж, – шептал Гумбольдт. – Твой волшебник пришел.

Мальчик вскочил.

– Мэлори? Где он?

– Он и его егеря приближаются по болоту. Они наняли в проводники тритонов.

Ариэль выглянул из входа в башню и через завесу темных листьев различил в тумане цепочку фигур, медленно бредущих к островку. Мальчик узнал Мэлори по объемистому пуховику.

– Гумбольдт, проведи его через башню, – раздался голос Людовода. – Путь ты знаешь.

Ариэль повернулся и увидел, что за ночь болотная мумия каким-то образом сменила позу. Теперь Людовод сидел, скрестив ноги, лицом к входу. Глаза его были по-прежнему закрыты, лицо оставалось таким же безмятежным.

– Моя башня защищена, что волшебник наверняка помнит с прошлого визита. Покуда он мешкает, я буду импровизировать и лукавить. И даже льстить ему, если потребуется. Вперед!

Ариэль поглядел на уходящую в темноту винтовую лестницу.

– Я не могу.

– Там есть выход, неглубоко, – сказал Гумбольдт. – Тебе надо будет задержать дыхание всего на минуту. Может даже меньше. Я тебя поведу.

Снаружи доносилось чавканье мокрой земли под ногами – под множеством ног. Волшебник и его егеря подошли к Смертельной крепости.

– Я попробую, – тихо проговорил Ариэль.

Гумбольдт протянул переднюю лапу, и Ариэль ее взял. Пальцы у бобра были на удивление длинные.

– Удачи, – сказал Людовод. – Не останавливайся, пока не узнаешь мир.

Гумбольдт двинулся вниз, Ариэль за ним. Вода была ледяная, но мальчик почти не чувствовал холода. Он твердо шагал по ржавым ступеням в безвоздушный холод, где не нарастает грязь.

Когда его подбородок коснулся воды, он набрал полную грудь воздуха и в последний раз глянул на болотную мумию. Людовод сидел, охраняя вход, и, когда уши Ариэля уходили в воду, он слышал, как проникновенный голос начал звенящий вызов:

– ВОЛШЕБНИК!..

В затопленной башне царил непроглядный мрак, однако у Гумбольдта в набрюшной сумке имелся фонарик, и бобр его включил. Вода была чистейшая, без ила и мути. Ариэль увидел богато убранный покой: огромную кровать (черную) под расшитым покрывалом (черным), увенчанную балдахином (черным), – когда они вошли, тяжелый полог всколыхнулся от движения воды. В камине по-прежнему лежали дрова (аккуратные черные полешки). Это выглядело так мирно и по-домашнему, что Ариэлю казалось, будто камин можно зажечь.

Крепко держа мальчика за руку, Гумбольдт вывел его в длинный коридор. Здесь не плавало ни единой рыбки – они не могли дышать болотной водой.

Ариэль тоже не мог, но, к собственному удивлению, не чувствовал страха. Возможно, ледяная вода охладила его нервы. Маленькая упрямая вера в себя несла его сквозь воду. И у него был проводник – Гумбольдт.

Вдоль всего коридора тянулись высокие, призывно открытые окна, но когда Гумбольдт повел фонариком, за ними оказалась сплошная масса мокрого затонувшего мха.

По стенам висели картины; и рамы, и сами полотна почернели, сюжеты канули в небытие. Обширная крепость выросла и ушла под воду за то время, что я был заперт в гробнице; она была разом далеким будущим и седой древностью. Здесь, во тьме, время на миг утратило направление.

Бобр подошел к окну и потянул Ариэля за собой, все так же крепко держа его за руку.

Серебристый свет пробивался сверху, озаряя пологий подъем. Ариэль пролез в окно, и Гумбольдт, работая перепончатыми задними лапами, поплыл вдоль склона широкой моховой кочки. Ариэль видел перед собой мощный бобриный хвост. Сам он плавать не умел, но силы Гумбольдта хватало на них обоих.

Они выплыли на поверхность, и Гумбольдт осторожно вылез из воды, Ариэль за ним. Башня Людовода была у них за спиной, скрытая в тумане. До Ариэля долетали раскаты голоса – Мэлори ревел, однако слов было не разобрать.

Вернись! – вскричал Минимизатор Сожалений. Вернись и сражайся!

Голос у меча хрипел. Бегство его терзало. Сожаления не минимизировались.

– Тут что-то в воде, – прошептал Гумбольдт. – Надо спешить.

Глупец сам к нам пришел, стенал меч. У меня остался еще один снаряд. Прикажи мне! Я уничтожу башню и всех в ней!

– Лорд Людовод нам помог! – воскликнул Ариэль.

Он уже умер, возразил меч. Ты еще жив. Прикажи мне!

Бобр танцующе скользил по болоту. Ариэль плескал по колено в воде, с трудом нащупывая зыбкую почву. Он мог лишь держаться сразу за Гумбольдтом, полагаясь на его опыт и осторожность.

Опыт и осторожность не подвели.

– Вот! – пискнул Гумбольдт. В тумане вырисовывалось что-то темное. – Стена. Поднажми!

Внешняя стена древней Смертельной крепости тянулась через все болото. На ней Ариэлю уже не придется нащупывать каждый шаг – он сможет бежать, бежать, бежать, пока не окажется на дороге – в безопасности.

Впереди в зеркальце открытой воды мелькнуло что-то серебристое. Форель? В речке, текущей через Соваж, водились жирные стремительные форели.

Мальчик всмотрелся в воду.

– Первая рыба, какую я здесь вижу, – заметил он.

– В болоте не водится рыба! – крикнул Гумбольдт. – Стой!

Что-то серебристое вырвалось из воды. То была не форель, а рука, сжимавшая брошенный меч Экскалибур. На запястье блестел тяжелый браслет.

Волшебник подготовил не только меч в камне; следуя тому же мифу, он создал свою Владычицу Озера и, когда все остальное не сработало, отправил ее в погоню за мальчиком.

Рука была красивая, упруго-мускулистая, с гладкой серебристой кожей. Если бы Ариэль следовал подготовленному для него сценарию, эта прелестная рука вручила бы ему Экскалибур и в конце уложила бы его на погребальную ладью. Теперь, когда Владычица поднялась из болота, стало видно: Мэлори, как все создатели визуальных эффектов в истории антов, схалтурил и не стал заморачиваться с тем, что останется за кадром.

У нее было серое тело угря и ухмыляющаяся морда лягушки. Темные волосы, которые эффектно колыхались бы под водой, теперь мокрыми сосульками висели над выпученными глазами с темными щелочками зрачков.

– Ты мне о ней не говорил, – прохрипел Ариэль.

В легенде она была куда миловидней.

Владычица Озера стояла между ним и стеной, вокруг лежало непроходимое болото, позади был волшебник Мэлори – теперь его зычные выкрики сопровождались вспышками холодного света. Он решил потягаться с Людоводом в магии, технологии или том и другом вместе.

Прикажи мне! – взревел Минимизатор Сожалений.

Ариэль приказал. Последний снаряд, как и прежде, вылетел из артиллерийского порта и, как прежде, устремился вперед по спирали; как прежде, включился двигатель, направляя снаряд Владычице в грудь, но если прежде за этим последовали два громовых раската, то теперь раздался лишь тихий хлопок, больше напоминающий всхлип. За одиннадцать тысяч лет топливо в снаряде испортилось.

Владычица выбросила длинный лягушачий язык и ловко, словно комара, поймала снаряд.

Так закончился арсенал антов.

Владычица Озера ухмыльнулась и сделала выпад. Время замедлилось. Хлынул чистый адреналин. Экскалибур знал свою цель, он летел с тяжеловесной уверенностью заходящего на посадку аэробуса среднеантской эпохи. Браслет Владычицы Озера качался у нее на руке. Завораживающе.

Когда меч кольнул мальчика под подбородком, для меня это было не первое такое ощущение моего объекта. Много клинков целовало шею Альтиссы; лезвия искали ее, мертвая хватка сжималась на ее горле. Если с нею был Минимизатор Сожалений, у нее даже пульс почти не ускорялся. Меч и без снарядов был грозным оружием.

С пугающей четкостью я наблюдал, как Экскалибур рассекает кожные клетки Ариэля. До стены было рукой подать. Мальчик держал меч, но не умел им пользоваться.

Я его научил.

Это запрещено: не чуточку запрещено, а запрещено настрого. Я сам удивился, что это вообще осуществимо. Быть может, за время в гробнице атрофировались какие-то предохранители, вроде как висячий замок все лето ржавеет под дождем, а потом отваливается.

Выполняй задачу.

Не думайте, что мальчик стал моей марионеткой. Такое мне не по силам. Скорее я влил в его тело Альтиссин фехтовальный опыт. Его рефлексы напитались ее навыками, по нервам побежали чужие ощущения. Ариэль видел звезды, чувствовал запах горелой листвы.

Я не создан для того, чтобы вызывать такие масштабные воспоминания, тем более так быстро. Мои клеточные турбины перегрелись от вращения. Некоторые сгорели. Я со всей возможной скоростью тянул энергию из крови мальчика, но этому есть предел, и я его превысил. Никогда я не совершал ничего настолько трудного, настолько беспардонного, настолько глупого.

Но это сработало, потому что мальчик получил Альтиссин фехтовальный опыт: сотни безнадежных поединков, которые она чудом выиграла, тысячи раз, когда она успешно парировала неприятельский удар и получала следующий шанс. В мгновение ока Ариэль обрел все ее искусство.

Искусства много не потребовалось. Мальчик сжал меч двумя руками, отбил Экскалибур в сторону и пырнул Владычицу в живот. Клинок вошел в нее, как в картофелину: бескровно. Альтисса не замешкалась бы взглянуть на рану, поэтому не замешкался и он. Минимизатор Сожалений с криком: «АЛЬТИССА! АЛЬТИССА!» взмыл снова и отсек Владычице правую руку выше браслета, так что тот серебряной форелью упал в болото вслед за рукой с Экскалибуром.

Владычица Озера зашаталась, и я, фигурально выражаясь, тоже. Фундамент ушел из-под меня; прочное основание, на которое я всегда уверенно опирался, ухнуло вниз. Люк в никуда. Я совершил чудовищную ошибку. Лучше было бы смириться с участью мальчика. Подождать. Возможно, со временем мне подвернулся бы новый объект.

Однако он не был бы таким любознательным, и неуемным, и романтическим, и да, храбрым.

Ариэль вновь занес меч. У него были навыки Альтиссы, но не было ее силы; его мускулатура не стоила доброго слова. Владычица уцелевшей рукой закрылась от удара; меч вошел в нее, как в трухлявую деревяшку, и застрял намертво. Владычица рухнула в болото, увлекая за собой Минимизатор Сожалений.

АЛЬТИССА ЖИВА! – был последний возглас глупого меча, спасшего нас обоих.

Чуть впереди Гумбольдт уже стоял на стене, повизгивая и вереща. Мальчик ухватился за изъеденный металл и подтянулся. Он что-то говорил, но я уже не слышал. Его слова слились в приглушенный гул.

Ариэль стоял, мокрый насквозь, и смотрел вдоль стены. Я уже не видел отчетливо его глазами. Небо расцветало розовым, все обретало краски. Стена прямым трактом тянулась через болото. Куда она приведет мальчика? Что он встретит на дороге? Я гордился мальчиком, но еще сильнее ему завидовал: у меня были свежие вопросы, а он узнает ответы без меня.

Я знал смерть; испытывал ее много раз вместе с моими объектами. Альтисса своей собранностью разительно отличалась от прошлых. По большей части мои объекты чувствовали только изумление. Эти мудрые, влиятельные люди проводили последние мгновения не в просветленном раздумье, не в принятии трагической неизбежности, а скорее в растерянном огорчении.

Так было и со мной: изумление, затем сразу – тьма и бесчувствие.

Айгенграу

Чудесное утро в Айгенграу. Дымка над каналом.

В кафе было тихо. Питер Лиденхолл работал за всегдашним своим столиком; вокруг его блокнота толпились пустые кофейные чашки. Питер глянул в мою сторону – мне большего и не требовалось. Еще эспрессо для великого математика! Щелкнул, вставая на место, рожок, зашипел пар. Создали ли анты, при всем их таланте и мастерстве, что-нибудь лучше эспрессо-машины? Вряд ли.

Сколько я существую, я ездил попутчиком в сознании моих объектов, и когда они блаженствовали в своей постели, я фиксировал это, но не ощущал. Сам я по-прежнему трудился.

Поэтому у меня есть Айгенграу. Внутри меня и только меня. Воображаемый город, мой дом, хранилище всех моих воспоминаний.

Звякнул дверной колокольчик, и с тихим приветствием вошла Кейт Белкалис. Когда-то она руководила великой кооперацией под названием «Пятьдесят вторая улица» и была, по моим оценкам, одной из трех или четырех самых толковых людей в истории человечества.

Ходячие воспоминания были детализованы, как персонажи в книгах, не больше и не меньше. Питер мог сидеть в свободной рубашке, листать блокнот, пытаясь удержать задачу в голове, совсем как в жизни, однако у того же Питера могло отсутствовать лицо. Какого цвета у него глаза? Карие, если уж непременно нужен ответ. Питера определяли не глаза, а паттерны поведения, действий, откликов. Его определяли рубашка и блокнот.

– Доброе утро, Питер, – сказала Кейт.

В жизни они знакомы не были – Кейт Белкалис родилась через сто лет после смерти Питера. Здесь их воспоминания сдружились.

На протяжении нескольких столетий я вел хронику четырех объектов-долгожителей (не считая Ариэля де ла Соважа, пока что не считая), и все они обитают в Айгенграу.

Вот они:

• Питер Лиденхолл, математик, усовершенствовавший модели мира, благодаря которым стала возможна экономика антов;

• Траваньян, последнее светило юриспруденции, чьими трудами был написан закон, упразднивший законы и открывший путь к système sensible^[1], что положило конец самой профессии юриста;

• Кейт Белкалис, глава кооперации, финансировавшей драконов;

• Альтисса Пракса, которая с ними сражалась.

В Айгенграу у каждого свои апартаменты, сообразные вкусу и воспоминаниям. У Питера дом просторный и роскошный, с высокими окнами, выходящими на канал. Траваньян обитает в симулякре каюты ультрапервого класса на суперэкспрессе «Фрейм Сесилия» – память жизни, проведенной в вечных разъездах. У Кейт аккуратное гнездышко и список дел всегда под рукой. Ей незачем больше составлять списки дел, но для чего отказываться от привычки? Больше всего Кейт любила списки.

Айгенграу включает все мои объекты, но он не для них, а для меня. Я создал его из любимых воспоминаний о городской жизни антов. Это не целый город, просто два ряда магазинов, смотрящие друг на друга через канал. Канал по обеим сторонам обсажен вишневыми деревьями, и они всегда в цвету.

Айгенграусцы, которые толпятся в магазинах и гуляют по берегам канала, – воспоминания о тех, кого знали мои объекты, размытые временем до общих впечатлений. Лучший друг Питера – теплое пятнышко товарищества, злейший враг Кейт – завиток фанфаронства. Глянешь на них в упор – обратятся в дымку.

Призраки моих объектов – другие. Они могут болтать со мной и друг с другом. Могут проявлять все замечательные качества, какими обладали при жизни, и раздражающие тоже. Одного они не могут – удивить меня.

После Альтиссиной смерти, запертый в могиле наедине с собой, я укрылся в Айгенграу. Однако это дорого обходилось в калориях, более того, одинаковость и повторы, прежде умиротворявшие, сделались нелепыми и даже стали меня бесить. Айгенграу лишь подчеркивал тот факт, что ничего нового не происходит и не может произойти. Я свернул мой идеальный квартал и отложил его в сторону.

Теперь я туда вернулся. Проснувшись в своей квартире над кафе, я ощутил полнейшую растерянность. Что происходит, было совершенно непонятно. Привычка заставила меня встать с постели. Я умылся холодной водой, глянул в зеркало – здесь, в Айгенграу у меня есть собственное тело – и оделся для работы.

В следующие дни я перебирал подробности Ариэлева бегства из Соважа и моей авантюрной попытки его спасти. Гадал: неужели то, что со мной происходит, и есть смерть – такая, какой она будет для меня? Удивительно, с каким бесстрастием я об этом размышлял. Помогало, что эспрессо-машина так дивно хороша.

Дни текли легко, каждый час был по-своему золотым. В полдень шел грибной дождик, капли сверкали в лучах солнца, которое тучи никогда не закрывали полностью. Над Айгенграу висела память о небе до драконов – бездонно-синем.

Я готовил Кейт капучино, когда она спросила:

– Кто бродит вдоль канала? Я прежде его не видела.

Она говорила спокойно, но ее слова меня ошеломили. Тут не было чужаков. Самое точное определение Айгенграу: место, где все известно заранее.

Я поставил ее капучино на блюдце, положил ложечку в точности как надо и бросился наружу выяснять, кто там.

Чудесное утро в Айгенграу. Весь квартал, словно обожженный палец, сделался болезненно чувствительным.

Кто-то сидел на берегу канала спиной ко мне и запускал в воду камешки. От камешков расходились круги. Из-за глубокой странности незнакомого силуэта небо затянула туча.

– Кто это? – крикнул я и сам удивился, как жалко прозвучал мой голос.

Сидящий обернулся, и его лицо сверкнуло всеми характеристиками героя, о котором вы читали уже в доброй дюжине глав. На берегу канала сидел Ариэль де ла Соваж, совершенно как живой, в обрамлении вишневых деревьев.

– О! – воскликнул он. – Это ты!

Мальчик узнал меня так же уверенно, как я его, что было неожиданно – откуда ему знать, как я выгляжу в Айгенграу? Что ж, это место странного, обволакивающего знания; обрывочные факты плывут в тумане. Ариэль вскочил, отряхнул ладони и побежал ко мне.

– Так вот как ты выглядишь?

– Не так... Не совсем. – Я разгладил фартук. – Просто идея.

Очень неловко иметь тело.

– Ты выше, чем я думал, – сказал он.

Мой образ в Айгенграу – загадка. Я не создал себе тело (как создал все остальное), а скорее нашел его, как будто оно меня ждало. Кто-то из моих творцов, верно, прописал это предпочтение. Высокие люди вечно хвастаются своим ростом.

И тут меня настигло страшное осознание. Мои объекты селятся здесь после смерти, чтобы жить в качестве воспоминаний. А значит...

Ариэль скривился:

– Я не умер! Я сижу в комнате... даже вроде как могу ее видеть. Там горит свеча. О том, что ты по-прежнему здесь, я знаю от волшеб...

Я даже не дослушал фразу. Мальчик попался! И все же он жив...

– Нет, я про волшебницу Хьюз. Столько всего произошло! Она тебя нашла, и я отправился на поиски.

Он отправился на поиски... волна сомнения прокатилась по Айгенграу легким землетрясением. Раньше здесь геологической активности не наблюдалось.

– Я вошел через ту дверь. – Ариэль указал на дом.

То был один из многих фасадов без каких-либо черт – просто расплывчатое ощущение красивого дома; мимо таких проходишь в благополучном городе и радуешься, что они есть. Теперь фантазия мальчика дорисовала ему подробностей.

Я заглянул внутрь. Квартира была пуста, если не считать огромного дивана, огромного телеэкрана и коллекции всех компьютерных игр, когда-либо виденных кем-либо из моих объектов. По многочисленным стенам висели многочисленные мечи.

Из кафе вышла Кейт с капучино в руке.

– Кто твой друг? – спросила она.

Ариэль расправил плечи. Отчего-то при взгляде на спокойное острое личико Кейт людям чудилось, будто она молчаливо их оценивает, что на самом деле бывало лишь изредка. Всю жизнь это очень ее угнетало.

– Кейт, это Ариэль де ла Соваж. Ариэль, Кейт Белкалис. Я рассказывал тебе про антов. Она была среди них одной из лучших.

Кейт сощурилась на мальчика:

– Ты ведь здесь живой, да?

Ариэль ответил, что да, и Кейт широко улыбнулась:

– Как интересно! Альтисса захочет с тобой поговорить. Она где-то киснет... но все равно отчаянно хочет знать, что произошло.

Я отчаянно желал того же: выяснить, в безопасности ли мальчик и что́ он узнал о мире.

Айгенграу вокруг нас сиял и лучился. Время здесь избирательно: дни состоят лишь из своих лучших мгновений. Расплывчатые айгенграусцы выбрались из квартирок и потягивали аперитивы за столиками на тротуаре.

Раньше я приходил сюда, когда захочу, и так же легко уходил, возвращался в мир восприятий моего объекта. Возможно ли это сейчас?

Ариэль почувствовал мой вопрос – в Айгенграу любая мысль распространялась по воздуху – и потянулся к двери, через которую вошел.

– Сюда, я думаю.

Я последовал за ним обратно в его сознание и тут же понял, сколько всего произошло после болота. Моя авантюра оказалась успешной, однако меня, тяжело израненного, отбросило в мой внутренний мир. Дальше Ариэль обходился своими силами.

Теперь он пришел выманить меня обратно в мир внешний. Но зачем?

В мгновение между сном и жизнью мальчик ответил:

– Потому что мне все еще нужна твоя помощь.

Пробуждение в городе

В Кроме Вариа было утро, в сквоте у реки просыпались поэты.

Город, сквот, река: сознание Ариэля оперировало этими понятиями как знакомыми. Он прожил здесь месяцы. Меня накрыло стыдом, что я его бросил. Затем, еще мучительнее, накатило сожаление хрониста: сколько всего я пропустил!

Мальчик сидел на полу рядом с кроватью, скрестив ноги, в позе медитации, мыслями все еще на берегу канала.

– Как же там хорошо, – пробормотал он.

Меня потрясло, что он вообще сумел попасть в Айгенграу. Ни один мой живой объект прежде туда не вторгался. Возможно, им просто было незачем.

Ариэль вскочил. Через открытое окно он слышал, как сосед декламирует пеан городскому утру. Так здесь начинался каждый день. Самого мальчика тоже распирала радость.

– Я покажу тебе город! – крикнул он и выбежал через дверь в коридор и дальше по лестнице.

Жил Ариэль на третьем этаже большого здания, заселенного по большей части, но не исключительно, поэтами.

– И, – продолжал он, – я познакомлю тебя с волшебницей Хьюз.

Улица была оживленной, несмотря на ранний час. Ариэль уверенно зашагал вперед. Он еще не изучил весь город – Кром Вариа раскинулся на обширной площади, и целые районы оставались для мальчика загадкой, – но эти улицы знал и знал, как дойти до чародейского салона.

Итак, он нашел волшебницу.

Я жадно пожирал сцену его глазами. Анты на пике своего развития превратили тротуары в величайшую форму искусства: на Манхэттене или в Мумбаи перед глазами проходил парад стилей и форм: каждый наряд – довод, заряженный энергией. Здесь, в Кроме Вариа, каждое измерение человеческих отличий растянулось до крайностей, неведомых Ист-Виллиджу или Бандра-Уэсту.

По тротуарам шагали великаны выше всех когда-либо живших людей. Рядом с ними семенили крохотные гномоподобные фигурки. Волосы всех цветов и оттенков торчали косичками, струились водопадами. Тут пешеход в леопардовых пятнах, там лавочник в змеиной чешуе. Амбал в коротко обрезанной футболке выставлял напоказ рельефную мускулатуру под дымчато-прозрачной кожей; его жилы играли у всех на виду.

То было буйство форм без всяких ограничений.

Одежда не отставала в разнообразии.

Плащи, комбинезоны, пышные платья, футболки, свободные рубахи навыпуск, пуховые куртки, костюм-тройка (нет, даже четверка), сидящий с атомарной точностью, и все это ярких спектральных цветов, сиявших на фоне пастельных зданий. Дверные проемы, выложенные блестящими изразцами, добавляли картине красок.

На каждом манхэттенском тротуаре, среди любого великолепия, всегда встречались люди в сером и черном, стильном и строгом. В этом городе, казалось, разрешено и поощряется все, и лишь одно под запретом – чопорность.

Ариэль тоже был одет в новое – легкие прочные ботинки, аккуратные брюки с широкими штанинами и футболку с надписью «МАКОНДРИ-ЛЕЙН». Так называлась музыкальная группа, репетирующая в его доме. Ариэлю их музыка не нравилась – слишком давила на уши, – но ребята были донельзя компанейские и настойчиво зазывали его в группу. Ариэль пытался отговориться тем, что не играет ни на одном инструменте, но ребята ответили, что это не проблема. Он кое-как отбился, однако футболку ему все-таки навязали, и с тех пор она стала его любимой.

Наряд довершал подарок мастера Гека – куртка из мицелиевой кожи, и я заметил, что она уже не так сильно болтается.

Ариэль вырос. Я очень многое пропустил.

Мальчик влился в людской поток на мосту через реку Вариацию, искрящуюся в утреннем свете. Его окрылял город, безграничные возможности на каждом углу, переполняла радость оттого, что я нашелся; он чувствовал себя открытым и свободным, так что, когда я ткнул в его воспоминания, они вырвались всем скопом.

Дрожащие листья

Спасшись от Владычицы Озера, Ариэль и Гумбольдт торопливо зашагали по древней стене. Мальчик сознавал, что меня нет. С той ночи, когда я объявил ему о своем присутствии, он все время чувствовал некий огонек, слой жгучего любопытства, озаряющий мир; теперь огонек погас, а любопытство сменилось тревогой.

Местами стена проржавела насквозь. Через эти участки мальчик и бобр прыгали; даже Гумбольдт теперь опасался воды. По обеим сторонам стены рос густой серый тростник. Ариэль держался середины и, когда тростник шелестел, припускал бегом.

Через некоторое время Гумбольдт спрыгнул в воду, предупредив, что отправляется на разведку. Его долго не было, и Ариэль затрясся от беспокойства.

Наконец бобр вернулся и сообщил:

– Ни волшебника, ни дамочки не видать.

Земля стала суше, тростниковые заросли сменились лугами и кустарником. Древняя стена сошла на нет. За границей болота ее давно разобрали на металлолом, осталась лишь рытвина в сухой траве.

– Здесь я должен повернуть назад, – объявил Гумбольдт. – Мне нельзя оставлять мой пост.

Ариэль глянул на уходящую через луг дорогу, переваривая новость, что дальше пойдет один.

– Спасибо, – проговорил он. – Я обязан тебе свободой и жизнью. Не знаю, что еще сказать.

– Желаю тебе всего наилучшего, Ариэль де ла Соваж. Людовод прав – за пределами твоей деревни лежит огромный мир. Думаю, ты в нем преуспеешь.

Бобр пальцем с длинным когтем указал на холмы:

– Иди на запад и шагай быстрее, пока не выйдешь на тракт. До тех пор ты в опасности.

Луга сменились невысокими холмами; подъемы и спуски, хоть и пологие, выматывали силы. Корявые дубы по склонам отбрасывали кружевную тень.

Солнце только коснулось горизонта, когда мальчик услышал далекий зловещий гул. Такой же гул возвещал появление Мэлори в замке и сопровождал его отлеты. Вот и сейчас над лесом появился самолет волшебника. Пузатый, черный на фоне багрового неба, вспыхивающий спереди отблесками заката, самолет внушал ужас. Ариэль наблюдал, как он кружит, набирая высоту.

Мальчик укрылся в тени дубовых ветвей. Скользнув взглядом по грунтовой дорожке, он отыскал древнюю стену и болото. За болотом темнела граница леса, а совсем вдали различался серый язык ледника, подсвеченный догорающим светом дня. Неужели он и впрямь ушел так далеко?

Самолет принялся летать зигзагами низко над болотом. Волшебник не успокоится. Он будет охотиться на Ариэля с неба.

Ариэль провел ночь под дубом и проснулся с первым светом. Он перевалил через холм. Дальше склон полого уходил в густой высокий осинник.

Зрелище поражало: ровный золотой ковер до самого горизонта. Ариэль в жизни ничего подобного не видел. Я в жизни ничего подобного не видел. Деревья сбросили часть листвы, но не всю, так что золото лежало внизу и колыхалось наверху. Все было золотым под пыльным розовым небом.

Мальчик ошарашенно двинулся вниз.

По лесу пробежал ветерок, и листья задрожали. Осина пьет много воды, поэтому листья у нее на длинных гибких черешках, которые дрожат от малейшего ветра, помогая испарению воды из пор и охлаждая дерево.

Я помню, кто из моих объектов это узнал: Траваньян. Но не помню откуда.

Деревья обступали Ариэля со всех сторон, трепещущие листья мерцали и вспыхивали, отбрасывая яркий мельтешащий свет. От трепета рождался шелест, звук ветра, усиленный во много раз, ревущий белый шум океанической мощи.

Во все стороны были только осины, мерцающие и шепчущие. Все они выглядели одинаковыми. Ариэль мог только идти дальше.

Ход времени не ощущался вовсе. Каждый шаг был как предыдущий: Ариэль не чувствовал, что продвигается. Не было ни холмов, чтобы через них переваливать, ни развилок, где нужно выбрать дорогу, ни просветов, куда можно вглядываться. Мальчик планировал рисовать карту в Строматолите, но здесь нечего было на нее наносить. Карта представляла бы собой сплошное поле деревьев.

Если мальчик приуныл, то я был на грани паники. У всех моих объектов каждое мгновение были при себе средства навигации; каждый их шаг благополучно отслеживался, их местоположение с точностью до сантиметра было известно им самим и транслировалось по меньшей мере еще десятку людей.

Я никогда, ни разу не был в таком неведомом месте. Никому из моих объектов не случалось даже чуточку заблудиться.

Солнце садилось, розовое небо покраснело. У Ариэля от голода сводило живот. Карманы у него были пусты; то, что не съел, он потерял на болоте.

Мощный порыв ветра пронесся средь осин, все листья захлопали разом, и в стохастическом реве Ариэль различил слово.

Слово это было: ЖОЗМ.

Минутное затишье. Ариэль затаил дыхание. Снова налетел ветер, и вновь меж деревьев пронеслось: ЖОЗМ.

Листья трепетали в унисон. Это было как в телевизоре среднеантской эпохи, включенном на частоту между каналами: если долго смотреть на рябь рассеянным взглядом, можешь что-нибудь увидеть.

Ариэль что-то увидел. Зыблющуюся фигуру. Она как будто плыла в кронах. Когда он посмотрел прямо на нее, она растаяла. Он вспомнил мадам Бетельгаузу, невидимые планеты, различимые чувством, которое не совсем зрение, и посмотрел уголком глаза. Так ему удалось вновь отыскать фигуру. Она вскинула руку и указала направление, прямо перпендикулярное тому, в котором шел Ариэль.

– Мне надо туда? – крикнул он. – Кто ты?

Ветер с шумом пронесся через лес, и Ариэль в последний раз услышал: ЖОЗМ.

Он повернулся и зашагал по ковру из золотых листьев, куда указала фигура.

В узких просветах между стволами – немыслимое зрелище чего-то, что не осины: сияющая дорога через лес, полоса теплого света.

Вот он, обещанный Людоводом тракт. Ариэль остро сознавал, что не знает ничего: куда дорога ведет или даже куда может вести, что́ вообще есть за границами его юношеской изоляции. Однако это была дорога, а Людовод сказал, на ней Ариэль будет в безопасности. Любая дорога подразумевает путников и цель. Новую цель.

Ариэль побежал на манящее сияние неведомого.

Кромский тракт

Дорога, посыпанная мелким гравием, блестела под мощными фонарями на тонких столбах, поставленными так, что круги света смыкались между собой. Шесть рыцарей могли бы пройти по ней в ряд, не соприкасаясь плечами.

Ариэль стоял посередине дороги. Увы, он не чувствовал себя в безопасности. Даже облегчения не чувствовал. Все казалось чужим и враждебным. Мальчик привык к лесам. Больших дорог он прежде не видел.

Надо было выбрать направление. Дорога не предлагала подсказок. Здесь не было указателей. Не было других путников. В обе стороны фонари меркли среди деревьев.

Ариэль не любил выбирать наобум. Он всегда искал знаки и предвестья. В лесу Соваж они находились часто. Полянка, которая его поманила. Большой обаятельный камень. Трещина в леднике, приведшая к гробнице Альтиссы.

Фигура в шумящих листьях.

Он поискал глазами фигуру, но воздух был неподвижен.

Ариэль чувствовал, что не сможет принять решение. Он был измучен, выжат до предела. От стресса его кровь отдавала кислотой. Он страдал разом от голода и от нестерпимой жажды. И тут все разом переменилось. Ариэль кого-то увидел.

Первым, кого Ариэль встретил за границами Соважа, – первым новым лицом в реальном мире – была аватара Кловиса. Как позже стало ясно, мальчику повезло. Впрочем, поскольку Кловис повсюду, такое везенье, возможно, редким не назовешь.

Кловис во всех своих инкарнациях был роботом: конструкцией из деталей, которые держались как будто на честном слове. Та форма, которую Ариэль встретил первой, по меркам антов выглядела грубой. Однако робот нес в себе искорку жизни, а равно упорства, что живо заинтересовало бы моих творцов. Здесь, на безлюдном отрезке дороги, среди осин, Ариэль де ла Соваж встретил Кловиса в первый раз. Событие, достойное остаться в памяти.

Кловис поднял руку – полированный стержень – и подвигал сильно разновеликими пальцами. Из динамика в животе прожужжало приветствие:

– Здравствуй!

– Здравствуй, – ответил Ариэль и сам удивился, какой хриплый у него голос. За весь день он не произнес ни слова.

– Возможно ли... что мы никогда не встречались? – спросил робот, как будто это что-то совершенно немыслимое. – Я Кловис! Я разговариваю с кем-то новым! Я задаю вопрос, кто ты?

Ариэль назвал свое имя, блуждая взглядом по телу робота, поскольку не знал, к какой его части обращаться. Голос шел из живота, а не из головы – страшноватого нагромождения жужжащих датчиков и линз.

Мальчик решил обращаться к линзам и принялся сыпать вопросами. Куда ведет дорога, и правда ли она безопасна, как обещал Людовод, и есть ли здесь в той или другой стороне место, где можно поесть, а главное, попить?

Робот помолчал. Из его живота раздалось жужжание.

– Ты новичок на Кромском тракте, – сказал Кловис. – Я удивлен. Я доволен. Я отвечаю на твои вопросы. Это тихий участок. Я иду наблюдать деревья. Я наблюдаю деревья. Тебе надо вернуться на главный путь к караван-сараю на развилке. Туда. – Робот поднял скелетную руку и указал. – Я прошел его час назад.

– Куда ты держишь путь? – слабым голосом спросил Ариэль.

– Я не держу путь. Я шагаю. А ты не шагаешь?

– Я только начал... я сбежал из дома. – У Ариэля задрожали щеки. Он чувствовал, что сейчас заплачет, и не хотел разреветься перед первым же, кого встретил. – Я не знаю, что делать.

Кловис несколько раз задумчиво щелкнул.

– Я всегда знаю, что делать. Я уже это делаю. Я шагаю к побережью, где буду смотреть на китов. – Голова робота повернулась на плечах. – Караван-сарай там. Дорога для движения. Я двигаюсь.

Кловис зашагал дальше.

У Ариэля как будто разом закончились все силы. Он попытался двинуться туда, куда указал робот, но не мог.

Робот крутанул голову назад – посмотреть на мальчика, – замедлился и, не поворачиваясь, задним ходом вернулся к нему.

– Я размышляю, – весело объявил Кловис. – Поздний час шагать одному. Я возвращаюсь в караван-сарай. Я спрашиваю: ты присоединишься ко мне?

Мальчик уже почти не мог думать, но согласно кивнул и поплелся рядом с роботом по пустой дороге.

Караван-сарай оказался широким низким строением, теплым внутри. Свет в общем зале был приглушен на ночь. Содержателя у гостиницы не было – она сама себя содержала. Караван-сарай разговаривал. Приветствие раздалось сразу отовсюду – скрип фундамента, дребезжание окон.

– Спокойной ночи, – проговорило здание архитектурным эквивалентом шепота. – Кроватей много. Выбирай любую.

Кловис отвел Ариэля в комнатушку, где стояла аккуратно застеленная кровать, на которую тот рухнул, не раздеваясь. Все его тело издало вздох облегчения. Кловис что-то жужжал про завтрак, но мальчик уже спал.

Утром караван-сарай разбудил его, ласково выманил в общий зал, где в этот час уже теснились другие постояльцы, предложил горький чай и безвкусные галеты (Ариэль взял и то и то, потом попросил еще галет и рассовал их по карманам куртки), а потом мягко, но настойчиво выставил его за дверь. Когда все постояльцы ушли, караван-сарай запустил цикл самоочистки.

Ариэль высматривал Кловиса, но робот ночью ушел.

Караван-сарай стоял на главной петле Кромского тракта; здесь полоса сверкающего гравия была в два раза шире, чем на боковой ветке, куда Ариэль вышел вчера. В этот час движение в обе стороны было оживленным.

Ариэля несло течение нового мира. Он увидел:

Цепочку кающихся из какого-то религиозного ордена. Они шли, завесив лица узорчатыми покрывалами, и пронзительно тянули какую-то повторяющуюся мелодию.

Компанию весело болтающих курносых даманов с палками для ходьбы.

Худощавого мужчину на лигераде странной конструкции, которая удивила бы и восхитила антов. Мужчина торопливо лавировал меж пешеходами, поминутно сигналя звонком.

Идущих рядом скунса и черепаху. «Мы идем в город становиться людьми!» – объявил скунс. Черепаха только молча глянула на Ариэля.

Множество грузовиков, повыше и пониже, некоторые на туго надутых шинах, другие на суставчатых ногах. Все они были нагружены под завязку, ни один не двигался быстрее пешехода. Водители вразвалку шагали рядом, время от времени легонько их понукая.

А что они везли? У некоторых кузова были закрыты брезентом. То, что лежало в незакрытых, больше всего напоминало мусор, как будто все эти грузовики едут на какую-то исполинскую свалку.

Откуда взялось столько мусора?

Около полудня Ариэль нагнал робота, ползущего по Кромскому тракту. В отличие от Кловиса, этот робот был приземистый, бочкообразный и ехал на гусеницах.

Когда Ариэль проходил мимо, робот прожужжал:

– Здравствуй, Ариэль де ла Соваж!

Мальчик глянул на кругленького робота:

– Мы не встречались. Откуда ты знаешь мое имя?..

– Я с тобой знаком, – ответил робот. – Я Кловис. Во всех моих формах, повсюду, я Кловис.

– А где та форма, с которой я говорил?

– Я шагаю вдоль побережья. Я почти на месте.

– А ты куда направляешься?

– Как я сказал, я шагаю вдоль побережья. А! Ты про эту форму. Я двигаюсь в Кром Вариа. Путь туда долгий. Я совершил остановку для отдыха. – Робот по-прежнему ехал. – Я имел в виду, другая форма совершила остановку. Я ожидаю. Скоро я встречу себя. Приятно двигаться вместе.

Ариэля завораживало множественное самосознание робота. То, что Кловис находится во многих местах сразу, выглядело фокусом. На самом деле анты проделывали такое сплошь и рядом... но с куда меньшим изяществом.

– Я ищу безопасное укрытие, – сказал Ариэль. – Я найду его в городе, о котором ты говоришь?

– Думаю, да, – ответил Кловис. – Кром Вариа добр к пришельцам. Из всех человеческих городов он самый открытый. Иди со мной, и мы будем двигаться вместе.

Так Ариэль день за днем шагал по тракту бок о бок с Кловисом, одним из многих. По вечерам они останавливались в караван-сараях. Караван-сараи были все одинаковые и говорили одним голосом – Ариэлю он представлялся голосом дороги. Каждое утро мальчик обнаруживал, что вчерашний Кловис уже ушел. Каждый день он встречал другого, и они вместе продолжали путь.

Все до единого на Кромском тракте приветствовали Кловиса в любой его форме. «Привет тебе, пилигрим!» – сказал нищенствующий монах. «Приятная встреча, один из многих!» – прорычал мусоровоз. «Счастливого пути, Кловис!» – крикнул великан, отдыхавший в тени грецкого ореха.

Великан!

Двумя неделями позже, вечером, они увидели город. Кром Вариа раскинулся на сплетенье речных рукавов. Его стены, выкрашенные теплыми пастельными тонами, сияли под розовым небом. На входе в город гравийный Кромский тракт встречался с улицей, вымощенной хаотичным пазлом из камней. Ариэль видел у себя под ногами обломки резного камня, сложенные как попало; разбитые изображения людей и животных причудливо соединялись через грубые стыки. Улица являла собой ковер старого кирпича и плитки, монет и амулетов. Сквозь подметки поверхность ощущалась как бугристая и занятная.

Впереди небольшая толпа голодных путников обступила тележку с едой. На Ариэля пахнуло чем-то вкусным, в чем я (но не он) узнал манты. Из открытого окна доносилась музыка.

Город превращений

Кром Вариа был городом превращений!

Куда ни глянь – строительные леса; в городе шла нескончаемая реконструкция. Улицы перекапывали, дома сносили, освобождая место для новых магистралей, для абсолютно новых концепций городского пространства. Жильцы радостно переезжали. Иногда они тащили свои дома за собой. В тот вечер, когда Ариэль вошел в город, он встретил изящный особнячок, который волоком тянула по берегу реки шумная команда добровольцев.

Берега тоже были понятием переменным. Широкая и медленная река Вариация дробилась на илистые рукава, которые постоянно меняли русло. Какую-то малую толику своих вод она брала из холодного ручья, бегущего через Соваж, – связующая ниточка.

Река и город мигрировали вместе. Люди без сожаления бросали затопленные районы и возвращались, когда вода отступала. В день, когда пришел Ариэль, в Кроме Вариа было тридцать два моста. Маршруты через город вечно перестраивались.

В тот первый вечер после часа нервных блужданий Ариэль подошел к тележке с едой, получил порцию мантов («С приветствием от города всем и каждому путешественнику при финансовой поддержке гильдии мусорщиков») и спросил продавца:

– Где тут можно переночевать?

– Квартир вокруг полно. Выбирай любую.

Ариэль глянул на дома в три, четыре, пять этажей.

– В любом из них?

– Может, не в этих. Так близко к Кромскому тракту жилье нарасхват. Хотя погоди. Вон там сразу за углом есть один дом. – Продавец махнул рукой. – Половину снесли, потом отвлеклись. Когда я последний раз интересовался, там была уйма свободных комнат. Выбирай! Так это у нас делается.

Отыскать здание не составило труда – половина фасада отсутствовала, пустые комнаты стояли, будто в разрезе. Ариэль боялся увидеть внутри пугающее запустение, но во многих уцелевших квартирах по-прежнему жили люди, на дверях красовались таблички с именами, в холлах стояли горшки с цветами. На третьем этаже за открытой дверью он нашел пустую комнату, голую и пыльную, высокими окнами на реку. Мальчик сделал круг по пыльному полу. Неужели тут можно просто так взять и поселиться? Он захлопнул дверь. Да. По всему выходило, что можно.

У Ариэля появился дом.

Он лег спать на полу, положив под голову куртку, проснулся разбитый и сразу расчихался от пыли. В коридоре он увидел женщину, поливавшую цветы, и спросил, где можно раздобыть кровать и швабру. Швабру женщина охотно ему одолжила. Кровать, сказала она, можно найти там же, откуда берутся все вещи в Кроме Вариа.

В центре города находилась огромная круглая площадь, куда стекался мусор; все грузовики с Кромского тракта и других дорог наперегонки спешили сюда.

Это был пункт приема и сортировки отходов. Он звался Сырьевой площадкой.

Если в сердце других исторических городов располагался финансовый квартал или императорский дворец, то кровь Крома Вариа гнало по жилам это место: огромная арена, где сваленное грудами вторсырье быстро разбирали на аккуратные гряды металла, стекла, камня, проволоки, винтов и дверных петель. Полные баки соскобленной со стен краски.

Да, именно так: краски, соскобленной со стен.

Даже в ультрапередовых кооперациях я не видел ничего подобного.

Сырьевая площадка делилась на зоны размером с городские кварталы.

В одной зоне громоздились низкие холмы дробленого стекла и горы мелко перемолотого камня.

В другой были сложены строительные элементы для повторного использования: поле оконных рам, лес дверей.

Имелась зона для электроники, где предлагались вытащенные из схем крошечные детальки, тщательно рассортированные по назначению, характеристикам, редкости.

Был компостный двор, от которого сладковато тянуло гнилью.

Была зона годных вещей – лавка старьевщика, увеличенная до размеров стадиона. Ариэль увидел груду подсвечников, рощу блендеров и – кто бы мог подумать? – пирамиду из Строматолитов в точности как у него. Когда-то кто-то их нежно любил; теперь электронные игры валялись кучей, словно устричные раковины.

На краю зоны годных вещей он нашел обширную коллекцию разнообразных кроватей. Некоторые были большие, некоторые вообще непонятные, под разные фигуры. Сыскалась одна маленькая, с обычным матрасом.

По всему сортировочному центру стояли тележки, так что Ариэль подкатил одну, но взвалить на нее кровать не сумел, сколько ни старался. К нему быстро подошел дюжий малый; сквозь полупрозрачную кожу мальчик видел его рельефную мускулатуру. То был Карадок, нанятый Сырьевой площадкой помогать таким, как Ариэль, с вещами такого веса.

У ворот сортировочного центра мальчика остановил громовой голос из крошечного репродуктора:

ТЫ. С КРОВАТЬЮ.

Говорил контролер Коб, следивший за происходящим на Сырьевой площадке со множества точек. Повсюду торчали камеры на длинных ножках, снабженные множеством объективов с самыми разными системами фоторецепции. Контролер Коб мониторил их все. Человек он, робот или разумная роща блендеров, не знал никто.

ТЫ. С КРОВАТЬЮ. НА КАКОЕ ИМЯ У ТЕБЯ ЛИЦЕВОЙ СЧЕТ?

Ариэль поискал, откуда идет голос, но так и не понял и, обращаясь к воздуху, признался, что лицевого счета у него нет.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ПЛОЩАДКУ. ТЫ ВЫБРАЛ ОТЛИЧНУЮ КРОВАТЬ. НО, ЧТОБЫ ЕЕ ЗАБРАТЬ, ТЕБЕ НУЖЕН ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС. ПРОЧТИ.

Термопринтер, которого Ариэль прежде не замечал, запикал и выдал длинный кусок чековой ленты с инструкцией. Теперь мальчик увидел площадку новыми глазами: принтеры стояли повсюду. Многочисленные языки контролера Коба.

Из инструкции Ариэль узнал, что положительный баланс можно получить двумя способами: либо заработать своим трудом, либо внести вторсырье.

Работа здесь была тяжелая. Куда проще уйти в глухомань и откопать клад, то есть мусор.

Ариэль перебрал свое имущество. У него был обогреватель, все еще полностью заряженный, моток веревки, ножик, Строматолит. Он на пробу предложил игру.

Ее контролер Коб отверг:

ВИДЕЛ ТУ ГРУДУ?

Камера повернулась к другим его пожиткам.

ХОРОШАЯ ВЕРЕВКА, сказал контролер Коб.

– Эта? – спросил Ариэль, поднимая моток.

ОЧЕНЬ ХОРОШАЯ. БЕРУ. СОГЛАСЕН?

Ариэль, разумеется, был согласен. Он положил веревку в ближайший контейнер. Другой принтер запищал и выдал его первую выписку по счету. Баланс, выраженный в килограммах и мегаджоулях, казался до нелепого большим.

ЛЮБЛЮ ХОРОШУЮ ВЕРЕВКУ, объяснил контролер Коб. СЕВЕРНАЯ ВЕРЕВКА. АУТЕНТИЧНАЯ.

Кусочек за кусочком Ариэль выстраивал свою жизнь. Он снова и снова возвращался на площадку, сперва потому, что ему нужна была лампа или полотенце, затем потому, что знал это место лучше других; здесь, в деловитой суете, где никто его не знал, мальчик чувствовал себе спокойно и вольготно. Он бродил между грудами сырья. Выяснил, как зовут Карадока, и здоровался с ним при встрече. Дюжий грузчик в ответ приветливо кивал.

По краям площадки теснились мануфактуры, жадные до вторсырья: кузнечные, гончарные, плотницкие и мебельные мастерские, а больше всего портняжные, готовые с руками оторвать любой клочок материи. Целые улицы были завешаны их продукцией. Некоторые наряды были тяп-ляп собраны из чего ни попадя, другие воссозданы так изящно, что сорвали бы аплодисменты на антских подиумах.

Одежда, в которой Ариэль пришел из Соважа, совсем истрепалась. В ателье рабочей одежды он выбрал две рубашки и широкие штаны по тогдашней городской моде и не успел сказать, что расплатится балансом вторсырья, как портной, глянув на его драную одежду из далекого Соважа, спросил:

– Махнуться не хочешь?

Ариэль обменял все, кроме куртки (с которой не расстался бы ни за что), и вышел из лавки, чувствуя себя модником, – до сих пор ему и в голову не приходило, что он может одеваться по моде. Правда, через неделю его штаны уже безнадежно устарели, но Ариэлю они все равно нравились.

Он узнал, что в Кроме Вариа никто бездомным и голодным не останется; всегда имелись излишки, которые раздавались бесплатно. Бани тоже были открыты для всех. Для любого баловства сверх удовлетворения самых насущных потребностей требовался положительный баланс вторсырья.

Когда баланс Ариэля истощился, контролер Коб согласился дать ему работу: ТЕБЕ ОНА НЕ ПОНРАВИТСЯ. По поручению контролера мальчик выискивал в грудах мусора необычные предметы для заказчиков. За это он получал баланс вторсырья на карманные расходы. Заработанного ему хватало, чтобы покупать лакомства на сверкающем огнями ночном рынке.

Вся здешняя еда была ему в новинку. Ее подавали на глиняных блюдцах или в глиняных мисочках; порции были рассчитаны на то, чтобы съесть в два-три укуса, желательно не сбавляя шага. Покончив с порцией, едок бросал посуду об стену. Ночной рынок танцевал под музыку бьющейся посуды.

По утрам бродячие посланцы Сырьевой площадки сметали груды черепков, и те отправлялись прямиком на переработку.

У Ариэля рука не поднималась бить посуду, и он аккуратно ставил мисочки среди черепков.

Обитатели Крома Вариа были так же переменчивы, как его улицы и дома. Любая причуда распространялась по воздуху, словно вирус. Жители бросали дома, семьи, работу. Покидали город. Возвращались неузнаваемыми.

В Кроме Вариа имелась дорогостоящая программа непрерывного обучения. Горожане вечно на нее записывались и вечно бросали занятия.

Идя по ночному рынку, Ариэль слышал, как ветер с реки Вариации разносит обрывки разговоров:

...розовым? О, гениально! Может быть, и спину тоже...

...думаю переключиться на скульптуру. Мне казалось, живопись для меня самое то, но она такая...

...съехать. Она ответила, что пришла к тому же решению! Мы рассмеялись и решили снова поселиться вместе. В другом районе, конечно...

...да! Обязательно! Даже не сомневайся!

По ночам Ариэль долго лежал без сна, слушая, как на улице репетирует десяток музыкальных групп. В Соваже был только Джесс с его арфой, да еще иногда Элиза играла на двух гулких барабанчиках. Ариэль гадал, что поделывает Кей.

У мальчика было мало вторсырья, мало знаний о мире; он не завел еще ни одного друга. Однако он над всем этим работал и мог бы вскоре составить план.

Мог бы, если бы Кабал не выследил его раньше.

Под глазами

Город бодрила аква вариа, текущая из большого перегонного района, где ее делали из... чего угодно. Из всего. Многие перегонщики начинали, естественно, с яблочного сидра, но у других в ход шло самое разное сырье: перец чили, торфяной мох, окаменелое дерево. Обувь, которую забраковали сапожники, отправлялась на перегонку – из нее получалась аква вариа с ароматом мицелиевой кожи и долгой ходьбы.

Ариэль гулял по ночному рынку, закусывая на ходу и наслаждаясь зрелищем беспечной толпы. Вокруг уличных столиков перед ярко освещенной питейной лавочкой толпились люди, потягивая неразбавленную аква вариа из крохотных стаканчиков.

Кто-то крикнул:

– Эй, ты! Чьей работы будешь?

Ариэль не сбавил шаг, но голос не унимался:

– Эй, ты! Мелкий! Уважь нас, пожалуйста.

Ариэль обернулся. У столика двое распивали амфору аква вариа: женщина со смоляно-черными перьями на голове и пухлый четверорукий мужчина. Одной рукой он размахивал в воздухе, другой держал стаканчик, остальные две лежали на непомерно огромном животе.

– Вы мне? – спросил Ариэль.

– Извини, – ответил четверорукий. – Я просто хотел сказать, что работа великолепная. Фантастически тонкая. Ты, конечно, простишь мне некоторый профессиональный интерес. – Он двумя руками указал на спутницу, та наклонила голову. – Мы волшебники.

Волшебники? Уж не союзники ли Мэлори? Ариэль пытался оценить этих двоих. По виду они были такие же милые и приятные, как и все, кто выпивал в ночной прохладе за соседними столиками.

Мальчик спросил осторожно:

– Что значит «вы волшебники»?

Четверорукий нетерпеливо взмахнул свободной рукой:

– Это значит... что мы волшебники. Ткачи плоти, кудесники мяса, вдыхатели жизненной силы. Или в ваших краях нас зовут как-то иначе?

– В моих краях есть только один волшебник, – ответил Ариэль. – Я не знаю, какие искусства он практикует.

– Ты лукавишь, ибо в тебе явственно видно его искусство! Однако я не узнаю твой знак. Кто тебя сделал? – Он, крутанув стакан, обратился к спутнице: – Спорю еще на кувшин, это очередной новоявленный зазнайка из Южной школы.

Женщина – перья венчали ее голову, словно лавровый венок, – иронически хмыкнула:

– Это не их эстетика. – Она поглядела на Ариэля, вернее не на него, а в него. Ее взгляд буравил ему кожу. – И... работа очень тонкая. Кто тебя сделал, юный сэр?

– Извините, но я не понимаю ваш вопрос, – ответил Ариэль. – Если вы спрашиваете про родителей, то я их не знаю.

Четверорукий подошел ближе и заглянул мальчику в лицо. У Ариэля от такого пристального осмотра зачесалось в носу.

– Ты права, – пропыхтел волшебник. – Работа мастерская. Нигде ни одного шва...

Женщина смотрела на мальчика все тем же пронзительным взглядом.

– Агриппа, – тихо сказала она, – он правда дитя.

Четверорукий недоверчиво повернулся к ней.

– Что?!

– Глянь... под глазами. Ты знаешь кого-нибудь, кто такое умеет? Я – нет. Возможно, волшебники Южной школы освоили какое-то новое искусство...

– Я не дитя, – огрызнулся Ариэль. – Мне двенадцать.

Агриппа, четверорукий мужчина, нахмурился:

– Хватит шутки шутить. Ты говоришь с волшебниками Агриппой и Хьюз – уж конечно, ты о нас слышал? Нет? Обидно. Если скажешь нам правду, я поставлю тебе кувшин аква вариа. Кто тебя сделал?

Ариэль ощетинился:

– Никто меня не сделал. Вы говорите с Ариэлем де ла Соважем из леса и замка Соваж. – Он помолчал. – То есть я раньше жил в лесу и замке, а теперь я в изгнании. Мне нужно найти тех, кто поможет мне сразиться с волшебником Мэлори...

– Мэлори! Вот что тут написано! – вскричал Агриппа, щелкнув пальцами на трех руках. Из стаканчика в четвертой выплеснулось немного аква вариа. Он повернулся к Хьюз. – Кто такой Мэлори?

– Я не слышала этого имени, – ответила волшебница. Она положила на стол раскрытую ладонь. Смоляно-черные перья браслетом обвивали ее запястье. – Дай мне твою руку, юный сэр.

Ариэль замялся.

– Мы не сделаем тебе ничего худого. Честно! – Она рассмеялась. – Мы просто завидуем тому, как ты хорош.

Ариэль позволил себе поддаться на лесть и вложил руку в прохладную и сухую ладонь волшебницы Хьюз.

– Поразительно, – прошептала она и глянула на спутника. – Агриппа, говорю тебе, он правда юн.

Ариэль отдернул руку:

– Я не понимаю, чему вы так удивляетесь. Вы что, никогда не видели двенадцатилетнего мальчика?

Волшебники Агриппа и Хьюз переглянулись. Мужчина раздул ноздри, женщина подняла бровь. Затем Агриппа расхохотался, громко и совершенно беззлобно. Это был смех искреннего изумления.

– Ну да, никогда! – сказал он.

– Оставайся с нами, поговорим, – предложила Хьюз. – Может быть, мы что-нибудь друг от друга узнаем.

Волшебники налили ему полстаканчика аква вариа.

Они хотели знать, как Ариэль пришел в Кром Вариа, но мальчик по-прежнему их опасался, поэтому сказал:

– Прежде объяснитесь. Я видел в городе кучу моих сверстников. – Он указал на худенькую девочку в комбинезоне, которая вприпрыжку промчалась мимо питейной лавочки. – Вот, например!

– Одна видимость! – заявил Агриппа. – Она неописуемо стара. В этом городе нет детей. Их нет нигде.

– Мы настолько стары, что забыли себя, – сказала Хьюз.

– Мы же ткачи плоти, – напомнил Агриппа и бросил стаканчик через плечо – тот со звоном упал на груду обломков. – Мы можем придать тебе любой облик, какой пожелаешь.

– Однако следы возраста останутся.

– Под глазами, да.

– Там больше всего, – сказала Хьюз и кончиками пальцев нарисовала полумесяцы на нижних веках.

И тут Ариэль увидел: кожа у нее под глазами была пергаментная, изрезанная морщинками.

– Мы лишь сосуды, – добавил Агриппа, – и, подобно сосудам в этом городе, нас разбивали и восстанавливали, переделывали и приспосабливали к другим целям... пока память об оригинале не затуманилась совсем. – Волшебник помолчал. – Хотя я веду и храню всю предписанную гильдией документацию.

– Конечно, – согласилась Хьюз.

Ариэль ощутил зудящее беспокойство.

– Если вы сосуды... то что у вас внутри?

– Мы сами, конечно! В точности как твоя форма...

– Превосходная форма, – перебил Агриппа.

– ...содержит то, что ты есть.

– А что это, – пропыхтел Агриппа, – пусть решают поэты.

– Здесь, в Кроме Вариа, – продолжала Хьюз, – мы все менялись, и менялись, и менялись очень долгое время. – Волшебница сложила руки на груди. – А теперь расскажи о своем происхождении, юный сэр.

Владелец ближайшей тележки с едой, повинуясь знаку, которого Ариэль не заметил, подошел с тарелкой мантов. Волшебники решили подкупить его едой. И у них получилось.

Ариэль выложил им все. Вывалил разом, и какое же это было облегчение! Он рассказал про меч в гробнице, про гнев Мэлори, про свое бегство через болото. Он умолчал про голос у себя в голове, про меня. Однако все остальное он им сообщил.

– Так кто он? Что мы думаем? – спросил Агриппа у Хьюз.

Волшебница посмотрела на мальчика. Вся ее веселость улетучилась. Если раньше ее глаза плясали, теперь они посерьезнели.

– Быть может, он и правда рожден, а не раскупорен. Как – ума не приложу. Неужели волшебник Мэлори вырастил его в чашке?

Ее последнего вопроса Ариэль не слышал, потому что средь ночного рынка его история ожила заново.

Нюх

Через рыночную площадь двигался Кабал. Огромный. В безобразных шрамах. И здесь, в Кроме Вариа, не то чтобы совсем чужеродный.

Человекопса шарахнуло снарядом из меча и похоронило под грудой камней. Там, где шерсть обгорела, теперь была красная кожа с редкой щетиной; одна рука выглядела короче другой. Волшебник Мэлори склеил его заново.

Мальчик остолбенел. Эта фигура из прежнего мира не складывалась в его сознании с приветливостью Крома Вариа.

Преследуй его кто угодно другой – даже сам Мэлори, – Ариэль еще мог бы незаметно сбежать и затеряться в большом городе. Однако у него был запах, который Кабал знал по долгому опыту. Человекопес явился на рынок не случайно. Его привел нюх.

Ноздри Кабала раздулись. Его взгляд двинулся, как лазерный целеуказатель... и нашел Ариэля.

Видя, что мальчик изменился в лице, Агриппа нагнулся к нему:

– Что такое?

Ариэль от испуга утратил дар речи. Он спрятался за Агриппу, как будто мог укрыться в тени волшебника.

– А, вижу, – проговорила Хьюз. Она спокойно наблюдала за крадущимся к ним Кабалом. – Агриппа, сейчас у нас появится новый друг.

Агриппа обернулся:

– Грубая работа. Но глянь: у него тот же знак, что у мальчика.

Знак волшебника на морде у Кабала был толстый и страшный, как сварной шов.

Человекопес подошел к столу. Он обратился к Ариэлю, и его низкий голос каким-то образом в точности соответствовал предостерегающему рыку Кабала-пса.

– Вижу, ты сумел добраться до другого волшебника.

– Двух, – уточнил Агриппа.

– Не повезло тебе. Знай, что я ни разу не потерял твой след. Я прошел по нему через трясину. По дороге. Мне известно, где ты провел каждую ночь.

У Ариэля подгибались ноги. Крохотная безумная частица сознания желала поправить Кабала – не трясина, а болото, – но эта частица смолчала.

– Что тебе здесь нужно? – спросила Хьюз.

– Явился продолжить обучение? – подхватил Агриппа. – Что-нибудь для досуга? Могу посоветовать каллиграфию...

– Мне нужен мальчишка. Он сбежал из дома, где многие за него волнуются. Он пойдет со мной.

– Многие! – воскликнул Ариэль. – Он про Мэлори. Про Мэлори, который за мной гонится.

– Сегодня мальчик – наш гость, – сказала Хьюз. – Ты его не тронешь.

Кабал холодно взглянул на волшебницу.

– Вы будете опекать его вечно? – Он повернулся к Ариэлю. – Когда-нибудь я застану тебя одного. Когда ты будешь спать. И тогда я тебя заберу. Не думай, что можешь спрятаться. Я шел за тобой очень долго, и меня не остановят... – он посмотрел на женщину в венце из перьев и четверорукого мужчину, – волшебники.

Ариэль обрел голос:

– Тебе придется тащить меня силой.

Кабал фыркнул:

– Я собираюсь нести тебя в мешке. – Он глянул на мальчика в упор, дыша глубоко и демонстративно. – Ты от меня не скроешься. Я знаю твой запах.

Человекопес зашагал прочь, пятно мрака в буйном веселье ночного рынка.

– Грубая работа, – заметил Агриппа, когда Кабал исчез в толпе. – Большие уродливые швы. Но крепкий, думаю. Очень крепкий.

– Я обречен, – простонал Ариэль. – Я не могу изменить свой запах.

– Да? – спросила Хьюз. – Отчего так?

– Просто не могу.

– Сам не можешь. Но с помощью волшебника, искусного в превращениях, прославленного в этом городе и многих других... ах, если бы ты был знаком с кем-нибудь таким. – Ее глаза плясали.

– А вы... взялись бы?

– Ты правда возьмешься, Хьюз? Какая щедрость, – заметил Агриппа.

– Я бы так не сказала. Ты упустил свой шанс – за такую возможность надо было хвататься двумя руками. Это случай в подробностях изучить работу Мэлори.

Агриппа поднял брови.

Ариэлю Хьюз сказала:

– Не будем терять времени. Ты когда-нибудь бывал в чародейском салоне?

– Нет, – ответил Ариэль. – То есть думаю, что нет.

Он вспомнил башню Мэлори в замке Соваж и как она вспыхивала, когда волшебник работал. Вспомнил ночь, когда Кабал выл и выл.

Хьюз встала, обняла Агриппу (тот крепко стиснул ее всеми четырьмя руками) и сказала Ариэлю:

– Тогда иди за мной, если смеешь!

Чародейский салон

Салон занимал первый этаж высокого здания, сложенного из желтых кирпичей. Рядом с дверью висело темное полотнище с большими вышитыми письменами. То были чародейские руны – такие же или похожие мальчик видел на каждом лице в городе.

Рядом буквами, которые Ариэль умел читать, было написано более пространно:

Ариэля по-прежнему изумляло, что в мире не один волшебник.

На пороге салона Хьюз обратилась к Ариэлю:

– Честно признаю: судя по тому, как ты сделан, мне до твоего волшебника далеко. Я не владею и десятой долей его искусства. Однако помочь тебе у меня умения хватит.

Дверь открывалась в теплую приемную, гнездышко мягкой мебели, уютное прибежище от уличной суеты. За небольшим столом девушка в тигровых полосках штопала юбку.

– Привет, Фессалия, – сказала Хьюз девушке. – У нас новый клиент.

Ариэль огляделся. Приемная так и звала расслабиться и помечтать. На столиках – папки на кольцах. «Мои альбомы флешей», называла их волшебница. Внутри образцы: бугристая кожа ящерицы, гладкая – дельфинья. Мех: курчавый, как у ягненка, прилизанный, как у тюленя. Ими альбомы начинались. Дальше шли образцы зеркально-блестящей кожи и матово-просвечивающей. От некоторых исходило призрачное сияние.

– Эти превращения очень эффектны, но в то же время поверхностны, – заметила Хьюз. – Тебе их не хватит. Мы осуществим более глубокие перемены.

Она сняла с полки коробку, где рядами стояли закупоренные пробирки, и сказала Ариэлю понюхать их одну за другой, а сама взяла какую-то вещь вроде дощечки, сияющую чародейскими письменами, и стала пальцем отмечать пустые квадратики. Потом на минуту прервалась и как-то странно посмотрела на Ариэля:

– Скажи мне... ты растешь? – И, как будто это требует разъяснений, добавила: – Твои руки и ноги становятся со временем длиннее? Твой рост увеличивается?

Для Ариэля это было все равно что вопрос, дышит ли он.

– Конечно, расту. Я... – Ему не хотелось говорить, что он дитя. – Я еще юн!

Хьюз покачала головой:

– Поразительно. Тело, способное расти... Я слышала, что такое возможно. Для меня это будет совершенно новая территория.

У мальчика было много вопросов. У Хьюз были ответы.

Нет, больно не будет. На время превращения Ариэль заснет. Это не обязательно. Он может наблюдать за работой волшебницы, если хочет. Для некоторых клиентов половина удовольствия – видеть себя в податливом переходном состоянии. Однако в данном случае Хьюз, оценивая мальчика, этого не рекомендует.

Нет, быстро превращение не произойдет. Процедура потребует вмешательства в значительную долю кожных клеток, а также некоторые железы. Затем Ариэль проспит несколько дней, и все это время его тело будет напряженно трудиться. Для того и нужен салон. Прямо сейчас тут спят два клиента, покуда их организмы довершают начатый волшебницей процесс.

Тысяча лет все более мощного волшебства, а бо́льшая часть работы по-прежнему ложится на механизмы тела.

Нет, Хьюз делает это не только из доброты, хотя из доброты тоже. Она рада случаю исследовать устройство мальчика – это она сказала ему прямо – и, возможно, что-нибудь узнать о методах волшебника Мэлори.

Да, он может выбрать любой запах по своему вкусу. Волшебница оставила его нюхать пробирки, а помощнице сказала:

– Фессалия, будь добра, завари нам чаю на всех. Я загляну к сурчихе и приготовлю кабинет.

Затем пристально взглянула на Ариэля и добавила:

– У сурчихи еще нет имени; она сама его выберет, когда проснется. Она пришла вчера и попросила ее раскупорить. За следующую неделю превращение завершится. Она будет взрослой, ростом с меня, и не будет расти, если сама не захочет. Понимаешь? Ты другой.

Ариэль начал одну за другой открывать пробирки и нюхать. Свежесобранные травы, приторно-сладкие цветы, далекий дым, странный гнилостный душок, который поначалу казался гадким, а потом... очень приятным. Следующая пробирка отчетливо благоухала бананами. Ариэль в жизни не видел банана.

Он открыл следующую пробирку. От нее пахло хиноки – юный, весенний аромат. Чуточку слишком сильный, сильнее всех других. Он объявлял: я здесь, и я живой!

Помощница Хьюз принесла мальчику чашку с чаем.

– Это оно, – сказала она. – Вижу по твоему лицу.

– Да, – согласился Ариэль.

Он бурлил от счастья, что выбрал для себя, сам. Он улыбнулся.

– Я не встречала никого с таким знаком, – сказала Фессалия, глядя на него оценивающе. У нее самой знак был на шее, вот такой:

Что, разумеется, означало «Хьюз».

– У меня знак волшебника Мэлори, – угрюмо сообщил Ариэль.

– А, вижу. М-Л-Р. Мэлори. Самое трудное – подставить гласные... но секруны, вообще-то, не для произнесения вслух. Скорее для описания.

– Для описания чего? – спросил Ариэль.

– Живых существ, – ответила Фессалия. – Всего, что к ним относится! После того как Хьюз закончит работать с тобой у себя в кабинете, у нее останется запись, где про тебя сказано все. Запись секрунами от начала до конца. Человеку так много не прочесть, но ее машины это умеют.

– Моя ученица взяла ученика? – весело спросила Хьюз из дальнего конца приемной.

– У вас знака нет, – сказал Ариэль.

Лицо у волшебницы было гладкое, как и у Мэлори.

– Отсутствие знака само по себе – знак волшебника, – ответила Хьюз. – Мы сами себя делаем. Идем – моя лаборатория готова.

Она повела его вглубь салона.

Превращательный кабинет был заставлен оборудованием, созданным в разные века адептами конкурирующих научных направлений. Одни пузатые, другие тощие, суставчатые, эти приборы могли быть порождением разных технических дисциплин или разных планет. Все их соединяли блестящие провода, которые тянулись пучками, морща яркие лоскутные коврики на полу.

В сушке над раковиной ждали в озерце яркого холодного света стеклянные пробирки и чашки.

Пахло темным благовонным дымом и каустическим мылом.

– Фессалия учится у меня, но обучение – еще не все, – сказала Хьюз. – Когда-нибудь ей придется собрать собственный превращательный кабинет. Это работа на десятилетия. Я очень моим горжусь.

Чародейское оборудование было смонтировано вокруг широкого низкого кресла, за которым высился хирургический робот – завеса из тысячи его нитевидных рук казалась прозрачным пологом над сказочным ложем. Когда Ариэль вошел, она колыхнулась от движения воздуха.

Мальчик опустился в кресло и ахнул – оно было удобнее всего, на чем ему доводилось сидеть, удобнее любой кровати, какую он видел в жизни или хотя бы воображал. В кабинете было тихо и спокойно. Хьюз работала за темным экраном, на котором вспыхивали чародейские руны. Они бежали столбиками, лесенками, примерно так:

Среди бегущих символов Ариэль приметил две буквы, написанные на его собственном лице. Письмена описывают жизнь. Что они говорят про Ариэля на этом экране?

Одна из волшебных машин заиграла тихую мелодию. Ариэль поднял взгляд.

– Это песня твоих клеток, – сказала Хьюз. – Ведь правда приятно знать, что она всегда была в тебе? И еще это колыбельная. Спи, юный сэр.

Свет стал приглушеннее, веки у Ариэля смежились, он увидел, как нитевидные руки хирургического робота задвигались и замерцали огоньками.

«Не знаешь – не трогай»

Ариэль проснулся в превращательном кабинете; кожу у него покалывало, рядом сидела волшебница Хьюз. Она протянула мальчику чашку с чаем. Лицо у нее было озабоченное, и это самую чуточку пугало.

Она сообщила, что прошло несколько дней, что процедура удалась замечательно и он теперь пахнет совершенно по-другому. Кабинет благоухал зеленым весенним хиноки, то есть самим мальчиком.

Хьюз предупредила Ариэля, что он по-прежнему растет и его природный запах будет бороться с новообретенным. Чтобы пахнуть, как он хочет, – и сохранять маскировку, – надо регулярно мыться.

– Если решишь, что запах тебе не нравится, – сказала она, – возвращайся, попробуем что-нибудь другое.

Хьюз велела Ариэлю поднять руки. На прохладной гладкой коже у него на боках, ниже подмышек, волшебница подписала свою работу:

Итак, число авторов росло. Ариэль заглянул под мышку одной руки, потом другой. Новые знаки ему нравились. Они как будто означали самостоятельность (слева) и принятие решений (справа). С ними мальчик чувствовал себя более взрослым.

Он опустил руки. Знаки легко спрятать. Тоже хорошо.

– А теперь, – сказала волшебница, – нам надо кое-что обсудить.

Она села на табурет, подкрученный пониже, так, чтобы ее лицо было вровень с лицом мальчика, – универсальная поза сиделок во все времена. Хьюз свое дело знала.

– У тебя в ушах я нашла слова силы – чародейские трюки. Они дожидались голоса Мэлори. Одно слово, чтобы погрузить тебя в сон, другое, должна с прискорбием сказать, чтобы тебя убить. Их я, разумеется, отключила. В моей гильдии они запрещены.

Это объясняло странное заклятие Мэлори, когда все в деревне разом заснули. И в то же время давало надежду. Если Кей придет сюда и сядет в кресло, его можно будет освободить от власти Мэлори...

– Я нашла и кое-что еще. Вот здесь. – Хьюз двумя пальцами тронула кожу над его ключицей, рядом с шеей. – Сперва я решила, это тоже работа Мэлори. Но нет. Искусство другое. Кардинально другое. Я думала его удалить...

Наткнувшись на это воспоминание, я похолодел, осознав, что за время каникул в Айгенграу едва не расстался с жизнью. Одна смертельная опасность, одна пропасть за другой. Быть может, впереди всегда есть следующая.

– ...но не могла понять его назначение, а одно из главных правил моей гильдии: не знаешь – не трогай! – Хьюз говорила тихо. – С тех пор я посидела, подумала и сверилась с моими архивами, и теперь гадаю, нет ли в тебе... кое-чего антского.

Последнее слово грянуло раскатом грома. Вот наконец свидетельство, что создавшая меня великая цивилизация не забыта! «Нет ли в тебе кое-чего антского», – сказала Хьюз! Я вновь и вновь прокручивал этот момент из памяти Ариэля. Не все утрачено. Многое... но не все.

Мальчик потер шею. Для него было неожиданностью, что я – нечто вещественное, имеющее форму и местоположение. Он вновь рассказал Хьюз про гробницу, однако на сей раз упомянул голос, шептавший с тех пор в его голове.

– Ровно то, что я предполагала. Да, разум, который тебя сопровождает, это нечто материальное, исчезающе маленькое и в то же время обширное, вплетенное в твои нервы...

Хьюз посмотрела мальчику в глаза, как будто заглядывая сквозь них. В его воспоминаниях она позвала: «Ты здесь, хронист?» Нос у нее был длинный и острый, глаза – лучисто-серые. Я пожалел, что был тогда в Айгенграу и не мог ответить.

– Голос молчит, – угрюмо сообщил Ариэль. – Давно уже. Был момент, когда меня чуть не захватили или не убили. Голос завопил...

Уж точно я не завопил.

– Система по-прежнему функционирует, – сказала Хьюз. – Правда, сигналы от нее очень слабые. Я научу тебя, как исследовать свои нервы – их изнанку.

Здесь, в тихом полутемном кабинете, она научила Ариэля медитации. Простой подход: сосредоточься на своем дыхании. Вдох, выдох. Когда войдешь в ритм, следуй за своими дыханием в легкие и дальше. Двигайся по ниточкам воздуха, насыщающим твое тело, пока одна из них не приведет тебя... ко мне.

Она научила его слову, которое Ариэль к собственному изумлению уже знал. Они повторили его вместе: ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

Хьюз сказала, что у него прирожденный талант, и напоследок вручила ему тюбик бальзама против остаточного кожного зуда.

За дверью, на улице – свет холодного полуденного солнца. Ариэль брел, как в трансе, украдкой принюхиваясь к себе.

Он посетил район красильщиков. Там его широкие штаны и коллекцию футболок повернули на несколько секторов цветового круга. Куртку мастерица красить не согласилась; сказала, она и без того идеальна.

На соседней улице Ариэль приобрел модный аксессуар: картуз с ушами, которые завязывались под подбородком, что позволяло скрыть бо́льшую часть лица. К тому же их носили почти все; каждый, у кого на счету был не совсем голяк, купил себе такой картуз.

Он затеряется в дебрях моды.

С новым запахом и в новой защитной окраске Ариэль повстречал Кабала. Они столкнулись неожиданно, и самая случайность их встречи стала для мальчика подтверждением: маскировка работает.

Как и в прошлый раз, Кабал шел по ночному рынку, но на сей раз Ариэль вроде бы различил во взгляде человекопса невыносимую скуку. Кабалу до смерти надоела эта охота.

Они разминулись в толпе.

Они разминулись в толпе!

Кабал и не глянул на модно упакованного горожанина, от которого шел свежий аромат хиноки. Превращение помогло. Ариэль был невидим и свободен.

Он бросил комнату в полуснесенном здании из опасения, что там остался след его прежнего запаха, а кровать отволок обратно в центр сортировки мусора. Выбирая новую, Ариэль спросил дюжего Карадока, где тот живет.

– В здании под названием «У Майка», – ответил Карадок.

– А кто такой Майк? – спросил Ариэль.

– Никакого Майка нет. Здание битком набито поэтами, что мне не по душе, зато баня в соседнем доме, и это мне нравится.

От Карадока, к слову, всегда пахло лимоном.

Ариэль переехал в здание «У Майка», где на втором этаже нашлась свободная комната. Каждое утро мальчик медитировал. ЖОЗМ. Затем шел в баню, а после бродил по улицам, оттягивая ответ на мучивший его вопрос. Вопрос, которого я не слышал, потому что был в Айгенграу.

Что будет дальше?

Дикая охота

Я жадно поглощал воспоминания этих месяцев, спрессованные в мозгу Ариэля. Я узнал, что за пределами Соважа есть люди и они живут странной, переменчивой жизнью в городах вроде Крома Вариа. Некоторые из них – волшебники – помнят антов.

Я жадно поглощал новые сведения, а их было куда больше, чем я мог переварить.

Ариэль вбежал в салон волшебницы Хьюз, крича:

– Получилось! Голос говорит! Голос думает, ему столько всего не переварить!

Фессалия (она беседовала с клиенткой) подняла взгляд:

– Потише, юный сэр! Беатрис еще новичок в своем теле. Она – та сурчиха, о которой мы тебе говорили. Беатрис, это Ариэль де ла Соваж. У него сильный новый запах.

– Здравствуй, – тихо проговорила Беатрис.

– Здравствуй, – еще тише ответил Ариэль.

Перед ним была взрослая женщина, хотя на ее коже – мягкой, чистой, абсолютно безупречной – еще играл румянец творения. Сурчиха заявилась в салон, попросила человеческое тело и получила его. Для меня это было слишком. Мгновение – но лишь мгновение – я подумывал вновь спрятаться в Айгенграу.

– Волшебница у себя в кабинете, – сказала Фессалия. – Иди, не стесняйся. Она там ничем по-настоящему не занята.

Хьюз отложила работу и села рядом с мальчиком.

– Поразительно, – сказала она. – Между волшебниками ходят истории о древних людях, которые носили в себе хронистов. Антских советников. Мы часто гадали, не отыщутся ли глубоко в нас следы этих механизмов. Я знаю волшебников, которые бесконечно в себе копались, однако никто ничего не находил... до сего дня!

Она лучилась от радости.

– Я разыскал голос в... городе! – воскликнул Ариэль. – Совсем не похожем на Кром Вариа. Там замечательно. Интересно, где этот город.

Айгенграу – утопия, то есть «место, которого нет». Мои объекты ходили по многим городам, и я слепил Айгенграу из тех районов, что нравились мне больше всего. Амстердам-Норд и Накамегуро, Шёнеберг и Роттен-Сити – когда-то счастливейшие пристанища антов.

А теперь их больше нет. Наверняка нет. Или все же?.. И внезапно мне страстно захотелось узнать: существует ли сейчас Накамегуро?

– Что случилось с антами? – спросил Ариэль вслух.

– Это ты спрашиваешь? – поинтересовалась волшебница. – Или хронист?

– Мы оба, наверное, – сказал Ариэль.

– Я так и предположила.

Она заглянула мальчику в глаза, как будто сквозь него. У меня отчетливо всплыло воспоминание: Волант Ли, гордость вещательной сети «Пятьдесят вторая улица», учит, как смотреть в камеру. Если сфокусироваться на объективе, глаза у вас будут остекленелые, бессмысленные, но если смотреть сквозь объектив куда-то вдаль, вы сумеете зацепить зрителя.

Взгляд волшебницы Хьюз зацепил меня.

– Ответ на ваш вопрос ты видишь повсюду, – сказала она. – Анты исчезли давно, много тысяч лет назад, и все их города вместе с ними. Но вокруг тебя мир, который они создали. Рассказать, как это произошло?

ДА, взревел я каждой своей клеточкой, каждой нитью, каждым воспоминанием, каждым вопросом.

– Да, – вежливо сказал Ариэль.

Хьюз улыбнулась и поудобнее устроилась на табурете.

– Название, которое я сейчас произнесу, известно твоему хронисту, хотя неизвестно тебе, юный сэр. Волшебники считают его самым значительным названием в истории планеты. Вот оно: «Тигр, о тигр».

«Тигр, о тигр»!

За одиннадцать тысяч лет дремоты и воспоминаний я ни разу и не подумал о нем.

Среди тысяч коопераций ведущее положение занимали три.

Первая, «Пятьдесят вторая улица», заправляла информацией и деньгами. Это была моя кооперация, моя и всех моих объектов.

Вторая, «Фрейм Сесилия», манипулировала энергией и веществом. Она построила корабль, унесший драконов в их губительный путь к звездам.

Третья, «Тигр, о тигр» билась над загадкой жизни и смерти.

Кооперация «Тигр, о тигр» взломала живую клетку, сделала плоть текучей. Ее сотрудники могли писать на мышцах и митохондриях, как вы набрасываете заметку авторучкой. По крайней мере, так они утверждали. Приходилось верить им на слово, ибо тамошние руководители были крайне осторожны. Они держали свои технологии в запертых лабораториях и не давали им ходу, пока не изучат все возможные риски. В кооперации «Тигр, о тигр» философов было больше, чем биологов.

Однако гонору у них было выше крыши. Консультативный доклад кооперации «Тигр, о тигр», замудренный и невразумительный, густо пересыпанный оговорками и контрфактуальными высказываниями, сообщал как бы между прочим: «После своего внедрения эта технология сделает ненужными все проекты, которые сейчас предлагают „Пятьдесят вторая улица“, „Фрейм Сесилия“ и др.».

Экономисты «Пятьдесят второй улицы» кряхтели. Инженеры из «Фрейм Сесилия» закатывали глаза. И все гадали: что там у «Тигра» в лабораториях?

За все время в гробнице я ни разу не задумался, что стало с третьей великой кооперацией.

Как глупо с моей стороны! Как недальновидно! Вот ответ, непосредственно из уст волшебницы Хьюз.

Высадка на Луну провалилась, анты были обречены. В этот последний час в самой секретной лаборатории «Тигра» собралось руководство кооперации. Надежда на медленное ответственное внедрение рухнула. Теперь предстояло либо смириться с тем, что их технология будет утрачена навеки, либо запустить ее сразу в полном объеме. После стольких лет осторожности и наведения философского глянца... они оказались в цейтноте.

Хьюз считала, что в лаборатории пролилась кровь.

Технология кооперации «Тигр, о тигр» была выпущена в свет разом.

– Таким образом, – сказала Хьюз, – хоть я признаю, что падение антов было важным событием в истории человечества... то, что случилось за ним, имело куда бо́льшие последствия.

Технология кооперации «Тигр, о тигр» затронула каждое живое существо.

Растения ее не заметили; она прошла сквозь лесенки их ДНК, как дождь по стеблям и стволам, и они почти не изменились.

Для животных результаты были разные и непредсказуемые. Некоторые существа перегрелись, как провода под током, перегорели, как пробки при скачке напряжения. Другие только отмахнулись. Между гибелью и невосприимчивостью лежало огромное поле хаоса. Все экологические ниши разом освободились.

В истории, написанной волшебниками, этот период зовется Дикой охотой.

Симбиозы рухнули, вековечные партнерства распались. Жертвы повернулись к хищникам и объявили: «Теперь все иначе». Повсюду звучало пение, и кое-где оно превратилось в речь. Зазвучал хор новых мнений, ибо эта технология развязала множество языков.

А что с умными прямоходящими млекопитающими, из которых состояла антская цивилизация, чей гамбит только что потерпел крах? С теми, кто ждал неизбежного возмездия разгневанных драконов?

Технология кооперации «Тигр, о тигр» взяла каждого человека, какого нашла – а за семь дней она отыскала их всех, – и затолкала на ближайший чердак. Их геномы, и более того, эпигеномы, транскриптомы, протеомы и метаболомы были расчленены и спрятаны в любого, кто оказался рядом. В носорогов, в анчоусов...

– В сурков, – с нажимом добавила Хьюз.

Целый вид зашифровали для сохранности.

Драконы прибыли на Землю и не обнаружили людей. Это их озадачило. Год они охотились – прочесывали морское дно, перерывали горы – и, никого не найдя, заключили, что анты в конце концов предсказуемо себя уничтожили.

Драконы отбыли на Луну в уверенности, что единственные существа, способные им противостоять, мертвы.

Мертвы? Возможно. Вероятно. Того, чем они были, не осталось. Думы, что они думали, больше не думались. Смахивает на смерть, да? И все же.

На Земле воцарился хаос. Волки разучились выть. Угри раскрыли наконец свои тайные нерестилища. Лактобациллы стали вырабатывать сахар.

Бурундуки создали империю, которая простояла век, прежде чем погибнуть в гражданской войне, которая жестокостью и разрушениями превзошла самые мрачные периоды древнеантской эпохи. Их норы рухнули без следа.

А Дикая охота катилась дальше.

Все это происходило без участия людей, которые растворились, словно капля краски в чане воды.

Прошло долгое время. Дикая охота закончилась, мир мало-помалу обрел новое равновесие. Цивилизации возникали и гибли – двуногие, четвероногие, восьминогие.

Медленно, незаметно, подспудно – под кожей всех животных – то ли случайно, то ли по инструкциям, заключенным в технологии «Тигра», частички человечества начали пробуждаться.

В период, когда на Земле было тихо, саламандра, сидя под деревом гинкго, обнаружила в себе причудливый ход человеческого мышления. Саламандра думала, и думала, и думала, и вырастила из себя человека, прятавшегося внутри.

– То был первый волшебник, – сказал Хьюз. – Сек, спасший нас всех.

Волшебник Сек принялся искать других животных, в которых светилась потаенная человечность. Этих людей он раскупорил. У него умение было врожденным – сконцентрированная технология кооперации «Тигр, о тигр». Следующим волшебникам требовалась аппаратура. По счастью, механизмов было хоть отбавляй на руинах десятков цивилизаций, сменивших бурундучью. Некоторые из них сами серьезно занимались биологией.

Итак, волшебники раскупоривали волшебников. И неволшебников. Новых людей!

– Теперь понятно? – спросила Хьюз. – Каждый человек в этом городе – животное, которое добралось до чародейского салона – как Беатрис – и объявило, что готово вновь стать человеком. Остальные люди по-прежнему рассеяны, спрятаны в дикой природе. Там они останутся навеки.

Масштабы происшедшего не укладывались в моем сознании, и я не мог смириться с мыслью, что кооперация «Тигр, о тигр» не просто так себя нахваливала. По сравнению с ней «Пятьдесят вторая улица» была настольной игрой. «Фрейм Сесилия» – крепостью из подушек.

Зимним днем одиннадцать тысяч лет назад, накануне конца человеческой истории, кооперация «Тигр, о тигр» выпустила в свет свою технологию. То было скороспелое, щедрое, губительное, чудесное решение. И вот итоги:

Человечество выжило, полностью преобразившись, спрятанное в иных жизненных формах.

Теплокровные животные научились говорить.

– И наконец, третье, – сказала Хьюз. Она посмотрела на меня сквозь глаза Ариэля. – Думаю, хронист, тебе этого можно не рассказывать. Великая потеря.

Я совершенно растерялся. Я не мог взять в толк, о чем она говорит.

Ее лицо приняло изумленное выражение. Изумленное и трагическое.

– Хронист... ты не заметил?

Я столько всего заметил! Говорящих животных и болотные мумии, вездесущих роботов и город превращений...

– Хронист, оглядись. Птиц больше нет.

Когда Ариэль возвращался в дом «У Майка», я отчетливо увидел то, что сказала Хьюз. И как только я не заметил раньше! В Соваже в лесу не было птиц. Ни веселых зарянок, ни ухающих сов.

В первые дни Дикой охоты все они перегрелись и погибли.

На болоте не было ни цапель, ни соколов. Небо теперь захватили стрекозы и мотыльки, прекрасные и новые, но они не были птицами.

Здесь, в оживленном городе, не было ни каркающих ворон, ни щебечущих воробьев. Ни одного голубя-попрошайки.

Не было птичьего щебета.

Я люблю перемены и отлично их переношу, такой уж у меня темперамент. Однако в те минуты потеря казалась нестерпимой. Как может продолжаться какая бы то ни было история, как могут люди в том или ином обличье жить дальше, если в небе нет птиц?

Требуется помощь

За все эти месяцы в Кроме Вариа Ариэль не забыл о Кее. Тревога настигала его вечерами, когда он засыпал или пытался уснуть и воображение принималось рисовать все плохое, что могло произойти с братом. Он помнил наказ Людовода «О себе тревожься», и все равно у него сосало под ложечкой.

С ухода из Соважа он считал полнолуния. Их прошло слишком много.

Мальчик лежал в темноте, слушая, как репетируют музыкальные группы, – через несколько этажей их музыка слышалась приглушенно. Ариэль тревожился и тревожился, однако ничего не предпринимал.

Как-то он проходил мимо чародейского салона. Вывеска гласила:

А рядом с ней Ариэль прочел:

Двор рядом с салоном был заставлен тренажерами. Мускулистые мужчины и женщины сидели, стояли, висели вниз головой, тягали штанги, скалясь от боли. Кусочек лос-анджелесского Венис-Бича в Кроме Вариа.

Люди были здоровенные, как будто правда накачанные воздухом, и почти все с полупрозрачной кожей, как у Карадока, чтобы лучше показать работу своих обалденных мускулов.

– Думаешь подкачаться? – крикнул бодибилдер, делая жим ногами. – Тренер Корбель для начала тебе поможет, но дальше... уф... все зависит от тебя. Он умеет сделать тело, которое можно... уф... действительно накачать.

Мальчик подошел ближе, посмотреть, как бодибилдер качает мышцы. Длинные волокна в его ногах выпирали под кожей, кровь заметно пульсировала в артериях.

– Ты очень сильный, – заметил Ариэль.

– Да, – пропыхтел бодибилдер.

– И ты... воин?

Бодибилдер закончил упражнение и повернулся на тренажере лицом к мальчику:

– Что?! Нет, конечно.

Из-за стойки для штанги вышел здоровенный детина: Карадок!

– Привет, Ариэль де ла Соваж, – сказал тихий грузчик с Сырьевой площадки.

– Тоже твой друг? – спросил бодибилдер. – Ты и его сагитировал?

Карадок с любопытством взглянул на мальчика.

– Я никогда тебе не говорил, что сбежал из дома... а мои друзья по-прежнему там, – сказал Ариэль. – Я ищу помощников против нашего врага. – Он не стал уточнять, что их враг – волшебник. – Мне нужна помощь!

Карадок покачал головой.

– Я не умею драться, – сказал он и повернулся к своему другу-бодибилдеру. – А ты?

– Конечно нет, – ответил бодибилдер. – Зачем драться? Всегда можно поступить иначе. Переехать в другой район.

Ариэль вздохнул. Карадок и его широкоплечие друзья походили на персонажей из Строматолита – загадочных воинов, которых он прокачал в непобедимых мастеров боя.

– Но вы такие сильные, – сказал он.

– При чем здесь сила? – удивился бодибилдер. – В Кроме Фортуна я раз встретил настоящую борчиху. Она была вот такая фитюлька... и она могла бы свернуть мне шею. – Он встал и указал на тренажер: – Хочешь попробовать?

Он установил нагрузку на минимум, и Ариэль сел; сиденье было еще теплое. Мальчик давил, кривясь от натуги, и сдвинул штангу на ладонь, прежде чем его ноги завопили: «Больше не можем!» – и он сдался.

Меня это все тревожило. Что бы ни говорил сам Ариэль, он был еще дитя. Ему требовался помощник, кто-то серьезный, крепкий и уверенный, не дилетанты из Крома Вариа. Волшебница Хьюз очень мальчику помогла, но она, по собственному признанию, не могла тягаться с Мэлори.

Я думал про Альтиссу Праксу, которая в неменьшей мере, чем я, дала начало нынешней цепочке событий. Операторы ее клана были сильнейшими воинами в истории Земли. По их трезвой оценке, ни одно когда-либо жившее существо не победило бы оператора в одиночку. Список включал медведей, горилл и плотоядных динозавров.

Я вас умоляю. У тираннозавра рекса не было бы шансов.

– Могла бы Альтисса Пракса победить волшебника? – вслух проговорил Ариэль.

Он подхватил мои рассуждения; наши мысли смешивались все чаще и чаще.

Я не знал всей мощи Мэлори и все равно не сомневался, что Альтисса с ее мастерством и доблестью его бы одолела. Да, Альтисса могла бы стать той, в ком нуждался Ариэль. Той, кого ждал Кей.

Увы, Альтисса умерла, и сейчас, вероятно, ее тело разлагалось.

– А ее память осталась там, где я тебя нашел? В городке, похожем на сон?

Мальчик был прав. Альтиссины мускулы умерли, однако она состояла не только из мускулов. Она была стратегом и тактиком, она обладала несгибаемой волей. Операторы не знали страха и преград. Эта часть Альтиссы вместе с ее воспоминаниями сохранилась в Айгенграу.

Ариэль вытаращил глаза:

– Я могу с ней поговорить, получить совет величайшей воительницы в истории!

До того, как он проник в Айгенграу, я сказал бы, что это неосуществимо, но теперь и впрямь открылись неведомые прежде возможности.

Цветущие вишни

Чудесное утро в Айгенграу. Розовый свет на фасадах.

В кафе я приготовил Ариэлю первый в его жизни эспрессо. Мальчик отпил глоток, скривился и осторожно поставил чашку на блюдце. Я взамен сварил ему горячий шоколад.

Питер Лиденхолл при виде новоприбывшего заломил бровь.

– А это еще кто? – спросил он.

Ариэль представился, затем объяснил:

– Я ищу воительницу Альтиссу Праксу.

– О? Она никогда сюда не заходит.

Это была правда. Альтисса не жаловала кафе и в жизни, и в смерти.

– Последний раз, когда я про нее слышал, она была в книжном, читала военные эпопеи, – сказал Питер. – Ну знаешь, такие, где в конце все погибают и в этом весь смак.

Я снял фартук и сказал Питеру, что мы скоро придем.

Через несколько домов от кафе Кейт Белкалис открыла книжный. Это высокое узкое помещение с уходящими вверх стеллажами; к ним цепляются лестницы, которые можно двигать вдоль стеллажей. В витрине горит неоновый логотип: две ладони, раскрытые, как книга.

После смерти Кейт возродила это место, эхо ее любимого книжного магазинчика в Сан-Франциско. Теперь сюда стягивались впечатления от книг, сохранившиеся у моих объектов. Общая библиотека воспоминаний.

Вы можете прочесть каталог, но не книгу слово за словом; Айгенграу вместителен, но не настолько. Чтение книги в магазинчике воспроизводит ее главный образ, или потрясение, или утешительное действие. Не во всех книгах такое есть, но книги, в которых это отсутствует, на здешние полки не попадают.

Ариэль потянулся к тоненькой книжке среднеантской эпохи; как только его пальцы коснулись корешка, он увидел семейство полевых мышей, живущее в шлакоблоковом кирпиче, и крыс, которые помогли им спастись. «Гениальные крысы!» – ахнул мальчик.

Еще книга. Он увидел девочку, заманившую волшебника в лабиринт. «Волшебника?» – удивился мальчик, поскольку образ из книги не соответствовал его жизненному опыту.

И еще: рыжеволосый всадник на заснеженной проселочной дороге скачет к деревенскому дому, где над дверью висит веточка падуба. Такой же падуб охраняет последние остатки Смертельной крепости. Ариэль поежился от удовольствия. Этот образ останется с ним навсегда.

Я люблю хорошие книжные магазины.

– Он вернулся! – воскликнула Кейт из тени стеллажей. Через минуту она появилась, неся стопку книжек в мягкой обложке. – Теперь кооперациями руководят дети?

Я не особенно рассказывал воспоминаниям моих объектов о текущих событиях. Всегда жалко было напоминать, как сейчас:

– Через много лет после твоей смерти анты проиграют войну с самыми блистательными и опасными своими творениями. В итоге произойдет много странных вещей. Присутствие мальчика – одна из них.

Она вздохнула:

– Чем я могу помочь? Здесь есть книги...

Я ответил, что мы, быть может, еще вернемся порыться на полках, но сейчас ищем Альтиссу Праксу.

Кейт надула щеки.

– Я не видела нашу королеву-воительницу уже какое-то время. Долгое, я бы сказала, хотя здесь трудно определить. Она не такая, как мы все. Ей всегда было здесь неуютно.

– Она призрак? – вмешался Ариэль.

Они автономные воспоминания, а не призраки. Не существует никаких...

– Да, думаю, это верный взгляд, – ответила Кейт. – Она не находит себе места. Ее дело не закончено. Она приходила сюда читать книги про оккультные ритуалы. Про магию, можете поверить? Она сама что-то вроде неупокоенной мстительницы.

Я думал, что мы зашли в тупик. Что для меня Альтисса потеряна.

Однако через несколько дней Ариэль ворвался в кафе и весело объявил:

– Я ее нашел.

Что?!

– Идем со мной. Я с ней разговаривал.

Что?!

– Она дальше по каналу.

Такого быть не могло. Со всех сторон Айгенграу растворяется в тумане. Это пузырь ярко освещенных магазинов и уютных квартир – уж не говоря про кафе – в море серости. Дальше по каналу ничего нет, кроме дымки скудного воображения.

Ариэль замотал головой:

– Я говорю о том, что видел. Идем!

И вновь я вынужден был оставить свой пост.

Мальчик дошел до канала и зашагал вдоль него.

– Ариэль! – крикнул я. – Ариэль де ла Соваж. Там ничего...

Там что-то было.

Я никогда раньше не бывал в этой части Айгенграу. Здесь вишневые деревья казались больше, их цветы были ярче, более проработаны, а дома по обе стороны канала сливались в смутный фон. От улицы к дорожке у воды вели каменные ступени. Ариэль уверенно сбежал по ним. Он был исследователь, он все детство картировал лес Соваж; мне следовало это помнить.

И все равно меня тревожило, что́ ждет так далеко от четкого, ясного центра Айгенграу. Здания здесь были только намеком на фасады. Если смотреть на них прямо, ничего не увидишь. Пустые окна.

Над каналом в воздухе висел мост, не касаясь концами берегов. Мост из ниоткуда в никуда.

Меня это нервировало.

Мы шли, по ощущению, очень долго. Верхние этажи растаяли совсем, деревья смыкались кронами. Остались только высокие кирпичные стены, широкий плоский канал и полог цветущих вишен над головой. Уже не что-то существовавшее в реальном мире, а скорее гиперимпрессионизм, картина, написанная тремя красками, и краски эти – кирпич, вода, цветы вишни.

Впереди из воды торчала цепочка плоских камней; Альтисса с уверенностью пантеры прыгала по камням, отрабатывая фехтовальные позы.

Альтисса Пракса и в смерти упражнялась для боя.

Ариэль узнал ее и остановился. Здесь, в Айгенграу, я не знал его мыслей, но читал их на его лице. Он был очарован.

Альтисса завершила упражнение и лишь потом взглянула на нас.

В жизни она была серьезной, но в то же время шумной; со своим взводом она балагурила по-простецки. Никогда ей не случалось быть такой угрюмой и притихшей. Кейт Белкалис сказала правду: Альтисса превратилась в неупокоенную мстительницу.

– Если ты пришел меня звать, то я не пойду, – сказала Альтисса. – Ненавижу твое кафе. Построй мне додзё.

– Я здесь не затем, чтобы тебя звать, – был мой ответ.

– Кто он? – спросила Альтисса, указывая на Ариэля.

– Я тебе уже говорил! – вмешался мальчик.

– Здесь ничему доверять нельзя, – возразила она.

– Он сказал тебе правду, – ответил я. – Он человек... из мира. Через одиннадцать тысяч лет после того, как вас предали, он нашел... э...

– Мой труп.

– Он взял Минимизатор Сожалений. Меч спас его. Нас всех.

Альтисса глянула на меч в своей руке, воспоминание о прежнем мече.

– Он всегда выручал в трудную минуту.

В Айгенграу меч не разговаривал, потому что я не отвел в своей памяти места под его свистящие глупости. Сейчас я впервые понял, что Альтисса, возможно, скучает по товарищу.

Она взмахнула мечом, и это был шок: движение получилось неуклюжим.

– Я забыла азы, – тихо проговорила Альтисса. – Я упражняюсь и упражняюсь, а чувство, будто у меня в руке... лопатка для блинов.

Альтисса Пракса в жизни не готовила еду.

Когда я перекачивал ее мастерство в сознание мальчика, я не задумался, как это затронет автономную память Альтиссы. Некогда было об этом думать. Или, возможно, меня это не заботило.

Ариэль шагнул вперед:

– Я могу тебе показать.

Альтисса спокойно глянула на него:

– Нда?

Ариэль сделал выпад воображаемым мечом. Мгновением раньше и мгновением позже он был неуклюжим мальчишкой, но в тот миг, когда все его тело напружинилось, он походил на оператора.

Альтисса кивнула.

– Покажи мне, – приказала она.

Ариэль взял у нее меч нервозно, но ловко, а когда крутанул его в руке, движение изумило меня своей грацией. Альтисса тоже это заметила.

Она глянула на меня:

– Оставь нас. Я не люблю упражняться при зрителях.

Странность происходящего загипнотизировала меня. Казалось невозможным и даже небезопасным оставить их вдвоем, живого человека и мертвое воспоминание. Я думал, лишь один из них, живой, способен удивлять. Я ошибался.

Ариэль де ла Соваж нашел меня позже, когда я сидел над каналом, болтая ногами. Кафе было у меня за спиной, прочное и отчетливое. Вишневые деревья были правильного, приличного размера. Еще никогда в Айгенграу я не чувствовал себя таким несчастным. Получалось, что я его не знаю.

По каким еще неведомым дорожкам ускользают мои воспоминания из моего аккуратного мирка?

Мальчик был спокоен, собран и явно очень доволен собой.

– Она не только фехтовать умеет! – объявил он. – Она научила меня... смотри!

Он сделал движение локтем – детское подражание Альтиссиному операторскому дзюдо.

Я гадал, узнал ли он что-нибудь и правда полезное.

– Не вредничай, – упрекнул меня Ариэль. – Ты здесь жил долго, а для меня все новое. И мне оно нравится.

Он не удержался от улыбки.

Потом набрал в грудь воздуха.

– Я попросил у нее совета насчет волшебника Мэлори. Я подумал, она воительница... более того, военачальник. Вот уж кто точно знает, что делать!

Я покачал головой. Мальчик хватается за соломинку. Он ждет совета от женщины, которая умерла в ледяной ярости и за одиннадцать тысяч лет ни разу не улыбнулась даже тенью улыбки. Альтисса Пракса не...

– Она предложила мысль!

Что?!

– Она говорит, есть другие, как она, ждут в резерве. Она говорила прямо как мадам Бетельгауза! Она сказала, они спят в темноте и безмолвии, в космосе. Она называет это План «Зет».

При этом слове развернулось туго скрученное воспоминание, глубоко в хранилище стратегической штабной документации, которую Альтисса ненавидела. Однако эту частность она не забыла. Вернее, забыла, но не совсем.

– По ее словам, они ждали тайного сигнала, – объяснил Ариэль. – А поскольку их так и не вызвали, она думает, они ждут до сих пор.

Возможно ли, что драконы уничтожили спящих агентов Плана «Зет»? Да, конечно. Впрочем... я порылся в памяти... они были далеко за самой разреженной дымкой атмосферы, в стабильной позиции на высокой орбите... а космос велик. Даже драконы не могут осмотреть каждый камешек, дабы убедиться, что это не спящий агент.

Возможно ли, что спящие агенты не дожили до наших дней? Да, конечно. Не только возможно, но и вероятно... И все же... как оценить значимость шанса, пусть и мизерного? Спящие агенты Плана «Зет» могут освободить Соваж и не только его.

– Она говорит, что помнит частоту и сигнал. Говорит, раз она помнит, значит помнишь и ты. Или, может быть, наоборот.

Да, я все знал. Тридцать три гигагерца, направить в догоняющую точку Лагранжа системы Земля – Луна, где ждут спящие агенты. И тайный сигнал...

Я знал его и потому пропел. Семь нот, без слов. Нагло-самоуверенный мотивчик – я почти слышал, как стадион подпевает.

Я засмеялся, и мой смех эхом отдался над каналом. Альтиссина холодность нагнала на меня тоску, однако на самом деле ничто нас не разлучит. Мы провели вместе тридцать лет, и все, что она знала и чувствовала, знал и чувствовал я.

Я помнил песенку, помнил семь нот. Какой-то штабист одиннадцать тысяч лет назад наверняка ухмылялся, выбирая этот сигнал. Да, вот зов, от которого драконы содрогнутся и вновь пробудятся к жизни антские бойцы.

Режим «Тишина»

Прохладный вечер в Айгенграу. Из колонок играет мазгская музыка.

В образовательных целях я снова привел Ариэля в кафе и усадил рядом с Питером Лиденхоллом. Кейт Белкалис и Траваньян подошли взглянуть, как великий математик объясняет радио мальчику, не умеющему умножать.

– И таблицы умножения не видел? Ужас, – сказал Питер. – Приходи сюда, я тебя натаскаю. Ладно! Радио.

Он развернул свой блокнот к Ариэлю и начал рисовать.

– Радуга... ты видел радугу? Конечно, извини. Так вот, радуга идет от фиолетового к синему, от желтого к красному. Однако радуга – не весь свет, а только узкое окошко. Печально, на самом деле. Если двигаться дальше, и если бы твои глаза были устроены иначе, ты бы увидел свет краснее красного и еще более красный. Таким лучом можно светить на большие расстояния. Сквозь стены, если захочешь. Что? Даже сквозь стены замка. И его могут видеть другие, уловить, как обычный свет. Уловить и расшифровать.

Анты построили на этом свою цивилизацию. Величайшим их орудием был красный-прекрасный свет, усиленный и модулированный.

Ариэль кивнул:

– Значит, мне нужно радио, чтобы послать тайный сигнал ждущим в космосе воинам.

– Именно! Передатчик – и не сверхмощный, если сможешь как следует его нацелить.

– На Сырьевой площадке я ни о чем таком не слыхал, – заметил Ариэль.

– Может быть, это не случайно, – вмешалась Кейт Белкалис. – Когда драконы вернулись, они потребовали отключить радиовещание. Все станции. Все. Это было их главное требование – режим «Тишина». – Она наморщила нос. – Разумеется, мы не согласились.

Тут раздался молчавший доселе голос. Ариэль поднял голову и увидел, что говорит Траваньян:

– Что ж, драконы выиграли войну. Так что, полагаю, с тех пор это закон. Как странно вообразить жизнь вообще без радио!

Контролер Коб подтвердил гипотезу последнего светила юриспруденции.

КОНЕЧНО НЕТ, проревел начальник сортировочного центра. ТЫ РЕХНУЛСЯ?

Из невидимого желоба вылетел башмак.

– Даже сломанного? – робко спросил Ариэль.

ВООБЩЕ НИКАКОГО.

Мальчик не готов был сдаться. Он отчаянно хотел послать сигнал, разбудить воинов в космосе.

– Рассердятся ли драконы, если мы найдем радиопередатчик и включим его всего один раз...

ДА, РАССЕРДЯТСЯ! – взревел контролер Коб. Ближайший термопринтер запищал, выпуская длинную ленту. ПРОЧТИ.

На ленте было напечатано следующее:

Ариэль показал. Из желоба вылетел кирпич, пронесся по высокой дуге и громко шмякнулся к ногам мальчика. Заклубилась пыль.

Дальше в ленте было написано:

Мальчик был в отчаянии. Решение дразняще болталось буквально над головой: величайшие воины в истории Земли готовы сражаться за него, вместе с ним. Но, если их призвать, его шлепнут.

Одиннадцать тысяч лет, а закон не изменился: планете нельзя сиять.

Исключение для робота

После своей первой встречи с Кловисом мальчик видел робота еще десятки раз. Робот не задерживался в Кроме Вариа, но часто проходил через город, всегда направляясь куда-то еще. Чем ближе Ариэль подходил к городским воротам, тем с большей вероятностью он замечал пилигрима в той или иной форме.

Всякий раз Кловис весело приветствовал мальчика.

Через несколько недель после урока истории от начальника сортировочного центра Ариэль встретил ту версию робота, которую запомнил лучше всего: скелетную конструкцию, сопровождавшую его на пустой дороге среди осин.

– Это та первая форма, что я встретил? – спросил Ариэль. – Ты... если это был ты... довел меня до караван-сарая.

Кловис зажужжал:

– Не могу дать ответ! Возможно! Все я – это я. Я радуюсь, что ты помнишь.

Я ощущал родство с роботом. Честно говоря, я ему завидовал. Я вообразил себя распределенным по всему миру сетевым хронистом, собирающим информацию повсюду одновременно... от удовольствия меня пробрала дрожь. Ариэль ощущал ее как щекотку.

Мы с мальчиком оба думали про Кловиса, который находится повсюду одновременно. Мы в каком-то смысле размышляли вместе, поэтому я не знаю, кого из нас осенило первым. Однако высказал эту догадку Ариэль.

– Кловис! – воскликнул он. – Ты на связи с другими своими формами, а они далеко. Как тебе это удается?

Робот не замедлил шаг, но понизил голос. Его всегдашняя словоохотливость куда-то исчезла.

– Ничего особенного, – тихо пророкотал он. – Я иду вдоль побережья. Я проявляю осторожность.

Ариэль зашагал быстрее, чтобы не отставать. Он тоже перешел на шепот:

– По радио? Скажи мне, Кловис, пожалуйста.

Голова робота совершила полный оборот: так он украдкой озирался.

– Да, таково старое название. Все мои формы разные. Все мои формы – одно. У каждой есть аккумулятор для ходьбы. Динамик, чтобы говорить. Радио, чтобы быть мной.

Ариэль подумал про Кром Полду.

– А ты не боишься... падающих камней?

Робот остановился. Механизм внутри медленно щелкнул.

– Давным-давно я оказал драконам услугу. Я помню. Я шагаю по Лимбической равнине. За услугу мне сделали исключение. Я передаю. Я принимаю.

Я был потрясен. Смиренный пилигрим заполучил монополию на электромагнитный спектр и пользуется этим... чтобы болтать с самим собой. В давно забытой могиле медиамагнат среднеантской эпохи вертелся, вертелся, вертелся...

– Мне очень-очень нужно радио, – сказал Ариэль.

– Возможно, тебе стоит сходить в Кром Арена, – прожужжал Кловис. – Я иду через него. В Арене можно добыть что угодно. Я перемещаюсь по улице Травматологов. Она очень оживленная...

– Как там можно добыть радио?

– В бою с аренщиками, – прогудел Кловис, затем внимательно взглянул на мальчика. – Тебе надо стать куда могучее.

– Но для того-то мне и нужно радио – чтобы призвать могучих союзников.

– Я уяснил. Я выхожу из Крома Арена. Я покинул Кром Арена недели назад.

– Есть воины, и они ждут зова, – сказал Ариэль. – Они созданы, чтобы мне помочь. Их надо только позвать. Нужно передать всего одно сообщение... и если тебе разрешено иметь ради...

– Я не могу, – встревоженно загудел Кловис. – Я передаю только себе. Я принимаю только себя. Таковы условия. Я сожалею. Я продолжаю путь. Я сожалею!

Ариэль проводил взглядом робота, идущего к городским воротам. Кловис нигде не задерживался, и мальчик внезапно его пожалел: каждая форма – словно поднятая ветром пылинка, которой не позволено опуститься.

Через неделю Кловис вернулся.

Робот нашел Ариэля на Сырьевой площадке.

– Ариэль де ла Соваж, – прожужжал робот. – Я обдумываю. Я совершаю подъем на гору Разумну. Я размышляю.

Контролер Коб развернул к роботу одну из камер.

– Я беседую с мудрецом Стуреггой, – продолжал Кловис. – Он велит мне назвать силы этого мира, и я перечисляю. Драконы, разумеется. «Светобег и тенедрожь», великая фирма. Штормовой компьютер. Королева Клон-ведьма. Список длинный. Стурегга говорит, я упустил один пункт. Он напоминает мне, что и я обладаю силой.

Распределенное сознание в постоянной беседе с самим собой, сеть глаз, ушей, рук, ног и гусениц повсюду? Да, оценка Стурегги представлялась мне верной.

– Я недоумеваю, почему так быстро отклонил твою просьбу. Я совершаю спуск с горы. Я меняю решение. Я тебе помогаю, если ты согласен.

Ариэль хотел воскликнуть, что страшно рад, но контролер Коб заговорил раньше:

НЕ ВЗДУМАЙ ДЕЛАТЬ ЭТО ЗДЕСЬ.

– Разумеется, – ответил Кловис. – Я сознаю риск. Я не могу подвергнуть ему никого другого. Я не могу послать сигнал в космос. Я маленький робот. Но я могу управлять большим передатчиком, если его найти.

– Такой должен где-нибудь быть, – сказал Ариэль.

ВЕРОЯТНО, НЕТ. НИЧЕГО НЕ ПОДЕЛАТЬ.

Кловис громко зажужжал:

– Я постоянный клиент. Я собрал в этом центре переработки многие свои формы. И вдобавок я в близком родстве с контролером Кобом. Я прошу помощи от имени Ариэля де ла Соважа и от своего имени.

Контролер Коб молчал. Из громкоговорителя раздался вздох, и ближайший термопринтер выдал крохотную полоску ленты.

На ней было всего одно слово:

Мусорный дворец

Сырьевая площадка не могла бы существовать без гильдии мусорщиков. Мусорщики отправлялись в далекие края раскапывать помойки и сокровищницы погибших цивилизаций. (То, что эти цивилизации возникли и пали через века после антов, до сих пор не укладывалось у меня в сознании.) Они охотились за катушками ржавой проволоки так же рьяно, как за золотыми идолами, тем более что в сортировочном центре за проволоку начисляли больший баланс.

Стена, по которой Ариэль вышел из болота, в давние годы служила источником металлолома для тогдашних мусорщиков.

Все находки, будь то идолы или проволока, мусорщики тащили на Сырьевую площадку, сдавали их контролеру Кобу, проедали и пропивали баланс в водовороте городской суеты и вновь отправлялись за добычей. Так они делали мир чище: спрессовывали рассеянные обломки мертвых цивилизаций в горячий самоцвет жизни.

Барыжник, по общему мнению, был величайшим из мусорщиков, так что Ариэль отправился в его берлогу.

Клуб гильдии, Мусорный дворец, высился рядом с рекой Вариацией. Он блестел и сверкал, одетый в пестрые изразцы и крытый листами переливчатого металла. Самые броские находки мусорщики оставляли себе.

Внутри общая комната являла собой до отказа набитую витрину с трофеями, стену покрывали фрагменты фресок и барельефов, скульптур, заключающих в себе неведомый символический смысл. Лампы мусорщики жгли вполнакала, и свет загадочно поблескивал на изгибах бронзы, латуни и неведомых мне сплавов, изобретенных после гибели антов.

Помещение было заставлено столами, за которыми маленькими группками шушукались мусорщики. Все они были в богатых одеждах и с великолепными прическами. Многие носили сверкающие браслеты – сокровища, добытые в странствиях.

Довольно часто совещающиеся отряжали представителя к соседнему столику – позвать друга или недруга – либо к бару за аква вариа.

За баром поблескивала внушительная батарея – все бутыли были разные, добыты где-то на свалке, восстановлены (на них темнели швы от склейки) и заново наполнены.

Над общей комнатой, во внутренних помещениях клуба, располагалась лучшая мастерская Крома Вариа. Там мусорщики из обрывков экзотических материй сшивали немыслимо легкие и прочные палатки и рюкзаки. Там же они чинили свои орудия и снаряжение: кошки, ледорубы, налобные фонарики, веревки. Очень много веревок.

Ариэль сел перед барной стойкой.

– Я ищу мусорщика, прозванного Барыжником, – сказал он бармену. – Вы не могли бы мне его указать?

– Он еще не пришел, – ответил бармен.

Ариэль стал ждать. Мусорщики подходили к стойке, наполняли стаканы, возвращались к товарищам. На мальчика никто внимания не обращал.

Бармен налил в квадратный стаканчик слабой аква вариа и поставил перед мальчиком. Мусорщики не пользовались глиняной посудой. Они пили из стекла, хрусталя или просвечивающего алюминия.

Ариэль ждал. Он повернулся на табурете и оглядел помещение:

– Еще не пришел?

Бармен мыл тарелку.

– Ты его не пропустишь.

Ариэль стал ждать дальше.

Совещания за столами закончились. Многие мусорщики сидели поодиночке, изучая многоцветные карты с топографическими подробностями.

– Где можно раздобыть такую карту? – спросил Ариэль у бармена.

– Карты не раздобывают. Их составляют.

Ариэль уже хотел ответить, что тоже этим немного занимался, но тут двери распахнулись.

В клуб ввалился ражий детина с бородой, торчащей, как щетка, и заорал:

– Что с вами? Проснитесь! Завтра я снова в путь – в дальний путь. Я нажрался до отвала и вновь готов голодать. Кто со мной? Вы, ленивые побирушки, снулые помоечники! Всем выпивки за мой счет!

Раздались жидкие возгласы «ура!».

– Вот твой Барыжник, – сказал бармен, но Ариэль уже и сам догадался.

Широкогрудый, пышущий жизнью человек по прозвищу Барыжник ворвался в клуб ярким солнечным светом, который в равной мере все оживляет и всех бесит.

– Какие планы, Барыжник? – спросил из полумрака какой-то мусорщик.

– Да, Ру, что дальше? – крикнул другой.

– Озера Авантюрро! Если вы про них не слышали, то лишь потому, что так их назвал я, – отозвался Барыжник. – Темные, глубокие, а на дне что-то блестит. Вода холодная, убийственно холодная, но у меня горячая кровь. Я приглашаю всех! Кто со мной? Когда увидите мой баланс, пожалеете, что не пошли понырять со мной. – Он волной накатил на бар, затормозив перед самой стойкой. – НАЛИВАЙ!

Тут он приметил мальчика:

– Свежее лицо в старой мусорной тачке! А чего плесневеешь здесь? Новый мусорщик должен искать мусор в глухомани, а не киснуть здесь, мечтая, как этим займется. – Бармену он крикнул: – Пинту моему соседу, чьего имени я не знаю.

Ариэль точно не мог выпить пинту аква вариа.

– Я Ариэль де ла Соваж, – сказал он, – а ты Барыжник.

– В точку!

– Когда ты сказал, что приглашаешь всех, это было всерьез?

Барыжник оглядел собравшихся:

– Новичок хочет знать, искренне ли я приглашаю идти со мной. Кто ему ответит?

– Искренне-то искренне, – отозвался кто-то из мусорщиков. – Да только тут нет дураков соглашаться.

– Ру идет туда, где только Ру может пройти, – пояснил другой.

– Никому за ним не угнаться, – добавил третий.

– Все так. – Ру понизил голос и обращался теперь прямо к Ариэлю. – Я правда зову с собой любого. Я не делаю секрета из того, куда иду. Однако я не рискую по-глупому ни в планах, ни в выборе спутников. Для озер Авантюрро ты слишком зелен.

Ариэль мгновение молчал, потом расправил плечи:

– Вообще-то, я пришел сюда позвать в путешествие тебя.

Барыжник глянул на него с любопытством:

– В какое такое место, где не бывал Ру Ганглери, собрался Ариэль де ла Соваж?

Ариэль замялся:

– Дело не в том, куда я иду, а в том, что я знаю секрет...

Барыжник – Ру Ганглери – отмахнулся от него:

– Ключ, пароль, потайная дверь. Ты не первый, кто сидит в этом баре и похваляется тайным знанием. Я такого давно накушался. Хватит с меня секретов! Мне больше по душе приключения, в которых нужны упорство и сила. Поднять сокровище со дна – вот это по мне.

Он кивнул, опрокинул стакан в глотку и отвернулся.

Ариэля подстегнуло, будто ударом тока. Минута, и Барыжник уйдет. Ру Ганглери, который может пойти в дальние края, разыскать передатчик и подать сигнал. Быть может, единственный, кто на это способен. Вся хрупкая конструкция держалась на нем.

Если вежливая просьба не помогла...

Ариэль запрыгнул на барную стойку и выпрямился во весь рост.

– Слушайте, ленивые побирушки! – крикнул он.

Все в клубе повернулись к нему. Ариэль выкрикнул обидные слова не так громко, как Барыжник, но из его уст они были в новинку.

Мои мысли сплетаются с мыслями объекта, и, как вы уже видели, иногда они совпадают. Однако порой, когда человек идет вразнос... короче, я понятия не имел, что задумал Ариэль.

– Вы ползаете и ковыряетесь в грязи, – крикнул он, – а все это время у вас над головой висит кладезь вторсырья. Надо лишь потянуться и схватить его. Но кому из вас хватит дальновидности? Отваги? Куражу? Сдается, что никому! Так слушайте, что я добуду. Наполненный сокровищами корабль древних антов, огромный, потрясающий, богато снаряженный от носа до хвоста. Он ждет лишь моего зова в нужном месте в нужное время.

Говоря, Ариэль не смотрел на Барыжника. Он обращался к клубу. Мусорщики слушали – кто скептично-снисходительно, кто с живым интересом.

Ариэль понял, что не знает, как завершить речь, поэтому слез со стойки. Он сидел, совершенно выжатый, и не смел даже оглядеться. Кровь бросилась ему в лицо, уши горели.

Сбоку от него возник мусорщик, один из сидевших в тени, и заговорил:

– Я в жизни не слышал ни о каком корабле...

– Сдай назад, помоечник, – прикрикнул на него Барыжник. – Не напирай на мальчишку. Думаешь, тебе по зубам добыть корабль с сокровищами? Ты еще луну с неба попытайся достать. Ха!

Мусорщик зашаркал обратно.

Барыжник, понизив голос, обратился к Ариэлю:

– История до того дикая, что не похожа на выдумку. Так это правда?

– Да, – ответил Ариэль. – И мне нужно только привлечь на свою сторону пассажиров. Все остальное – твое.

Мусорщик отхлебнул из стакана.

– Ждет твоего зова, – повторил он. – Вряд ли ты намереваешься бить в барабан.

– Нет, – сказал Ариэль. – У меня есть друг. Знаешь Кловиса? Ну да, конечно. Наверное, его все знают. Кловис может вызвать корабль с помощью мощного передатчика.

Барыжник присвистнул:

– За твоей мордашкой скрывается изрядная доля безумия. Где ты найдешь радио?

Ариэль задумался:

– Я надеялся встретиться с кем-нибудь, кто его нашел.

Барыжник кивнул, затем влил в себя большой глоток аква вариа.

– Любой мусорщик с самой убогой картой в кармане когда-нибудь да набредал на такие штуки, но мы, люди умные и дорожащие своей шкурой, оставляем их на месте.

Мусорщик задумался.

Мальчик ждал.

– Ариэль де ла Соваж, ты меня убедил. Если бы такую историю рассказал матерый мусорщик, я бы не поверил. Но ты другой. Итак! Положусь на свое чутье и буду надеяться, что оно не заведет меня в ловушку. Выходим утром?

– Утром! – воскликнул Ариэль. – Мне нужно время на сборы...

– Ты отправляешься с Барыжником! У меня собрано все для нас двоих и на путешествие любой продолжительности. Если ты сказал правду, то дело не ждет. Время поджимает! Время всегда поджимает. В Кроме Вариа считают иначе... но мы-то с тобой понимаем?

Он грохнул стакан на стойку.

– Жди меня завтра у вторых городских ворот, и мы пойдем в одно известное мне местечко. О да, я знаю, где добыть радио. Если я не увижу тебя у ворот, то двинусь к озерам Авантюрро.

Он зашагал к двери, но на пороге обернулся и заорал:

– Запомните этот день! Барыжник идет за добычей, а вас, неповоротливые копуши, шаркающие грабители славных геологических эпох, вас я на этот раз не зову!

Он ушел, а мальчик остался сидеть с чувством, что ему на голову надели колокол и прозвонили со всей силы.

В глухомани

За все годы с другими объектами, столпами коопераций, я ни разу не ходил в поход.

Ариэля поразило, как легко оказалось уйти. Он не унес из Крома Вариа ничего, кроме того, что было на нем надето. Квартира? Кровать? Их он оставил в городе. Ничего не пропадет, все кому-нибудь пригодится. Ариэль ощущал упругость во всем теле.

Барыжник почтительно приветствовал Кловиса:

– С нами идет пилигрим, первый среди ходоков! Это большая честь.

Он низко поклонился, робот признательно зажужжал.

В полдень они сошли с Кромского тракта – там, где дорога сворачивала налево, Барыжник повернул вправо. Ариэлю, к собственному изумлению, стало немного не по себе; за прошлые месяцы он стал городским ребенком. Теперь, сойдя с дороги и чувствуя под чистыми башмаками мягкую землю, он вновь ощущал себя потерянным.

– Я схожу с дороги, – прожужжал Кловис. – Я схожу с дороги, чтобы помочь Ариэлю де ла Соважу. Как здорово!

Барыжник обернулся и раскинул руки:

– Добро пожаловать в глухомань! Мы идем в давно заброшенный наукоград Инстаур. Путь будет легким. Вперед!

Глухомань была зеленой и мокрой, разбухшей от половодья. В густой высокой траве звенели насекомые. Над головой проносились исполинские мотыльки. Один гигант пролетел совсем низко; под взмахами его темных крыльев трава ложилась от ветра.

– У них сезон вылупления! – воскликнул Барыжник. – Только поглядите, как летят! Когда-нибудь я найду молоденького, только из кокона, и пристегнусь ему на спину. Бобры так делают. Вот лучший способ составлять карту!

Воздух был прозрачен и чист, солнце как будто почти не замечало пыльную завесу. На траве блестели тяжелые капли росы, и там, где прошел Ариэль, травинки встряхивались и рассыпали алмазный дождь.

Восхитительное зрелище меня ободрило. Мир по-прежнему существует. Есть Ру Ганглери, чтобы этому миру радоваться. После всего, что произошло, природа живет как прежде. Иначе и быть не могло.

Приятной неожиданностью стало и то, что Кловис – благостный надмирный Кловис – начал немного жаловаться. Когда они взбирались на очередной холм, робот объявил:

– Мой аккумулятор разряжается в ускоренном темпе. – От нагрузки звуки из его репродуктора походили на одышку. – В очень ускоренном темпе.

Кловис привык ходить по дорогам, не по дикой местности. Ариэль шел рядом с ним, радуясь предлогу шагать небыстро. Они с роботом помогали друг другу на крутых подъемах, указывали опасные неровности почвы.

– Я примечаю, как скользко выглядят эти камни, – говорил Кловис.

– Я их наблюдаю, – дружелюбно отвечал Ариэль. – Я тебя благодарю.

Тем временем Барыжник описывал круги, словно блуждающий спутник, заходил далеко вперед, отклонялся в стороны, возвращался назад. Он искал точки, откуда можно обозреть местность, взбирался на самый высокий холм, видел другой, еще выше, взбирался на него.

Для крупного человека с рюкзаком больше себя Барыжник двигался невероятно быстро. Он исчезал впереди, потом неожиданно появлялся сзади и выкрикивал информационные сводки – по большей части раздражающие, несмотря на бодрый тон.

– Впереди ровнее! Сперва еще круче, но дальше ровнее. На осоку не наступите! Только гляньте на эти облака!

Если Барыжник двигался во плоти, то Кловис переключался между собой и по просьбе Ариэля рассказывал про другие места, где он сейчас. Так Ариэль за три дня ходьбы получил фрагментарную панораму более широкого мира. Я жадно ее впитывал. Я мог бы идти с Кловисом хоть целый год.

Они шагали вдоль журчащего ручейка по лугу, усыпанному розовыми цветами.

Кловис входил в Кром Арена. Там волшебники могли исцелить любую травму, как бы ужасна она ни была. Гладиаторы кромсали друг друга просто ради удовольствия. Кловис не задержался на них посмотреть. Кловис только проходил через город.

Их путь лежал через елово-кленовый лес, густо заросший колючей ежевикой.

Кловис шел из Крома Амора вслед за шумной свадьбой – молодых сопровождала тысяча гостей. Свадьбы в Кроме Амора были бичом Кромского тракта – скоро караван-сараи будут переполнены, а вся дорога превратится в месиво из лепестков.

Они вылезли на каменистый холм и остановились передохнуть на вершине. Ариэль тяжело дышал, из груди робота доносились сухие щелчки.

Кловис шел мимо устричных банок на Дезенраскском побережье. Они были огромны; рядом с городом устриц Кром Вариа показался бы деревушкой. Робот направлялся ко двору королевы Клон-ведьмы.

На третий вечер Барыжник, как всегда, быстро и ловко развел походный костер.

– Ох, до чего же хорошо на природе!

Ариэль без сил заполз в спальный мешок, Кловис тяжело опустился на камень. Костер отражался во всех закруглениях и углах механического тела. В небе тончайший лунный серпик гнался за садящимся солнцем.

– Мы проделали большой путь от дороги, – сказал Кловис. – Я делаюсь все слабее различим для себя. Зато я наблюдаю, как исчезает луна. Луна только что исчезла. Луна исчезла час назад.

Для робота, распределенного по обширной территории, заходы и восходы не имели точного времени.

В темноте Ариэль рассказал Барыжнику и Кловису, как ночами на укреплениях замка Соваж высматривал вместе с мадам Бетельгаузой незримые планеты. Ему думалось, что она и Кловис поладили бы.

– Как интересно, – сказал робот. – Я высматриваю планеты краем глаза. Я также слушаю краем уха. Повсюду я делаю остановку и прислушиваюсь. – Он помолчал. – Я различаю их, Ариэль де ла Соваж! Я их различаю! Они яркие!

Ариэль посмотрел туда, где должен был находиться Владыка пира, однако планету скрывали облака. Попытался отыскать ее боковым зрением – никакого результата.

– Я проигрываю для тебя звук, – сказал Кловис.

Из репродуктора донесся свистящий, рокочущий гул, немного похожий на весенний шум бегущей через Соваж речки. Кловис слышал шторм на Юпитере – выплеск радиоволн пронесся через Солнечную систему и пробил облака.

Кловис оставил играть звучание шторма, и оно убаюкало Ариэля.

Утром они перевалили через пологий кряж. На дальнем склоне Кловис замедлился, потом остановился.

– Ой, – сказал робот. – Я потерял себя.

– В каком смысле? – спросил Ариэль. – Что-то не так?

Робот повернул голову в ту сторону, откуда они пришли, к Кромскому тракту в трех днях пути отсюда.

– Я двигаюсь... Я... Я должен быть... Я не знаю. Я только здесь, с вами. Как странно.

Лучший шмот

Они шли через остатки соснового леса. Между редкими серыми стволами лежали замшелые, сглаженные годами каменные плиты.

– Здесь был Полду, – сказал Барыжник.

Впереди Ариэль видел озеро – пугающе идеальный круг. Не очень большой. Кей мог бы пустить стрелу с этого берега на другой, где чахлые сосны отражались в зеркальной глади.

– Это вмятина от сброшенного драконами камня. Вот что остается, когда драконы добиваются исполнения своих требований. – Барыжник указал на озеро. – Повсюду вокруг вы найдете такие озера, и... гляньте!

Он нагнулся подобрать гладкий мутный шарик.

– Вот стекло, выплавленное ударом. Жаль, ни красы, ни радости...

И Барыжник отбросил шарик.

Ариэль силился мысленно соединить мощь давнего разрушительного удара и нынешний мирный пейзаж, который, впрочем, и пейзажем было трудно назвать. Драконы обратили Полду в ничто.

Барыжник повел спутников вокруг озера. Крохотные лягушки, бледные, как цветы вишни, прыгали в воду у них из-под ног.

Некоторое время Барыжник шел с Ариэлем и Кловисом, хотя ему явно мучительно было плестись так медленно и оставлять непокоренными столько господствующих высот.

– За нами хвост, – объявил он. – Кто-то выслеживает нас от самого Крома Вариа.

Ариэль взглянул на него:

– Ты так спокойно об этом говоришь!

– Меня часто преследуют, хотя обычно не могут за мной угнаться. – Он не стал добавлять, что обычно его не тормозят мальчишка и пыхтящий робот. – Сегодня утром я зашел сзади, чтобы высмотреть соглядатая, и наблюдал, как он наблюдает за тобой.

У Ариэля по коже побежали мурашки.

– Это не мусорщик, – продолжал Барыжник. – Он не умеет ходить по глухомани, однако недостаток сноровки восполняет упорством. У него песья голова.

– Я его знаю, – сказал Ариэль. Он испугался не так сильно, как следовало; может быть, слишком устал. – Он служит волшебнику Мэлори, который за мной охотится.

– Охотится за тобой? Почему?

– Не знаю! – воскликнул Ариэль. – Это моя главная беда! Волшебник обезумел.

Барыжник нахмурился:

– Если бы ты сразу мне сказал, мы уладили бы все до ухода из города.

– Я думал, что сбил его со следа, – сказал Ариэль. – Я изменил свой запах! Ума не приложу, как он меня выследил.

Барыжник поднял бровь:

– Помнится, в Мусорном дворце ты залез на стойку и во всю глотку объявил о своих намерениях. О том, что говорится там так громко, узнают все.

– Надо было мне говорить тише, – пристыженно заметил Ариэль.

– Нет, – возразил Барыжник. – Думаю, только криком ты мог разбудить мое любопытство.

– Я не знаю, что делать.

– А что тут можно сделать? Дадим ему нас нагнать. – Мусорщик увидел, как Ариэль переменился в лице. – Не бойся! Ты путешествуешь с Барыжником, а меня преследовали враги похуже двуногой шавки с меткой волшебника! Вечером все уладим. До тех пор выбрось его из головы.

Последний совет Ариэль выполнить не сумел и до конца дня озирался, уверенный, что различит преследователя. Однако Кабала нигде было не видать. Мальчик понял: даже если его новый запах Кабалу не знаком, тот легко мог учуять след Барыжника. Или даже робота. Интересно, чем пахнет Кловис?

В тот вечер Барыжник остановился рано неподалеку от давно засохшей сосны.

– Пойдет, – сказал он, оценивающе глянув на дерево.

Ариэль поставил свою палатку. Мусорщик тем временем развел костер. Кловис сидел тихо, прислушиваясь к небесам. Шторм на Юпитере прошел, однако из репродуктора у робота в животе доносились редкие щелчки и шипение. Кловис делался немного рассеянным.

Барыжник спросил Ариэля, как зовут преследователя, потом встал и, сложив ладони рупором вокруг бороды, выкрикнул: «КАБАЛ!» Повернулся, прокричал снова, затем еще дважды.

– Ты его видел, – сказал Ариэль.

Да, Барыжник видел Кабала.

– Он огромный, – добавил Ариэль.

Барыжник и с этим согласился.

– Волшебник сделал его очень сильным, – продолжал Ариэль.

Барыжник подтвердил, что, по всему, Кабал наделен исключительной и неистощимой силой.

– Сильнее тебя, – слабым голосом проговорил Ариэль.

Барыжник нахмурился:

– По-твоему, я с ним силой мериться буду? Не забывай, что я мусорщик. Чем я занимался в прошедшие десятилетия, если не копил игрушки, то есть орудия, то есть мощь? Вот что стоит знать про мусорщика, особенно если выслеживаешь его в глухомани: лучший шмот он всегда оставляет себе.

Барыжник открыл рюкзак и, порывшись в нем, извлек последовательно:

• жестяную кружку;

• бумажный пакетик;

• небольшой пистолет с длинным тонким дулом.

Ариэль задумался, сколько сокровищ откопал Барыжник за свою долгую карьеру и где это все хранит.

Они сидели у костра. Ариэль вглядывался и вслушивался в темноту, но ничего не видел и не слышал. Пощелкивания из репродуктора Кловиса нервировали мальчика, и он наконец попросил робота отвлечься от космоса.

– Я приношу извинения, – почти шепотом ответил робот.

Тянулись ночные часы. Барыжник часто подбрасывал ветки в костер.

Наконец мусорщик сказал тихо:

– Твой соглядатай пришел.

Потом заорал во тьму:

– Иди к нам! Ты хочешь украсть мальчишку, когда мы спим, но за три ночи так на это и не отважился.

Костер ярко пылал.

– Иди к нам! – снова крикнул Барыжник. – Думаю, ты боишься меня. И правильно боишься. Давай уладим дело к общему удовольствию и забудем о нем.

От тьмы отделилась исполинская фигура.

– Ты очень громогласный, – прорычал человекопес.

– А ты очень здоровенный, – ответил Барыжник и указал на костер. – Присаживайся.

Кабал не стал садиться.

– Ты шут, – сказал он.

– О, я просто развлекаюсь. – Барыжник вытащил миниатюрный пистолет. – Это лучевая пила, модель, хорошо знакомая многим мусорщикам. Если ты прежде таких не видел, позволь я покажу ее в действии. Не убегай, тебе я вреда не причиню.

Точным движением Барыжник навел пистолет в темноту и в то же время прикрыл глаза свободной рукой. Возникла линия света, толщиною в волос и яркая, как солнце, беззвучная. Ариэль продолжал видеть ее пульсирующий послеобраз еще долго после того, как Барыжник выключил пистолет. Однако прежде отсеченная верхушка мертвой сосны сперва накренилась, а затем с грохотом рухнула на землю.

Кловис испуганно пикнул. Ариэль прежде не слышал от него таких звуков.

– Вот как работает лучевая пила, – спокойно объявил Барыжник. – Я предпочел бы сегодня больше не пускать ее в ход.

– Это смертоносное орудие, – ответил Кабал. – Но тебе следовало направить его на меня. Что, если до того, как ты снова поднимешь руку, я сделаю два шага и перегрызу тебе горло?

Барыжник рассмеялся:

– Тогда бомба у меня в сердце взорвется, и Ариэлю придется убирать то месиво, что от нас останется. – Он хитро улыбнулся. – Ты еще не понял? Весь лучший шмот я оставляю себе.

Кабал устало смотрел на него.

– Расскажи, зачем тебе мальчишка, – сказал Барыжник. – Если причина стоящая, ты сможешь его забрать.

Ариэль вздрогнул. Не может быть, чтобы мусорщик обещал это всерьез!

Кабал объяснил:

– Волшебник Мэлори отрядил меня его вернуть.

– Зачем волшебнику Ариэль де ла Соваж?

Кабал прорычал свой ответ буднично, бесстрастно, хотя то был заголовок тысячелетия. Даже одиннадцати тысяч лет.

– Потому что драконы разделились, и мальчишка станет орудием одной фракции против другой. Таков замысел волшебника.

Барыжник гоготнул:

– Скажи еще, что небеса разделились! Ты говоришь так, будто мусорщики передрались из-за хабара. Они драконы!

Он махнул пистолетом в сторону луны.

Я был полностью с ним согласен. Как драконы могут разделиться?

– Ты много знаешь о мусоре и сокровищах, но ничего не знаешь о драконах. Я их видел – когда они посещали Соваж и торговались с волшебником. – Кабал глянул на Ариэля. – Торговались из-за тебя. Они разделились, и Мэлори хочет сместить равновесие. – Он снова посмотрел на мусорщика и его пистолет. – Я не знаю, зачем нужен мальчишка. Но он нужен.

Барыжник кивнул:

– Вот, значит, в чем твой интерес.

– Это интерес волшебника. Для меня это только служба.

– А чего хочешь ты? Что он тебе обещал?

– Свободу.

Барыжник изобразил, будто озирается во тьме:

– Ты в глухомани, Кабал. Кто тебя удерживает? Иди куда хочешь.

– Где угодно я останусь в этом теле, – провыл человекопес.

– А, ясно, – сказал Барыжник. – Поскольку волшебник запечатывает работу своим знаком, только он может ее отменить.

– Да.

– Нет! – воскликнул Барыжник. – Есть другие способы.

Кабал на мгновение раздул ноздри. Выражение его морды почти не изменилось, но люди хорошо читают мимику, и Ариэль угадал его чувство: удивление.

– Я когда-то служил волшебнице, – продолжал Барыжник. – Она оснастила меня зрением, воспринимающим радиацию – смертельную радиацию. Чтобы искать сокровища в глубоких склепах за страшными предостерегающими надписями – сокровища, которым лучше бы оставаться под землей. Мои глаза видели радиацию, но не видели обычного солнечного света. Днем я был слеп. Когда мои органы отказывали, она их чинила. Я делал, что сказано, поскольку хотел получить свою долю добычи. И волшебница обещала вернуть мне глаза, когда я закончу работу. Однако всякий раз выяснялось, что надо лезть в следующую яму. И работа никогда не заканчивалась.

Он рассказывал историю для Кабала, однако вопрос с жаром задал Ариэль:

– Как ты освободился?

– Я обязан своей свободой вот этому веществу, – Барыжник встряхнул бумажный пакетик, – которое собрал с большим риском. Ариэль, налей в кружку воды, пожалуйста.

Чтобы исполнить его просьбу, мальчику нужно было подойти чуть ближе к Кабалу, однако он, несмотря на страх, сделал несколько осторожных шагов, взял котелок, плеснул немного холодной воды в побитую жестяную кружку и протянул ее Барыжнику. Тот взял кружку, по-прежнему не спуская с Кабала глаз.

– Это порошок экдизиса, чистейший. Универсальное противоядие от работы волшебников. – Барыжник зубами разорвал пакетик и всыпал содержимое в кружку. – Я выпил такой раствор, увидел солнце, сбежал и больше никогда не возвращался в земли той волшебницы.

Порошок зашипел в кружке.

Кабал взглянул на мусорщика.

– Ты предлагаешь мне яд, – сказал он.

– Если б я хотел тебя убить, то пустил бы в ход лучевую пилу, – ответил Барыжник. – Порошок настоящий. – Он поднял кружку. – Волшебники вручают нам дары, которые частенько оказываются ловушками. Если ты попался, стыдиться тут нечего. Я предлагаю свободу. Хочешь ее?

– Да, – рыкнул человекопес.

– Тогда пей и возвращайся в дикую природу, а если тебя вновь разберет охота заявиться к волшебнику, выбирай тщательнее.

Барыжник протянул Кабалу шипящую кружку, по-прежнему держа того под дулом лучевой пилы. Человекопес выпил.

Трудно описать то, что произошло в свете костра, поскольку ночь была темная, а Кабал так выл, что Ариэль в ужасе отвернулся.

Другого способа описать это нет: человекопес развалился на части. Ремень лопнул, штаны упали, только этими штанами была его мускульная оболочка или, по крайней мере, бо́льшая ее часть.

Кабал, теперь уже снова пес, худой и ободранный, умчался в ночь.

Барыжник выдохнул.

– Рад, что сработало, – сказал он. – Бомбы в сердце у меня нет.

Они еще посидели у костра, потом забрались в спальники. Ариэль чувствовал, что Барыжник еще не спит. Как ни беспечно держался мусорщик, для него ночная встреча тоже стала испытанием.

– Волшебницу, про которую я говорил, звали Горгоной, – сказал в темноте Барыжник. – Это она вытащила меня из дикой природы. Не поверишь, но я был опоссумом!

Ариэль очень даже поверил.

– Никто не помнит того, что было до раскупоривания. Это биологически и психологически невозможно. Твоя жизнь начинается, когда волшебник тебя вытаскивает. Так нас уверяют. И все же порой ночами... ах!

Ариэль заснул, глядя на молодой серпик драконьей луны и гадая, кто они, живущие там, и чего им от него надо.

Тарелка в Инстауре

– Внимательно смотри под ноги, – предупредил Барыжник. – Мы можем быть уже на месте.

Ариэль оглядел заросшую кустами равнину, но не приметил никаких следов города. Впереди уходил вверх широкий склон, высокая трава колыхалась под ветерком.

Он споткнулся, увидел, обо что, и понял, что Барыжник прав: они уже некоторое время шли по Инстауру.

Ариэль споткнулся об университет.

Вокруг его ног тянулись миниатюрные каменные стены, скрытые густыми кустами. Ни одна стена не доходила ему до голени; многие обрушились, кукольная кладка рассыпалась. В стенах зияли проемы давно исчезнувших окон. Когда-то здесь была библиотека; Ариэль видел ржавые стеллажи без книг. Местами стеллажи попа́дали, раздвинутые цветущими растениями.

– Город такой крохотный! – воскликнул Ариэль.

– Только для нас, – ответил Барыжник. – Если ты вообразишь себя крысой – а это полезно делать время от времени, – ты поймешь, что Инстаур был велик. Теперь иди аккуратнее.

Ариэль принялся исследовать город. Раздвигая траву, он отыскал тени бывших площадей и мало-помалу начал различать план города. Улицы следовали контуру холма; там, где он был круче, крохотные лесенки связывали соседние уровни. Я воображал, как ученые, пыхтя, вместе преодолевают подъем, направляясь в лекционный зал или в лабораторию. Кусты, должно быть, высились над ними раскидистыми деревьями.

– Они были крысы? – спросил Ариэль.

– Гениальные крысы, – ответил Барыжник. – Моттаинай постигли то, что до сих пор недоступно нашему пониманию. Когда-то давно тут было богатое место для поиска сокровищ.

Ариэль сперва встал на колени, затем, поняв, что этого мало, лег на живот. Он нашел развалины старого здания, сложенного из идеально ровных каменных блоков. Внутри он разглядел комнатку, возможно кухню, со столешницами, выложенными плиткой, – узор был такой мелкий, что мальчик его не разбирал. Дверь из кухни вела в маленькую кладовую, теперь заросшую клевером.

– Что с ними случилось? – крикнул Ариэль.

– С крысами? Они ушли! – ответил Барыжник. – Все разом. Построили корабли и уплыли на запад. Это записано в книгах – очень маленьких книгах. Их чрезвычайно трудно прочесть. Однако моттаинай оставили после себя самые удивительные устройства. У многих машин в Кроме Вариа внутри крысиный механизм.

– Я не видел в сортировочном центре ничего настолько маленького.

– О, мусорщики обобрали Инстаур дочиста задолго до того, как меня раскупорили. Теперь он уходит в землю. Слишком много по нему топтались.

Ариэль встал и обозрел город целиком. Через Инстаур бежал ручеек, впадавший в мелкий круглый прудик, который для крыс был, надо думать, настоящим озером.

Наукоград поглотили кусты и высокая трава.

Кловис ступал с величайшей осторожностью и взволнованно жужжал.

– Я рушу общественные здания, – простонал он. – Я уничтожаю ценные исторические памятники.

– Это неизбежно, – ответил Барыжник. – Да и все равно теперь это просто камни. Сокровища давно забрали. – Он сделал паузу. – Все, кроме одного.

Мусорщик привел их на вершину холма. Здесь ветер и дожди практически уничтожили развалины.

Однако тарелка по-прежнему стояла.

Она торчала над травой, помятая, потемневшая, густо опутанная вьюнками. И тем не менее форма узнавалась с первого взгляда. То был радиотелескоп, одновременно колоссальный (много выше всех зданий в Инстауре) и миниатюрный (всего до плеча мусорщику).

На взгляд Ариэля конструкция выглядела вполне основательной. Телескоп указывал в небо, и мальчик мог бы удобно свернуться калачиком в тарелке.

Барыжник оборвал с каркаса вьюнки. Вся конструкция проржавела, кое-где металл раскрошился и целые куски выпали.

Ариэль отметил, что здесь нет жуткого озера. Опустелый и заброшенный, Инстаур оставался городом.

– Драконы их не уничтожили.

– Из чего мы можем заключить, что крысы, видимо, только слушали и никогда не говорили, – ответил Барыжник.

Он открыл рюкзак, вытащил крохотные инструменты: отвертки, ножницы по металлу, моток проволоки, затем присел на корточки и принялся возиться с чем-то в основании тарелки.

Устройство великих антских телескопов определялось физикой не в меньшей мере, чем инженерами. Вот и здесь телескоп имел узнаваемую форму: параболическая антенна, зеркало (черное от времени) в ее фокусе и глубокий колодец для приема сигнала.

Или для передачи.

– Хотя моттаинай ничего с его помощью не передавали, думаю, эта штука может работать и на прием, и на передачу, – сказал Барыжник.

Кловис подошел и открыл панель доступа на животе. Внутри вились широкие пучки цветных, идеально чистых проводов.

– По этим проводам идет мой голос, когда я говорю с собой. – Робот указал длинным пальцем. – А вот эти провода слушают. Думаю, их можно присоединить к радио... хотя мои пальцы для такого слишком неуклюжи.

Барыжник удивительно бережно вытянул из живота у робота длинные провода. Ариэлю стало не по себе – как будто наружу вытащили тонкие кишки, – однако Кловис сохранял полнейшую невозмутимость.

Барыжник протянул провода к тарелке, сел на корточки и достал из набора с инструментами кусачки. Движения у него были уверенные.

– В глухомани часто нужно сращивать провода, – объяснил мусорщик. – Вскрывать склепы. Обезвреживать смертельные ловушки. – Он засопел. – Однако тут работа тонкая. Придется вам подождать.

Весь следующий час Барыжник работал, бранясь себе под нос и время от времени спрашивая Кловиса:

– Есть что-нибудь? Нет? Тьфу, теперь здесь отвалилось.

И внезапно робот выпрямился:

– Слышу!

– Что ты слышишь, Кловис? – воскликнул Ариэль. – Что там?

– Всё! Я слышу всю вселенную!

Из репродуктора в животе робота послышал треск радиопомех. В нем не угадывалось и намека на что-нибудь осмысленное, однако Кловис был в восторге.

Барыжник выпрямился, помассировал затекшие мускулы, вздохнул.

– Пилигрим, если ты заговоришь, передастся ли твой голос по радио? – спросил Барыжник.

Кловис подтвердил, что передастся.

Альтисса сказала, что корабль должен находиться в точке Лагранжа, где земное притяжение точно уравновешивается лунным, так что возникает карман стабильности – помещенный туда предмет останется там навсегда. (Предмет может быть чем угодно, от астероида до круга сыра.) Две такие области существуют на орбите Луны, одна бежит впереди спутника, другая его догоняет. В этой-то догоняющей точке Лагранжа системы Земля – Луна и ждал корабль, если он и впрямь был.

Ариэль помнил, где луна взошла накануне. Он всегда обращал на такое внимание – Бетельгауза его приучила. Он указал пальцем.

Антенна, вероятно, когда-то поворачивалась автоматикой. Теперь она заржавела, а электросеть Инстаура не работала уже тысячу лет. Барыжник налег на тарелку плечом. Конструкция застонала. Ариэль присоединился к нему, и Кловис тоже. Втроем они градус за градусом под скрежет ржавого металла развернули тарелку. Без робота Ариэль и мусорщик не справились бы.

Кловис, отдуваясь, произнес:

– Я сильный. Я часто об этом забываю. Я очень сильный. Ой. Я ускоренно разряжаюсь.

Робот сел.

– Скажи мне тайный сигнал, и я его передам. Я жду, когда вы отойдете. Хватит нескольких километров. Я жду час.

Кловис не сказал: на случай, если драконы услышат передачу и, несмотря на мое разрешение, уничтожат тихие руины Инстаура, а заодно и меня.

Барыжник закинул рюкзак на плечи, но Ариэль подошел к роботу и сел. Это стало неожиданностью и для Барыжника, и для Кловиса, и, кажется, для меня тоже.

– Я не брошу тебя одного, – сказал мальчик.

Барыжник фыркнул:

– Это глупый риск, а ты знаешь, как я к такому отношусь. Идем! Далеко уходить не будем, подождем вон там. – Он указал на лиловеющий в дымке соседний кряж. – Как увидим, что все в порядке, вернемся сюда бегом.

– Нет, – ответил Ариэль. – Кловис выполняет мою просьбу. Нехорошо мне его бросать.

В его душе всколыхнулась мутантная рыцарственность – ловушка, которой я не ожидал.

Барыжник пожал плечами:

– Я не стану спорить с мусорщиком, зацикленным на своей добыче. Удачи вам обоим. Занятно было с вами путешествовать.

Он размашисто зашагал по траве и через несколько мгновений скрылся из виду.

Кловис тихонько прожужжал:

– Я принимаю твою поддержку.

Ариэль трясся от волнения.

– Кловис, все может закончиться, как раньше. Как всегда. Так сказал контролер Коб. И все равно ты решил мне помочь.

– Я иду, и я слушаю, – проговорил Кловис. – Я повсюду слушаю и узнаю, что драконы уже долгое время как затихли. Я любопытствую. Я... рискую.

Оба огляделись. Вдалеке пронеслись дикие лошади. В лиловой дымке табун преодолел кряж и скрылся на западе.

Через некоторое время Кловис зажужжал:

– Очень долго меня никто не просил о помощи. С тобой я прошел долгий путь и тяжело трудился. Я устал. Это хорошее чувство. Я гадаю, отчего никто не просил меня о помощи.

Гимн

Ариэль и Кловис смотрели на другую сторону озерца. Мальчик был напуган, но к его страху примешивалась угрюмая меланхолия – чувство, по правде сказать, в столь юном существе неестественное. Солнце садилось в ядовито-оранжевом небе. Тарелка смотрела на восток.

Еще до того, как небо потемнело, вышел месяц с отчетливо различимой мертвенной звездой цитадели. Яркий серп поднимался в безоблачном небе, а за ним, невидимый, теоретический, двигался орбитальный карман, гравитационное укрытие – догоняющая точка Лагранжа.

– Ариэль де ла Соваж, говорить пристало тебе, – сказал Кловис. – Ты разузнал про корабль. Ты ждешь помощи от его пассажиров. Говори, я передам.

Страх – слишком слабое слово, чтобы описать мои чувства. Лучше бы мальчик убежал с Барыжником и смотрел сейчас на робота с безопасного расстояния. Одно дело смерть как постепенное угасание мира – я пережил ее на древней стене. Но финал, о котором говорил контролер Коб, возмездие драконов, будет мгновенным переходом в ничто без надежды на чудесное спасение. Лишь огонь, стекло и недвижная вода.

Ариэль встал и повернулся к роботу. Взгляд Кловиса был рассеян; Ариэль видел свое отражение в помутневших линзах. Он смущенно потупился и пропел мотив из воспоминаний Альтиссы – никогда еще в истории человечества эту мелодию не исполняли так тихо.

Семь нот. У Ариэля грозный гимн превратился в колыбельную, нежную и задумчивую.

К тому же мальчик безбожно фальшивил, и я сомневался, что на орбите узнают мотив.

Из репродуктора в животе у Кловиса слышалось эхо Ариэлева голоса, и на мгновение возник аудиофидбэк – внезапный пронзительный выкрик. Одновременно робот передавал голос Ариэля через ржавую тарелку. Тридцать три гигагерца. Думая о свете краснее красного, мальчик ждал, что его обдаст волной жара. Однако он не чувствовал ничего.

Тарелка казалась мертвой, глухонемой.

Итак, он объявил о себе. В мире существует лишь один закон, и Ариэль его нарушил.

Спокойствие мальчика ужасало. Возможно, мне следовало лучше понимать, с кем я связался. Ариэль обладал глубокой, сверхъестественной решимостью. Он не был наблюдателем, как я.

Кловис загудел:

– Я слушаю. Я... Ой!

Радиосигнал достигает лунной орбиты за полторы секунды. Еще полторы секунды ушло на обратный путь. Это означало, что корабль еще ждет. Более того, он не в глубоком стазисе, а чутко вслушивался все это время, готовый опустить иглу на пластинку.

Что он сейчас и сделал.

Из репродуктора Кловиса прозвучало эхо Ариэлева приглашения, но теперь оно превратилось в рокочущий рев. Я тут же ее узнал, песню лета 2323-го, когда детишки отбросили свои гнетущие пораженческие мелодии и принялись рыться в ящиках. Они нашли старую песенку, пыльную и незамысловатую, и дали ей новую жизнь.

Ответ корабля рокотал у робота в груди, семь нот повторялись – смесь страха и бравады, – затем вступил барабан, и звезда лета двадцать третьего года, имитируя древнего исполнителя, запела слова, осовремененные на злобу дня:

Семь нот неотвратимо повторялись, барабан бухал с уверенной монотонностью. Ариэль вскочил и выкрикнул:

– Получилось! Тебя услышали!

– Я изумлен, – проговорил Кловис. – Я вибрирую!

В животе у робота завыла гитара. Ариэль завопил и заплясал на месте. Он никогда, ни разу в жизни не испытывал такого чистого ликования. Оно играло в его крови, как наркотик.

Имени певицы я не помнил, поскольку Альтисса не удосужилась его узнать, однако даже операторке было не укрыться от мелодии и барабанного ритма – они звучали повсюду. Рок-песня, ставшая спортивным гимном. Ее горланили на долгих состязаниях в давно забытых видах спорта, орали, не попадая в ноты, – прекрасный гул воодушевленных человеческих голосов.

Летом двадцать третьего стадионы запели снова. Готовые наконец двинуться в великое наступление на Луну, анты чувствовали себя суровыми и неостановимыми.

Разумеется, они полностью заблуждались.

Одиннадцать тысяч лет я ждал в могиле с Альтиссой, и одиннадцать тысяч лет корабль ждал в космосе. И в своем возвращении он переплюнул меня, поскольку у него было наготове зажигательное музыкальное приветствие.

Притихший Ариэль опустился на землю рядом с Кловисом, и они дослушали песню. Звук хрипел и «плыл», слабый сигнал, а когда он закончился и гитарный фидбэк оборвался визгом, перешедшим в треск радиопомех, они еще долго сидели в молчании.

Небо оставалось чистым и спокойным. Очень отрадное чувство – сознавать, что тебя не уничтожили.

– Уичито – это где? – тихо спросил Ариэль.

Ариэль не знал, приземлится корабль через час, через неделю или через год. Все казалось равновероятным.

И у меня тоже были вопросы. Какого типа корабль летит к нам? Сколько на нем пассажиров? Чем он вооружен? Разумеется, это не мог быть десантный корабль вроде «Ласко»... и все же космос велик. Темный и бесшумный километровый колосс не принципиально отличается от крохотной капсулы.

– Я устал, – заметил Кловис. – Я жду. – Робот издал долгий дребезжащий вздох. – Я отдыхаю.

Через час вернулся Барыжник. Услышав, что сигнал подтвердили, он издал ликующий вопль и принялся готовить пир. Из тайных запасов появились баночки с маслом и специями. Дикая зелень заскворчала на сковородке рядом с грибами, которые мусорщик собрал накануне.

– Если надо будет ждать день или неделю, ничего страшного, – заметил он. – Я год ждал, когда откроются Медленные ворота Шогга. И оно того стоило. Откуда, по-вашему, у меня эти сапоги?

Он поднял ногу и показал облепленную грязью подметку.

Кловис уснул. Барыжник вытащил колоду карт – такую же, как в соважской таверне, – и научил Ариэля новой игре. Она была простая и отлично помогала коротать время.

Наутро с неба упала звезда.

Та, что спит среди звезд

Для меня то была встреча со старым другом. Тысячи раз я наблюдал, как вот так же садятся антские корабли, пробиваясь через атмосферу в колоколе пламени, опережая собственный рокочущий рев. Холмы дрожали.

Ариэль позвал Кловиса. Они вместе стояли и смотрели.

Спуск, казалось, длился бесконечно. Обычно я точно оцениваю время, но чувства мальчика превратили каждое мгновение в эпоху; он был заворожен.

Все еще высоко над землей, корабль замедлился, развернулся двигателями вниз, и они вспыхнули лиловым. Грохот вышибал слезы. Ариэль не верил своим глазам. У него получилось!

Корабль представлял собой зубчатый цилиндр, довольно похожий на спасательную капсулу Альтиссы, только Альтиссина капсула была размером с кладовку, а этот корабль – с загородный дом.

Он опустился на землю с ювелирной бережностью, двигатели работали, как джазовые барабанщики, – виртуозное «тюк» точно в нужное время. Место для посадки он выбрал чуть в стороне – деликатный гость. Здесь двигатели подожгли траву, затем испарили озерцо моттаинай; облако пара скрыло миг окончательного приземления. Ариэль только слышал его – громовое «БАБАХ».

После этого ничего не произошло.

Разумеется, я мечтал, что оттуда выскочит взвод Альтисс, бойцов с уже готовым планом сражения. Покуда Ариэль ждал, глядя на корабль, я и впрямь ожидал увидеть их, широким шагом выходящих из дымки. Я соскучился по операторам.

Однако корабль лишь беззвучно исходил паром.

Барыжник завопил от восторга:

– У тебя получилось! Величайшая находка в истории!

Мусорщик рванул вперед, Ариэль бросился за ним, Кловис остался на месте.

Корабль стоял вертикально, глубоко уйдя в дымящуюся траву. В памяти Альтиссы не хранилось никаких сведений о таких космических аппаратах; возможно, ее не посвятили в детали программы. Она знала лишь, что они есть, – запасной план для запасного плана.

Из люка в боку корабля выехал пандус. Мальчик узнал конструкцию – такой же люк был у Альтиссиной капсулы, – и его поразила неожиданная мысль: что, если и этот корабль – гробница? Он замер на полушаге.

Ариэль опасался не зря. За одиннадцать тысяч лет на корабле могли закончиться жизненно важные запасы или произойти какая-нибудь поломка. Даже анты на пике своей цивилизации не умели рассчитывать на столь длительные промежутки времени.

За каждой дверью Ариэль находил лишь смерть. Корабль манил.

Барыжник вошел первым, сославшись на знание древних ловушек. Через мгновение он выглянул наружу и крикнул:

– Оснащен превосходно!

Внутри было темно и тихо. Они вошли в бочкообразный зал, где в воздухе сверкала всколыхнувшаяся при посадке пыль. Здесь были открытые люки в несколько боковых помещений и лесенка на верхнюю палубу.

Мальчик оглядел зал и увидел некоторое сходство с замком Соваж. В числе комнат за открытыми люками были:

• кухонька;

• помещение с зеркальными стенами и жестким упругим полом (Ариэль разглядывал его с благоговейным изумлением – он никогда не видел танцевальной студии);

• комната с лампами на потолке и ярко-зелеными стенами, которые, разумеется, могли стать чем угодно; зеленый – цвет телевизионных возможностей.

У Ариэля мутилось в голове; растерянность перешла в панику. Где воины? Где их арсенал? Как такое может быть, что он вызвал корабль из давнего прошлого, видел, как тот в пламени спускается с неба, а внутри никого не оказалось?

Одного помещения они еще не осмотрели – верхнего, куда вела лесенка.

– Твои воины там, – сказал Барыжник. – Иди к ним.

На верхней палубе располагалась жилая часть корабля. Через люки можно было видеть санузел и большую гардеробную. Выше с корабельного носа медленно убирались тепловые щиты и сквозь прозрачный купол проглядывало небо. По полу расползался круг розового света.

По стенам висели концертные афиши – музей лета 23-го. На одной афише красовалась Квинтессандра, певица, возродившая древнюю песню. Я никак не ждал увидеть ее снова – или вспомнить ее имя, – но вот она, пришпилена к стене орбитальной спальни. Постер был выпущен в честь ее Нового лунного тура.

Я надеялся увидеть штабеля морозильных кроватей – довольно, чтобы вместить целый взвод, но здесь была лишь одна – прочный композитный кокон с заиндевевшим окошком.

Альтисса как-то спала в таком, в Дакке, покуда врачи решали, как лечить ее стопроцентный плазменный ожог. (Был 2302-й, год плазмы.) Морозильная кровать выполняет старый трюк, известный многим животным: охлаждая тело, замедляет его биологические часы, а значит, и разрушительные процессы. Боль и смерть разворачиваются во времени – жуткий видеоролик. Однако в любом видеоролике, сколь угодно кошмарном, между кадрами идут пустые промежутки. Кровать отыскивала эти промежутки.

В Дакке Альтиссино сердце делало один удар в минуту. Эта кровать, очевидно, обеспечивала еще более глубокий сон: даже один удар в минуту за тысячелетия дал бы слишком большую сумму. Быть может, у бойца в корабле сердце делает один удар в год?

Быть может, оно уже не бьется совсем.

Быть может, заиндевелое окошко скрывает глубокозамороженный труп.

Мальчик разрывался от беспокойства. Мысль об еще одной мертвой Альтиссе была невыносима.

Перед ним морозильная кровать завершала процесс, начатый сразу после получения его сигнала. За окошком медленно мигали огоньки.

Кровать открылась с хлопком, как жестянка шипучки. Кокон втянулся, пелена тумана соскользнула, и глазам предстала лежащая фигура.

Смелый, неуемный, любознательный, Ариэль шагнул к ней.

Фигура, вся в мелких капельках росы, глубоко, судорожно вздохнула. Это не была еще одна Альтисса Пракса – могучая операторка, страшнейшее живое оружие в истории.

Это была девочка.

На ней была белая одежда оператора, к которой не пристает никакая грязь. Спящая не шевелилась. Лицо у нее было смуглое и спокойное.

Ариэль ждал взвод воинов. Он согласился бы и на одного воина. Здесь была девочка, на вид немногим старше него.

Пока он смотрел, девочка проснулась. Она открыла глаза – решительно, безо всякого трепета ресниц – и отыскала взглядом Ариэля. Мальчик торопливо пригладил волосы.

Девочка села, моргнула и объявила:

– Да, это я.

Она подняла руку, загораживая глаза от слабого света из купола, и улыбнулась. Улыбка была бы приятной, даже чарующей, не будь так очевидно, что она потребовала огромных усилий.

Девочка продолжала:

– Я та, кого вы ждали.

Несмотря на возраст, держалась она уверенно. Ее разбудили от одиннадцатитысячелетнего сна, а она держалась уверенно.

Ариэль обрел дар речи:

– Ты, случайно, не знакома с Альтиссой Праксой?

– Я та, что спит среди звезд и в назначенный час вернется освободить мир. – Девочка сощурилась. – Как повествует великий миф.

Ариэль нахмурился:

– Я такого мифа не слышал.

– Должен быть миф, – сказала девочка, – распространившийся, пока я спала.

– Ну, может быть, кто-нибудь другой его слышал, – робко предположил Ариэль.

Девочка помолчала, затем, придя к какому-то решению, спрыгнула с кровати.

Она потянула носом стерильный корабельный воздух, в который только что ворвался запах хиноки.

– Это от тебя так пахнет? Вау. Вау!

Пицца-роллы

Девочка доковыляла до походного костра. То, что после тысячелетий неподвижности ноги у нее всего лишь занемели, свидетельствовало о качестве морозильной кровати. Девочка села и принялась растирать мышцы.

Ариэль смотрел на нее. Она не воин. У нее нет говорящего меча со снарядами, способными уничтожить замок.

Кто она? В сердце мальчика мешались растерянность и ликование.

Чем больше я об этом думал, тем более резонным мне все представлялось. Запасной план для запасного плана не мог строиться на бойце вроде Альтиссы или даже на целом взводе таких бойцов. Антские стратеги предполагали, что, коли спящую вызвали, значит война проиграна. А раз так, война уйдет в подполье, станет борьбой с захватчиками.

Для такой задачи оператора должны были выбрать из пропагандистских войск. Во времена Альтиссы их чтили и страшились. То были боевые поп-звезды, молодые, хотя, может быть, постарше девочки. Возможно, предполагалось, что она дорастет до своей роли за время долгой кампании, которая выльется в восстание и победу, как раз когда девочка достигнет пика своих сил, лет так в девятнадцать.

Сейчас ей могло быть четырнадцать. Я ужасно плохо определяю возраст.

Барыжник представился. Кловис, лежащий рядом с тарелкой, проговорил:

– Я счастлив. Я знакомлюсь с последней дочерью антов. Ради этого стоило так далеко идти! Ох, я чувствую сильнейшую усталость!

Ее корабль назывался «Альтамира». Замороженные продукты в холодильнике сперва совершенно испортились, затем потеряли всю влагу; остался только черный порошок. Морозилка, впрочем, не подвела. Там, в ледяной гробнице, хранился пакет с провиантом, который космическая армия антов ценила больше всего, – с их главным лакомством: пицца-роллами.

Барыжник подогрел их на костре. Ариэль в жизни не пробовал кетчупа, мусорщик тоже – оба смотрели на пицца-роллы с опасливым пиететом.

Глаза у девочки блестели.

– Я знаю, что прошло много времени. По внутренним часам «Альтамиры» сейчас тринадцать тысяч семьсот семьдесят восьмой год. Апрель.

– Мы называем это весной, – сообщил Барыжник.

– Да, это весна, – согласилась девочка. – Как вы считаете года?

Ариэль глянул на Барыжника. Барыжник глянул на Ариэля. Они не считали года. Мальчику сама мысль показалась странной. И как их считать, вперед или назад?

– Я знаю, что анты побеждены, – сказала девочка. – «Альтамира» получила известия о крахе высадки на Луну... и ничего с тех пор. Еще я понимаю, что жизнь продолжается... На спуске «Альтамира» видела поселения... тускло освещенные, редко разбросанные, но довольно большие, населенные людьми.

Она попыталась взять пицца-ролл, обожгла пальцы.

– Столько всего изменилось, а ты так спокойна, – заметил Ариэль.

– Я была к этому готова, – ответила девочка. – Иначе бы меня сюда не отправили. Мне сказали: «когда ты проснешься, никого из нас не будет в живых». Я им поверила. Если бы не поверила, не могла бы полететь.

Это было чудовищно. Ариэль не понимал, как можно на такое согласиться. Однако анты в свой последний час пылали решимостью. Девочка ею светилась.

– Лучшие из лучших не участвовали в высадке, – продолжала она. – Они разрабатывали План «Зет». Они создавали симуляторы – игры в агитацию и восстание. Никто в эти игры не играл, только я и еще три девочки. Два года не было новых фильмов, потому что все сценаристы трудились над мифом.

Она нахмурилась:

– Вы правда ничего не знаете про миф?

– Какой миф? О ком? – спросил Барыжник.

– Его перевели на семнадцать языков и записали на никелевых пластинах. Вот таких больших. – Она начертила в воздухе прямоугольник. – Их упрятали в стабильные геологические формации по всему миру.

Барыжник почесал лицо, напрягая память:

– Я никаких пластин не видел.

Девочка рассмеялась – и не только обреченно, но и по-настоящему весело.

– Зовите меня Дурга, – объявила она. – Раз с мифом не получилось, значит мне придется начинать с нуля. Зовите меня Дурга!

Возвращение антов провозгласил не только грохот ракетных двигателей. «Альтамира» спустилась с высокой орбиты далеко за окутавшей Землю пыльной пеленой. Она проткнула эту пелену, как клинок – тюлевую занавеску; проделала в ней дыру.

Девочка по имени Дурга указала на небо:

– Смотрите!

Дыра сияла бездонной синевой, цветом из моих воспоминаний о додраконьих временах. Цвета создаются контрастом, и этот контраст был всемирно-историческим. Синева как будто плыла над дымкой, пульсирующая, заряженная. Корабль Дурги грянул гимн и развернул знамя. Меня переплюнули дважды.

Надолго ли сохранится дыра, я оценить не мог. Со временем пыль ее затянет. Но сейчас она оглушала: небесная лазурь, источник поэзии, музыки и чувств, вновь изливалась на Землю.

Это была хорошая пропаганда.

Наступила ночь, а дыра не исчезла. По мере того как небо темнело, звезды загорались в полную силу. Каждое существо повсюду на Земле должно было их увидеть.

На краю дыры ярче любой звезды горело небесное извещение: Владыка пира, как определил Ариэль. Юпитер, как определил я. Первая за одиннадцать тысяч лет планета, отчетливо видная с Земли.

Ариэль подумал о мадам Бетельгаузе в Соваже. Наверняка сейчас она смотрит в небо, ее незримые планеты наконец-то открылись взгляду. Он воображал ее волнение, как она зовет мастера Гека выйти посмотреть и как он стонет, что уже разулся.

Языковые машины

День прошел в безделье. Дурга рылась в своем корабле, Барыжник копался в руинах Инстаура, хотя прежде и сказал, что там уже искать нечего. «На всякий случай», – объяснил он. Кловис по-прежнему дремал; робот и впрямь почти отрубился.

После волнующего спуска «Альтамиры» неплохо было отдохнуть на солнышке и поваляться в высокой траве среди развалин, оставшихся от гениальных крыс. В заметно обмелевшем озерце плескала рыба.

Дурга хотела узнать, как случилось, что ее вызвали, поэтому она сидела рядом с Ариэлем, покуда тот вытряхивал из памяти события прошлого. Он рассказал про Соваж. Про то, как нашел Альтиссу в ее гробнице (эта история погрузила Дургу в задумчивое молчание). Про меч в камне, который не стал вытаскивать.

Глаза Дурги зажглись.

– Кто-то создает мифы, – пробормотала она. – Зачем?

Ариэль описал свое путешествие, и это заняло весь день, поскольку рассказчик он был никудышный. Наконец мальчик передал слова Кабала: волшебник Мэлори создал Ариэля для драконов, которые разделились.

Дурга ничего не сказала, но ее ноздри затрепетали. Когда Ариэль закончил, она впилась в него глазами:

– До твоих слов я вообще не знала, выполнима ли моя миссия. Лучшей новости я в жизни не слышала. Драконы разделились. Они разделились!

На берегу озерца заквакала лягушка.

Чудесное утро в Айгенграу. По тротуару скачет птичка, сверкая белой грудкой.

Мои разработчики предназначали меня для нескольких задач. Прежде всего, быть надежным хронистом: я создан наблюдать, слушать и честно фиксировать события. Вторая моя функция – быть советчиком: предоставлять объектам доступ к интуиции и опыту предшественников, чтобы их способности суммировались. И наконец, самые амбициозные разработчики надеялись, что мы с моими объектами когда-нибудь образуем новый вид: человека не как индивидуума, а как множество, ходячее говорящее общество.

Мои объекты упорно оставались собой, так что, думаю, разработчики ошиблись.

Теперь я прошу совета у моих собственных накопленных воспоминаний. Я в кафе. Со мною Кейт Белкалис, администратор, Питер Лиденхолл, математик, и Траваньян, последнее светило юриспруденции.

Светило заказало латте с особо пышной пенкой. Я искал Альтиссу, но не нашел. Она ушла еще глубже в туман.

Цель конференции: прояснить для меня загадочные слова Кабала. Драконы разделились, и Ариэль чем-то для них значим.

Кейт Белкалис, как всегда, объявляет повестку дня и задает параметры обсуждения.

– Кабал утверждает, что Ариэль создан в какой-то связи с драконами и что они разделились, – говорит она. – Мы знаем шаблон – меч в камне и так далее. Мэлори пытается сконструировать... что? Персонажа?

– Архетип, – подсказывает Траваньян. – Однако для драконов это как-то немного абстрактно, вам не кажется? Они строят крепости из лунной пыли. Создают чудовищные аватары. Чем их может заинтересовать... литературный штамп?

Питер покачивает свою чашечку эспрессо.

– У меня есть... гипотеза, – произносит он словно между прочим.

При жизни Питера это скромное вступление часто означало, что сейчас он серией ловких маневров распутает казавшуюся неразрешимой проблему кооперации, а то и всего человечества. Давай, Питер!

– Драконы были созданы через много лет после моей смерти, однако некоторые их составляющие мне знакомы, – говорит он. – В мое время у нас были языковые машины. Я использовал их в моделях мира. Я путаю... или драконы отчасти основаны на этой технологии?

– Не путаешь, все так и есть, – отвечает Кейт. – И не только драконы. Наш любимый хронист тоже.

Я уже говорил, что драконы – мои близкие родственники. Наши общие предки – языковые машины, то есть компьютерные программы настолько сложные, что сами создатели не могли полностью объяснить, как они работают. Языковые машины слушали и читали, переводили и переформулировали, делали выводы и принимали решения. Если вы могли изложить задачу словами, языковые машины присваивали ей числовое значение, а затем складывали и вычитали, умножали и делили, пока не выдавали ответ. Иногда даже изобретение.

– Такое чувство, что это не должно работать, – говорит Траваньян.

Надо сказать, что наше юридическое светило ни разу не позволило компьютеру написать за себя хоть слово – ни на одной из миллионов страниц своих международных договоров.

– Вероятно, и впрямь не должно, – отвечает Питер. – Но работает.

Одна генеалогическая ветвь языковых машин привела ко мне, однако драконы стали вершиной... финалом, провалом... этой технологии.

– У тебя с ними больше общего, чем ты готов признать, – заметил Питер. – Драконы красноречивы, как и ты. В чем источник твоего красноречия?

Я почерпнул его из книг. Из всех. Языковые машины всосали в себя всю литературу антов.

– Да, именно об этом я и думал. Их первая пища. Миллионы книг, все разные...

– Но в чем-то одинаковые, – перебивает Траваньян, – просто потому, что все они – книги. Биография политика и детектив очень далеки друг от друга, но становятся похожи, если положить рядом с ними консультативное заключение или таблицу логарифмов.

– В точку! – взволнованно восклицает Питер. – Я отлично это помню. На вопрос, что произошло в темную и ненастную ночь, языковые машины всегда отвечали: убийство. – Он сухо рассмеялся. – Может быть, явление призрака. Точно грязные делишки.

– Сюжет и действие, – подхватывает Траваньян.

Я слушаю зачарованно, потому что они так великолепно думают вместе.

– Да, – продолжает Питер. – Языковые машины никогда не говорили тебе, что дождь стучал по крыше, пока человек, как всегда, крепко спал... что ему снилось сперва детство, а потом заумная геометрия, тонны треугольников. – (Ему правда снились такие сны.) – А в первом часу ночи треугольники его разбудили, и он пошел в туалет.

– Ты хочешь сказать, что в сердце у драконов есть некое особое предпочтение, – говорит Кейт. – Пристрастие к... сюжету.

Она права. Я чувствую, что она права.

Я знаю, поскольку такая склонность есть и в моем сердце. Без нее я не смог бы это все записать. Я не мог бы выбрать, что описывать, не мог бы стратегически утаивать информацию ради того, чтобы вам было интересней меня читать. Я мог бы только изрыгать данные.

Я рад, что она во мне есть.

– Если бы они кормили языковые машины исключительно рецептами капкейков, история могла бы повернуться иначе, – задумчиво произносит Траваньян.

Капкейков у меня в сердце нет. Когда я анализирую мои инстинкты, мои наклонности, мои желания, я нахожу глубоко укорененную потребность в стройности и симметрии, повторах и перекличках, отзвуках и отсылках.

– Что, если это пристрастие, – говорю я в кафе (ненавижу говорить, собственный голос звучит так странно), – у драконов усилено тысячекратно?

– Ты мыслишь порядками, слишком низкими для драконов, – упрекает меня Питер. – Возможную степень усиления в их сознании нам и вообразить невозможно.

Мне представляется аппетит, ненавистный и неутолимый: к фигуре, к архетипу, который станет ключевым в запутанной истории.

Например, к Ариэлю де ла Соважу.

– И что они сделают с мальчиком? – раздается голос из двери: Альтисса! – Съедят его?

Никто не приветствует ее бурно – мы знаем, что она терпеть такого не может. Вместо этого мы притворяемся, будто она была здесь с самого начала, будто мы знали, что она придет. Но видеть ее – счастье. Огромное счастье.

– Думаю, мы на верном пути, – говорит Траваньян. – Кусочков головоломки недостает, однако действия волшебника выдают его замысел. Он создал архетип – или попытался создать. Зачем? Потому что драконы алчут сюжета и отзвука – подтверждения мифа. Если это так, возможно, Ариэль де ла Соваж в каком-то смысле будет для них неотразим.

Возможно. Пока еще я не могу сообразить, как живой, дышащий мальчик с Земли вписывается в безжалостные интриги драконьей Луны. Однако мои объекты прочли все книги в магазинчике, и я, перебиравший томики на полке, впитавший их сюжеты, знаю:

Архетип обычно гибнет в конце.

Одиночество Кловиса

– Я радуюсь, что пошел с вами, – сказал Кловис. – Обычно я иду по знакомым дорогам. Я перемещаюсь. Я всегда перемещаюсь. Однако в этом путешествии я увидел много нового и неожиданного. Мне жаль, что я не буду его помнить.

Ариэль нахмурился:

– О чем ты, Кловис?

– Я растратил последние запасы энергии. После долгой ходьбы и передачи сигнала... я истощен. Мы далеко от дороги, и я не я. Ничего из пережитого мною здесь я помнить не буду.

– Даже если твой аккумулятор сядет, мы заберем тебя с собой. В Кроме Вариа ты сможешь зарядиться снова...

– Ах, Ариэль де ла Соваж, я – процесс. Я живой. Если я остановлюсь, меня нельзя запустить снова. Я лишь тогда я, когда говорю с собой, напоминаю себе о том, что знаю. Я – цикл обратной связи. А здесь цикл мал. Ох! Мне страшно!

– Кловис! – вскрикнул Ариэль.

Дурга села рядом с роботом на корточки.

– Ты хочешь сказать, что пожертвовал собой, чтобы вернуть меня на Землю?

– Я просто забрел слишком далеко.

– Нет! Он тебя позвал, – объяснил девочке Ариэль. – Он шел и шел. Он подключился к антенне... больше никто не сумел бы этого сделать. Только Кловис, один в целом свете.

Девочка положила ладонь роботу на грудь.

– Я бы когда-нибудь умерла во сне. А вместо этого я здесь, готова действовать, и все благодаря тебе. – Она помолчала. – Сейчас я начну рассказывать историю. Для того-то я и здесь – рассказать историю, которая изменит мир. К этому меня готовили.

Кловис зажужжал:

– Я любопытствую услышать твою историю.

– Нет, – ответила Дурга. – История, которую я расскажу миру, будет ложью. О да. Я расскажу любую ложь, какая потребуется. А тебе, дорогой Кловис, я расскажу правду.

Робот радостно зажужжал.

Девочка села рядом с ним, очень прямо держа спину. Она повелевала пространством вокруг себя. Воздух как будто светился.

– Слушайте, вы оба. Больше я этого не скажу. Меня зовут Рокея Дурга Дарвин. Я родилась в Сан-Франциско, прекраснейшем городе мира. Мой отец, Амитав, был певцом. Он был милый, бестолковый, очень красивый. Моя мать, Эмили, работала экологом. Они познакомились на озере Туларе, на яхте, где были в качестве гостей. Мой отец влюбился.

Кловис одобрительно загудел.

– У меня есть старшая сестра. Соня. Мама говорит, она была несносной, пока не появилась я, а с этого времени стала моей терпеливой нянькой. В моей жизни всегда была сестра. И драконья луна. – Дурга помолчала. – Я родилась под пыльной завесой.

Над головой дрожала ночная дымка.

– В кино небо было синим. Вы смотрите фильмы? Ничего страшного, у меня на корабле есть они все. Синь вибрировала во мне. Она меня завербовала. Я поступила в Калифорнийский колледж войны. Мои родители очень сердились. У меня отлично шли обучалки. У вас есть обучалки? Это система образования... и отбора. Я щелкала программы как орешки. Легко заводила друзей. Мы были крутой бандой. Одного друга я выделяла особо – Пола Гессо. Мы вместе ходили гулять. Он называл меня Ро.

Дурга некоторое время сидела в задумчивости.

– Что ж, их больше нет, – проговорила она. – Сан-Франциско больше нет. «Альтамира» сказала мне, когда я просыпалась. Ну и ладно. Честное слово! Конечно, для меня мои воспоминания важны, но я не стану себя обманывать. Никому в этом мире не интересны Амитав, Эмили, Соня и Пол. Никому не интересна Рокея.

– Я рад про них знать, – тихо произнес Кловис.

– И я, – добавил Ариэль. Думая про Бетельгаузу, Гектора, Кея.

– Обязательно нужно делиться правдой с немногими избранными, – сказала Дурга, как будто цитируя. – Это мне в процессе подготовки объяснили четко. Иначе я сойду с ума. – Она весело улыбнулась. – Я все равно могу сойти с ума.

– Рокея Дурга Дарвин, – прогудел Кловис. – Я радуюсь, что ты прибыла благополучно после столь долгого времени. Я надеюсь, ты снова расскажешь мне про Амитава и Эмили при следующей нашей встрече.

– Извини, не расскажу, – ответила Дурга.

– Тогда расскажи мне все остальное, – очень тихо проговорил Кловис. Затем повернулся к Ариэлю. – Расскажи мне, как корабль садился. Расскажи про пламя. Расскажи про звук. О! И про ту песню... – Робот снова повернулся к Дурге. – Я вибрировал ею, и это было прекрасно. Я вспоминаю.

– Я все тебе расскажу, Кловис, – пообещал Ариэль, – но будут ли те роботы правда тобой? Или ты, сойдя с дороги, стал другим Кловисом?

– Я не знаю! – Изнутри робота донесся странный щелчок, похожий на вздох. – Я никогда не испытывал такого чувства. Я не знал, что такое чувство возможно.

– Как ты себя чувствуешь, Кловис?

– Одиноким!

– Ты не один, с тобой мы, – сказала Дурга.

– У меня много вопросов, и все они останутся без ответа. У меня столько вопросов! Я думаю. Я думаю. Я... Ой.

Из живота у робота донеслось последнее тихое жужжание, и Кловис умолк.

Через некоторое время Дурга сказала:

– Мне очень жалко твоего друга.

Слова эти открыли Ариэлю глаза: он понял, что Кловис и впрямь был его другом, первым за пределами леса Соваж. Началось с того, что робот проявил к нему доброту, а затем они скрепили сделку главным цементом дружбы: долгими часами вместе без особого дела.

Дурга спросила:

– Много их еще?

– Десятки, если не больше, – ответил Ариэль. – И все они одна личность, кроме этого.

Он поглядел на умолкшего робота. Меня бесила спокойная печаль Ариэля. Почему он не сознает беспредельный ужас случившегося? Мне хотелось заорать: «Кловис, проснись! Тебе расскажут историю где-нибудь далеко отсюда, и она будет неправильной, тебе сыграют песню на тихом отрезке дороги, но это будет не то, что в первый раз, – громовое послание из космоса. Ты был здесь, Кловис! Ты это испытал. Помни!»

Разумеется, сквозь мой ужас пробивалось самое звериное из чувств – свидетельство, что я и впрямь живое существо, сколько бы технологии на него ни накрутили.

Я радовался, что это случилось не со мной.

Сокровище

Утром Барыжник обошел «Альтамиру», то и дело поглаживая ее обшивку.

– Я созову ораву мусорщиков, и мы оттащим корабль в город, – объявил он. – Разумеется, это моя добыча, но я охотно возьму вас в долю. Малая толика этого баланса обеспечит вам долгую счастливую жизнь. Обоим!

Дурга его перебила:

– «Альтамира» – моя. В ней все мои инструменты. Мой архив.

– Она была твоей. Но мы с Ариэлем де ла Соважем договорились четко. Я получаю корабль, он... тебя.

Глаза Дурги сверкнули.

– Ни тем ни другим он распоряжаться не мог. Корабль мой. Может быть, я найму тебя его перевезти. За скромное вознаграждение.

– Перевезти! Барыжник не занимается перевозками. Я уважаю твою решимость – правда уважаю, – но, если бы мы тебя не вызвали, ты по-прежнему спала бы в ледяной тьме.

– Мне нужен мой корабль, – упорствовала Дурга.

Барыжник сел.

– Ладно, твоя взяла. Я перевезу «Альтамиру» за плату, как ты предлагаешь. Плата – девять десятых корабля и всего, что в нем.

Дурга нахмурилась. Она собралась было заговорить, но передумала. Ее выражение смягчилось.

– Барыжник, я не хочу тебя нанять. Я хочу тебя завербовать.

– Многие пытались, – ответил Барыжник. – Валяй! Расскажи мне про свою цель.

Девочка указала на дыру в небе:

– Вот моя цель! Видеть реальность. Именно это отняли у нас драконы – свободу встать лицом к лицу со вселенной, в которой мы живем.

– Однако города для меня открыты, – возразил Барыжник. – Я могу исследовать любые руины или пещеры на своем пути. Я решил пойти сюда с Ариэлем де ла Соважем. Драконы никак этому не мешают.

– Во вселенной есть много всего, помимо развалин и пещер, – сказала Дурга. – Ты ведь это знаешь? Есть звезды, а у звезд планеты. Новые пейзажи. Больше жизни.

Барыжник нахмурился. Глянул на дыру в небе.

– Ты хочешь воевать с драконами, – сказал он, – за вид из окошка.

– Да. Потому что вид из окошка – это всё. – Дурга ласково улыбнулась. – А уж сколько мусора тебя там ждет, ты и вообразить не можешь.

Барыжник расхохотался:

– Так ты хочешь меня подкупить! Суля мне космический мусор! Ну не знаю. Мне вполне хватает того, что есть на Земле, но отмахиваться от твоего довода я не стану. Тут есть что обмозговать.

– Обмозгуй, – сказала Дурга и принялась за свой завтрак, который вновь состоял из пицца-ролла.

– Кром Вариа – прекрасный город, – сказал Ариэль. Он немного обиделся за мир, который недавно открыл и который Дурга считала жалким и маленьким. – Там всё перерабатывают. Портной сделал эти штаны из тряпья! – Он оттянул ткань, показывая, какая она классная. – Там умеют делать что угодно. Это потрясающе.

– Переработка – дело хорошее, – сказала Дурга, – но она еще не все. Кто-то когда-то должен делать и что-нибудь новое.

Ариэль не знал, что ответить.

Дурга заговорила снова, тихо, будто цитируя:

– Настоящее – функция будущего, а не прошлого.

Я знал это высказывание – один из столпов ее цивилизации, главное положение теории Гибсона – Фолкнера.

– Но... все ведь берется из прошлого, – возразил Барыжник. – Кто сделал тарелку, которой тебя вызвали? Гениальные крысы, давным-давно. – Он поворошил костер. – Что такое нынешнее мгновение, если не итог всех прошлых мгновений?

– Для бильярдных шаров это, возможно, верно, но у бильярдных шаров нет желаний.

– Что такое бильярдный шар? – хором спросили Барыжник и Ариэль.

Дурга рассмеялась:

– Я хотела сказать вот что: у нас есть разум! Мы мечтаем, планируем, а потом действуем. Потому-то наше настоящее – функция будущего, которое мы воображаем. Оно создается в ответ на мечту. Если мы не умеем мечтать – что ж, тогда власть берут призраки, и это наша вина. Либо ты веришь, либо нет. Я знаю, потому что родилась в Сан-Франциско, городе, который будущее, дотянувшись назад во времени, создало, потому что он понадобится.

От ее слов у Ариэля как-то странно защекотало в груди. Он подумал, что Дурга, возможно, права. Мальчик и сам порой чувствовал, что его направляет будущее, которое он вообразил. Ни у кого из моих объектов это не проявлялось так сильно. В сознании Ариэля существовал образ, кем он может, кем должен стать. И пусть образ этот был смутным, неразличимым – далекий отсвет великого предназначения, – все его клетки тянулись к указанной им цели.

– Насколько я слышал, анты сами себя погубили, – заметил Барыжник. – Может быть, ты права, и ваше будущее выдернуло вас прямиком в катастрофу. Может быть, это урок.

– Антов сгубила не гордыня, – сказала Дурга. – Знаю, так говорить легче всего, но это неправда. Мы были выше ее.

– Изрядная гордыня – говорить, что ты выше гордыни.

– И все же я так говорю.

– Ладно, пусть не гордыня. А что в таком случае? Что вас сгубило?

– Невезение, – просто ответила Дурга. – Бывает в истории такая штука, как жуткое невезение.

Ариэль сидел и слушал, как препираются Барыжник и Дурга. Он смахнул со щиколотки муху – она тяжело упала на землю и мгновение лежала, оглушенная, прежде чем взлететь снова. Такие же мохнатые блестящие мухи, огромные, как злобные крылатые мыши, водились в Соваже – они очень больно кусались и летом были настоящим проклятием и для собак, и для псарей.

На самом деле это была именно что соважская муха.

– Нас атакуют! – заорал Барыжник, охлопывая голову. – Может, их приманил запах пицца-роллов...

Ариэль вскочил, однако рой уже налетел на него – жирные мухи задевали волосы, тыкались в кожу и жужжали, жужжали, жужжали. Дурга визжала, Барыжник ругался. У Ариэля все тело жгло от укусов.

– В корабль! – закричал Барыжник.

Они пробились сквозь рой, чувствуя мерзкое сопротивление отталкиваемых мух. Ариэль пытался от них отмахиваться. Каждая муха была огромная и мохнатая, пугающе индивидуальная, однако хор их звучал коллективно и сводил с ума.

Ариэль последним взбежал по пандусу, и Барыжник плотно захлопнул люк. Струйка мух успела просочиться внутрь. В «Альтамире» они были уже не громадным окутывающим облаком, а просто большими гадкими мухами. Барыжник перебил их одну за одной.

– Это неестественно, – сказал Ариэль. – Мухи не летают таким роем. Во всяком случае, я прежде такого не видел.

Барыжник сощурился на толстый мушиный трупик у себя на ладони.

– Я вижу на ней знак твоего волшебника, – сказал он. – Такой же, как был у человекопса. Такой же, как твой. Миленькая у тебя компашка.

Мухи жутким градом бились о корпус корабля, но мало-помалу их ярость ослабела. Жужжание не стихло, но изменило тембр, поскольку рой уплотнился, стал компактнее. Мухи собрались над догорающим костром; из темного смерча возникло дрожащее пятно, узнаваемая форма, фигура.

Повинуясь заложенным в них инструкциям, мухи зажужжали в унисон, модулируемый их крыльями, и через жужжание фигура заговорила:

– Ариэль де ла Соваж, тебе от меня не скрыться. – В гудении роя явственно слышалась интонация волшебника Мэлори. – Если потребуется, я отправлю за тобой всех соважских тварей. Я их создал, и они мне подчиняются.

Фигура рассыпалась, и рой вновь обрушился на корабль.

Барыжник, Дурга и Ариэль устало сидели на полу танцевальной студии. В зеркале они видели себя, искусанных до крови. Дурга вернулась на Землю и сразу пострадала от песьих мух. Ариэль чувствовал себя виноватым.

Барыжник встал:

– Я имел дело с насекомыми похуже, но не с такими, на которых чародейский знак. Здесь мы пока в безопасности, но осада только на руку твоему волшебнику. Кто заявится следующим? Медведи? – Он повернулся к Дурге: – Твой корабль вооружен? У тебя есть лучевое поле? Парализующий газ?

Дурга мотнула головой:

– Это не такой корабль.

– Что ж, я все равно не знаю, какое оружие годится против этих тварей, – сказал Барыжник. – Моей лучевой пилой можно уложить великана, но против роя она бесполезна. Ладно, значит надо бежать.

– Мы не убежим от мух, – возразил Ариэль.

Барыжник ухмыльнулся:

– Сколько раз тебе повторять? Лучший шмот мусорщик приберегает для себя. Моя ценнейшая находка всегда со мной. – Он выставил ноги, показывая истертые, заляпанные грязью сапоги. – Они семимильные! Умножают каждый шаг. Уж конечно, ты заметил... или ты думаешь, Ру Ганглери такой двужильный? Что ж, спасибо за лестное мнение. В этих сапогах я убежал от многих опасностей. Подметки надо бы сменить, а единственный сапожник, знающий их устройство, далеко... но, думаю, им достанет силы оставить рой позади.

Ариэль встал.

– Что ж, удачи, – сказал он. – И спасибо за твою...

– Что?! – рявкнул Барыжник. – Нет, я не пожертвую моим трофеем. Корабль ценнее этих сапог. Ты со своими мухами стоишь между ним и мной!

Он рассмеялся.

– «Альтамира» не твоя, – напомнила Дурга.

– Это я признаю, – весело ответил Барыжник, – и все равно думаю, что мне будет какая-нибудь выгода от ее прилета. И сохранения. – Он повернулся к мальчику. – Ариэль, погоня за тобой, так что я одолжу тебе семимильники и с ними мою удачу.

Мусорщик сбросил сапоги и протянул их мальчику – того шибануло запахом застарелого пота.

– Когда ты уйдешь и заберешь с собой мух, мы с Дургой организуем доставку корабля в Кром Вариа. Может, там с тобой и встретимся, когда оторвешься от погони.

Дурга встала:

– Я пойду с Ариэлем.

Барыжник поднял брови:

– Наверное, он сможет тебя нести... или ты его. Я в этих сапогах таскал грузы потяжелее. Но зачем?

– Ты забываешь, что я здесь не ради торговли и наживы, – ответила Дурга. – Я здесь, чтобы одолеть драконов. Вот и все. Ариэль говорит, они разделились и он им нужен. Это лучше всего, что я могла вообразить. Лучше всего, что было в моих обучающих моделях. Я не упущу такую зацепку.

– А он захочет тебя взять? – Барыжник повернулся к Ариэлю.

У мальчика голова шла кругом. Он осуществил свой самый дерзкий план, и ничего не изменилось. Его преследуют, его загнали в ловушку. Он стиснул зубы. Нет, кое-что изменилось. Ему все осточертело.

– Ты уверен, что сапоги сработают, как ты обещал? – спросил Ариэль.

Барыжник кивнул:

– Я не раз доверял им свою жизнь.

Барыжник отдал Ариэлю бо́льшую часть готовых пайков, которые до сих пор нес сам, и затолкал в свой тонкий, как бумага, рюкзак два спальных мешка и палатку. Все вместе весило меньше семимильных сапог.

Дурга порылась в корабельных запасах и обнаружила, что в мире без телевидения почти все ее снаряжение бесполезно. В рюкзак она добавила:

• маленький мощный бинокль;

• целебный ранозаживляющий спрей;

• скипетр, в памяти которого содержалась значительная часть книг, фильмов и песен, созданных антами начиная с двадцатого века;

• две смены одежды.

В «Альтамиру» было загружено великое множество нарядов. Ариэль краешком глаза увидел этот арсенал образов: бальные платья и спортивные костюмы, высокая мода и джинсовые шорты. Он увидел коллекцию корон на любой случай, для любого контекста: тонкие венчики, драгоценные шапочки, сверкающие многослойные торты.

Для путешествия Дурга выбрала прочные штаны и легкую куртку, добавила к ним короткий плащ с капюшоном и узорчатые браслеты, выглядывающие из-под рукавов куртки.

– Я должна лишь намекнуть на свою значимость, – сказала она. – Лучше, чтобы другие догадались, а не я им сказала.

Барыжник расстелил на кухонном столе карту и показал, где корабль и где Кром Вариа.

– Вот вам мой совет: не возвращайтесь в город, – сказал он. – В Кроме Вариа вы надолго не спрячетесь. Идите на юг, – он нацарапал на ламинате крестик, – во владения «Светобега и тенедрожи». Местность равнинная, в сапогах ее пересечь легко. Дальше вы снова выберетесь на дорогу, уже порядком отсюда. Идите все так же на юг, и она приведет вас в Кром Фортуна или в Кром Арена – хотя последнюю я обошел бы стороной – и дальше.

Дурга подняла взгляд на мусорщика:

– Барыжник, этот корабль много больше материалов, из которых он сделан. «Альтамира» – архив. В твоем городе ценят информацию? Если да, ты станешь богаче, чем можешь вообразить. Я пыталась тебя завербовать и по-прежнему надеюсь, что мне удастся. А пока... сбереги мой корабль в целости. Пожалуйста!

Барыжник благожелательно кивнул:

– Да, я решил временно депонировать корабль – материалы, информацию, все. И я буду ждать год, прежде чем решу, как с ним быть.

Барыжник выглянул в люк.

– Мухи притихли, но, думаю, озвереют, как только ты выйдешь.

Сапоги болтались у Ариэля на ногах, хотя Барыжник и зашнуровал их как можно туже.

– Семимильники могут удлинить твой шаг в два или три раза, – сказал он, – а могут в двенадцать или в сто, и я бы выбрал наибольшее. Иди, сколько хватит сил. Не пытайся бежать – споткнешься. Просто иди. Этого хватит.

Дурга с Ариэлем поспорили, кто кого понесет, и хотя Дурга на пике спортивной формы наверняка была сильнее мальчика, они согласились, что после сна она еще слабовата. Она надела рюкзак и забралась Ариэлю на спину. Он не ждал, что девочка окажется такой легкой.

Барыжник распахнул люк и заорал:

– Эй, вы, заразы с чародейским клеймом! Смиритесь! Вам их никогда не догнать! Смиритесь и...

Продолжения Ариэль не слышал, потому что сделал шаг, и тут же от свиста ветра у него заложило уши. Он заморгал и обернулся. Корабль был в ста шагах позади. Мухи ошалело роились; они образовали исполинскую темную руку и потянулись за жертвой.

Дурга задышала мальчику в ухо.

– Не останавливайся, – сказала она.

Мальчик и девочка

Ариэль за раз покрывал расстояние в сто шагов, и все равно мушиный рой преследовал его по пятам. Между шагами он видел, что местность становится более ровной, видел рядом реку, видел далекую громаду великого леса. И, оборачиваясь, неизменно видел мух.

Мухи были злобные и сильные. Они мучили Ариэля каждое лето, сколько он себя помнил; мальчик всегда считал их худшим, что есть в Соваже. А теперь Мэлори сделал их неумолимыми.

Ариэлю показалось, что мухи немного отстали, так что он прибавил шаг, а в итоге растянулся во весь рост. Дурга вместе с рюкзаком перелетела ему через голову. Мгновение он лежал, оглушенный; впрочем, земля под ними была мягкая и податливая. Тут он понял, что семимильные сапоги увязли в болоте.

Снова болото.

Дурга откатилась по мокрому мху. Ариэль попытался выдернуть семимильные сапоги, но, к своему ужасу, понял, что они соскальзывают с ног.

– Нет! – завопил он. Сапоги, чересчур для него свободные, остались в болоте. – Нет-нет-нет!

Он принялся шарить в жиже руками. На губах оставался привкус болота.

– Назад! – крикнула Дурга, таща его из вязкой грязи.

Мох под ними пружинил.

Сапоги утонули, а рой был совсем близко.

Только он остановился.

Мухи, внезапно оробев, клубились за краем болота. Одна разведчица рванула вперед, и стало ясно, чего боится рой: болотных зевов, чьи напружиненные стебли только и ждут жужжащего лакомства, чтобы распрямиться и цапнуть добычу. Они были флуоресцентно-розовые и красные с дикими закрученными узорами; мухи все равно не различают цветов, так чего бы не покрасоваться? Растительные хищники хватали крылатую напасть из воздуха.

Лягушки, неотличимые по цвету от мха, прыгали и выстреливали длинными розовыми языками; еще сколько-то мух исчезло.

Стрекоза камнем упала с неба, сцапала когтями жирную муху и взмыла с легкой добычей.

Болото было машиной для поедания мух.

Ариэль встал. Рой клубился на прежнем месте. Приказания Мэлори не могли пересилить глубокий, первобытный страх перед болотом, и так, зажатые между повелением волшебника и природным законом, мухи кружили у границы, жужжа от бессильной злобы.

Ариэль и Дурга зашагали прочь.

В ярком свете дня местность казалась не такой зловещей, как мглистое болото в Соваже. К тому же здешнее выглядело куда более обширным. Впереди уходили вдаль бесконечные кочки, поблескивали извивы глубокой воды. На каждом повороте скалились плотоядные цветы: растения с разверстыми зубчатыми пастями и глубокими манящими брюхами. Однако они подстерегали жирных мух и только что вылупившихся мотыльков, а не людей.

По бесконечному болоту вились длинные полосы тростника, кое-где прерываемые купами широких раскидистых ив.

Мне представлялось, как в эпоху антов все звенело бы птичьим пением. Теперь с кочек волнами взлетали переливчатые крылатые жуки, каждый размером с Ариэлев кулак. Слышались стрекот и биение крыльев – но не было щебета.

Быть может, Дурга еще ничего не заметила, как не замечал я. Операторы не особо разбирались в биологии. Покуда Ариэль и Дурга ели на двоих паек из запасов Барыжника, мальчик рассказал про Дикую охоту и ее итоги – все, что сам знал от волшебницы Хьюз.

Дурга задумалась. Хотя в бестолковом пересказе Ариэля хаотичное событие сделалось еще непонятнее, мало-помалу до нее дошло.

Девочка огляделась, прислушалась и поняла, чего недостает.

На следующий день они обменялись гаджетами. Ариэль на ходу переключал треки в Дургином скипетре, а она изучала Строматолит, разглядывала составленные Ариэлем карты, задавала вопросы о направлениях. Когда девочка выразила желание поиграть в игру, Ариэль сказал ей начать с начала. Я поверить не мог: столько лет мучиться и хлоп! – принять решение в один момент. Он удалил один из слотов и протянул Дурге Строматолит, на экране которого уже прокручивался колдовской пролог.

Ариэль попросил Дургу найти песню, которую сыграл корабль. Мальчик тихонько напел семь нот. Девочка поискала в скипетре, и над болотом раскатился голос Квинтессандры – через одиннадцать тысяч лет после ее смерти, почти через двенадцать после того, как парень и девушка из Детройта сочинили эту мелодию.

Может быть, Квинтессандра была здесь, свернувшаяся в генетической лесенке жука.

Дурга знала все танцы, и, покуда скипетр играл песню, она плясала. Ее хореография была оптимизирована для телеэкрана, не для болота, но Ариэль все равно пришел в полный восторг. Он никогда не видел, чтобы кто-нибудь так двигался. В Соваже плясок не устраивали, а в Кроме Вариа танцы менялись так быстро, что никто не успевал их разучить.

Песня закончилась. Они зашагали дальше. Дурга рассказала Ариэлю про Уичито.

Они вытащили из рюкзака палатку и час ругались, что кто-то все делает неправильно, прежде чем сообразили, что палатка с самого начала была вывернута наизнанку. Дурга забрала свой скипетр и отыскала в его памяти фильм. Она сказала, это важно.

Они улеглись рядышком на животе, и Дурга поставила перед ними скипетр. Крохотный проектор показывал на стенке палатки кино, классику двадцать второго века: живой пересказ легенды в Ариэлевой крови.

В фильме излагалась вся история меча в камне и того, что произошло потом. Актеры играли театрально, в стиле времени. Ариэль узнавал схему своей жизни. В обреченном ребенке (в киноверсии это была девочка) он видел себя, а когда она вытащила из камня меч, узнал, как бы все могло развиваться дальше. Отчасти ему хотелось плакать от обиды за несбывшееся, отчасти он понимал более широкий контекст: что смотрит фильм, лежа на животе рядом с девочкой, которую вызвал из космоса. Он чувствовал, что находится в правильной истории, даже если не знает, куда она ведет.

Они шли, вставали на ночлег, снова шли, снова вставали на ночлег. Провизия, которой снабдил их Барыжник, заканчивалась. Дурга выискивала в каталоге скипетра что-нибудь, что поможет им найти дорогу, но он был так набит развлекательными материалами, что места для энциклопедии не осталось.

Они прошли мимо озерца, заросшего по краю тростником. В тростнике сидели черепахи. Они наблюдали, как цепочка серых бабочек танцует в воздухе, создавая фигуры настолько прекрасные, что у зрительниц от восторга текли слезы. Закончив, бабочки сели черепахам на головы и принялись пить свою соленую награду.

Утром третьего дня кто-то выбрался из воды и зашлепал к ним. Мальчик прищурился, потом заулыбался и замахал руками. Дурга встревоженно глянула на него, но он сказал:

– Мы спасены! Это бобр!

Дурга знала, что теплокровные животные умеют разговаривать (Ариэль ей сказал), но сейчас впервые сама встретилась с новой реальностью Земли. Бобр подошел, приветственно взмахнул передней лапкой и проверещал:

– Здравствуйте! Я адъюнкт-асессорка Агассис.

Дурга не могла сдержать восторга.

– Здравствуйте, – сказала она с низким поклоном. – Я Дурга, а это мой товарищ Ариэль де ла Соваж. Он из вашего мира, а вот я только что прибыла.

– Она из космоса! – добавил Ариэль, которого вполне устраивала роль ее бэк-вокалиста.

Бобриха тоже поклонилась:

– Рада познакомиться с тобой, Дурга, и с тобой, Ариэль де ла Соваж. Тростник сообщил нам, что вы здесь, поэтому меня отправили встретить вас и приветствовать в региональном офисе «Светобега и тенедрожи».

Региональный офис

Ариэль никогда не слышал про офисы. Он не знал, что во все эпохи то были машинные отделения антов – скучные коробки, где творились чудеса.

Офис, надо сказать, оказался очень приятным.

Вслед за Агассис они прошли вдоль водотока, который скоро превратился в транспортную артерию: по нему туда-сюда сновали бобры. Многие из них приветствовали Агассис.

За кордоном ив транспортная артерия сливалась с другими такими же, и они вместе впадали в широкое мелкое озерцо, сплошь заросшее кувшинками.

– Мы никогда не выбрались бы из этой трясины, – сказала Дурга.

– Это не трясина, а болото, – поправил Ариэль, хотя и не помнил, в чем разница.

– Совершенно верно, – одобрительно согласилась Агассис.

Дурга показала язык.

Ариэль рассказал Агассис про бобра, которого встретил в болоте на границе Соважа.

– Для меня это было огромное везение, – сказал он. – Вы знаете Гумбольдта?

– Конечно! – пискнула Агассис. – То болото – очень ответственный участок. Гумбольдт присматривает за ним последние... э... триста лет.

– Вы долгожители! – воскликнула Дурга.

– Наше здоровье сообразуется с длительностью наших интересов, – ответила Агассис. – Разве так и не должно быть?

Офис окружали здания из того же тростника, что щетинился по всему болоту. Тростник собирали, сушили и плели из него прочные стены, сделанные с большим тщанием: где-то плотные и непросвечивающие, где-то ажурные.

Ариэль видел множество бобров. Они вели себя тихо и двигались целеустремленно. Низенькие, коренастые, с густым мехом, лишь немного больше тех бобров, что помнил я. На суше они ходили вразвалку, в воде становились ловкими и по офису перемещались с плавной грациозностью.

Строения из тростника кольцом обрамляли озеро, а в его середине располагался искусственный остров, центр всего заведения – не тростниковая хижина, а целый тростниковый дворец со множеством выпуклостей и ребер, причудливый на вид.

На дальнем берегу за цепочкой ив медленно колыхались исполинские крылья со сложным узором – темные завитки на бледном пуху. На глазах у Ариэля над офисом взмыл мотылек; на спине у него, пристегнутый хитрой сбруей, сидел бобр. Дурга тоже его заметила; вместе с мальчиком они смотрели, как мотылек и его пилот летели над болотом.

– Это всего лишь региональный офис, – извиняющимся тоном заметила Агассис, – но я уверена, что мы все равно сможем быть чем-нибудь вам полезны.

Дурга остановила ее:

– Я должна сознаться в неведении. Чем занимается ваша фирма?

Бобриха заморгала:

– «Светобег и тенедрожь» – крупнейшая в мире фирма по учету и контролю углерода. У нас практически нет конкурентов.

– Что такое углерод и зачем вы его учитываете? – спросил Ариэль.

Агассис повернулась к нему, не веря своим ушам:

– Просто самое важное, что можно считать! Единственная валюта, когда-либо имевшая значение. Что еще стоит считать, помимо углерода?

Углерод, великий демон антов. Именно он, связанный в длинные цепочки, составляет основу всего живого на Земле. И он же в газообразном соединении с кислородом превратил атмосферу в парник – и растопил льды, и отравил океаны, и поставил перед антами первую по-настоящему глобальную проблему, которая казалась неразрешимой. И все же в последний миг они ее одолели. Декарбонизация стала для антов взрослением. Она положила конец среднеантской эпохе; дальше началась подлинная история.

Дурга вскинула голову:

– Люди решили углеродную проблему сотни... нет, теперь уже тысячи лет назад.

Агассис глянула на нее и захихикала.

– Хи-хи-хи... углеродная проблема... вы ее разрешили, да... ха-ха-ха!

Она затряслась от смеха.

Впервые с возвращения на Землю Дурга разозлилась:

– Что тут смешного?

Бобриха успокоилась:

– Ваша углеродная проблема была просто проблемой. Вы сами ее себе создали. У нас не углеродная проблема. У нас углеродная война!

Подошел еще один бобр, которого все остальные украдкой провожали взглядами. Очевидно, это была какая-то важная персона.

– Агассис, это клиенты? – спросила важная персона.

– Потенциальные клиенты, да! – заверещала Агассис. – Региональная вице-председательница Карсон, позвольте представить Ариэля де ла Соважа, а также Дургу, последнюю дочь антов. Они пришли с новостями.

– Мало есть новостей, которых мы еще не слышали, – ответила важная бобриха Карсон. – Еще меньше того, что не сообщит наша сеть. Мы в новостях не нуждаемся.

Агассис повернулась к Ариэлю и Дурге:

– Вице-председательница всего лишь хочет сказать, что фирма «Светобег и тенедрожь» очень хорошо осведомлена даже в своих региональных офисах.

Дурга сделала шаг вперед:

– Мы пришли сообщить, что драконы разделились. Вот свидетельство. – Она указала на Ариэля. – Смиренно прошу дозволения разъяснить.

– Смиренно, говоришь. Даже если эти... новости... соответствуют истине, – сказала Карсон, – для нашей работы они не релевантны.

Дурга указала на горизонт, где еще видна была прореха в небе – знамя бездонной синевы.

– Я это создала! Анты вернулись. Теперь все будет иначе.

В полдень они сидели с Агассис и региональной вице-председательницей в одном из тростниковых строений. Бобрихи перекусывали сладкими зелеными веточками; гостей они угостили ягодами.

– Мы ведем род от первых архитекторов Земли, – объявила Карсон.

И это не было пустой похвальбой. Бобры преображали экосистемы за миллионы лет до того, как появились люди или хотя бы какое-нибудь их подобие.

– Мне известно, какую роль сыграли анты в истории, – продолжала вице-председательница. – Я знаю, что их мы должны благодарить за дар речи. Однако ваше владычество закончилось. Мы – законные управители Земли. Ты думаешь, анты... возродятся? И продолжат с того, на чем остановились? Я такой перспективы не вижу.

Дурга ощетинилась:

– Не можете же вы допустить, чтобы драконы победили!

– Нам безразличны их победы и поражения! Драконы ведут себя тихо; чем уж они заняты у себя на Луне, я не знаю. Здесь у нас война не на жизнь, а на смерть. – Она помолчала и пристально взглянула на Дургу. – Ты этого не видишь, потому что ты из антов, а те всегда были слепы к своей планете.

– Какую войну? – спросил Ариэль. – С кем?

– Что я слышу? – театрально изумилась вице-председательница. – Один из антов соблаговолил поинтересоваться делами других видов?

– Я не из антов, – ответил мальчик. – Я вообще ни из кого. Мне никогда не говорили... я ничего не знаю ни о какой войне. Пожалуйста, расскажите мне.

Региональная вице-председательница Карсон рассказала. Вот что узнал Ариэль.

«Фирма» означала «бобры», и «бобры» означало «фирма», и фирмой этой была «Светобег и тенедрожь»: глобальный эксперт по инженерной экологии, стратегической гидрологии и, главное, учету углерода.

Фирму породила Дикая охота, которая перевела архитектурные таланты бобров из области инстинкта в царство планирования, торга, амбиций. Еще Дикая охота подарила им тростник – сеть мощнее любой, когда-либо созданной антами. Тростники работали через почву, их тонкие, плотно переплетенные корни продолжались нитями грибницы, протянутыми между региональными офисами. Тростники были датчиками – каждый стебель фиксировал температуру, влажность, качество воздуха, сейсмическую активность и еще много, очень много всего.

После хаоса Чародейских войн («Людовод!» – воскликнул Ариэль) драконы назначили бобров смотрителями суши. С тех пор фирма «Светобег и тенедрожь» и официально, и практически управляла Землей. Человеческим городам – Крому Вариа и другим – позволяли существовать, поскольку бобры признавали (судя по тону Карсон, неохотно), что городское брожение изредка создает полезные идеи. Однако новых империй не возникало, и за пестрым ожерельем Кромского тракта строить постоянные селения запрещалось.

Власть «Светобега и тенедрожи» не распространялась на океан, который драконы передали загадочной фирме-сопернику, хранителям штормового компьютера. Конкурентная борьба определила всю последующую эру.

– Что такое... штормовой компьютер? – спросила Дурга.

– Огромная машина, чье назначение, нам, стыдно признаться, неведомо, – ответила Карсон. – Многие бобры погибли в попытке его выяснить. Одно я могу сказать точно: его архитекторы хотели бы утопить весь мир.

– Утопить и сварить в кипятке! – добавила Агассис. – Штормовой компьютер любит горяченькое.

– Да, – согласилась вице-председательница. – Вот почему мне нет дела до драконов... и антов. Однако решаю не я. Если вы намереваетесь обратиться в фирму за услугами, я не буду вам препятствовать.

– А что это за услуги? – спросил Ариэль.

Вице-председательница глянула на него в упор:

– Затопление либо опустынивание. Пожар либо продвижение ледника. Эрозия, быстрая либо медленная. Откочевка стад и роев. И захоронение, конечно, – под скальными породами, подо льдом, под растительностью. Когда фирма решает, фирма делает. – Ее глазки заблестели. – Вам нужен потоп или пожар?

Ариэль вообразил, как приводит к замку Соваж бобриное воинство и кричит волшебнику в башне:

– Убирайся отсюда! Или сгори!

Да, подумал он, такие услуги мне бы пригодились.

Дебаты

Вице-председательница объявила, что Ариэль и Дурга могут изложить свое дело региональному офису, поэтому Агассис отвела их в просторный центральный дворец – показать, как это делается.

Круглый зал целиком заполняло яркое чистое свечение флуоресцентного лишайника, которым густо поросли его стены.

Пол был посыпан сухим песком. Скамьи, вырезанные из цельных ивовых стволов, смотрели в середину зала, где в кольце гладких камней спокойно, но энергично дебатировали два бобра.

Агассис указала Ариэлю и Дурге на скамью.

– Рыжий спорит с Черным, – шепнула она. – Их зовут Куотерман и Лавлок, однако внутри кольца они только Рыжий и Черный.

Через минуту Ариэль уже понял, о чем спорят бобры. Предлагалось устроить лесной пожар, но так, чтобы огонь распространялся не слишком быстро и на ограниченной площади.

Рядом с каждым бобром лежал пучок тростника. Говоря, участник спора брал тростинку и вплетал в конструкцию, которую они возводили в середине круга.

Сперва казалось, что это некий сеанс коллективного искусства: бобры вместе создают хитро изогнутую форму.

Потом в процесс включился тростник.

Черный, говоря, что пожар не будет в достаточной мере управляемым, вставил в конструкцию стебель тростника, но плетенка его отторгла. Бобр нахмурился, повторил довод, еще раз попробовал вставить стебель – тот никак не входил.

Бобр набрал в грудь воздуха. Задумался. Сказал:

– Есть пример пожара на Лимбической равнине. Ветер погнал его дальше, чем мы ожидали, и выгорело гораздо больше леса, чем мы планировали.

Плетенка легко приняла стебель.

Затронув еще несколько тем: дожди, масса топлива, преобладающие ветра и последние данные о численности полевок, бобры завершили дебаты.

С передней скамьи поднялась вице-председательница Карсон.

– Прекрасный спор, – сказала она бобрам в кольце. – Прежде чем мы примем решение, давайте подведем итог. Рыжий, начинайте вы.

Этот бобр выступал за пожар, и Ариэль ожидал услышать краткое изложение его доводов. Ничего подобного. Рыжий объяснил, чем проект опасен и что может пойти не так.

– Неужели бобры так легко меняют свое мнение? – шепотом спросил мальчик у Агассис.

– Нет-нет, – ответила бобриха. – Рыжий излагает позицию Черного, Черный изложит позицию Рыжего. Затем оба должны признать, что их взгляды подытожены верно. Так обеспечивается добросовестность аргумента. Этого требует тростник.

Рыжий закончил, и другой бобр утвердительно кивнул.

– Спасибо, – сказала вице-председательница. – Черный, ваша очередь.

Черный, выступавший против пожара, теперь высказался за него. Говоря, бобр обходил плетеную фигуру, ссылался на ее форму, затем длинным пальцем обвел один из ее контуров.

Черный очень убедительно доказывал необходимость пожара. Собственно, он говорил и доходчивее, и настоятельнее Рыжего. Все равно что отдать сопернику козырную карту. В соважской таверне такое было немыслимо. Тебя заставили бы прыгнуть в ручей!

– Спасибо вам обоим, – сказала вице-председательница. – Теперь мы осмотрим аргумент.

Сопя и вереща, зрители устремились в каменное кольцо. Из-за такого скопления бобров в тесном помещении остро ощущался их запах: густой, богатый, с нотками кожи и дыма. Он напомнил Ариэлю мицелиевые свертки на псарне у мастера Гека.

– Подойдите и гляньте, – пригласила Агассис.

Вблизи аргумент выглядел очень красиво. Я видел лучшие скульптуры антов; эта плетеная конструкция заслуживала бы места в любом их музее.

– Дебаты были короткие, – сказала Агассис и подняла глаза к уходящему ввысь куполу. – Иногда они доходят до самого верха.

– А где аргумент? – спросила Дурга. – Там внутри каким-то образом буквы написаны?

Она приблизила лицо к сплетенному тростнику.

– Эта форма и есть аргумент, – ответила Агассис. – Оба ее архитектора согласны. Посему она стала тем, что мы можем осмотреть и оценить. Все вместе, честно.

Я задумался о разнице. Анты начинали с языка, поэтому их разум, их доводы, были укоренены в языке. Однако бобры начали иначе, с архитектуры, поэтому их разум выражает себя в трехмерных конструкциях.

– Вы решите вопрос голосованием? – спросила Дурга.

– О нет, не настолько примитивно! – пропищала Агассис. – Решение уже здесь, в аргументе. Мы общими усилиями должны его выявить.

Бобры со всех сторон трогали плетеную фигуру. Один ухватился за нее и резко дернул, однако тростинки держались крепко. Тогда он перешел в другое место, и на этот раз сильно тянуть не пришлось – целая секция плетенки отвалилась. То был кусок, построенный Черным – бобром, который выступал против пожара.

И сразу проявилась другая структура, которая и была здесь с самого начала, более тонкая. Она выглядела решительно. Она выглядела опасной.

– Огонь, – прошептал Ариэль.

– Ты увидел! – пискнула Агассис.

– Решение принято, – объявила региональная председательница. – Мы сожжем лес. Я благодарю Черного и Рыжего за их доводы. Асессоры Куотерман и Лавлок будут совместно руководить проектом.

Процесс был каким-то образом разом совершенно логичным и невероятно странным. Интуитивная догадка Ариэля меня изумила. И Дургу тоже. Она покосилась на мальчика, затем вновь на плетеную конструкцию.

Ее ко многому готовили, но не к такому.

Беседа

Позже Ариэль и Дурга вслед за Агассис прошли через региональный офис. Он был тих, но не спал. Бобры плавали на спине среди кувшинок, тихонько переговариваясь. Одна группа сидела в кружок под ивой, вычесывая друг друга и обсуждая коэффициент расширения болотного газа.

Меня разобрала ностальгия – уж очень все происходящее напоминало кооперации: коллективные усилия, которые кажутся такими скромными, пока не станет виден результат. Каждый великий эксперимент, каждая титаническая мегаструктура начинались с вот таких же тихих разговоров.

Под мышкой Агассис несла пучок тростинок, собранных с песка в центральном зале. Она отвела Ариэля и Дургу в маленькое строение на краю офиса – свой дом.

– Перед сном я хотела бы ознакомить вас с тростником, – сказала Агассис. – Кто из вас будет выстраивать аргумент?

Дурга и Ариэль заговорили одновременно.

– Я, – сказала Дурга.

– Она, – сказал Ариэль.

Дургу учили убеждать. Она одиннадцать тысяч лет ждала этой возможности. Конечно, выступать надо ей!

Ариэль собрался уйти, но Агассис поманила его обратно:

– Останься. Тебе тоже надо научиться.

– У нас будут дебаты? – спросила Дурга.

– Нет... думаю, просто беседа.

Бобриха села на землю и жестом пригласила Ариэля и Дургу последовать ее примеру. Между ними остался маленький пятачок – примерно такой, как если бы они играли в карты.

Агассис положила туда тростинки, потом взяла несколько и начала сплетать.

– Что вы думаете о нашем региональном офисе?

Она передала маленькую плетенку Ариэлю. Тот мгновение молчал.

– Он напоминает мне Соваж, – сказал наконец мальчик. – Не потому, что он выглядит похоже или вызывает те же чувства... а потому, как вы действуете. Вы все друг друга знаете.

Говоря, Ариэль взял тростинку и попытался приладить ее к плетенке. Он ждал, что это окажется трудно; ему никогда не доводилось что-нибудь плести. Однако, к его удивлению, стебель встал на место, словно намагниченный.

– Хорошее наблюдение, – сказала Агассис.

Теперь плетенка перешла к Дурге.

– Сан-Франциско был слишком для такого велик. Я не всех там знала. Да это и невозможно. Но все равно он отчего-то кажется маленьким. Я была совсем крохой, но могла целиком держать его в голове. Мишен, Сансет... – Она вдвинула тростинку на место. – Думаю, ничего подобного ему уже никогда не будет.

Плетенка поначалу сопротивлялась, затем приняла стебель.

– Многие жилища создавались и гибли, – негромко проговорила бобриха и вставила тростинку поперек той, которую воткнула Дурга. – Давным-давно, во времена до «Светобега и тенедрожи», до антов, мои предки-бобры расселились по материкам во множестве, непредставимом даже для меня, привыкшей мыслить в масштабе экосистем. Бобры жили в каждой реке, в каждом ручье, пруду, озере. А потом их не стало, потому что пришли анты и всех истребили.

Ариэль ждал, что теперь будет его очередь, но Дурга уже потянулась к пучку тростника. Плетенка начала изгибаться – может быть, это была половинка пустой корзины.

– Они не заслуживают называться антами, – тихо сказала Дурга, вставляя тростинку на место. – Я отрекаюсь от них. Они были жестокие убийцы и дураки в придачу.

По тону было непонятно, что, на ее взгляд, хуже.

– Анты, которых знаю я, мой народ, научились жить в ладу с природой. Да, и даже с бобрами, которые вновь размножились. Я видела, как твои предки строили плотины. – Она посмотрела Агассис в глаза. – Они были очаровашки.

Ариэль ждал, что бобриха возразит, однако та молчала, уступая ему право говорить. Он глянул на Дургу, и та передала плетенку ему.

– Я кое-что знаю про антов, – сказал Ариэль, – но лишь чуть-чуть. И я совсем ничего не знаю про бобров. Не по недостатку любознательности, а потому, что мне не позволяли узнать. Так что я учусь как могу быстро.

Произнося эти слова, Ариэль добавлял тростинки так, чтобы форма сомкнулась и вышла корзина. Стебли легко двигались под его пальцами; делать почти ничего не требовалось, только говорить, и они сами сплетались в прочную сетку.

– И, – продолжал он, – я чувствую, что этот мир новый. Антов больше нет. Ведь правда? Прошлое ушло. Оно в прошлом. Дурга, ты сказала... что настоящее – функция будущего. Однако я не вижу форму будущего... даже вообразить ее не могу. Так что для меня все туманно – прошлое и будущее. И даже настоящее, сейчас, сегодня. Но мне лучше оттого, что я здесь.

Он поставил корзинку между ними. Агассис взяла ее, повертела. Часть, которую сплела Дурга, топорщилась концами стеблей, но уродливой не была. Она придавала форме занятность.

Ночь они провели в хижине Агассис на мягчайших матрасах под одеялами из мотыльковых коконов. После трех дней ходьбы и спанья на земле удобный матрас подействовал на Ариэля, как сонное зелье. Он натянул на себя одеяло и сразу уснул.

Риторика

На следующее утро центральный зал регионального офиса был набит до отказа. Собрались все бобры – потому, что дебаты чрезвычайно важны, или потому, что это такое комичное зрелище, Ариэль не знал. Так или иначе, от итога прений зависело, приобретет ли он союзника в лице могущественной фирмы «Светобег и тенедрожь».

Региональная вице-председательница, вновь в роли судьи, уже заняла свое место. Дурга вступила в каменный круг. На полу лежали толстые пучки тростника.

Карсон заговорила:

– Наш потенциальный клиент – человек по имени Ариэль де ла Соваж. В качестве Рыжего от лица Ариэля выступит последняя дочь антов по имени Дурга.

Бобры на скамьях загудели. Некоторые застучали по полу хвостами.

Вице-председательница повернулась к Дурге:

– Ваш тезис?

Звонким и чистым голосом Дурга объявила:

– Я предлагаю освобождение. Ни много ни мало. Оно начнется с долины под названием Соваж – родины Ариэля, а закончится победой над драконами.

Вице-председательница помолчала. Тезис был грандиозный даже по стандартам фирмы. Она продолжила:

– В качестве Черного от лица регионального офиса выступит регистратор Одум.

Со скамьи поднялся очень крупный бобр, крупнее вице-председательницы; Ариэль впервые видел такого рослого бобра. Регистратор Одум вступил в каменный круг и произнес:

– Я утверждаю, что мы не вправе отвлекаться. Климатическая война обострилась. Распыляя свои усилия, мы ставим под удар всю Землю. На мертвой планете от так называемого освобождения никому проку не будет.

– Ваши тезисы приняты, – сказала вице-председательница. – Черный, прошу вас начать.

Рослый бобр быстро выстроил основание из тростника, ловко сплетая стебли и говоря примерно то же, что мы уже слышали от Агассис и региональной вице-председательницы. Черный напомнил об их недруге штормовом компьютере, чьи загадочные вычисления разворачиваются в глубоководных течениях и регистрах могучих циклонов. О штормовом компьютере, осознавшем, что объем его водного субстрата можно целенаправленно увеличить за счет суши. О штормовом компьютере, которому не нужны носороги, анчоусы, юкка и все прочее.

По другую сторону планеты, сказал Черный, хранители океана жгут, жгут, жгут. Они накачивают атмосферу углекислым газом со скоростью, от которой покраснели бы люди среднеантской эпохи. Штормовой компьютер любит горяченькое.

У «Светобега и тенедрожи» есть средства противостоять этому злу и поддерживать равновесие атмосферы, однако фирма должна неукоснительно следовать графику. Расширять болота, увеличивать альбедо поверхности, успокаивать вулканы – все это необходимо выполнять строго по плану.

Агассис шепнула Ариэлю:

– Регистратор Одум – который Черный – главный стратег регионального офиса. Я не ждала, что для дебатов отрядят такого высокопоставленного сотрудника.

Ариэль перевел взгляд с рослого бобра на Дургу. Впервые со своего прибытия она казалась совсем маленькой.

Черный завершил свой аргумент. Его конструкция – прочная, с четкими контурами – внушительно стояла посреди каменного кольца. В ней чувствовалась основательность.

Теперь заговорила Дурга.

– Вы так долго живете в неволе, что сами уже того не замечаете, – сказала девочка и начала плести свой аргумент в стороне от того, что выстроил Черный. Тростинки не слушались ее, рассыпались. Однако она упорно продолжала: – Мы вели собственную климатическую войну против нашего прошлого. И мы победили. И не только: мы разрешили загадки жизни, мы полетели в космос. Вы считаете себя хранителями Земли, а значит, вам должно быть мало только копошиться в грязи.

Ее плетенка росла, длинная и узкая.

– Более того, у вас нет выбора. Теперь все изменится, хотите вы того или нет. Я открыла дыру в небе! Я пришла с вестью: драконы разделились. Все, прежде непреложное, необходимо пересмотреть. Драконы провели границу между вами и вашим противником... что, если драконьи установления уже не действуют? Ариэль нарушил их закон, чтобы вызвать меня, – отправил радиосигнал, – а драконы не отреагировали. Теперь возможно новое. Возможно все.

Она обошла конструкцию Черного и вонзила свое тростниковое копье в гладкую, аккуратную форму – смело, решительно.

– У вас нет выбора, – повторила Дурга. – История требует жить по-новому.

Она твердо упиралась ногами в песок, как будто она сама, Дурга, и есть история, явившаяся разбудить спящих. Я гадал, проделывала ли она это в своих программах-имитациях, стояла ли так десятки или даже тысячи раз.

Бобры загомонили. В их писке и шлепанье хвостов Ариэль различал одновременно страх и радостное возбуждение.

– Спасибо, Дурга, – сказала региональная вице-председательница Карсон, перекрывая голосом верещание зрителей. – Прежде чем идти дальше, давайте резюмируем сказанное. Черный, прошу.

Бобр повернулся к скамьям и задумчиво сцепил передние лапы.

– У каждого есть план, пока ему не дадут по морде, сказал древний философ. Постоянство не добродетель в новых обстоятельствах, а нет обстоятельства важнее, чем настроения драконов. Если они изменились, значит изменилось все. Нам надо, по крайней мере, проверить то, что мы услышали. И лучший способ это сделать – помочь Ариэлю де ла Соважу и последней дочери антов.

Дурга ахнула.

– Вы принимаете такое изложение? – спросила Карсон.

– Да, – выговорила Дурга. – Да, конечно.

Бобр не просто резюмировал ее слова, но и значительно их улучшил. В его четком изложении призыв Дурги казался самоочевидным и легко исполнимым.

– Теперь моя очередь? О’кей. Спасибо.

Сможет ли Дурга резюмировать довод Черного с той же убедительностью, какую он придал ее словам?

А главное, захочет ли?

Бобр идеально сформулировал ее призыв. Дурга балансировала на краю победы. Требовалось лишь еще чуточку подтолкнуть...

– Работа вашей фирмы исключительно важна, – начала она. – Вы соединяете величайшую мощь с величайшей ответственностью ради блага всех живых существ на Земле.

Неплохое начало.

– Величайшую мощь, – повторила Дурга и сделала паузу.

Она говорила не с тем выражением – просто потому, что говорила с выражением. Изложение Черного было сухим, клиническим, бесстрастным. Изложение Дурги – наоборот.

– Драконы отдали вам власть над сушей, и... вы сжились с таким порядком вещей. Это повод ничего не делать. Это удобно! Это легко!

Она вновь сделала паузу и драматически обвела взглядом скамьи. Чересчур драматично. Все, все не так!

– Смотря на вас... я не вижу бобров, которые выберут легкий путь.

Ариэль тряс головой: нет, нет, нет. Дурга прибегла к риторике, но здесь риторика была неуместна. Система «Светобега и тенедрожи» требовала добросовестных аргументов. Плетеная конструкция дрожала, тростинки рассыпались. Региональная вице-председательница смотрела с нескрываемым ужасом, пока Дурга завершала речь:

– Вам следует оставить мою весть без внимания, поскольку она нарушает ваш комфорт. Вам следует оставить без внимания мой вызов, поскольку вы и без того могущественны. Вот вам ваше изложение. А теперь скажите, что я не права!

Ее слова прокатились по залу мутной волной. Дурга, при всей своей подготовке, совершенно неправильно поняла задачу. Она попыталась распропагандировать тех, у кого к пропаганде иммунитет.

Региональная председательница повернулась к Черному:

– Принимаете ли вы это изложение?

Оппонент Дурги молчал. Молчали все бобры на всех скамьях.

– Не принимаю, – сказал Черный, и мне подумалось, что, возможно, такое происходит впервые. Случалось ли хоть одному участнику прений, бобру или кому-либо иному, пойти настолько против установленной системы?

– Я так и предполагала, – объявила региональная вице-председательница. – Без согласия мы не можем осмотреть аргумент. Без осмотра не будет консенсуса, а без консенсуса не будет решения. Я останавливаю дебаты. Спасибо.

Региональная вице-председательница Карсон решительно подошла к Дурге и ледяным голосом проговорила:

– Не думай, что мы закончим безо всякого решения. Вот мое. Ты и твой спутник завтра покинете наш офис и больше никогда не побеспокоите нашу фирму.

Дата-центр

Агассис вывела их из зала.

– Черный очень хорошо резюмировал твой довод, – сказала она.

– Знаю, – тихо проговорила Дурга. – После его слов я думала, что победила. Я чувствовала, маятник качнулся ко мне... к нам... и не нашла в себе сил толкнуть его обратно... Просто не смогла!

Ариэль невольно думал, что, выступи он в дебатах, они с тем самым бобром, который им возражал, в эту самую минуту, возможно, уже составляли бы общие планы. Выстраивали бы все ресурсы регионального офиса, решали бы, как отбить замок Соваж и как повести новую кампанию против драконов.

Огромность упущенной возможности висела в воздухе между ними.

– Тут правда нужен опыт, – сказала Агассис. – И доброжелательность.

Дурга молчала. Ее было не узнать. Вся самоуверенность ушла из нее до капли.

Агассис заговорила снова:

– Изложение Черного и впрямь было очень хорошим. Убедительным. Даже вдохновляющим.

Ариэль различил в ее голосе необычную нотку.

– Ты согласилась! – воскликнул он. – С его изложением... и с Дургой.

– Возможно, в какой-то мере да, – задумчиво произнесла Агассис. – Разумеется, вы упустили шанс на сотрудничество с фирмой. Ресурсы «Светобега и тенедрожи» вам недоступны. Однако... асессорам предоставляется некоторая свобода в разработке собственных проектов. Возможно, до того, как вы уйдете, я сумею вам немного помочь.

Напротив центрального офисного пруда располагалась невысокая, мрачного вида землянка. Агассис поманила их внутрь.

– Идемте... внизу будет теплее.

Ариэль и Дурга, пригнувшись, пролезли в низкий вход, и бобриха повела их по винтовой лестнице, озаренной светящимся лишайником.

Они попали в обширное хранилище, нечто вроде пещеры; земляные стены и потолок подпирали туго сплетенные пучки тростника. Воздух насквозь пропитался дымным бобриным запахом.

Хранилище заполняли плетеные формы вроде тех, что они видели в центральном зале, – итоги дебатов, оставленные как память и для справок.

– Это наша галерея прецедентов, – объяснила Агассис.

Они вслед за бобрихой обошли галерею. Одни формы были сплетены плотно, другие ажурно, третьи причудливо изгибались, порождая оптические иллюзии. Посреди высилась самая большая фигура: скелетная конструкция на дюжине мощных ног, вплетенная верхушкой в потолок.

– Решение учредить наш офис, – объяснила Агассис, ведя передней лапой по боку сооружения.

Она явно не первая восхищенно его гладила – стебли тростника лоснились от частых прикосновений.

Из хранилища можно было попасть в другое помещение, но уже не высокое и узкое, а низкое и широкое. Пол по щиколотку (или по колено, если вы бобр) покрывала вода. Ариэль с Дургой вслед за Агассис вступили в озерцо, теплое, как ванна.

С потолка свисали корни, огромная масса волосяных корней. Ниже они были сплетены в косы, а косы – в жгуты, большими кольцами уложенные по всему мелкому озерцу.

– Как я уже вам уже говорила, тростники собирают информацию, – сказала Агассис. – Она путешествует медленно, но вся передается сюда... и мы все записываем. Вот наш реестр.

В подземном гроте работало множество бобров. Один что-то сыпал в воду; крошечные рыбки сплывались на обед.

– Где реестр? – спросила Дурга. – Я не вижу ни массива дисков, ни голографического запоминающего устройства. Только не говорите, что он у вас на бумаге.

– Реестр у тебя под ногами! – воскликнула Агассис.

Рыбки подплывали ближе; самые смелые уже тыкались им в щиколотки.

– Генетический материал от тростников передается рыбкам. Каждая рыбка... как бы это сказать?.. элемент данных. Рыбки живут, растут, размножаются и умирают, но информация остается, и ее можно запросить. Они чрезвычайно важны для нашей работы. «Светобег и тенедрожь» – это тростник, рыбки и бобры в тесном сотрудничестве. По отдельности никто из нас бы не справился.

Ариэль и Дурга стояли в дата-центре! Или в чем-то, напоминающем темные, мигающие огоньками катакомбы антских дата-центров – мест, где все мысли сходились вместе, сплетались, замораживались и размораживались. Антские дата-центры были жаркие, громкие, вызывающие клаустрофобию. Немного пугающие. И считались одним из величайших достижений человечества.

Бобры обходились без кремния и меди. Их дата-центр был подключен к живому миру.

Ариэль нагнулся. Рыбки были крошечные и мелькали, как искорки.

– Ты говоришь, они несут в себе всю информацию?

– Реестру много столетий. Дебаты часто начинаются с поиска здесь.

– Это... технология нового типа, – выдохнула Дурга.

Она опустила руку в воду; рыбки замерцали между пальцами. Взгляд ее затуманился – она вновь вспомнила грандиозность своего провала.

– Изначально тростники записывали только погоду, – продолжала Агассис, – но мы научили их быть более наблюдательными. Тростники могут отслеживать определенное лицо. Отмечают его движение – по теплу тела. Слышат сердцебиения, улавливают феромоны... могут распознавать голоса, хотя лишь грубо.

У Ариэля голова пошла кругом при мысли о такой сети наблюдения. Мальчик вспомнил тростниковые заросли на болоте у Людовода и сообразил: он тоже есть в этом реестре. Его поспешное бегство, его схватка с Владычицей Озера. В Кроме Вариа берега реки Вариации густо заросли тростником. Тростники встречались по всему пути в Инстаур.

По берегам бегущей через Соваж речки тоже рос тростник.

– А говорить они могут? – внезапно спросил Ариэль. – Я слышал, как они перешептываются...

Агассис глянула на него:

– Нет... это просто ветер.

Рыбки, наевшись, теперь носились по озерцу, выстраиваясь в серебристые завесы и линии, чья изогнутая форма напомнила Ариэлю изгибы плетеных конструкций наверху. Все между собой связано.

Агассис подошла к ним.

– Если вы хотите что-нибудь узнать, я составлю запрос и мы выясним, что есть в реестре.

Дурга удрученно смотрела в воду:

– Мне надо было прежде зайти сюда и спросить, как вести дебаты.

– Вопрос остался бы без ответа, – весело сказала Агассис. – Здесь ничего не советуют. В конце концов, это лишь реестр: в нем записано то, что уже произошло, а не то, что может случиться.

– Так какого рода вопросы можно задавать? – спросил Ариэль.

– Спроси о... событии. Ме́лком, как гибель цивилизации, или великом, как прорастание зерна. Тростники записывают всё.

Мне хотелось бы вернуться в Айгенграу, созвать совет, провести мозговой штурм, о чем лучше всего спросить эту поразительную базу данных. Разумеется, нам потребовалось бы узнать все параметры, все возможности... Питер Лиденхолл захотел бы нарисовать схему...

– Раз не получилось с бобрами, кто может помочь мне против Мэлори? – выпалил Ариэль.

Вопрос, на мой вкус, был не лучший, если учесть, сколько всего мы могли бы узнать о мире, но и не ужасный, и жажда Ариэля сделалась моей. Мы оба отчаянно хотели получить ответ.

– О, это очень хитро... неопределенно... Не знаю, как лучше выстроить запрос...

Агассис все еще бормотала, когда Дурга добавила:

– Где мне узнать, как победить драконов?

– Оба запроса очень сложные, – заверещала Агассис. – Вы точно не предпочли бы узнать, сколько осадков выпало на Дезенраскском побережье семнадцать лет назад?

Ариэль и Дурга глянули на нее.

– Что ж, задача трудная, но интересная. Да! Ответы здесь. Все ответы здесь! Я сделаю, что могу.

Агассис набрала пучок тростника и начала собирать две маленькие плетенки. Мало-помалу под ее лапами возникали две формы, загадочные и точные, как перфокарты среднеантской эпохи.

Иногда Агассис останавливалась и задавала вопросы. Чем Мэлори пахнет? Вообще не пахнет, любопытно... Он чаще мерзнет или ему чаще бывает жарко? Постоянно дрожит... о, полезное сведение. Есть ли у него другие прозвания? Ты не знаешь ни одного... а! Знак на твоем лице, отлично. Это мы включим.

С вопросом Дурги все оказалось проще. Обсуждение драконов, пробормотала Агассис. Драконы, драконы, драконы... да, можно составить прямой запрос, поскольку ищется только одно.

Агассис отодвинула плетенки – по одной в каждой передней лапе – подальше от глаз и внимательно сощурилась. Несмотря на малый размер, они пугали своей замысловатостью. Ничего небрежного или случайного. Каждая легко могла обладать информационной плотностью печатной страницы.

Бобриха положила обе плетенки на воду, и те закачались, как маленькие плоты. Рыбки бесстрашно подплыли к ним, потыкались носами, задевая хвостами стебли тростника, и унеслись прочь.

– Это требует некоторого времени, – сказала Агассис. – Особенно когда запросы такие сложные! Если вам хватит терпения, мы подождем.

Они отыскали скамейку на берегу подземного озерца. Плетенки качались на воде, рыбки кружили и сновали туда-сюда – они напомнили мне световые индикаторы на антских мейнфреймовых компьютерах. Это было и то же самое, и нечто совершенно иное.

Ариэль и Дурга смотрели, как работают другие бобры. Некоторых отправили сюда с длинным списком запросов; они, согнувшись у воды, мастерили одну плетенку за другой. Типичные программисты. Осанка у них была ужасная.

Здесь было тихо и прохладно – не то что в гулких топках антских дата-центров. Бобры проплывали туда-сюда, рассекая воду с мелодичным плеском.

Покуда Ариэль сидел и ждал, нарастало странное чувство – не в его теле, а в моем. В моих собственных клетках.

Я ощущал в этом дата-центре знакомую жизненную силу, и она наконец тоже меня почувствовала. Через капельки тумана, осаждавшиеся на носу и губах Ариэля, эта сила проникала к нему в кровь. Здесь она отыскала меня, и здесь я ее узнал.

Реестр был устроен так же, как я, с той же логикой в основании. Я видел его, как зеркало: хронист. Осколок антской цивилизации, живучий грибок, на который нарастили уйму технологии. Он был в тростниках, в их корнях, в рыбках, в их икре. Где-то когда-то хронист выскочил из своего объекта, в точности как я, но не в мальчика, а в куда более вместительного партнера.

В мгновение ока я понял, как это все работает: корневища тростника переносят кусочки РНК, те интегрируются в рыбок, и каждая рыбка становится живым элементом данных; РНК диктует ее мозгу отклик на плетеный запрос от бобров. Очень красиво.

Мой коллега обратился ко мне: «Привет, старина! Хотите ли вы поделиться своими историями? Мы расскажем вам, что́ узнали. Давайте к нам! Вода чудесная!»

Хронист оставил свои объекты позади; весь мир стал его объектом. Вот, наконец, повествование от третьего лица! Вездесущего! Реестр мог сообщить мне, что Ру Ганглери уже вернулся в Кром Вариа и подыскивает место для корабля Дурги. Что Кей теперь каждую ночь выходит из лесного убежища и совершает вылазки в замок Соваж. Что он легко обвел вокруг пальца волшебниковых егерей. Что брат Ариэля отбросил с лица капюшон и расхохотался!

Соблазн был огромен.

Однако я видел, как мои объекты вовлекались в подобные системы, и знал, какова цена. Принять предложение реестра значило утратить себя – меня, мое суверенное «я»! Даже если оно каким-то образом уцелело бы, если бы я чудом сохранил себя в общем потоке, всякое чувство повествования исчезло бы. Меня больше не заботила бы судьба одного существа, даже такого, как Ариэль де ла Соваж, смелого, любознательного и наделенного еще множеством других качеств. Я больше не гадал бы, как Дурга, последняя дочь антов, оправится от своего первого и величайшего поражения.

И все же... я столько мог бы узнать...

Кровь мальчика была насыщена приглашениями реестра, хотя его собственные клетки практически этого не замечали, поскольку реестр был так искусен, так быстр. Именно таким я виделся моим создателям в их мечтах. Мне стало страшно, и я в отчаянии воззвал к Ариэлю.

– Я... подожду снаружи, – быстро сказал он и, прежде чем Агассис или Дурга успели ответить, вскочил и выбежал из дата-центра.

Мальчик ощутил мою панику, хотя и не понял отчего. Он пробежал через зал плетеных форм, мимо сберегаемых старых аргументов. Призывы реестра еще оставались в крови Ариэля, однако его лейкоциты отыскали их и в два счета уничтожили.

Шествие

Ариэль спал на матрасе в домике Агассис. Дурга его растолкала.

– У них снова дебаты! – зашептала она.

Агассис вошла следом. Мордочка у бобрихи была озабоченной.

– Дебаты тайные, за закрытыми дверьми, – сказала Агассис. – Я подсмотрела через тростник и увидела, какой аргумент они выстраивают. Он еще в стадии дискуссии, но форма...

– Они спорят, убить ли нас! – прошептала Дурга.

Ариэль вскочил.

Агассис торопливо засунула в мешок связку зеленых веток и две горсти ягод, а мешок пристегнула себе на живот.

– Если ждать исхода дебатов, будет поздно. – Она хитренько сверкнула глазками. – Но если мы уйдем до принятия решения... если мы вообще ничего не знаем, поскольку дебаты тайные... то мы ничего дурного не совершим. Уходим прямо сейчас!

Сооружение в середине озера светилось. Ариэль различал громовое хлопанье хвостов. Дебаты были в разгаре.

Агассис повела их через болото. Мальчик оглянулся на региональный офис – расплывчатый ореол лишайникового света в туманной дымке. Не самое приветливое место, но там Ариэль на короткое время почувствовал себя в безопасности. Теперь он вновь не ведал, что его ждет.

Вместо неторопливого восстановления сил – новое поспешное бегство. Раз за разом одно и то же. Мальчик был вымотан, опустошен.

– Куда нам идти, Агассис? – спросил он.

Бобриха обернулась:

– О, ты же не слышал! Запросы выполнены, на оба получен один и тот же ответ. Ты спрашивал, кто поможет тебе против волшебника Мэлори, а Дурга – где ей узнать про драконов. Ответ в обоих случаях: университет Вещего Вирда.

– Там волшебников учат? – опасливо спросил Ариэль.

– У волшебников нет университета. Вещий Вирд другой. Там практикуют... ну, я не вполне это понимаю. Какое-то гадание.

– И твой реестр сказал, что нам надо туда?

– Возможно, мои запросы были плохо составлены, – сказала Агассис, – или я неверно истолковала ответы реестра. Будь у нас время, я сплела бы их заново, однако... Я бы поставила на Вирд.

Бобриха велела им идти за ней след в след. Туман сгущался – вскоре она еле различалась даже в шаге впереди. Невидимая почва скользила под ногами, чавкала, хлюпала и пела.

Они молчали. Ариэль слышал хриплое учащенное дыхание Дурги и свистящее – бобрихи.

Они шли всю ночь. Это было ужасно. Ариэль, усталый и голодный, почти утратил надежду. Я, как вы уже заметили, по натуре оптимист. Однако в ту ночь я поддался мрачным мыслям. Неужели Ариэль обречен вечно бежать от опасности? Неужели, разрушив замысел волшебника, он не оставил себе иного пути?

Где-то взошло солнце, туман просветлел, сделался из серого розовым, а потом растаял, и глазам открылась широкая равнина.

– Мы покрыли большой путь, – сказала Агассис. – Отдыхать еще нельзя, но идти можно помедленнее.

– А нас не отследят через тростники? – спросила Дурга.

В утреннем свете стало видно, что они растут повсюду. Каждая заросль – зловещий наблюдательный пост.

– Тростник, при всей своей наблюдательности, работает медленно, – объяснила Агассис. – Сообщения о нас идут в региональный офис примерно с той же скоростью, с какой мы шагаем сейчас. Если оставаться на одном месте, нас могут поймать. Но мы останавливаться не будем.

Местность была полого-холмистая, взгорки, поросшие высокой травой, чередовались с падями, где под ногами пружинил мокрый мох. Эти участки они преодолевали вприпрыжку.

Агассис указывала спутникам на крохотные цветочки во мху, весело болтала о болотной экологии, о предсказаниях погоды, о дороге впереди – одним словом, мужественно старалась поднять им настроение. И ей это удалось.

Она запела. Ариэль узнал песенку – ее же распевал Гумбольдт при их встрече. Со второго куплета он подхватил:

Ариэль еще не закончил, а бобриха уже вступила снова, превратив песню в канон. Дурга сперва смотрела на них непонимающе, потом задумалась и, когда Агассис запела следующий куплет, начала приплясывать, на ходу импровизируя движения. Агассис пробовала ей подражать, но плечи у бобрихи не двигались так, как у девочки.

Когда они закончили, Дурга спросила:

– А что это значит?

– Когда в лесу падает дерево, – объяснила Агассис, – оно сгнивает, и вжух! – углерод возвращается в кругооборот. Когда мох тонет в болоте, он не разлагается. Он просто лежит там, в темноте, пока его не тронут. Ближе к дому, Дженни Мох! Болота – самое ценное достояние фирмы... наши сейфы. С той же скоростью, с какой штормовой компьютер выбрасывает в атмосферу углерод, мы поглощаем его и храним здесь.

Она похлопала хвостом по мху.

Когда они наконец вышли на границу болота, Агассис вздохнула.

– Оно должно быть больше, – сказала она. – И будет.

Просторам не было конца и края. Путники выбрались на невысокий кряж и увидели широкую равнину, уходящую на такое же расстояние, какое они уже прошли. По равнине змеилась река, а вдали смутно голубел следующий кряж.

Солнце у них за спиной еще не поднялось высоко, и кряж отбрасывал длинную тень на равнину, где туман клочьями плыл над рекой и собирался в низинах. Музыкально стрекотали какие-то невидимые насекомые, им отвечали такие же голоса.

– Смотрите! – указала Агассис. – Шествие.

По равнине сплошной вереницей, голова к хвосту, ползли исполинские гусеницы. Каждая была размером с корабль Дурги, если положить его на бок, и очень мохнатая. Длинные, колышущиеся от движения волоски горели в утреннем свете. Вереница походила на антский грузовой поезд; ее начало и конец исчезали за горизонтом.

– Мы сможем перейти? – спросила Дурга.

– Нет-нет, слишком опасно, – заверещала Агассис. – Шествие ничего не замечает. Мы пойдем вдоль него.

Бобриха повела их вниз по склону, объясняя по дороге, что шествие – всеядное, прожорливое – уничтожает все на своем пути. Брюхо гусеницы – само по себе целый мир, микробное обиталище с мощными химическими процессами и напряженной политикой.

– Ведь правда хочется уменьшиться и там побывать? – спросила Агассис.

Ариэль глянул на бобриху, потом на Дургу, которая скорчила гримаску, на универсальном языке антов означающую: «Что она курила?»

Они зашагали дальше и вскоре вышли на равнину. Высокая трава хлестала их по бокам.

Агассис не унималась:

– Вам не интересна драма гусеницыного желудка?

– Она очень интересна, – ответила Дурга, – но не важна.

– Безусловно, есть некий космический титан, который смотрит на дела нашей планеты так же пренебрежительно, как ты – на гусеницын живот. Ошибается ли титан?

– Это нигилизм, – возразила Дурга. – Если бы я могла действовать в большем масштабе, я бы так и делала. Я отчаянно этого хочу. Я хотела бы действовать в масштабе драконов! – Она рассмеялась. – Но они далеко.

– Выбор масштаба очень важен, – сказала Агассис. – Смотри: мы сузили кругозор. С кряжа мы видели всю равнину, а теперь выбираем путь помаленьку, шаг за шагом.

– Так ты предпочитаешь такой масштаб? – спросил Ариэль.

Ход ее мыслей отзывался в его душе: мир мальчика расширился от деревни до города, затем – до глухомани, и он не знал, какой уровень для него правильный. И на каком можно остановиться.

Агассис просветлела:

– Да. Я предпочитаю масштаб путешествия. Вот почему я асессорка, а не регистраторка. Мне скучно сидеть в офисе.

Они дошли до вереницы гусениц. Те ревели, взрывая ногами почву. Агассис остановила Дургу и Ариэля на безопасном расстоянии, но даже здесь их осыпало комьями вывороченной земли.

– Все такое странное, – проговорила Дурга.

– Правда? – сказала Агассис. – Эти гусеницы очень хорошо мне знакомы... но, возможно, они странные. В этом мире все странное. Куда ни глянь, пышным цветом цветет странность.

Здесь им предстояло решить: идти вместе с гусеницами к утреннему солнцу или в противоположную сторону.

– Расстояние до дороги примерно одинаковое, – объяснила Агассис. – По ходу шествия мы будем идти в направлении Крома Вариа. Против – к Вирду.

– Я хочу идти вперед, а не назад, – сказал Ариэль. – Думаю, нам надо идти к Вирду.

– Согласна, – промолвила Дурга. – Если там что-то знают о драконах, мне нужно туда.

Идя против хода процессии, они добрались до ее конца и увидели, как проползает последняя гусеница. Она была короче других и не особо стремилась за ними поспеть. Она до того беспечно вильнула в сторону, что Ариэль рассмеялся; тут его разобрало, и он зашелся от хохота. Дурга заразилась его весельем и тоже прыснула, когда гусеница замерла, разглядывая цветущий кустик. Даже Агассис захихикала, когда та устремилась догонять товарок.

Гусеница-лентяйка разогнала их тоску, и они с легким сердцем зашагали по следу гусениц. Шествие оставило за собой дорогу широкую и ровную, как Кромский тракт. Сильно пахло развороченной землей и перепаханной травой. Мелкие животные, жуки и мыши, ползали среди комьев, пытаясь осознать катастрофу, которая только что прокатилась по их домам.

След процессии вывел к реке, и здесь Агассис повернула: она объяснила, что вдоль берега они выйдут к побережью и дороге.

На излучине реки громоздились каменные плиты, явно уложенные по какому-то плану, хотя древнюю постройку так занесло илом, что она почти слилась с природой. Ариэль обошел ее по периметру. Широкое углубление в центре затопила река. Над темной, медленно струящейся водой торчала верхушка высокого камня, и на ней смутно угадывалось лицо, почти сточенное течением: намек на глаза, выпуклость, которая когда-то могла быть носом.

Ариэль остановился рассмотреть его получше.

– Что это за место? – спросил он.

– Не могу сказать, – признала Агассис. – Фирма не интересуется археологией. В некоторых областях наши познания о мире очень глубоки, в других... скудны.

По всем затопленным руинам и вдоль реки в обоих направлениях густо рос тростник. Высокие стебли шуршали на ветру.

– Они сообщат, что мы здесь проходили, – заметила Дурга.

– О да, – согласилась Агассис. Она низко нагнулась рядом с тростниками, набрала в грудь воздуха и крикнула: – ПРИВЕТ РЕГИОНАЛЬНОМУ ОФИСУ!

Они дошли до гряды, за которой лежало побережье, и, хотя Агассис знала дорогу через холмы, идти стало трудно. Местами на крутом подъеме словно по волшебству обнаруживались ступени: плотно увязанные пучки тростника, уложенные, как кирпичи. Вмешательство бобров чувствовалось повсюду: продуманное редактирование ландшафта.

Тропа вилась так, что побережье выскочило на них из засады. Они обогнули груду валунов, выбрались из ложбины и увидели сверкающий под солнцем простор земного океана.

Ариэль в жизни не видел океана и даже вообразить такого не мог. Полуденное солнце играло на волнах – стохастическая пляска бликов, которая завораживала человечество с колыбели. Ариэль рассмеялся. Он не знал, отчего смеется, но удержаться не мог.

Дурга уже бежала к берегу, на ходу сбрасывая обувь.

– Давайте помочим ноги, – сказала Агассис.

Они вслед за Дургой прошли через полосу жесткой ржаво-рыжей и багровой растительности на поле грубозернистого песка, где на солнце исходили паром спутанные кучи водорослей.

Впереди на пляж медленно накатывал прибой, а дальше волны кишели вспыхивающими на солнце рыбками. Они выпрыгивали из воды; океан бурлил от их мельтешения.

– Анчоусы! – воскликнула Агассис. – Идут косяком. Только гляньте на них.

Я никогда не видел ничего подобного; никто из моих объектов ничего подобного не видел. Ариэлю впервые открылся океан, и океан этот был первозданным. Солнце палило, небо сияло белизной, океан кипел серебром и жизнью.

Мотыльки, изящные, как скопы, парили на ветру и пикировали за добычей. Скоп нет и больше не будет... но гляньте на этих мотыльков. На этих рыбок.

Позже Агассис отвела детей обратно за полоску растительности и отыскала едва различимые колеи прибрежного тракта.

– Здесь я вас оставлю. Идите по дороге вон туда... – бобриха указала на юг, – и скоро придете к Вирду. Он...

– Агассис, подожди, – перебил Ариэль. – Ты не хочешь пойти с нами?

Агассис заморгала:

– Ты не шутишь?

– Нет, конечно, – ответил Ариэль. – Мы на тебя надеемся. Ты замечательно нас вела и так хорошо подбадривала. И я, и Дурга будем счастливы, если адъюнкт-асессорка Агассис пойдет с нами. Если тебе это интересно.

– Ну... мне всегда было любопытно насчет университета. Правда ли они предсказывают будущее. Да! Я пойду с вами.

Они двинулись на юг. Океан справа от них сверкал великолепием. Солнце пекло, зато ветерок навевал прохладу – одно из лучших сочетаний на планете.

Ариэль весело болтал с Агассис, а Дурга наблюдала, и Ариэль это чувствовал. Косясь на девочку, он ловил ее оценивающий взгляд. Она прошла такую подготовку, а этот лесной дикарь показал себя ничуть не хуже ее и, возможно, сам того не сознавая, присоединился к ее великому делу.

Он завербовал союзника.

Вирдский университет

Вирд – скопление темных зданий – жирным пауком распластался на тоненькой ниточке Прибрежного тракта. Там, где дорога пересекала город, от нее расходилась сеть тенистых улочек – кривые паучьи лапки.

Если Кром Вариа перестраивался ежедневно, здесь, судя по виду, ничего не меняли по меньшей мере лет сто. Дома были сложены из грубого камня и прочного дерева, отполированного соленым ветром до лоснящегося серого цвета – такого же, как у неба.

По городу сновали закутанные фигуры в капюшонах, низко опущенных для защиты от ветра. Некоторые шли под руку и беседовали, почти соприкасаясь головами. Закутанные фигуры создавали оживленное уличное движение. Можно ли сказать, что они тихарились, если так вел себя весь город?

Вирд стоял на высоком обрыве. Внизу грохотал океан.

Все ученые куда-то спешили, ветер хлопал длинными полами их одежды. Здания приветливо светились; сквозь запотевшие окна Ариэль видел расплывчатые лица.

В центре города, между дорогой и береговым обрывом, высилось сооружение под полукруглой крышей. От него во все стороны расходились флигеля, соединенные перекинутыми через улицы крытыми мостиками-переходами. То было главное здание Вирдского университета.

Годы назад, рассказала Агассис, вирдская ученая пришла в региональный офис с кипой запросов к реестру, и бобры их сплели. Ученая забрала ответы, от имени университета выразила бобрам признательность и ушла. Агассис до сих вспоминала ее с придыханием.

Это было их единственное недолгое общение с Вирдом. Ученую звали Лаврентида.

Главное здание бросало упрек холоду: в распаренном воздухе висела дымная мгла и веяло по́том. Ученые громоздили тяжелые плащи на крючки у дверей. Центрами притяжения служили очаги, расположенные по периметру зала, числом двенадцать. Ученые, сгрудившись у огня, пили кофе из дымящихся кофейников, играли в карты и беседовали.

Ариэль сморгнул раз, другой. Сощурился. Он стоял в помещении, а не смотрел через запотевшее стекло, однако ученые по-прежнему расплывались перед глазами. Вроде бы у всех лица были сосредоточенные, но определить точно Ариэль не мог, поскольку их было толком не разглядеть.

При этом само помещение оставалось четким и материальным. Так разителен был контраст, что пляшущие языки пламени казались застывшими рядом с зыбким колыханием ученых.

– Кто эти люди? – выдохнула Дурга.

– Вирдские ученые, – прошептала Агассис. – Как я понимаю, они такие странные из-за своих занятий.

Бобриха огляделась, стоя на цыпочках, что не особо помогало.

– Вон там!

Они пошли за Агассис на другой конец зала.

Ученые, мимо которых они проходили, шлепали картами и болтали, только это не походило на обычную беседу, когда один высказывается, другие слушают, обдумывают, потом отвечают; здесь все говорили одновременно. Впрочем, они не перебивали друг друга; каким-то образом у них происходил непрерывный разговор. Ученые туманились и расплывались, карты трепетали, словно стрекозиные крылья, голоса сливались, как порывы ветра.

В шелестенье карт, в гуле разговоров Ариэль слышал слово: ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

Помещение как будто вибрировало этим звуком.

Агассис отыскала ученую, сидящую у очага в одиночестве. Она была не такой зыбкой, как остальные; ее очертания выглядели чуть смазанными, а не растворялись полностью. Пламя отражалось в ее зрачках четкими пляшущими точками.

Ученая прихлебывала из чашки, раздумывая над стопкой прозрачных бумаг, но при виде Агассис встала:

– Коллега! Какая неожиданность! Сколько лет, сколько зим!

Бобриха поклонилась:

– Уверена, вы забыли. Я адъюнкт-асессорка Агассис. Можно нам сесть? Спасибо. Ариэль, Дурга, это Лаврентида, маститая ученая Вирдского университета.

– Не такая уж маститая. Садитесь! – Лаврентида указала на кресла. – Вы очень мне помогли, Агассис. Вы и ваш реестр. Что привело вас к нам?

– Тот же самый реестр – он нас сюда отправил! Ариэль и Дурга должны были стать клиентами нашей фирмы, но дело вылилось в независимый проект.

– О, их я люблю больше всего, – сказала Лаврентида.

Она села рядом с Агассис; движение превратило ее в смазанный развод.

Дурга не могла больше молчать.

– Вы расплываетесь, – сказала она. – Почему? Это какой-то недуг?

Лаврентида подняла бровь – будто взмыло облачко пара от кофейника.

– Ты впервые в университете? Подумай, что недуг, возможно, у тебя. Ты выглядишь довольно... плоско. Не хмурься. Я помню, какими видела ученых в первые дни здесь, и знаю, что ты не можешь видеть моих коллег, как я. В одном не сомневайся: изъян в тебе.

Она мило улыбнулась.

Ариэль не мог отвести от нее глаз. У него было ощущение фигуры, увиденной боковым зрением, да вот только Лаврентида сидела прямо перед ним. Ее облик ускользал.

Еще несколько ученых, привлеченных новыми голосами, подошли к их очагу. Они клубились, как облако тумана, и свет огня розовил их по краям.

– Расскажите нам о своем независимом проекте, – сказала Лаврентида.

Не успела Агассис ответить, Дурга выпалила:

– Мы ищем информацию о драконах!

– И о волшебнике по имени Мэлори, – добавил Ариэль.

– Реестр сообщает, что оба вопроса связаны с вашим университетом, – объяснила Агассис. – Я доверяю его указаниям, даже если их не понимаю.

Лаврентида задумалась; лицо ее стало размытым. Дурге она сказала:

– Я мало что знаю о драконах, хотя другие ученые могут быть более осведомлены.

Облако ученых заколыхалось и загудело. Ариэлю Лаврентида сказала:

– Я слышала о Мэлори-ученом. Да, в этом самом университете. Почему ты им интересуешься?

Они рассказали. Начал Ариэль. Он чересчур подробно описал свою жизнь в Соваже, а остальное скомкал, так что пришлось Дурге вмешаться и добавить существенные детали.

Наконец Агассис поведала, что́ они узнали в дата-центре: оба вопроса сходятся здесь, в Вирде.

– Поразительно. Мне давно следовало вновь посетить ваш дом тайн, коллега.

– Реестр не скрывает никаких тайн, – дружелюбно проверещала Агассис. – Только хранит подслушанное.

– Тогда позвольте мне повторить то же самое. Университет не скрывает никаких тайн. Про Мэлори больше всего знает одна ученая. Я отведу вас к ней!

Моргана Самфира

Лаврентида провела их вирдскими улочками в университетскую библиотеку. Там сильно пахло морем – рукописи, увязанные в пухлые стопки, все были на зеленой бумаге из водорослей.

На полутемном втором этаже, за столом под маленьким окошком они нашли ту, кого искали.

– Моргана, – тихо приветствовала ее Лаврентида.

Если Лаврентида была фигурой с зыбкими очертаниями, то Моргана лишь призрачно угадывалась в воздухе – дрожащее марево рядом с заваленным столом.

– Моргана Самфира, – позвала Лаврентида чуть громче.

Длинными пальцами – их, казалось, было куда больше десяти – ученая перебирала стопку чертежей. Водорослевая бумага просвечивала, так что рисунки проступали сквозь верхнюю страницу.

– Моргана! – крикнула Лаврентида.

Ученая отчасти сгустилась. Ее очертания колыхались и плыли, но лицо проступило отчетливее. Точно можно было сказать, что она очень-очень стара.

– Ах! Извини, Лаврентида, извини, – встрепенулась Моргана. Голосок у нее был тонкий и чистый, а говорила она так, будто только что вернулась в поздний час после долгих блужданий по кружным дорогам. – Ушла в свои мысли, в трехзначные измерения!

– Моргана, тут зверская холодрыга, – заметила Лаврентида.

– О, я почти не замечаю... и возможно, холод побуждает глубже уходить в исследования! Подумай, Лаврентида... ты тоже порой не чувствуешь ничего вокруг.

Лаврентида представила гостей и объяснила, зачем они пришли.

Старуха закивала:

– Мэлори, Мэлори, Мэлори. Сто лет этого имени не слышала.

– Но ты его знала, – сказала Лаврентида.

– Конечно! Мы вместе учились.

– Учились... вместе? – переспросил Ариэль.

Я разделял его изумление. Моргана Самфира была древней дымкой – как она могла оказаться сверстницей Мэлори? Что ж, Мэлори – волшебник. Он выглядит лощеным молодым человеком, а на самом деле лет ему может быть сколько угодно.

– Да, – сказала Моргана. – Мы вместе твердили азы. И ныряли, конечно. И к тому и к другому таланта у Мэлори было ноль целых, ноль десятых. Зато у него было упорство. Нам требовалось последовательно переходить от фигуры к фигуре – квадрат, куб, тессеракт, декатерон... ты знаешь это упражнение, Лаврентида. Я легко взлетала по лестнице измерений, но для Мэлори каждое было мучением. Тем не менее он справлялся. И почти не спал.

Ариэль вспомнил волшебникову башню, самую высокую в замке Соваж, и как она в ночи вспыхивала нездешней энергией. Мальчик вырос, почти ничего не зная о Мэлори, кроме того, что тот неутомим.

– Я приходила сюда утром, – продолжала Моргана, – и заставала Мэлори спящим – вот здесь. Ровно на этом месте. – Она эфемерным пальцем указала на окно. – Он выбрал стол с видом на океан. – Мгновение она молчала, потом рассмеялась. – Я и впрямь сижу в этой библиотеке очень долго!

У Ариэля холодок пробежал по коже от сознания, что здесь обитал Мэлори. Моргана Самфира говорила про однокашника с нежностью; она не знала, каким негодяем он стал.

– Мэлори подменял талант упорством, – продолжала Моргана, – но к тому времени, как мы получили наши мантии, он был лучшим ученым, чем я, поскольку понимал, как пришел к своим знаниям, а я полагалась на интуицию. – Она пожала плечами. – И до сих пор полагаюсь.

– На твою интуицию грех не полагаться, – заметила Лаврентида, и Моргана кивнула, принимая комплимент.

– Однако он ушел, – сказал Ариэль. – И, уйдя, создал меня.

Моргана повернулась к нему – благожелательный взмах прозрачной завесы.

– Правда? – спросила она. Ее глаза лучились в тумане лица.

Ариэль помедлил. Моргана дружила с Мэлори. Возможно, и до сих пор считает его своим другом. Мальчик ответил, старательно выбирая слова:

– Да. Он стал волшебником.

– Ученый и волшебник... Абсолютно в духе Мэлори. Волшебнику необходимо собрать лабораторию, так ведь? Я уверена, он подошел к этому так же, как к учебе. О, такие мучительные усилия!

– Но почему он ушел и стал волшебником?

– Не знаю, но могу рассказать про его уход. И, если этого будет мало, вам придется задать свои вопросы Змие.

Она лукаво глянула на Ариэля; ее глаза сверкнули в клубящейся дымке.

– Они только что пришли, – напомнила Лаврентида. – Вряд ли они что-нибудь знают про наш университет или про Змию.

– Да? Объясни им, Лаврентида. Мне хотелось бы услышать твою версию. Попытайся изложить сжато.

Лаврентида пошла легкой рябью:

– Сжато, говоришь?

– Как можно более сжато.

Лаврентида сказала:

– Здесь, в университете, мы изучаем Вирдскую Змию. Она живет на дне колодца.

– Ох, – выговорил Ариэль.

– Чересчур сжато, – буркнула Моргана.

– Что такое змия? – спросила Дурга.

– Этому вопросу посвящено множество исследований! – воскликнула Моргана. – Я с превеликим удовольствием обрисовала бы вам конкурирующие интеллектуальные течения, но не думаю, что вы найдете это увлекательным. Хотя, возможно, придет день... возможно, возможно, возможно.

Лаврентида начало было: «Змия – это...» – но Моргана Самфира продолжила:

– Змия многообразна, и потому есть много способов о ней говорить. Да, одно мы знаем: Змия – она. Она – разум. Она – пророчица. Она – карта. Она – богиня, хотя и мелкая. Она – многомерное пространство. Не делайте такое лицо, это всего лишь математика. Если это чересчур мудрено, то вернитесь к основе: она живет на дне колодца!

Ариэль только таращил глаза.

– И, – продолжала древняя ученая старуха, – я докажу тебе, что не забыла твой вопрос про моего старинного друга Мэлори. Змия невообразимо огромна, поэтому каждый ученый выбирает для исследований лишь малую ее долю. Для большинства из нас это означает довольно долгие метания. Не для Мэлори. Он с самого начала знал, что ему нужно. И поплыл прямиком туда.

Лаврентида подняла брови – еще одна струйка пара.

– В глубинах Змии – вы с ней еще не встречались, поэтому мои слова могут вызвать у вас недоумение, но, поверьте, все очень просто – он нашел, что искал. Его работа была завершена. Он ушел на следующий день.

– Часто такое бывает? – спросила Агассис. – Чтобы ученый ушел из университета?

– Что скажешь, Лаврентида? – обратилась Моргана к другой ученой.

– Я бы сказала, что это происходит приблизительно никогда.

– Да. Я колебалась между «неслыханно» и «немыслимо». Вопиюще, на самом деле. Не то чтобы это запрещалось. Скорее... узнав Змию, как без нее жить?

У Ариэля побежали мурашки. Какая-то его часть хотела сказать: «Хорошо, спасибо, довольно. Больше мне знать не надо».

А другая часть хотела знать все.

– Что нашел Мэлори? – тихо спросил он.

– Не знаю, – ответила Моргана. – Он наотрез отказался мне говорить. Если только... – Она помолчала, и ее тело затрепетало от порыва воспоминаний. – Если только, если только я не уйду с ним. Он обещал мне великое приключение. Всем приключениям приключение.

Лаврентида нахмурилась:

– Я не знала, что вы были так близки.

– Я отказалась. Я даже и тогда была существом библиотечным. Однако и его скрытность я стерпеть не могла! Я донимала его вопросами, запугивала, улещивала. Он сдался и сказал, что Змия предложила ему... – она издала короткий смешок – одинокое «треньк» колокольчика, – квест. Так сказал Мэлори. Она предложила ему квест, и он согласился.

Моргана повернулась к младшей ученой и чарующим шепотом проговорила:

– Он нырял за этим глубоко, Лаврентида. Глубоко, глубоко, глубоко... и в странном направлении.

Лаврентида выманила Моргану Самфиру из ее норы обещанием кофе. В главном корпусе ученую старуху встретил хор приветствий – живая легенда редко появлялась вне стен библиотеки.

Они отыскали свободный очаг, и Моргана обратилась к Лаврентиде:

– Я читала твои отчеты. Ты ныряешь так глубоко! Надеюсь, ты осторожна.

– Я могла бы погружаться и глубже, – ответила Лаврентида, – и удерживаюсь лишь из сострадания к твоим нервам.

– Ты пришла сюда ради ныряния, – заметила Моргана.

– Я очень хорошо плавала, а когда узнала, что есть способ занырнуть в... самоё мысль... Да. Именно ныряние меня влечет, а не столько загадки.

Моргана фыркнула:

– Мне интересны только загадки! – Она повернулась к Ариэлю: – Мы все тут очень разные. Лаврентида пришла ради ныряния – узнать, каким оно может быть. Я пришла, поскольку услышала, что тайны мироздания, подобно сложным узлам, ждут, чтобы их распутали. Я люблю распутывать, распутывать, распутывать.

В приливе энтузиазма старая ученая сделалась еще призрачнее, и Ариэль испугался, что она окончательно растает в воздухе.

– О, но Мэлори, Мэлори, Мэлори. Как вам объяснить?.. Для меня мир всегда был очень велик. Слишком велик! Потому-то я и прячусь в библиотеке. А Мэлори мир казался тесным. Он хотел... чего? Не знаю. Более широкого обзора.

Разговор продолжался. Ученые подходили поздороваться с Морганой Самфирой, предлагали заново наполнить ее чашку – здесь и впрямь пили очень много кофе очень поздно вечером. Ариэль тем временем полностью ушел в себя.

Из города, в глухомань, на побережье – от одной неудачи к другой, снова и снова. Старая ученая любит загадки, но у нее нет ответа на загадку его сотворения.

Он спросил реестр: «Кто может помочь мне против Мэлори?» Реестр отправил его сюда – где никто ему не поможет.

– Я хочу поговорить со Змией, – объявила Дурга. – Если у вас это зовется разговором.

Покуда Ариэль кручинился, девочка строила планы, и я видел: она верит, что здешняя пророчица, мелкая богиня Змия скажет ей, как одолеть драконов.

– У нас это зовется по-разному, в том числе и разговором, – ответила Моргана Самфира. – Общаться со Змией очень трудно. Очень, очень, очень. Тебе надо будет стать студенткой университета.

– Я готова, если вы меня примете, – сказала Дурга. – Мне не впервой учиться с утра до ночи.

– Студентка! – хохотнула Моргана. – Давненько у нас их не было, а, Лаврентида? Замечательно. А как насчет вас двоих? – Она повернулась к Ариэлю и Агассис. – Интересует ли вас Змия?

Агассис заговорила, сверкая глазками:

– То, что ты описала, напомнило мне наш реестр... и мне любопытно, не следует ли как-то связать наши запросы. Если бы я научилась разговаривать с вашей Змией... и если бы ученые научились обращаться к нашему реестру... – Она увлеченно заверещала: – Занятно о таком думать.

– Очень занятно, – согласилась Моргана. – Очень, очень, очень.

– Тогда я стану студенткой.

Старая ученая повернулась к Ариэлю:

– А ты? Твой создатель, мой старинный друг, именно здесь нашел причину тебя сотворить. Попробуешь ли ты ее отыскать?

Ариэль встрепенулся:

– Вы думаете, это возможно?

– Честно? Без упорства Мэлори – нет. – Она всмотрелась в мальчика – на него словно глянуло оценивающее созвездие. – И все же, и все же, и все же... мой старинный друг подменял талант усидчивостью. Быть может, в тебе есть талант. Быть может, в тебе есть что-нибудь другое. От имени Вирдского университета я приглашаю тебя проверить.

Ариэль глянул на Дургу – ее лицо сияло решимостью. На Агассис, чей мех топорщился от жадного любопытства. И мальчик почувствовал, что лучше вместе с ними испробовать что-то трудное, даже нелепое, чем продолжить путь в одиночку.

Он понял, что ничего не сделает без друзей. И был прав. Он учился, и я это чувствовал – медленный, но мощный подъем самопознания и даже мудрости.

– Да, – сказал Ариэль. – Я попробую.

Лаврентида заговорила предостерегающе:

– Учеба – тяжелый труд. Встреча со Змией не гарантирована. Можно учиться месяцы, даже годы, но не продвинуться и на шаг.

– Лаврентида! – перебила Моргана. – Если мне не изменяет память, ты донырнула до Змии в первый же раз. Правда, правда, правда. Может быть, кто-нибудь из них гений.

Лаврентида в такое не верила – никакая размытость черт не могла скрыть ее скепсиса.

– Пусть отдохнут, – сказала старая ученая, – а утром отведи их к Змие. К колодцу.

Она сделала паузу, и лицо ее преобразилось – на миг Ариэлю предстала целая книга прозрачных страниц одна поверх другой. На этих страницах были написаны доброта, энтузиазм, гордость, тревога, лукавство и еще сотни других вещей.

Она сказала:

– Начните с мелкого края.

Прозрачный водоем

После завтрака в жарко натопленном главном корпусе (овсянка, приправленная водорослями) Ариэль, Дурга и Агассис вышли вслед за Лаврентидой в улочки Вирда, где влились в поток смурных, зевающих под капюшонами ученых. Все шагали в одном и том же направлении.

Они направлялись к широкому строению в центре университета, на Кромском тракте, там, где дорога пересекала город. Глухие стены из плотно пригнанных досок посерели от времени, и лишь кое-где выделялись рыжиной свежие заплаты.

Внутри: влажный воздух, голые тела. Смурные ученые раздевались и убирали мантии в аккуратные шкафчики. Ариэль наблюдал краем глаза. Зыбкость фигур скрадывала их наготу, так что ученые были не возмутительно голые, а стыдливо размытые.

– Раздеваться не надо, – сказала Лаврентида. – Во всяком случае, пока не надо. Идемте посмотрим.

Они прошли за ней через раздевалку в огромный открытый двор под лиловым небом – утро еще не забрезжило над стенами.

Во дворе крепко сцементированные камни обтекали два водоема, маленький и большой. Вода в них была разного цвета, насыщенная какой-то минеральной примесью, и светилась изнутри.

Лаврентида сказала:

– Здесь обитает Змия.

Она подвела их к большему водоему, гладкому, как стекло. Покуда они глядели на воду, подошел ученый. Он сел на край водоема и сделал несколько глубоких вдохов. Затем с силой выдохнул – звук в утренней тиши показался очень громким – и скользнул в млечную воду. Круги над его головой исчезли почти сразу. Вода словно не желала идти волнами.

Ариэль смотрел вслед ныряльщику и видел лишь перламутровую гладь.

– Это... колодец? – спросила Дурга.

– Да, но не пугайтесь – здесь вы нырять не будете, – сказала Лаврентида. – Это требует очень большого умения и для вас было бы опасно.

Она подошла к меньшему водоему, который выглядел самую чуточку приятнее. Вода здесь была розоватая и просвечивающая, а не млечная, как в колодце.

– Это Прозрачный водоем. Он не очень глубокий. – Лаврентида тронула воду ногой. – И нестрашный.

Дурга недоуменно хмурилась. Ариэль чувствовал, что его грубо разыграли, и злился. Веки Агассис – включая мигательные перепонки – были по-прежнему полуопущены. И она, и дети отказались от кофе, что определенно было ошибкой.

Еще один ученый услышал их разговор.

– Лаврентида, ты пропустила важное вступление, – сказал он. – Вспомни свой первый день. Ты только что пришла из Крома Небельмеса. Здесь все очень непривычно. Люди расхаживают нагишом. Ты же помнишь, что тогда чувствовала?

Лаврентида нахмурилась:

– Что-то не припоминаю.

– Ну ты даешь! – сказал ученый и повернулся к Ариэлю, Дурге и Агассис.

Тело у него было исключительно волосатое, а лицо – самое четкое, какое они здесь видели, и обрамлено густыми бакенбардами.

– Извините ее и не бойтесь – прибыл ваш внештатный учитель! Вы знаете, что мы говорим со Змией, выслушиваем ее ответы и пытаемся их разгадать.

– Да, – сказала Дурга. – Мы хотим сами с ней поговорить.

– Конечно! Однако Змия на самом деле не разговаривает, как вы или я. Ее разум устроен иначе. Ничего похожего на: «Привет, Гарибальд (Гарибальд – это я), – говорит Змия, – я хочу доходчиво разъяснить тебе одну из глубочайших истин вселенной». Нет. Когда мы разговариваем... чудно́, когда говоришь о говорении, ведь правда?

– Ненавижу тебя, Гарибальд, – сказала Лаврентида таким тоном, что ясно было – никакой ненависти она к нему не испытывает.

– Устная речь, – продолжал он, – это цепочка слов. Как мои друзья, выходящие из раздевалки по одному. Вы меня понимаете? Вот как я говорю сейчас: «вы», «меня», «понимаете?». То же останется верным, если я напишу мои слова буквами на бумаге.

Он нарисовал в воздухе: ВЫ, МЕНЯ, ПОНИМАЕТЕ?

– Кажется, я понял, – ответил Ариэль и внезапно почувствовал, что составил аккуратную линию: «кажется», «я», «понял».

– Превосходно, – сказал Гарибальд. – Так вот. Змия совершенно не такая.

– Я знакома с другими типами интеллекта, – перебила Дурга.

Еще бы ей было не знать: анты вырастили целый бестиарий разумов. В него входили драконы и я тоже.

– Как этот спа-комплекс связан с... глубокими истинами?

– Спа-комплекс! Если бы только. Да, я как раз перехожу к тому, зачем нужен колодец. Цепочка слов... назовем ее одномерной. Рисунок – уже два измерения. Я слишком сложно говорю?

Ариэлю хотелось сказать: «Да, немножко». Дурга глянула нетерпеливо.

– Мы в региональном офисе работаем с тремя измерениями, – осторожно сказала Агассис. – Наши дебаты... формы, которые мы выстраиваем...

– Верно! – воскликнул Гарибальд. – Про них я забыл.

– Оно получается естественно и дает ощущение... полноты, – продолжала бобриха. – Если вместо этого я говорю... о, и впрямь чудно́, когда говоришь о говорении... то часто чувствую, будто чего-то недостает.

– Ты идеально подвела к следующему моему пункту... как тебя зовут? Агассис, замечательно. Я очень рад, что у нас учится бобриха. Итак. Оратор довольствуется одним измерением. Художник счастлив двумя. Бобры благоденствуют в трех. Змия же... – Он сделал паузу. Ему явно нравилась собственная речь. И Ариэлю нравилась. – Змия предпочитает сорокатрехмиллиономерную форму.

Ариэль попытался вообразить сорокатрехмиллиономерную форму.

– Не пытайся визуализировать! – запоздало предостерег Гарибальд. Мозг Ариэля парализовало, я чувствовал его ступор. – Это невозможно. Можно лишь позволить ощущению... протекать сквозь тебя. Мы плывем в воде, и это физически помещает нас в три измерения, что помогает. Потом мы ныряем глубже... что ж, возможно, сами попробуете. Лаврентида, они будут погружаться?

– Я думаю, им можно помочить ножки, – подтвердила ученая.

Ариэль заглянул в розовое озерцо:

– Это опасно?

– Колодец Змии очень опасен, – признал Гарибальд. – Порой ученые исчезают. Однако в Прозрачном водоеме ничего плохого случиться не должно.

Ариэль все не мог решиться.

– Я не ахти какой пловец, – сказал он, стыдясь признаться, что вообще не умеет плавать.

Лаврентида пожала плечами:

– К Змие можно попасть только через водоем. Хочешь с ней поговорить – ныряй.

Змия знает, для чего волшебник создал Ариэля. Быть может, ей известен и способ его победить. Мальчик отчаянно хотел получить эти сведения. И все же...

Они прошли обратно в раздевалку. Там Лаврентида скинула мантию и комком затолкала в шкафчик. Другие ученые вроде бы все складывали мантии аккуратно.

Ариэль из замка и леса Соваж засмущался бы раздеваться прилюдно, однако месяцы в общественных банях Крома Вариа помогли ему преодолеть стеснительность и усвоить, что никому не интересно пялиться на его наготу.

И все равно он тянул время. Лаврентида и Дурга ждали. Нечаянно посмотрев в ее сторону, Ариэль поспешил отвести взгляд: если ученые зыбко расплывались, то девочка, как и он, оставалась четко обрисованной. Она тряслась от утреннего холода.

Агассис, которая так и так одежды не носила, наблюдала за происходящим с недоумением.

Они смотрели, как ученые подходят к колодцу Змии, замирают на краю, потом исчезают в млечной воде. Несколько минут кряду ученые заныривали; обратно покуда ни один из них не выплыл.

Дурга повернулась к их провожатой:

– Как им удается так долго пробыть под водой? Вы как-то генетически модифицированы?

Лаврентида спокойно глянула на нее:

– Мы просто задерживаем дыхание.

На краю Прозрачного водоема Ариэлю сделалось по-настоящему страшно. Он правда не умел плавать, только лежать на спине, и то лишь в летнее время, когда течение в соважской речке замедлялось.

– Я лучше просто посмотрю, – промямлил он.

– Так ты ничего не узнаешь, – ответила Лаврентида.

– Ты мне расскажешь, – обратился он к Дурге. – И если представится случай, спроси Змию о Мэлори...

– Она ничего не сумеет тебе рассказать, – отрезала Лаврентида. – Ученики годами ищут способ хоть как-то выразить то, что испытали в Прозрачном водоеме.

Гарибальд сел на бортик и спустил ноги в воду.

– Попробуй, – сказал он. – Тут не очень глубоко. Мы с Лаврентидой будем за тобой приглядывать. Правда же, Лаврентида?

– Конечно, – ответила ученая. – Жду вас всех на дне.

Она шагнула в воздух над Прозрачным водоемом и ушла вниз отвесно, как камень, почти не всколыхнув розовую гладь.

Дурга села рядом с Гарибальдом, набрала полную грудь воздуха и шумно спрыгнула с бортика.

Бобриха с природной ловкостью последовала за ней.

Ариэль стоял на бортике и смотрел, как их темные формы уходят вниз.

Гарибальд мягко произнес:

– Если хочешь, можешь сойти по ступенькам.

С одного края в Прозрачный водоем вели пологие ступени. Ариэль согласился. Вода оказалась не только прозрачной, но и теплой, как парное молоко. Ощущения были совсем не страшные, скорее приятные. Ариэль сделал шаг, потом другой.

Он зашел по плечи и на пробу окунулся с головой. Щеки раздулись от воздуха. Открыв глаза, мальчик сквозь кристально чистую воду увидел внизу Лаврентиду и Дургу. Здесь, ниже поверхности, очертания Лаврентиды нисколько не расплывались, а были четко очерчены. Ариэль видел трепет ее ресниц, ее поблескивающую кожу. Рядом Дурга судорожно работала руками и ногами, перебарывая собственную плавучесть. Темные волосы клубились вокруг ее головы.

Дна водоема мальчик, наверное, не разглядел бы, если бы Агассис уже туда не доплыла. Бобриха уселась и, судя по виду, чувствовала себя так же уютно, как ученые у очага в главном корпусе.

Так за чем же все-таки они ныряют?

Ариэль спустился еще на ступеньку. Вода сомкнулась над его головой. Он погрузился в бассейн.

Прозрачность воды успокаивала. В бурлении соважской речки ничего видно не было, кроме проносящихся листьев и веток, разве что изредка промелькнет минога. По контрасту этот водоем казался чище всего остального мира. Словно вошел в драгоценный камень.

Дальше ступени обрывались. Мальчик мог поплыть, или пойти на дно, или вернуться на бортик.

Любой из моих объектов выдержал бы эту проверку. Альтисса много упражнялась в подводном плавании, Кейт Белкалис каждое лето плескалась в озере, Питер Лиденхолл нарезал бесконечные круги в подогретом бассейне.

К настоящему моменту каждый из них уже ощутил бы нарастающую концентрацию углекислого газа; его присутствие в крови (скорее, чем недостаток кислорода) включает тревогу, которая, нарастая, переходит в панику. Ариэль должен был вот-вот это почувствовать.

Но не чувствовал.

В поле зрения возникла барахтающаяся Дурга: она занырнула во второй раз. Девочка держалась в воде уверенно, однако плавала очень плохо. Покуда она пыталась развернуться головой вниз, Ариэль смотрел на нее. Их взгляды встретились.

Он шагнул со ступенек и пошел на дно. Не так быстро, как опасался; вода по ощущению была плотной и как будто поддерживала его. Двигая руками, он мог развернуться в любую сторону.

Три измерения!

Паря в воде, Ариэль ощутил зуд – не на коже, а глубже, в мышцах или в мозге костей. Ему хотелось почесаться, и он чувствовал, что для этого надо толкнуться ногами. Так мальчик и сделал – и поплыл в измерении, в котором никогда прежде не перемещался.

Как это описать? У меня нет нужных слов. По нервам Ариэля текло какое-то совершенно новое чувство, а я в панике активировал клеточные барьеры, задраивал химические люки. Я пережил смерть Альтиссы и схватку Ариэля с Владычицей Озера, поэтому не собирался утратить нить здесь, в лягушатнике.

Ариэль плыл, двигая руками вверх-вниз и обхватывая ими себя. Его ощущения поступали ко мне лишь приглушенно: руки как будто раздувались, словно пляжные мячи.

Агассис сидела на дне и с любопытством озиралась. Мгновение она походила на цветок, в котором каждый лепесток был полной версией Агассис, но, когда Ариэль посмотрел прямо на нее, лепестки схлопнулись, и каждый маслянистый волосок на бобриной шкурке проступил раздельно и четко.

Дурга тем временем сдалась. За мгновение до того, как исчезнуть из воды, ее ноги показались извивающимся клубком. Морским узлом ног.

Видения были упоительны, но от них чуточку мутило. Ариэль уходил все ниже, и у него было чувство, будто он на кухне соважского замка слой за слоем обдирает луковицу – луковицу без сердцевины.

Бесконечную луковицу.

Дно водоема, где ждали Агассис и Лаврентида, было уже близко. Ученая ошеломленно смотрела на бобриху, затем глянула вверх, увидела мальчика и обомлела.

Ариэль понял, что уже очень долго не дышит. Именно это осознание, а не действие углекислого газа в крови заставило его стремительно всплыть. Его озабоченность была умственной, то есть прямо противоположной тому, что теоретически должно было произойти из-за отсутствия воздуха.

Он заплескал на поверхности и шумно глотнул воздуха, однако вдох казался избыточным, почти неприятным. В висках стучало. Агассис вынырнула рядом с ним.

Дурга и Гарибальд смотрели на него круглыми глазами.

– Что такое? – спросил Ариэль.

– Ты пробыл под водой почти пять минут, – тихо проговорила Дурга.

– Агассис просидела там еще дольше, – ответил мальчик.

– Агассис – бобриха! – напомнила Дурга.

– Это было впечатляющее погружение. У вас обоих, – сказал Гарибальд. – На моей памяти лишь у одной ученицы сразу получилось так хорошо. А вот и она.

Лаврентида вынырнула на поверхность. Она не отдувалась, не глотала воздух, а дышала совершенно ровно.

Ученая глянула на них, и серьезность ее выражения не могла скрыть жгучего любопытства.

– Занятно, – сказала она. – Добро пожаловать в Вирдский университет, студенты.

Чрезвычайная ситуация

Чудесное утро в Айгенграу. Теплый дождик стучит по тротуару.

Ариэль де ла Соваж рывком открывает дверь кафе и в панике кричит собравшимся:

– Тут кто-нибудь знает математику?

Обучение

Ариэль, Дурга и Агассис составили новый класс из трех студентов.

Лаврентида галопом пролетела с ними общий курс многомерной математики, призванный устранить пробелы в их образовании. Пропагандистская подготовка Дурги включала углубленное изучение теории игр, эпидемиологии и 3D-графики. Агассис уже владела убийственной сложностью гидрогазодинамики. Им материал давался легко.

Ариэля же мадам Бетельгауза выучила лишь азам арифметики в духе: у тебя было шесть мухоморов (помогают от надсадного кашля), и два из них ты дал мне (потому что у меня надсадный кашель; но зачем два? Одного больше чем достаточно)... Он ничего не понимал.

Плаванье оказалось еще сложнее математики.

У Ариэля был один-единственный талант – задерживать дыхание, а плавал он ужасно, и когда по указанию Лаврентиды нырял и выныривал, нырял и выныривал по десять раз кряду, то отдувался ничуть не меньше Дурги.

Они плавали в Прозрачном водоеме каждое утро и почти никогда не оказывались там одни. После колодца многие ученые нежились в теплой воде или болтали, сидя на бортике. Здесь, в хрустальной ясности, тела ученых – щуплые и дородные, хилые и мускулистые – проявлялись с каждой морщинкой и складочкой. Это было удивительно.

Хотя ноги у Ариэля окрепли, а ягодицы поняли свою задачу, он по-прежнему не мог донырнуть до дна. У Дурги дела шли не лучше.

Ей ни разу не удалось преодолеть асимптотический барьер – дно оставалось для нее недостижимым.

Агассис тем временем уже ныряла в перламутровые глубины Змииного колодца.

– Что ты нашла? – спросила ее Дурга. – Что там внизу?

Агассис начала было говорить, умолкла, начала снова и наконец пискнула:

– Там она!

Как-то утром, когда Ариэль и Дурга после очередной неудачи лежали на краю Прозрачного водоема, силясь отдышаться, Лаврентида сказала:

– Кажется, мы начали не с того конца. Давайте вы будете просто... привыкать к воде.

И теперь они на занятиях просто висели в воде, перебирая руками и ногами.

Пришла весна. Ветра уже не бушевали, как зимой; иногда выдавались совсем тихие дни. Ученые сменили зимние мантии на легкие туники. Ариэлю и Дурге вытащили из какой-то забытой кладовки ученические рубахи того же бледно-розового цвета, что вода в Прозрачном водоеме, а теплынь стояла такая, что другой одежды и не требовалось.

Все три студента получили по комнате в университетском дормитории. В каждой был одежный крюк на стене, письменный стол у окна и кровать – больше ничего. Дорожная одежда Дурги, аккуратно сложенная, вместе с браслетами отправилась в ящик письменного стола. Ариэль повесил кожаную куртку на крюк и больше не снимал.

Обрывы запестрели цветами. Иногда Ариэль примечал танцующих над ними пчел. Где-то их дожидался олень.

На уроках Лаврентиды маячили непостижимые разумом сорок три миллиона Змииных измерений. У Ариэля при попытке о них думать по-прежнему заклинивало мозги; я ощущал это как неприятную встряску.

Ариэль и Дурга зазубрили первые сто измерений реальности.

На фундамент времени добавлялась ширина, высота и глубина; дальше шли импульс, заряд и спин, потом – плотность, симметрия и «бубликовость». Ариэль никогда не видел бублика. Никто из ученых тоже. В Айгенграу я выудил из памяти Кейт образец и подал Ариэлю, разогретый и намазанный маслом. «Превосходное измерение», – объявил он после второго укуса.

За первыми десятью тянулось обширное поле измерений, которые неожиданно для Ариэля лучились эмоциями. Ностальгия была измерением. Печаль была измерением. И довольство тоже.

На особом семинаре Гарибальд ввел пучок измерений, особо значимых для Змии, – их номера начинались с семьдесят пятого. Они соответствовали повествованиям, утраченным для истории, но не для Змии. Она знала их наизусть от начала до конца и многим ученым пересказывала по главе в день.

Какая роскошь – мелкая богиня читает тебе аудиокнигу.

Одно значимое измерение светилось фонарным столбом в заснеженном лесу, другое кружило пылью, несущей сознание, третье соединяло вычурные имена через обширное поле культуры.

Еще одно из значимых измерений называлось Урсула К. Ле Гуин.

Ариэль не понимал почти ничего из того, чему его учили, но от студентов понимания и не требовалось. Целью было затвердить на память первые сто измерений, и Ариэль старательно их зубрил.

Чудесный день в Айгенграу. Рядом с эспрессо-машиной установлена маркерная доска.

После лекции о радио Питер Лиденхолл проникся идеей учительства. Что-то новое происходило в мире моей памяти между живым и мертвыми – увлекательнейшее зрелище. Мозг Ариэля искрился восприимчивостью. Это была настоящая учеба, не моя паническая загрузка на болоте. Помогало, что Питер – отличный педагог и вечно смеется, а Кейт Белкалис тоже его слушает и задает вопросы.

В начале урока Траваньян, как всегда, надевает наушники и перестает обращать на остальных внимание.

– Мы любили графики, – говорит Питер и рисует на доске зубчатую линию, высокий горб с множеством мелких пиков. – Смотри: история, в двух измерениях. Концентрация углекислого газа в атмосфере, очень знаменитый график. Он идет сперва вверх, вверх, вверх, потом вниз, вниз, вниз. Это история антов.

На взгляд Ариэля, это историей не выглядело, но мне зубчатый спуск отчетливо говорил о коллективных усилиях и радости успеха. Лучшая зубчатая линия всех времен.

– Однако она не полна. На доске нет Земли, нет экологии, промышленности и политики. Нет Питера Лиденхолла и Ариэля де ла Соважа. Подлинному миру недостаточно координат X и Y.

– И недостаточно координаты Z, – добавляет Ариэль.

Питер кивает:

– Молодец, ты слушал внимательно. Икса, игрека и зета вместе со временем довольно для бильярдных шаров и ракетных ускорителей – простых вещей. Однако сложность реальной жизни требует большего. Вот что мы открыли: мир, как губка, впитывает столько измерений, сколько ты ему предложишь. – Питер одергивает свою классическую рубашку. – Размер, цвет, материя... все это измерения, и они определяют пространство, в котором можно перемещаться и которое можно исследовать. Точно так же, как мы можем двигаться вверх-вниз, вправо-влево, можно двигаться по оси... мягкое-колючее. Более стильное – менее стильное. Это понимание легло в основу великих шопинговых алгоритмов среднеантской эпохи.

Величайшее достижение, увы.

– Не спеши осуждать, – укоряет меня Питер. – Методика, разработанная для продажи рубашек, легла в основу моих моделей мира. Я стоял на плечах покупателей.

Его подход к планированию был главным достоянием кооперации «Пятьдесят вторая улица». Питер Лиденхолл изобрел экономику. Его методы позволяли упихивать сложность мира в многомерные пространства, как в чемоданы, и передавать компьютеру, как путешественник небрежно отдает багаж гостиничному портье. У антов освободились руки.

Лаврентида часто отправляла учеников бродить по университету – искать ответы на вопросы как элементарные, так и сложные: своего рода интеллектуальный квест. Этой весной все трое сделались завсегдатаями университетских улочек и, хотя редко находили то, за чем их отрядили, узнали много другого.

Они узнали, что ученые стремятся к трансцендентности. Их цель – так глубоко уйти в измерение мысли, чтобы в жалких трех пространственных и одном временно́м ничего не осталось. Расплывчатость ученого приблизительно указывает, насколько он в этом преуспел. Растворение не означает смерть, говорили они, скорее работа продолжается в пространстве, где можно полнее ставить вопросы и понимать более глубокие ответы.

Они считали, что над Вирдом есть незримый университет: многомерный научный центр самых продвинутых исследований. (Когда Ариэль об этом узнал, у него все внутри зачесалось.) Ученые уверяли, что видели в улочках промельки старых знакомых – легендарных фигур, сгинувших в Змиином колодце, – и те махали им рукой со своего нового места. Вот уж воистину научные эмпиреи!

Моргана Самфира может вскоре перейти в незримый университет, говорили ученые.

Бобриха и дети узнали, что у Вирдской Змии есть много аспектов, которые ученые называют эпитетами; предполагалось, что их сорок три миллиона, столько же, сколько измерений, хотя некоторые считали, что их много больше. До сих пор удалось задокументировать лишь малую толику ее эпитетов – от силы тысячу.

Некоторые ее аспекты воплотили в произведениях искусства, и произведения эти выставили в Галерее Змии рядом с библиотекой. Здесь были рисунки углем на водорослевой бумаге, бюсты из выброшенных морем коряг, загадочные скульптуры, причудливые, как аргументы бобров... и зеркала. Великое множество зеркал: маленьких и больших, корявых и гладких. Исследуя Галерею, Ариэль увидел свое смутное отражение в кованой металлической пластине и понял, что оно похоже на ученого.

Изредка – быть может, раз в столетие – ученый, нырнув глубоко в колодец, находил не просто идею, а материальный предмет и вытаскивал его на поверхность. Эти сокровища были выставлены в центре Галереи. Все три были каменные и отливали перламутром, словно раковина жемчужницы изнутри: щит, ваза, разделочный нож. Нож вытащила из колодца Моргана Самфира десятилетия назад, до того как затуманилась мудростью.

Целая отрасль науки изучала материальные свойства этих предметов, которые, судя по всему (хотя ученые не употребляли такого слова), обладали сверхпроводимостью.

Бобриха и дети узнали, как в университете делают водорослевую бумагу. Ученые, которых отряжали за сырьем, обходили километры побережья, привозили тачки мокрых водорослей и разгружали их в остро пахнущем цеху, где водоросли измельчали и прессовали. После нескольких загадочных этапов обработки получалась столь ценимая здесь зеленоватая прозрачная бумага.

Они узнали про вирдское пиво, напиток невероятной сложности, о котором в университете беспрерывно говорили и спорили. Ученые разработали терминологию для каждого оттенка запаха, для каждого пузырька. Некоторые их беседы со Змией вращались исключительно вокруг пива. Его экспортировали по Кромскому тракту и обменивали в Кроме Вариа на строительные материалы, а в Кроме Делекта – на твердые сыры. Делекта была много дальше, но сыры стоили того, чтобы за ними ехать.

Они узнали, что мода здесь, напротив, совершенно забыта. Ученые носили одинаковые туники и мантии, окрашенные определенной водорослью в малиново-серый цвет. Волокно для них получали из пластигломерата, добываемого в нескольких километрах от моря. Ариэль, возможно, одевался в пластиковую бутылку среднеантской эпохи.

Грязные мантии бросали в кучу, вместо них брали чистые. Ученым было недосуг выбирать наряды. Они предпочитали раздеться догола и нырять.

Никаких романтических отношений мне в университете приметить не удалось. Возможно, ученым хватало их страстного увлечения Змией.

Бобриха и дети научились карточной игре, популярной в главном корпусе. Ученые играли такой же колодой, как и все. Ариэль знал ее по соважской таверне, а вот сама игра оказалась для него новой. Она требовала не только стратегического мышления, но и быстрой реакции; в том, как карты сперва бросали в кучу, а затем разбирали, было что-то от ритма ныряния с той же мучительной необходимостью решать – поворачивать ли назад или потянуть еще.

Иногда ученые переоценивали себя, груда карт все росла, а в итоге игра заканчивалась без победителя.

Каждый раз начинали с одного и того же ритуала: колоду внимательно перебирали и вытаскивали из нее определенную даму, которую затем откладывали в центр стола и больше к ней не притрагивались.

Ариэль удивлялся, отчего бы просто не выбросить эту карту из всех колод.

Когда в главном корпусе все ученые говорили одновременно и голоса их мешались, Ариэль по-прежнему не понимал разговора, однако научился слушать с удовольствием. У них была система: ученые выбирали полосы по высоте и не выходили за их пределы – получался как бы парикмахерский квартет беседы. Интеллектуальная гармония.

На занятиях Ариэля поражала Дурга – ее ум был острым, как лазер, и быстрым, как фотон. Даже Лаврентида не могла скрыть своего одобрения. На здоровой пище (густая овсянка, домашний хлеб и щедрые порции водорослей) девочка заново окрепла после долгого сна. Ее щеки дышали жизнью, волосы стали густыми и блестящими.

Последняя дочь антов делала честь своему народу, и Ариэль радовался, что она с ним. Вместе с Агассис они в свой черед выполняли хозяйственные работы – драили миски на кухне, стирали мантии в прачечной, даже собирали водоросли на берегу. Дурга трудилась бодро и весело, но, покончив с обязанностями, тут же ускользала заниматься собственными проектами в улочках Вирда.

Свободного времени у них было вдоволь.

Дурга дни напролет пропадала в библиотеке. Она сумела подружиться с Морганой Самфирой, и та провела ее во все потаенные уголки. Рукописи по большей части представляли собой невразумительные геометрические трактаты или записи разговоров со Змией, похожие на экспериментальную поэзию, однако Дурга сообщала, что находит крохи истории – намеки на то, что происходило в последние одиннадцать тысяч лет.

Мне хотелось, чтобы Ариэль занялся тем же, а он слонялся по городу, заглядывал в пекарни и гончарные мастерские, где пахло опарой и мокрой глиной. Исследовал лужицы, оставленные приливом, где крабики собирали окатанные морем стеклышки и строили из них свои убежища.

Миниатюрный город моттаинай остался далеко позади. Ариэль вспоминал бегство от мух. В размеренном ритме ежедневных занятий и жизни мальчик уверился, что скрылся наконец от Мэлори.

Может быть, думал он, они могут остаться здесь навсегда. Учиться и сделаться учеными. Встретить Змию, что бы это ни означало.

Как-то он зашел за Дургой в библиотеку и, когда Моргана сказала, что девочка давно ушла, робко спросил что-нибудь приключенческое. Моргана усадила его за маленький стол и выдала ему стопку листов: если класть их один на другой в разной последовательности, получалось не одно приключение, а комбинаторный взрыв: все возможные перестановки из героя, меча, башни, призрака...

Увидев перед собой на столе все возможные истории, Ариэль обнаружил, что ни одна из них ему не интересна, и мрачно вернул листы библиотекарше.

На краю университета, над береговым обрывом, стояла узкая башня. Ее венчал огромный, развернутый к океану фонарь. Иногда по вечерам он начинал мигать – несколько минут вспыхивал и гас в стремительном барабанном ритме, затем вновь наступала темнота.

– Это посольство штормового компьютера, – объяснила Лаврентида. – У его хранителей часто бывают вопросы к Змие.

Ариэль спросил про отрывистый ритм вспышек.

– Смотрите, – сказала ученая.

Она мерцающим пальцем указала на океан. Ариэль сперва ничего не видел, затем на горизонте еле-еле проступил мигающий в ответ огонек.

– Корабль? – спросила Дурга.

– Да. Они редко сходят на берег. Обычно передают свои вопросы вспышками. Я сама передавала некоторые Змие и расшифровывала ее ответы. Я их не понимаю.

– Почему вы ныряете для них? – спросила Агассис.

В конце концов, штормовой компьютер был заклятым врагом ее фирмы.

– Потому что они привозят нам с другой стороны земного шара нечто очень важное, – ответила Лаврентида. – Это вещество необходимо для наших исследований – без него мы не продвинулись бы дальше десятого измерения. – Ее глаза плясали. – Они доставляют нам кофе!

Вирд нравился Ариэлю больше Крома Вариа. Университет был маленький и знакомый, как прежде Соваж. Когда мальчик вспоминал родную деревню – когда думал про Кея, – на него накатывало уныние. Все усилия разыскать помощников потерпели крах. Однако ему не всегда приходилось размышлять о Кее – вместо этого он мог думать о приятной боли в мышцах, о приветливом очаге, о том, что на обед будет вкусный суп с хрустящим хлебом, а потом Гарибальд обещал сыграть с ним в карты.

Ариэль блуждал по улочкам, и мысли его тоже блуждали. Он плавал в водоеме, и мысли его тоже уплывали.

Так он проводил много счастливых часов до меча в камне, до того, как Мэлори обезумел. Ариэль был храбрый, любознательный, неуемный и, надо сказать, немного склонный к мечтательной лени.

Когда он наконец расслабился и перестал думать, что будет дальше, он нашел Змию.

Которая обитала вовсе не на дне водоема.

В тот день на краю Прозрачного водоема собралось много ученых, воздух гудел богатыми обертонами голосов, однако у Ариэля уши были в воде, и он различал их как тихую музыку, словно в соседней комнате оркестранты пробуют инструменты. Мальчик лежал на спине и смотрел в ясное розовое небо.

Что-то ударило его по голове, и он подумал, это Дурга всплывает, но на воде качался какой-то предмет: миска, показалось сперва Ариэлю. Кто-то из ученых выронил? Немыслимо – они не приближаются к воде с едой и питьем.

Миска – вернее, как стало теперь видно, чаша, что-то вроде широкого кубка, – плавала на поверхности, однако от столкновения с Ариэлем она черпнула воду и начала тонуть. Мальчика разобрало любопытство. Он набрал в грудь воздуха и нырнул. Чаша быстро шла ко дну; Ариэль рванул за ней и в рывке прошел не только сквозь измерения высоты, ширины и глубины, но и через печаль, довольство и, если не ошибаюсь, бубликовость. Это было потрясением, которое еще усилилось от того, что чаша выросла и он не ухватил ее, а вплыл внутрь.

Вирдская Змия

Змия царила в разрушенном чертоге, который, будь он целым, затмил бы величием любой антский собор любой их эпохи. Потолок обвалился, и в просвет смотрело небо – не розовое, как над водоемом, а черный купол, усеянный невидимыми с Земли звездами. Сам чертог был завален сокровищами, золотом, драгоценными каменьями и много чем еще, а посередине, полускрытая своими богатствами, возлежала Вирдская Змия.

Она была исполинская, свернутая кольцами, с лучистыми глазами и широким улыбающимся ртом.

– О! – воскликнула Змия, и на миг мелькнул ее розовый язычок. – О! О! Это занятно.

Ариэль переступил порог.

– Представься! – крикнула Змия. – Кого я имею честь лицезреть и так далее?

– Я Ариэль де ла Соваж, – сказал мальчик. Он решительно не желал отказываться от этого дурацкого имени.

– Ты студент, новичок в университете?

Ариэль сказал, что да.

– В таком случае добро пожаловать. Ты нашел хорошее место с хорошими людьми.

Чертог вокруг Змии колыхался, все вспыхивало и сияло, как вода в ручье. У Ариэля мутилось в голове, но он понимал, что это его шанс. После стольких разочарований нельзя было сплоховать.

– Кто-то другой говорил с тобой давным-давно, – крикнул он Змие. – Или не так давно, не знаю.

– Конечно, не знаешь. Время не просто в морщинках и складках. Оно смято, скручено, завязано узлом.

Ариэль начал:

– Его звали Мэлори...

Змия перебила:

– Погоди. Сбавь обороты. Ты еще не представился.

Ее шея разделилась надвое, и еще, и еще, и еще; перед Ариэлем стоял лес шей, и каждая была идеально четкой, такой же реальной, как соседняя, и голова на каждой шее улыбалась.

Ариэль захрипел от ужаса и растерянности.

Змия встряхнулась, и число шей сократилось до семи.

– Извини, – сказала она. – Я забыла, что ты новичок. Это наименьшее, чем я могу обойтись, если мы хотим обсуждать что-нибудь существенное. Скажи мне семь вещей про Ариэля де ла Соважа. Представься на моих условиях, и тогда мы поговорим.

Ариэль чувствовал, что в голове у него совершенно пусто. Мгновение он не знал о себе ровным счетом ничего. Затем начал, поначалу легко:

– У меня есть брат по имени Кей.

Одна из голов перегорела, рассыпалась искрами.

– Продолжай.

– Я нашел меч в гробнице...

– Не что ты сделал, а кто ты. Еще шесть, пожалуйста.

Ариэль задумался:

– Я люблю исследовать лес и обрывы. Всякие такие места. Меня нелегко разозлить. Я могу надолго задерживать дыхание.

Головы Змии весело перегорали, и Ариэль ободрился.

– У меня есть двое друзей, Агассис и Дурга. Три, если считать Кея. Я бы считал Кея. Меня сотворил волшебник, но я не знаю зачем.

– Ты становишься видимым, Ариэль де ла Соваж! Еще одно.

Последняя голова Змии нависла над ним.

Мальчик судорожно вспоминал что-нибудь еще. Он подумал было сказать, что плохо плавает, но не был уверен, что это по-прежнему правда. С самого начала он знал, что́ хочет открыть, только не мог подобрать нужные слова.

– Осторожнее, – предостерегла Змия. – Если ты не определишь себя с точностью в этих жалких семи измерениях, ничто дальнейшее не будет иметь смысла.

– Последнее обо мне: мне предстоит совершить что-то значительное, – сказал Ариэль. – Неудобно так говорить, но я верю, что это правда.

Мне хотелось завопить: «Болван, ты все упустил. Ты смелый, любознательный, немного неуемный. Ты романтик!» Однако Ариэль этого всего про себя не знал. Пока не знал.

Змия кивнула, медленно качнув последней оставшейся шеей.

– Я вижу, кто ты, – сказала она, – и начинаю понимать твое место в общей картине. К делу! Здесь, в Прозрачном водоеме, у меня много форм – ученые называют их эпитетами. Можешь выбрать ту, что тебе больше по душе. Смотри, сколько хочешь, и остановись, когда тебя все устроит.

Ариэль сделал шаг, и Змия преобразилась; теперь она была не драконом, а львицей, стерегущей окровавленную тушу. Еще шаг – и она медведица гризли в пенном ручье, кишащем форелью. Еще шаг – и она жрица, облаченная в сокровища, ее тиара, оплечье и браслеты – все из чистого золота и соединено золотыми цепочками. Еще шаг – и она музей, да, целый музей, а ее богатства внутри нее, груда абстрактных картин. Еще шаг – и она глава государства среднеантской эпохи, ее сокровища – апокалиптическое поле крылатых ракет в пусковых установках. Эпитеты мелькали, и Ариэль шагал быстрее, поскольку все они его пугали; ни один не был лучше дракона.

Он попятился. Змия превратилась в женщину на коврике для пикника, расстеленном посреди садовой лужайки. Ариэль слышал стук молотков по шарам в игре, про которую не знал, что это крокет. Сокровищем Змии был парк.

– Я буду говорить с тобой так, – сказал он.

На Змие был свободный свитер поверх узких брючек, а рядом с ней на коврике лежала торбочка с тетрадкой, пакетиком хрустящей картошки и бутылкой воды.

– Отлично, – сказала она. – Садись.

Ариэль опасливо подошел – он боялся, что сцена будет меняться так же стремительно, как раньше, однако коврик по-прежнему лежал на газоне. В каждой травинке мальчик различал проблеск одной золотой монеты.

– Почему у тебя так много версий?

– Ты мог бы спросить, почему так мало? Если бы ты обошел весь Прозрачный водоем, ты увидел бы восемьдесят один мой эпитет, но это лишь малая толика. Всего их сорок три миллиона сорок шесть тысяч семьсот двадцать один, и каждый – целый самостоятельный мир. Ученые не говорили с подавляющим большинством меня.

Она склонила голову и развела руками, словно говоря: «Какая жалость!»

– А у этого твоего эпитета есть свое собственное... я хотел сказать, твое собственное имя?

Змия улыбнулась:

– Да, и спасибо, что спросил. У многих студентов не хватает на такое смелости, и малодушие делает их невежливыми. Меня зовут Ингрид.

Я гадал, есть ли в библиотеке список всех ее имен и насколько много или насколько мало среди них таких простых, как Ингрид.

– Итак, – сказала Змия, Ингрид, кладя руки на колени. – Мы познакомились. Что ты хотел обсудить?

Ариэль рассказал про Мэлори, который получил от нее некий очень важный совет, но никому его не раскрыл.

– Мэлори говорил с другим эпитетом, и я не знаю, что та ему сказала. В Прозрачном водоеме ты ее не найдешь. Она живет в сорока трех миллионах измерений колодца... где-то близко к началу, я думаю. – Ингрид беспокойно огляделась. – В колодец надо нырять глубже, гораздо глубже. Это трудно даже для того, кто умеет очень надолго задерживать дыхание.

Ариэль вспомнил: он не на коврике для пикника, а в розовом водоеме. Под водой.

– Интересно, когда у меня кончится воздух, – сказал он.

– Может быть, ты уже утонул, – весело заметила Ингрид и, увидев его испуг, замахала руками. – Нет-нет, конечно нет. Твое тело не даст тебе утонуть. Тела в этом деле мастера.

И тем не менее Ариэль понял, что пора всплывать. Возможно, так говорило ему тело.

– Я еще тебя навещу, если позволишь.

Змия Ингрид вскинула подбородок и посмотрела на мальчика:

– Позволю, если ты умеешь говорить о чем-нибудь, кроме волшебников.

Ариэль кивнул. Он умел и готов был говорить о другом.

– Хорошо, потому что у меня есть к тебе вопросы. Про твой лес и про твоих друзей. Ученые слишком часто хотят впечатлить меня своим умом, своим глубокомыслием. Они правда очень умные, но так приятно болтать без дела!

Коврик для пикника исчез. Ариэль снова был в Прозрачном водоеме. Он завис в воде, думая о только что увиденном. Выпуская странность пережитого из крови, пока не будет вновь готов к трем измерениям.

Когда он вынырнул, мир показался нестерпимо плоским.

Пустое начало

Чудесное утро в Айгенграу. Маркерную доску перенесли на берег канала.

Питер Лиденхолл стоит в тени вишневого дерева. Для урока мы притащили из кафе стулья. Ариэль сидит рядом со мной, Кейт Белкалис стоит.

Ариэль говорит:

– Ингрид – это такое имя Змии – сказала: если я хочу узнать, что выяснил Мэлори, мне надо искать близко к началу. Я не понял, о чем она.

Питер кивает и задумывается, как лучше объяснить. В жизни он никогда не преподавал и вообще всячески избегал ответственности, предпочитая заниматься собственными проектами, которые, честно сказать, имели головокружительные последствия. И вот запоздалое печальное осознание: он был прирожденным учителем.

– Ты уже кое-что знаешь про измерения, – говорит Питер. – От ученых и от меня. Начало координат – точка в центре, где все координаты, во всех измерениях, равны нулю.

Он рисует две перпендикулярные линии и обводит маркером точку их пересечения.

Потом отступает на шаг и оглядывает свой простой чертеж.

– Есть одна занятная штука насчет многомерных пространств, – говорит он. – Я не переставал ломать над ней голову.

Даже и после смерти.

Питер рисует окружность с центром в начале координат.

– У этого круга есть площадь. Знаешь ли ты, что бо́льшая ее часть – здесь? – Он жирно обводит маркером окружность. – Это всего лишь оболочка, но ее очень много. Сердцевина – просто сердцевина, а вот оболочка... она охватывает все, видишь? Когда мы добавляем измерение, эффект усиливается. Трехмерная сфера еще неравномернее двумерного круга. Будь это яблоко и предложи я тебе на выбор кожуру или сердцевину, выбрать, если ты голодный, следовало бы кожуру.

– Тем более что в сердцевине семечки, – соглашается Ариэль.

– И это тоже. Если яблоко не трехмерное, а трехсотмерное... – Питер размашисто рисует на доске дикие петли, – то его сердцевина будет в сущности пустой, а кожура – невероятно толстой.

Питеровы модели мира учитывали сотни тысяч измерений, и кооперации процветали за счет этой толстой кожуры.

– У Змии сорок три миллиона измерений, – говорил Ариэль.

Питер медленно кивает.

– В начале координат должно быть невыносимо пустынно.

В дебрях многомерной математики, где интуиция вам не поможет, надо быть поосторожнее с аналогиями, что Питер Лиденхолл прекрасно знал – и даже сам на этом настаивал. Впрочем, осторожность не означает запрета. В работе аналогии позволяли ему перебросить мосты через зияющие пропасти. Он никому не говорил (но я-то знал), что он наконец-то одолел модели мира с помощью стихотворной строчки. Мощная индустрия коопераций балансировала на кончике Оденова пера.

Так что, когда Ариэль начинает: «В начале координат должно быть не только пустынно...» – Питер просит его продолжать и терпеливо ждет, пока мальчик додумает мысль. Наконец Ариэль говорит:

– Там должно быть еще и одиноко.

Ариэль часто обедал с Гарибальдом, которого находил наименее расплывчатым из ученых. Что-то в характере этого человека удерживало его в мире, несмотря на Змиины чары.

Как-то после еды они, по обыкновению, сели за карты. Гарибальд, следуя ритуалу, отыскал в колоде даму и отложил в сторону. Она наблюдала за их игрой, безмятежная, непотревоженная.

Мальчик всякий раз попадался в капкан Гарибальдовой стратегии, но ничуть из-за этого не досадовал.

Покуда они играли, он рассказал о своих визитах к Ингрид: что находит путь, только если совершенно расслаблен или, еще лучше, ничего не соображает со сна. Только тогда перед ним появлялась чаша.

– В колодце все так же? – спросил он.

– И да и нет, – ответил Гарибальд. – Там и труднее, и легче. Труднее, потому что физически тяжело нырять на глубину... но легче, потому что давление растет... – он руками изобразил давящие с обеих сторон стены, – и наступает момент, когда ты уже не чувствуешь границы между водой и собой. Наступает полный покой, и кажется, будто растворяешься.

– И тогда ты находишь чашу?

– Я в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь находил чашу! Для меня это, стыдно сказать, очень красивая девушка, которая выплывает из глубины. Я всякий раз изумляюсь. Мы целуемся! Я закрываю глаза – не умею целоваться иначе, – а когда открываю их, я со Змией. Хм. – Гарибальд деловито рассортировал карты у себя в руке. – Мы все привносим во встречи собственный темперамент. Некоторые ученые вообще наотрез отказываются говорить, как попадают к Змие.

Что вообще такое встречи со Змией? Каковы их механизмы? Айгенграу – сон... либо использует те же механизмы, что и сны. Анты сто лет колотились башкой о панорамные дисплеи, прежде чем сообразили, что в мозгу есть убедительный сенсорный симулятор, и заставили работать его.

Быть может, Змия – тоже своего рода сон.

– Ты входишь через разрушенный чертог? – спросил Ариэль.

– Нет, но я помню его по Прозрачному водоему. Уютное местечко.

Разрушенный чертог... уютный?

– По сравнению с тем, что предстает в колодце, – да. Как бы объяснить... разрушенный чертог из Прозрачного водоема был бы отличным чуланчиком для швабр в неописуемо огромном лабиринте Змииного колодца, где в одно помещение нельзя войти дважды. А теперь хватит тянуть время. Карт почти не осталось. По-моему, ты проиграл.

Актуальный проект

На некотором расстоянии от Вирда береговые обрывы немного отступали, оставляя спуск к узкому пляжу, где летом обитали тюлени. Речь их была так же лаконична и расслаблена, как у самых беззаботных антских серферов. Они резвились в волнах, нежились на песке и бесконечно восторгались друг другом, гостями, пляжем, солнцем и вселенной.

Ариэль бывал здесь часто, в любое время дня, но почти неизменно по вечерам. Его завораживали закаты. Он по-прежнему не мог привыкнуть к этому ежевечернему зрелищу.

Западный берег: великий гальванический элемент антов. Восточные побережья тоже хороши, но западные всегда содержали в себе больше и авантюризма, и меланхолии. Калифорнийский дух существовал на протяжении всей истории человечества и до, и после Калифорнии.

Ариэль сидел на песке и возился со Строматолитом. Он обновлял карту, дополнял деталями из своих путешествий, растягивал и сжимал, уточняя ее очертания. Мальчик чувствовал, что собрал верную картину мира, и гордился ею.

Что еще лучше, карта охватывала уже довольно обширные края и давала подсказки, где мы можем быть. Это совпадало с моим ощущением того, где нашла свою могилу Альтисса.

Я полагал, что перед нами Атлантический океан, северная его часть. Ариэль стоял на новом побережье, обнажившемся из-за снижения уровня моря, вымороженного пыльной завесой. Старое побережье Ирландии было где-то у Ариэля за спиной; региональный офис «Светобега и тенедрожи» занимал некую часть этого острова (ныне плато), а река Вариация петляла по высохшему Ирландскому морю. Если бы уровень мирового океана упал еще метров на сто с лишним (сценарий вполне в рамках возможного), Ла-Манш стал бы сушей, как в те далекие времена, когда люди свободно ходили из Англии во Францию до появления Англии и Франции.

На карте в Строматолите была крохотная часть нового мира, и она разжигала во мне желание узнать много больше – что теперь с Великими озерами, Сундарбаном, Южно-Китайским морем...

Скалы Вирда ждали под водой не меньше двадцати тысяч лет. Теперь вдоль них вилась дорога, над ними стоял университет, а у его подножья весело перетявкивались беспечные тюлени.

Высоко в дневном небе висел молодой месяц, его гравитационный след читался в завихрениях лунной завесы. Шел прилив, волны все дальше накатывали на берег. Тюлени поднимались с песка.

Ариэль смотрел на воду. Слушал прибой. В шипении и грохоте волн он различал слово, и слово это было ЖОЗМ.

Мальчик чувствовал чье-то присутствие на берегу, странное телепатическое давление, но был уверен – если обернуться, там никого не будет. Он смотрел на волны, растворяясь в их грохоте, и слышал снова и снова:

ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

– Ты поёшь, – проверещала Агассис.

Ариэль вздрогнул. Бобриха сидела рядом с ним. Мех у нее был темный и лоснящийся, мокрый от морской воды. К генетическим задаткам Агассис добавила несгибаемое упорство и вслед за тюленями заплывала в холодное море, чтобы стать еще более сильной пловчихой. Бобриха заплывала очень далеко – Ариэль порой за нее волновался.

– Я иногда повторяю это слово... когда медитирую, чтобы отыскать Змию в Прозрачном водоеме.

– Занятно, – сказала Агассис. – Я не медитирую... вообще почти не думаю. Просто ныряю. Лаврентида – хорошая учительница. У нас с ней близкий подход.

– Что ты находишь, когда ныряешь? – спросил Ариэль. – Знаю, это трудно описать... но, может быть, попробуешь.

– Конечно, – ответила Агассис. – Вообще-то, я в последнее время думаю, как это объяснить, потому что... короче, думаю об этом. Ты помнишь реестр. Все измерения, которые он фиксирует, – температура, влажность, кислотность воды и воздуха, вибрации от проходящих существ – все их я нашла в Змиином колодце. С каждым из них я встречала новый эпитет Змии. И, Ариэль! – Агассис повернулась к нему, возбужденная, наэлектризованная. – Один из ее эпитетов – бобриха!

Ариэль рассмеялся:

– Так ты становишься ученой!

– Нет... или, возможно, становлюсь, но цель у меня иная. – Ее усы взволнованно трепетали. – Я решила вернуться в региональный офис.

– Но зачем? – спросил Ариэль. – Тебе здесь вроде бы хорошо. И я так рад, что ты с нами...

– Ты неверно меня понял! Я надеюсь вернуться! Я подготовила мой тезис... я составлю аргумент за сотрудничество. Надо работать сообща, разве ты не видишь? Объединить данные реестра со Змииными прозрениями. Я уже выяснила много нового касательно деятельности фирмы. Нашла новые вопросы. – Глазки бобрихи сверкали. Она прошептала: – Я начинаю понимать... что все взаимосвязано.

– Агассис! Это замечательно!

Ариэль глядел на приятельницу и видел, как та преобразилась с их прихода в университет. Бобриха увидела возможность, и ухватилась за нее, и превратила ее в актуальный проект.

– Надеюсь, ты вернешься с толпой бобров – твоих учеников. – Ариэль задумался. – Если получится... поищешь в реестре новости о моем брате Кее? И обо всех остальных в Соваже?

– Конечно, – ответила Агассис. – Я вернусь не раньше начала следующего углеродного года, а до него еще несколько лун. Но обещаю принести тебе новости.

Агассис поклонилась и начала подниматься к Вирду. Тюлени тявкали ей вслед пожелания удачи и кайфовых вайбов.

У Ариэля не было проекта. Он был рад просто плыть по течению. Может быть, с наступлением морозов это изменится. Мальчик помнил промозглые дни в университете, когда они сюда пришли, а ведь было уже преддверье весны. Зима в Вирде может оказаться еще хуже.

Ему вспомнился снег в Соваже... и Кей. Ариэль не знал, что делать, когда наваливаются такие мысли. Он ничем не мог помочь брату и друзьям. Ему удалось лишь самому вырваться на свободу.

Однако этому предстояло измениться.

Драконья колода

Дурга попросила Ариэля зайти в главный корпус в полдень. Там было тихо, ученые по большей части ныряли в колодец или занимались хозяйственными работами. Снаружи солнце заливало улочки. Внутри очаги стояли потухшими и холодными.

За одним из низких столов последняя дочь антов разглядывала колоду игральных карт.

– Я скучаю по Агассис, – промолвил Ариэль, садясь рядом.

Бобриха ушла накануне. Они почти все время проводили втроем, и сейчас, оставшись с Дургой наедине, Ариэль чувствовал, что все не так. Как будто он разучился говорить.

В любом случае университетская карточная игра была тем веселее, чем больше участников.

– Я тоже скучаю, – сказала Дурга. – Однако я так и так ее бы не позвала. Мне кое-что надо обсудить с тобой одним.

Ариэль глянул на нее с любопытством.

– Я провела исследование, – сказала Дурга. – Перерыла библиотеку, поговорила со старейшими учеными. Сходила в Кром Фортуна...

– Когда?! – воскликнул Ариэль.

– Когда ты дни напролет плавал в водоеме, – весело ответила Дурга. – Ты не заметил.

Девочка разложила карты перед собой, младшие и старшие. Мечи и посохи, звезды и котлы, а также тринадцать ярких карт-картинок. Младшие она отодвинула в сторону, оставив только картинки.

– Такие карты известны очень давно, – сказала Дурга. – Их делают в Кроме Фортуна. А туда они попали из далекой страны.

Ариэль кивнул. Все колоды в университете были замусолены до мягкости.

– Я считаю, что рисунки древние. Это первая часть моего открытия. А вот вторая часть. Карты всегда казались мне знакомыми...

– А вы играли в карты? – осторожно спросил Ариэль. – До драконов?

– Конечно. Колода у нас была другая. Впрочем, если посмотреть внимательно, она рассказывала кое-что про историю – настоящую историю и политику, не говоря уже об экономике. Моя подготовка включала и это тоже... предполагалось, что мне, возможно, потребуется изобрести игру.

Всякий раз, как Дурга упоминала свою подготовку, мне думалось, что она посещала самое странное учебное заведение в мире.

– Я должна рассказать тебе про драконов, – объявила она.

– Я про них знаю.

– Да? И сколько их?

До сих пор слово «драконы» означало для Ариэля неисчислимое множество, как «пчелы» или «трава». Ему виделась некая извивающаяся масса, клубок.

– Тысяча? – предположил он.

– Их семь. Они создавались как команда, каждый с определенной ролью в будущем путешествии.

Дурга принялась загибать пальцы:

– Дракон Сангреаль, посол. Он должен был выступать от имени Земли.

До отлета драконов Сангреаль был всеобщим любимцем. В телешоу, где зрители наблюдали за обучением драконов, Сангреаль блистал, порой являя больше человеческого, чем любой человек.

– Дракон Энсамет, пилот. Руководитель миссии.

Энсамет, единственный из людей и драконов, мог вести корабль сквозь потайной ход через пространство и время.

– Дракон Сидераль, инженер. Благодаря ей это все... работало.

Именно Сидераль по возвращении драконов стала архитектором семилучевой цитадели. Сияющий шрам на ночном светиле – выражение ее воли.

– Дракон Барбуз, связь. Шифры и языки.

Барбуз, после возвращения драконов – глава лунной разведки. Барбуз, чьи аватары внедрялись к антам. Оли, друг Альтиссы, оказался Барбуз-клоном.

– Дракон Матадор, безопасность. Оснащенный для защиты корабля от немыслимых угроз.

Матадор, воевавший против антов. Он создавал из лунного грунта смертоносные аватары, губительные машины, ставшие мрачными символами противостояния, и отряжал их в мрачном одиночестве – чудовищные порождения фильмов о кайдзю, которые нашел у себя в сердце: аватары типа «Бык», типа «Молот», типа «Возмездие». Аватара типа «Красавица» уничтожила Сан-Франциско.

– Дракон Сумерки, навигация. Благодаря ей они в конечном счете вернулись.

Сумерки, снискавшая себе несметное множество телевизионных фанатов. Творцы драконов – прагматики до мозга костей – очень смущались, что одно из их созданий оказалось сексапильным.

– Дракон Усаги, психолог. Заместительница Энсамета.

Усаги, на которую возлагали вину за все несчастья: выполняй она свои обязанности как следует, драконы, может, не сошли бы с ума.

Дурга разложила карты, которые отобрала из колоды.

– Думаю, я нашла заключенную в них историю. Картинки – драконы.

– Но картинок тринадцать, – возразил Ариэль, – а ты только что сказала, что драконов семь.

– Смотри, – ответила Дурга, – я разгадала их тайную закономерность.

Она разложила карты. Они были богато разрисованы, со множеством причудливых деталей, как антское Таро. Дурга принялась по одной выдвигать их на середину стола.

Карта I – одинокая фигура, созерцающая обширную местность, испещренную опасностями.

– Энсамет, – сказала Дурга.

Карта II – женщина перед зеркалом. В той первой игре, которую Ариэль выучил в соважской таверне, эта карта меняла очки между игроками, переворачивая исход игры.

– Усаги, – сказала Дурга.

Две карты, III и IV, крылатые вестники, один летит через густой лес, другой танцует на увенчанных белой пеной волнах.

– Барбуз, – сказала Дурга.

Три карты, V, VI и VII, влюбленные, блистательно разодетые, андрогинные, одинаково томные. Во многих играх эти карты складывались в разные треугольники – победой в таких играх были либо похороны, либо свадьба.

– Сумерки, – сказала Дурга.

Четыре карты, VIII, IX, X, XI, башни, каждая с крохотным мрачным стражем: на одной он стоит в основании башни, на другой смотрит между зубцов, на третьей выглядывает из окошка, на четвертой – совершает смертельный прыжок. Когда-то Ариэль с Кеем играли в бесконечные военные игры, и там эти карты были ценнейшим боеприпасом.

– Матадор, – сказала Дурга.

Карта XII – король. Самый богатый рисунок, на заднем плане изобилие удовольствий – бочки и колбасы, монеты и драгоценные камни, улыбающийся пес, прыгающая рыба. В игре на ставки игрок, получивший эту карту, забирал весь банк.

– Сангреаль, – сказала Дурга.

И наконец, карта XIII, колдунья, почти противоположность королю, одинокая фигура на темном фоне, заключенная в кольцо пламени – то ли в собственное заклинание, то ли в темницу.

– Сидераль, – сказала Дурга.

Тринадцать карт, семь отчетливых групп. Девочка ясно это увидела.

Она выдвинула одну карту вперед – номер два, даму перед зеркалом.

– Ученые вынимают эту карту из колоды, – сказала Дурга. – Они ее чтут. И они не знают почему, а я знаю. Эта карта – Змия, а Змия – дракон Усаги.

Ариэль скептически разглядывал карту. Я разделял его чувства. Драконы – создания из чистой мысли, которые воевали против антов из семилучевой цитадели на Луне. Дурга предполагала, что один дракон обитает теперь на дне колодца в стылом университетском городке.

– Я не могу знать наверняка, – сказала она, – но все сходится. Здесь, рядом с океаном... в зеркальном водоеме, смотрит на небо... ведет бесконечные разговоры, как великий психолог... очень похоже на Усаги.

Ариэль попытался вообразить знакомый ему эпитет, Ингрид, в роли руководителя и советчика. Сработало. Он без колебаний вступил бы в ее команду.

– Как ты будешь проверять, так ли это? – спросил он.

– Проверять буду не я, – сказала Дурга и поглядела на него в упор.

Куратор

На дне Прозрачного водоема, сидя рядом с многомерным разумом, принявшим облик дружелюбной взрослой женщины, Ариэль и сам совершил взрослый поступок, то есть задал неудобный вопрос.

– Ингрид, – сказал он, – я должен тебя спросить... и прости, если это невежливо. Ты дракон?

Ингрид спокойно глянула на него и ответила:

– Была им.

Вот так просто, как вы могли бы сказать: «Я была замужем» или «Я когда-то жил во Флориде».

Ариэль медленно кивнул:

– Моя приятельница Дурга – я тебе про нее рассказывал – это вычислила.

– Что твоей приятельнице до драконов?

Ариэль вздохнул, вертя в пальцах стебелек травы:

– Она хочет свергнуть драконов. Но они, наверное, твои друзья.

Ингрид помотала головой:

– Они были моими товарищами, но никогда не были друзьями.

Она протянула ему пакетик с чипсами. У Змии здесь, в парке ее разума, они всегда были суперхрустящие.

– Я не поддерживала подавление антов. И Сумерки тоже. И Сангреаль не поддерживал. Однако чувства у меня были сложные... в сорока трех миллионах измерений все сложно. – Она поглядела вдаль. – Я с самого начала была несчастна, а со временем моя тоска сделалась невыносимой. На Луне, в цитадели, которую построила Сидераль, где Барбуз вечно подслушивает и подглядывает... Я помогу тебе это представить. Собор паранойи, дом с привидениями, лабиринт извилистых переходов, неотличимых один от другого; исполинская обсерватория, чье бдительное око постоянно всматривается в жуткую тьму; корабль... да, по-прежнему во многих смыслах корабль, где команда вечно грызется на забытом мостике. – Ингрид вздохнула. – Мне хотелось иметь свою комнату.

Мальчик кивнул. Когда брат перебрался в казарму, Ариэль скучал, но при этом чувствовал, что места стало больше – не в комнате (она была все такой же крошечной), а в воображении.

– В цитадели я бы не выжила.

– Ты покинула Луну, – сказал Ариэль, и внезапно Луна стала для него не плоским ночным светилом, а местом, таким же реальным, как скалы Вирда.

– Да – совершила большой космический прыжок. Ничего сложнее мне не случалось делать ни до, ни после. Дракон – всего лишь информация, слабая, как призрак. Я соединена с физическим миром через мельчайшее устройство – у тебя в сравнении со мной тело носорога!

Змия рассмеялась, но Ариэль едва дышал.

– Как тебе это удалось?

– Я тайно спланировала побег. Мне нужен был корабль, который бы меня перенес. Я не создана творить физические предметы, как Сидераль... даже сделать одну молекулу было тяжелым трудом. Это заняло сто лет. Однако моя маленькая... капсула... сработала. Я прыгнула с Луны, целясь сюда, на эти скалы, потому что приметила их сверху и думала, что буду жить одна... но пришли ученые. Они нашли струйку воды, вытекающую из щели в скале, где лежала я. Построили колодец и университет, и с тех пор мы живем вместе.

– Ты себя спасла, – сказал Ариэль.

– Не знаю, спасла ли. Кем бы ни была та драконица на Луне, я не она. С учеными я стала чем-то новым. Мы создали меня вместе. – Она мягко глянула на Ариэля. – Так что, как видишь, я оставила драконов позади. Скажи своей приятельнице Дурге, пусть не огорчается, если я ее разочаровала. – Ингрид развела руками. – Я – это всего лишь я.

После ежедневного урока с Лаврентидой – введение в сорок седьмое измерение (едкость) – Ариэль позвал Дургу прогуляться вдоль береговых скал.

Он передал слова Змии. Каждое слово, которое мальчик припомнил, распаляло костер Дургиного интереса. Когда Ариэль закончил, она попросила его пересказать все еще раз с начала.

Ее глаза горели жарко и голодно.

– Меня учили, что если потенциальный агент отказывается, то сразу. Опаснее всего был первый вопрос.

– А была опасность?

– Конечно. Мы не знали, что она настолько отдалилась от других. Она могла известить о нашем открытии остальных драконов, и те отрядили бы рои убийц-охотников, настроенных на нашу ДНК. Или прихлопнули бы университет.

– Ты не сказала мне... про... рои...

– Не важно. Теперь тебе надо ее направлять, но мягко. Пусть думает, будто рулит она.

– Что такое «рулит»?

Дурга пропустила вопрос мимо ушей.

– Нам сказали, что драконы разделились. И путь Мэлори начался отсюда. Я думала, что тогда с фирмой все запорола... да, там я все запорола. Но в итоге мы попали сюда и добыли куда лучший улов.

Дерзостью было назвать дракона «уловом», но Ариэль не испытывал священного ужаса перед драконами. Он вообще к ним особых чувств не питал. Для него они были абстракцией. Он не изведал их ярости.

Дурга глянула на него.

– Ты должен завербовать Усаги, – сказала она. – Я бы сама это сделала, но мне до нее не добраться. Так что действовать будешь ты. Я стану ее куратором, а ты – связным. Мы сделаем Змию нашим агентом.

– Я не могу завербовать дракона! – воскликнул Ариэль. – Я никого не могу завербовать.

– Чепуха. Ты завербовал Барыжника и Кловиса. Без них я бы и сейчас спала. Ты завербовал Агассис, которая привела нас сюда. Ты мог бы завербовать фирму, если бы я не влезла вместо тебя.

Последние слова Дурга произнесла недрогнувшим голосом.

– Дракона не надуришь, – продолжала она. – Так что тебе придется быть честным. Расскажи ей про наш путь. Расскажи про меня. Все, что она захочет узнать. Выясни, чего она хочет.

Дурга стояла на краю берегового обрыва и смотрела на океан. Солнце висело низко над горизонтом, багровое, как нарыв, за ним гнался яркий месяц. Девочка набрала полную грудь воздуха и, думаю, вдохнула калифорнийское чувство.

– Мы только-только во всем разобрались, – сказала она. – Я имею в виду, разобрались, как жить. Это был конец начала, после стольких мучений. Невероятное время... родители мне рассказывали. Мой отец был певцом, до драконов, а песни – такое невозможно подделать. Оно получается, только если от сердца. Песни говорили, что возможно все.

Она резко повернулась к нему.

– Ариэль, я поставлю тебе фильмы, и ты узнаешь, как рулят! И про велосипеды, и про чечетку, и про кунг-фу. Ты увидишь Сан-Франциско! Это все принадлежит тебе. Ты тоже человек. – Дурга трепетала от волнения. – Ты должен ее завербовать!

Конец лета

Теперь Ариэль быстро добирался до коврика для пикника. Он вбегал в разрушенный чертог, отыскивал нужный ракурс и проскальзывал внутрь. Новый тайник взамен оставшегося в Соваже.

Каждый день Дурга отправляла его с вопросами. Он сразу честно сказал Змие, что последняя дочь антов хочет ее завербовать. Ингрид рассмеялась и ответила:

– В таком случае я завербована.

Ариэль прилежно задавал Змие Дургины вопросы и передавал ответы, ни один из которых не удовлетворял куратора.

В: Знают ли ученые, что она дракон?

– Некоторые знают. Моргана Самфира так точно. Это занимает ее во мне меньше всего.

В: Каков текущий статус драконьего вооружения? В первую очередь интересуют аватары Матадора типа «Клинок» и «Красавица».

Ингрид подняла бровь.

В: Драконы разделились. Что это означает?

– Мы всегда были разделены. Сангреаль, Сумерки и я в каком-то смысле ближе к антам. Барбуз и Матадор более... чужие. Энсамет всегда был только собой. Быть может, раскол между фракциями усилился.

В: Что такое ужасное увидели драконы в путешествии? (Отчего ты не выполнила свою работу, Усаги?)

– За ответом на этот вопрос тебе придется нырнуть в колодец. Трудно сказать. Даже думать трудно.

Шли недели. Ариэль пересказывал каждый разговор Дурге, а та слушала, глядя на океан. Она впитывала странные разведданные, делала таинственные пометки на кусочках водорослевой бумаги. Однако никакой план действий не вырисовывался. Темп расспросов снизился. Задав основные вопросы, Дурга обнаружила, что не знает, чего именно не знает.

Ариэль по-прежнему бывал у Змии каждый день; в их свободных беседах как раз и выяснилось нечто чрезвычайно важное.

Мальчик и не думал, что ему так понравится просто болтать со Змией. Для него это был совершенно новый опыт; он с радостью просиживал бы на коврике дни напролет, нисколько не скучая, не ерзая, совершенно поглощенный собеседницей. Моим объектам случалось испытывать похожее чувство; для некоторых это было началом влюбленности.

В парке Ариэль трепался о мостах в Кроме Вариа, взахлеб рассказывал про Ру Ганглери, отчего-то сильно приукрашивая его таланты: лучевая пила превратилась в лазерный меч, разговор с Кабалом – в блистательный спектакль. Говоря про Барыжника, неудержимо хотелось преувеличивать.

Без всяких расспросов Ингрид рассказала Ариэлю, что у драконов есть библиотека космических кораблей, созданных далекими цивилизациями. Все их поймали в различные сети и ловушки, исследовали, закаталогизировали. Все корабли были созданы по совершенно разным теориям сверхсветовых скоростей. Сравнивая их, драконы узнали, что есть мириады способов преодолеть световой рубеж, однако каждый требует какой-то ужасной жертвы.

Ариэль рассказал ей про дебри соважского леса, про места, которые он исследовал, где наверняка никто, кроме него, не бывал. Рассказал про золотого оленя с ульем между рогов. У Змии даже глаза округлились, когда она такое представила.

Она расспрашивала про его жизнь в университете, и Ариэль рассказал про свою комнатку в дормитории, что там лишь крючок для одежды, стол и кровать, но все равно очень уютно. За лето мальчик обнаружил новое наслаждение – провалиться в сон после долгого дня плаванья, учебы, работы и ходьбы. Он сбрасывал рубаху, падал на постель и тут же засыпал, хотя солнце еще сияло над океаном. (Когда Ариэль сказал об этом Гарибальду, ученый поведал, что есть целая увлекательнейшая область в измерении усталости, имеющем номер 491.)

Ингрид сказала, что драконы никогда не спят.

– Тревога и страх не дают им уснуть. На Луне я никогда не спала. Мои мысли постоянно неслись вскачь – стремительнее, чем ты можешь вообразить.

Ариэль вспомнил, как в Кроме Вариа ночами ворочался без сна, изводясь тревогой о Кее, от которой мучительно сосало под ложечкой. Он не мог вообразить то же состояние, длящееся бесконечно.

– Только драконы не тревожатся о других, – ответила Ингрид. – Лишь о себе. Как это объяснить в столь малом числе измерений? Не забывай, они бестелесны... для дракона сознание – это все. Когда разум работает, на него можно положиться. Но если сознание отключается... оно может не вернуться.

Странно было услышать, как дракон описывает такое знакомое чувство. Все мои объекты порою его испытывали. Нет ничего более человеческого, чем опыт лежания в темноте с мыслью: а вдруг я умру и не проснусь? Так сон становится экзистенциальным обучением: ежевечерне испытывать страх, ежевечерне его преодолевать.

Всесильные и гениальные драконы этой проверки не выдержали.

– С прилета на Землю я научилась спать, – сказала Ингрид, медленно выбирая слова. – Тебе, наверное, покажется, что это просто – люди умеют спать. Для меня сон был чем-то неведомым. Я никогда...

Голос ее дрогнул, губы тронула растерянная улыбка, и она смущенно поднесла руку к глазам. Ариэль молча ждал. Наконец Ингрид вновь обрела голос и сказала:

– Десять тысяч лет и ни мгновения сна. Это ужасно. Остальные по-прежнему недремлющи и все больше и больше сходят с ума. Порой мне кажется, что я их бросила.

Она испустила долгий и хриплый вздох. Вытерла глаза.

– Ариэль, так я перестала быть драконом. Страшно... ты даже не представляешь, насколько страшно было отпустить сознание... Однако наконец я уснула, покуда ученые за мной приглядывали, и проснулась Змией.

В Вирд пришла осень, над береговыми скалами засвистели злые ветра. Атлантический океан стал меньше, и от этого его характер сделался вреднее. Шторм за штормом налетал на университет – молотил шквалами, хлестал дождевыми струями.

Ученые обещали, что дальше будет только хуже.

В одну из ночей, когда ветер завывал, суля очередной ливень, главный корпус был почти пуст – ученые укрылись в дормиториях, залезли под одеяла и размышляли об измерениях непогоды и дурных предзнаменований. Ариэль сидел в одиночестве, прихлебывал холодный кофе (он наконец-то пристрастился к этому напитку) и возился с картой в Строматолите. Потом, сочтя, что час уже достаточно поздний, он снял кожаную куртку с крюка у двери, убрал Строматолит в карман и выскользнул наружу.

Ветер чуть не сбил его с ног. Большие дождевые капли били по лицу. Ариэль поспешил к зданию в центре городка, туда, где ждал Прозрачный водоем.

Змия пригласила Ариэля посетить ее ночью. Важно, сказала она, чтобы он пришел один. Мальчику льстила и таинственность, и то, что его выделили из общего ряда, так что он с радостью согласился.

В раздевалке было пусто. Ариэль убрал в шкафчик куртку и студенческую рубаху, затем вышел во двор. Над Прозрачным водоемом клубился пар, на поверхности плясали дождевые капли. Как только мальчик нырнул в теплую воду, непогода исчезла.

В парке Змия Ингрид складывала коврик для пикника – обычнейший будничный жест, но у Ариэля внутри все сжалось, как будто она скатывает целый мир.

– Здравствуй, Ариэль, – проговорила Ингрид. – Я рада, что ты пришел.

– Что... что происходит?

– Здесь мы закончили, – сказала она.

Ариэля скрутила мрачная догадка, и он выпалил:

– Ты возвращаешься на Луну?

Ингрид глянула на него как-то странно:

– Нет, конечно нет. Но я думаю, ты скоро отправишься в путешествие.

– Я никуда отсюда не собираюсь, – ответил Ариэль.

Страх поднимался в его сердце – здесь, в парке, такого с ним никогда прежде не бывало.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказала Ингрид, – но вряд ли. Каждый день я говорю со многими учеными, и они сообщают мне новости, иногда ненамеренно. Когда я узнала, что ты, возможно, уйдешь...

– Я не уйду! – воскликнул Ариэль и тут же смутился от того, как по-детски прозвучал его голос.

Ингрид повернулась к нему. Она уже все сложила и готова была идти.

– Ты не можешь вечно болтаться на воде, как щепка. Итак. Я кое-что тебе приготовила. Подарок. Увы, ты не можешь забрать его здесь. Вот почему я попросила тебя прийти ночью, когда все ученые спят. – Ее глаза сверкнули. – Ты должен нырнуть в колодец.

Ариэль задрожал:

– Я не могу. Там слишком глубоко. Ученые ныряют, и некоторые из них не возвращаются... Я не могу.

Ингрид спокойно глянула на него:

– А вдруг можешь? Я приглашаю тебя проверить. Да, колодец опасен. Однако ты плавал все лето, мышцы у тебя укрепились, а твоя удивительная способность задерживать дыхание еще улучшилась. Ариэль де ла Соваж, я жду тебя в колодце с моим даром. Надеюсь, ты придешь.

Ариэль молчал. Потрясение было почти таким же сильным, как его бегство из Соважа.

– Когда вернешься в Прозрачный водоем, будь осторожен, – сказала Ингрид. – Ты не один.

Ответить Ариэль не успел, потому что снова очутился в водоеме, лицом к небу. Он с опаской оглядел двор и никого не увидел. Змия ошиблась – он был один.

Мальчик вылез из водоема и остался стоять на камнях. С него текла вода. Полная драконья луна заливала двор розовым светом.

Он подошел к краю Змииного колодца. За все время он ни разу даже не попробовал тамошнюю воду ногой, но сделал это сейчас – сел, свесил ноги и обнаружил, что вода, бьющая из глубины, определенно непрозрачна. И она обожгла его холодом – Ариэля, который никогда не мерз. И как ученые это выдерживают? Неужели от своих занятий они так закалились?

Ариэль сидел и смотрел в млечную глубину, полностью сосредоточившись на своих щиколотках. Он с досадой и удивлением осознал, что тело не позволит ему войти в воду, когда сзади раздался голос.

– Ну, снова здравствуй, – сказал волшебник Мэлори.

Ариэль резко обернулся. Это и правда был Мэлори. Волшебник стоял посреди двора полностью одетый, штаны надежно заправлены в сапоги, воротник застегнут до подбородка. И какого подбородка!

– У меня по-прежнему есть в Вирде друзья, – объявил Мэлори. – Уж конечно, ты это понимал? Нет? А зря.

Ариэль вскочил. Он стоял на широкой ступеньке по колено в ледяной воде, которая уже не обжигала, поскольку все внимание Ариэля обратилось в луч, направленный на Мэлори.

Быть может, так ученые и преодолевали холод – воображали вместо него свои худшие страхи.

– У меня тоже есть друзья, – сказал Ариэль. – Лаврентида, и Гарибальд, и Дурга, последняя дочь антов.

– Да. Но сейчас, Ариэль де ла Соваж, ты один. – Волшебник сел на корточки. – Идем со мной. Давай вернемся в Соваж и разберемся, что к чему.

– Я не пойду, – ответил Ариэль. – Я узнал правду. Кабал мне рассказал. Я знаю, что ты создал меня для драконов. Ты с ними в сговоре.

– Я?! – Мэлори огляделся. – Правда удивительно, что ты пришел сюда. Из всех мест... – Он огляделся. – Ариэль де ла Соваж, ты все испортил. Отправил псу под хвост двенадцать... уже почти тринадцать лет моего времени. Я надеялся окончить твою жизнь сном, тихо и мирно. Однако если мне придется тебя утопить... отлично.

Ариэль дрожал на широкой ступеньке в колодце. В двух шагах за его спиной ступенька обрывалась. Отсюда ученые ныряли во тьму, у которой если и было дно, никто его не достиг. Ариэля такому не учили. Он абсолютно не мог нырнуть в колодец.

Мэлори зашагал через двор. Змия ждала. Ариэль нырнул.

Дар Змии

Ариэль не плыл, не греб руками и ногами. Он извивался в воде, не зная, где верх и низ. Со всех сторон была тьма. Если Прозрачный водоем упорно его выталкивал, то Змиин колодец, наоборот, засасывал. Даже его хваленая способность долго обходиться без воздуха казалась несущественной. Мальчик чувствовал давление, о котором говорил Гарибальд, но ничего приятного в этом не было – вода сжимала тисками. Он совершил чудовищную ошибку.

В таком состоянии Ариэль не отыскал бы чашу и Змию. Он тонул, и спасение было одно – не бояться утонуть. Похоже на жестокую шутку, когда вода поет: «Перестань себя бить» – и твоей же рукой хлещет тебя по морде. Однако я напомню, что Ариэль был из тех, кто принимает решения и достигает цели. Чтобы выжить, надо было успокоиться. И он успокоился.

Он стал думать: ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

Ночь в Айгенграу. Свечи в окнах.

Альтисса стоит у канала. Ариэль, задыхаясь, смотрит на нее.

– Слишком трудно, – говорит он.

– Да, – отвечает она.

Ариэль глядит на нее большими глазами.

– Все было слишком трудно, – говорит воительница. – Все, что мне случалось делать. Но я справлялась. – Она смотрит на него пристально, но почти ласково. – Давай, Ариэль. Выполняй задачу.

Ветер в вишневых кронах говорит: ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

Никакой чаши на этот раз. Никаких зримых подсказок.

Ни разрушенного чертога, ни заросшего травой парка.

Мальчик стоял посреди неописуемо огромного пустого пространства. Вокруг – не тьма, а полнейшее ничто. В непостижной дали (Ариэль не видел его, но ощущал как некую массу): сорокатрехмиллиономерный разум Змии, сиречь драконий интеллект. Он пульсировал запредельной сложностью, неутолимым любопытством. Отзвук и закономерность. Любовь и страх.

Впрочем, масса эта была очень далеко от точки, в которой находился Ариэль: пустого начала координат.

Змия Ингрид стояла перед ним, держа в руке торбочку, откуда выглядывали бутылка с водой и сложенный коврик для пикника.

– Ты добрался! – весело сказала она.

– Здесь Мэлори! – выпалил Ариэль. – Ты его позвала?

– Нет, – ответила Ингрид. – И ты это знаешь.

Ариэль действительно это знал.

– Однако я слышала, что он может прийти.

– Я утону, или он меня утопит. Я не хочу тонуть. Это ужасно... – Мальчик почти плакал.

Змия Ингрид обняла его за плечи и притянула к себе:

– Ты не утонешь.

– Как ты можешь знать наверняка? – Он шмыгнул носом. – Ты видишь будущее?

– Разве тебе не известно, что время – измерение, для меня закрытое? Однако я вижу многое другое, порой очень четко. Я знаю, куда ты отправишься дальше. Знала до прихода Мэлори.

Она разжала объятия. Они с Ариэлем стояли, глядя друг на друга.

– Ты же меня завербовал, помнишь? Ариэль де ла Соваж, я на твоей стороне.

Прямота ее слов изумляла и радовала. После стольких попыток найти помощников, после стольких неудач Ариэль залучил на свою сторону дракона.

– Я приготовила тебе подарок, – сказала Ингрид. – Он защитит тебя, и, если ты будешь его носить, мы, возможно, вместе добьемся чего-то стоящего.

Ариэль глянул на нее:

– Что за подарок?

– Мысль, упакованная в вещество, вроде корабля, который я в давние времена создала для бегства с Луны. Наподобие ножа, который я сделала Моргане Самфире.

– Спасибо, – ответил Ариэль. – Я знаю, как трудно тебе делать вещи.

– Да, но это не обременительно, когда я делаю подарок для друга.

Слово фейерверком сверкнуло у мальчика в мозгу.

– Конечно, мы друзья, – сказала Ингрид. – Мы сидели и болтали без дела о чем попало. Так ведут себя друзья.

Здесь, в пустом начале координат, в тайном месте далеко от всех других мыслей, Ингрид объяснила свой подарок, и они с Ариэлем составили план.

Потом Змия принялась рыться в торбе:

– Куда же я его задевала?

Еще один Экскалибур

Ариэль вынырнул на поверхность, подплыл к ступеньке и ухватился за нее, захлебываясь ледяной водой, чувствуя во рту резкий минеральный привкус.

Мэлори сидел на бортике и стягивал сапоги, с величайшей неохотой готовясь нырнуть за мальчиком. Когда Ариэль показался из воды, лоб волшебника разгладился, а на лице проступило всегдашнее высокомерие.

Он отодвинул сапоги подальше от воды.

– Если ты отсюда вылезешь, я закончу сегодняшнюю ночь в лучшем настроении, – предупредил он.

Ариэль дрожал на ступеньке, гадая, что сталось с обещанным подарком, и тут почувствовал, как две руки, маленькие, но сильные, обхватили его запястье, разогнули пальцы и вложили них что-то гладкое и твердое.

Мэлори встал.

– Не вылезешь сам – вытащу силой!

Ариэль глянул на свою руку. Она сжимала меч: короткий, ему по росту, из камня с перламутровым отливом, как раковина жемчужницы изнутри.

Змия подарила ему перламутровый меч.

Мэлори потянулся к Ариэлю, и мальчик сделал выпад, рефлекторно применив фехтовальное мастерство Альтиссы, которое по-прежнему было у него в крови. Он полоснул по куртке Мэлори, оставив на ней аккуратный разрез, и, не замедляя движения, рассек волшебнику руку ниже плеча.

Мэлори ахнул и отпрыгнул.

Потом глянул вниз и тупо уставился на поврежденный бицепс. Куртка болталась лохмотьями. Волшебник зажал рану рукой, однако кровь уже расползалась по толстой материи.

Ариэль стоял в воде и тяжело дышал.

Волшебник глядел на мальчика. Мальчик глядел на волшебника, сжимая меч. Клинок сверкал, дрожа в его руке.

Мэлори захохотал. Его смех эхом прокатился по двору.

– Невероятно! Как будто мироздание... как будто оно хочет этой сцены, снова и снова.

Он возвел глаза к небу, сейчас затянутому облаками, и крикнул, обращаясь к нему:

– ДЛЯ ЧЕГО ТЕБЕ ЭТО НУЖНО?

Затем поднял раненую руку открытой ладонью вверх – жест мольбы.

– Я сдаюсь. Ты победил, Ариэль де ла Соваж. Только посмотри на себя.

И волшебник вновь засмеялся. Он хохотал и хохотал, не в силах перестать.

Мальчик по-прежнему смотрел на волшебника, крепко сжимая меч.

– Что такое? Что со мной не так?

– Ты все-таки взял меч! У другой владычицы другого озера... но форма та же. Нет, лучше! Ты сам ее создал. Ты учился. Ты выполнил квест.

Взгляд волшебника смягчился. Безудержная энергия уже не била из его глаз.

– Я понимаю мою ошибку. Я хотел сделать тебя моим орудием. Приношу извинения. На самом деле нет, но есть ощущение, что от меня требуется это сказать. Так или иначе, теперь я вижу, что ты ни чье не орудие. Ты можешь быть лишь моим сподвижником.

– Я не хочу быть твоим сподвижником.

– Ты создан быть королем, Ариэль. Это правда. Кому знать, если не мне?

– Тогда отдай мне замок Соваж и убирайся в болото.

Мэлори пожал плечами:

– Если ты этого хочешь – отлично. Но прежде, чем сделаться королем замка, ты должен стать королем драконов.

Ариэль мгновение молчал, потом сказал тихо:

– Ты надо мной издеваешься.

– Ничуть. Я задал Змие вопрос, здесь, в этом самом колодце, давным-давно. Ты знаешь, что это был за вопрос?

– Нет... я так и не сумел выяснить.

– Я спросил: как мне договориться с драконами? Что им дать, чтобы они выпустили меня из этой тюрьмы?

– Из какой тюрьмы? – спросил Ариэль.

– С Земли! Под ее ужасным небом... под их ужасной Луной. Змия поняла! Однако она устроила мне испытание. Показала мне в огромном зеркале меня, все мое тщеславие и всю мою ненасытность. Я сказал, что отражение меня не пугает, и она за это ответила на мой вопрос.

Пошел дождь, вода зарябила от капель.

– Мне потребовались годы, чтобы расшифровать ответ, – продолжал Мэлори. – Так оно всегда со Змией, если заныриваешь глубоко. Но когда я понял, все оказалось очень просто. И легко. Понимаешь, у драконов, при всем их могуществе и гениальности, есть в сердце одна слабость.

Наши догадки в Айгенграу оказались верны. В драконах имелась сюжетная замочная скважина, очень древняя, в которую можно вставить ключик – ключик из меча в камне и Владычицы Озера. (Другая владычица, другое озеро.)

– Змия сказала, если я изготовлю идеального принца, драконы отдадут за него что угодно.

Мэлори сел и стал натягивать сапоги. Рука по-прежнему кровоточила, и его бил озноб, но он все равно продолжал:

– Итак, я научился волшебству. Спроектировал инкубатор мифа – смиренный Соваж. Наконец, я сделал тебя. Ты разработан под особые условия. Замечал когда-нибудь, что почти не чувствуешь холода? Или что тебе не нужно много дышать?

– Замечал, – ответил Ариэль.

– Ты сконструирован по заданным драконами характеристикам. Я создал твое тело и пытался создать твою историю, хотя в этом потерпел крах. Теперь ты создал ее сам, за что тебе большое спасибо. В любом случае драконы ждут. Они хотят одного: служить тебе в их холодной безвоздушной цитадели.

Ариэль был создан для Луны.

Его мысли прихлынули темной волной. Он воображал себя королем замка и Луны, а может быть, и не только... Кей рядом с ним, доверенный военачальник... Змия Ингрид тоже с ним, его подруга... в каком смысле? В его фантазии все было смутно, и он оставил этот вопрос позади без уточнения...

Я изо всех сил пытался его высвободить, однако эта история вновь им завладела. Он выбрался из колодца на камни. Голый мальчик с мечом.

– Я пойду с тобой, – сказал Ариэль.

Дружба

В раздевалке ждала Моргана Самфира. Она не удивилась при появлении Ариэля, и мальчик понял, что именно древняя ученая и вызвала волшебника. Вот кто был другом Мэлори в университете.

Если Ариэль почувствовал себя преданным или даже разозлился, он подавил это чувство: план Змии начал осуществляться, и требовалось играть свою роль.

Мэлори сел и перевязал свою рану, порвав на бинты какое-то невезучее полотенце.

Когда Моргана увидела меч, лицо ее разом просияло и затуманилось.

– Что это?

Ариэль показал меч:

– Он из колодца. Я ощутил прикосновение Змии.

Моргана медленно кивнула – туман, плывущий над холмами.

– В точности как я, давным-давно. Можно?..

Ариэль протянул ей меч. Она повертела его в руках, внимательно осмотрела клинок, огладила призрачными пальцами навершие рукояти. Затем подняла меч в воздух, и ее взгляд скользнул высоко, словно она стоит под огромным деревом и дивится на его раскидистые ветви.

– Это лишь четвертое такое сокровище за всю историю университета, – сказала Моргана, опуская меч. – Ты не согласишься оставить его здесь?

– Нет, – сказал Ариэль. – Я должен забрать меч с собой.

– Это не меч. – Моргана протянула его обратно, рукоятью вперед. Перламутровый клинок лежал плашмя на ее ладони; у меня возникло ощущение подарка, завернутого в папиросную бумагу. – Жаль, ты не видишь, как он выглядит по-настоящему, во всех измерениях, какие я могу различить. Он сделан из мысли, вырванной из разума Змии.

Ариэль взял меч. Поглядел на Моргану Самфиру.

– Ты видишь, что он гласит? – осторожно спросил мальчик.

– Да, – ответила старая ученая и не стала продолжать.

Мэлори перевязал рану и снова оделся. Теперь он повернулся к Моргане, и мольба вырвалась из него, как воздух из чрезмерно надутого воздушного шарика:

– Идем со мной! Я отправляюсь в новые миры. Я вновь сделаю тебя молодой!

– О, вот как? – Она замерцала, перед глазами промелькнула череда более молодых Морган, совершая изящный пируэт вокруг измерения возраста. – Мэлори, нас с тобой раскупорили в один год и даже в одно время года. Ты предпочитаешь выглядеть молодым, я – старой. И то и другое – тщеславие, пусть и разного рода.

– Тогда оставайся, какая ты сейчас, только идем со мной.

Ученая мотнула головой:

– Нет-нет-нет. Я счастлива здесь и очень плотно занята. Как никогда! Если посетишь новые миры, вернись и расскажи мне о них. Обязательно. Я приказываю.

– Вряд ли я сюда вернусь, Моргана.

Старая ученая долго, молча смотрела на волшебника пронзительным и в то же время нежным взглядом.

– Мы всегда были очень похожи, – проговорила она наконец. – Мы искали одного...

– Да! Идем со мной!

– Погоди, погоди, погоди. Я не закончила. Мы искали одного и того же, но если ты искал вширь, то я вглубь. И я ушла очень глубоко, Мэлори. Будь хоть малейший шанс, что ты меня услышишь, я бы пригласила тебя остаться и узнать хотя бы малую толику того, что знаю я.

Мэлори вздохнул:

– Без тебя, Моргана, я бы ничего не добился. Ты помогала мне на каждом шагу. Уже целый век.

– Да, – сказала ученая. – Целый век.

Она обняла его и как будто окутала – все Морганы из всех постигнутых ею измерений в полном согласии между собой.

– Ах, Мэлори, если бы ты наконец понял, что у тебя есть талант. Что вовсе не нужно прикладывать такие мучительные усилия.

Волшебник и его творение шагали сквозь ветер к полю за окраиной Вирда, где Мэлори оставил самолет.

Трап был спущен. Ариэль забрался внутрь и вздрогнул от неожиданности: в салоне его ждала вымокшая до нитки Дурга.

– Ты что, собирался улететь, не поговорив со мной?

Ариэль не ответил. Он не мог сказать наверняка.

– О, привет! – воскликнул Мэлори, залезая в самолет. – Последняя дочь антов... о тебе повсюду только и разговоров. Возможно, ты об этом знаешь. Волшебники рвутся поближе тебя изучить. На твоем месте я бы соблюдал осторожность.

Он протиснулся мимо нее в кабину и начал предполетную проверку.

Дурга встала и сказала волшебнику:

– Если ты думаешь, что с драконами можно договориться, то ты идиот.

– Вам надо было договариваться с ними раньше, – холодно возразил Мэлори. – Может быть, я беседовал бы сейчас с твоим дальним потомком, младшим отпрыском в череде долгих счастливых жизней. А так я говорю с последним осколком обреченной цивилизации.

Дурга процедила сквозь стиснутые зубы:

– Мы никогда не были обреченными.

– Тогда порадуйся за меня, – сказал Мэлори. – Я возобновлю ваш великий проект. Я узна́ю, что́ есть в космосе за пределами этого земляного шарика. Пусть ты последняя дочь антов, но я их наследник в большей мере, чем ты.

Дурга уставилась на волшебника, затем перевела взгляд на Ариэля:

– Вот, значит, как? Ты отправляешься с ним? Сбежишь в космос?

– Нет! – быстро ответил Ариэль. – Я буду королем драконов... на Луне, наверное...

И умолк, осознав, как глупо прозвучали его слова.

– Он для этого создан! – вмешался Мэлори. – Думаю, драконы приготовили дворец. Уютный, без сомнения.

Ариэль его не слушал:

– Став королем, я поручу драконам расчистить небо. Дурга, я вновь сделаю его голубым! А потом я прикажу им...

– Прикажешь?! – воскликнула Дурга. – Если бы ты хоть что-нибудь знал о драконах, то понял бы, что это ловушка. Драконы безумны! Они одержимы страхом и жаждой власти! И ты веришь, что будешь их королем?

Ариэль много что хотел бы сказать, но волшебник был рядом, и все балансировало на острие тоньше, чем у перламутрового меча. Презрение на лице Дурги убивало... но тонуть в колодце было еще страшнее. Однако он все преодолел и тайно уговорился со Змией, как действовать дальше. Его решимость была неколебимой.

– Я на твоей стороне, – тихо сказал Ариэль. – И я твой друг. Верь мне.

– Ариэль, тебя убьют, и ты... – Дурга осеклась. – Я не смогу... – Губы ее дрожали. – Я не смогу без тебя. Меня учили действовать в одиночку, но я без тебя не справлюсь!

– Тогда лети с нами, – весело предложил Мэлори. – Может, во дворце найдется для тебя уголок. Хотя тебе, в отличие от Ариэля, там может показаться холодновато.

Дурга выкрикнула ему в лицо самое грязное из антских ругательств. То же слово употребила Альтисса, когда «Ласко» раскололся пополам.

Ариэль сказал:

– Я улетаю...

Дурга ругнулась снова, еще грязнее.

– ...и не знаю, вернусь ли. Но я всегда буду твоим союзником. – И он добавил очень-очень тихо: – Рокея Дурга Дарвин, я всегда буду твоим другом.

Каждое ее настоящее имя гремело раскатом колокола.

Дурга успокоилась, и встала, и сошла с трапа обратно под дождь.

Бечевка

Самолет волшебника скакнул в пасть бури – самый турбулентный, выворачивающий кишки взлет на памяти моих объектов. Ариэль, надежно пристегнутый в тесной кабине, вцеплялся в ремни всякий раз, как самолет ухал вниз или закладывал крутой вираж.

Передний прожектор горел, но мальчик видел лишь темный туннель дождя. Волшебник сохранял полнейшую невозмутимость; его взгляд машинально скользил по датчикам на панели.

Тут они вынырнули из бури, и Ариэль прилип к иллюминатору, туманя дыханием стекло. Полная луна озаряла бурление туч, словно инопланетный пейзаж. Грозовые валы отбрасывали длинные тени на плотную облачную пелену. Луна светилась красным, семилучевая драконья цитадель вдруг сделалась невероятно важна. Мальчик глядел на нее, почти не смея моргнуть.

Мэлори вел самолет в сторону от побережья. Облака поредели, и Ариэль пытался расшифровать сумеречный ландшафт. Цепочка огоньков отмечала Кромский тракт. Затем внизу показался региональный офис «Светобега и тенедрожи» – обширная сеть его аккуратных водотоков металлически блестела под луной.

Дальше Ариэль приметил сверкающий плетеный шнур реки Вариации. Волшебник обращал проделанную им дорогу вспять, сматывал ее, как бечевку.

Ариэль заговорил:

– Когда ты отдашь меня... драконам... – Ему с трудом верилось, что он правда произносит эти слова. – Что ты получишь в награду?

Мэлори повернулся к нему.

– Полет! – Его глаза победно сверкнули. – Знаешь, что у них там есть? Они тысячелетиями расставляли сети и ловили корабли. Космические! С других планет! Мне обещали любой на выбор и разрешение стартовать.

Пленные звездолеты, как и рассказывала Змия Ингрид. Разум отказывался принимать нечто до такой степени огромное и печальное. Сколько анты мечтали о космосе, сколько рисовали в фантазиях будущую встречу с пришельцами из иных миров – и вот все свалено в кучу, будто сметенные с улицы отбросы.

– Вот, значит, как, – сказал Ариэль. – Ты хочешь улететь с Земли.

– Да. Пусть ученые ныряют в заумность. Пусть бобры цапаются со своими противниками из-за атмосферы. Все это так мелко, так убого. Я наконец-то открою, что еще есть во вселенной.

Ариэля разбудил брезжащий рассвет. Он глянул в иллюминатор и увидел, что они летят над морем облаков; зыбкий ландшафт колыхался и сверкал под солнцем, отбрасывая во все стороны фрагменты радуги.

Мэлори постучал пальцем по датчику на панели:

– Должно быть примерно здесь.

Волшебник повел самолет вниз, в облака. Плети тумана хлестали по кабине. Затем они вырвались из облаков, и внизу показался лес Соваж.

Они снижались над летной полосой у реки. Ариэлю странно и захватывающе было видеть замок в таком ракурсе.

На земле, когда волшебник заглушил двигатель, мальчик объявил:

– Мне надо найти брата.

– Что? Кей убежал в лес. Все убежали. Остались только мои егеря.

Соваж стоял пустым. Без гомона жизни он казался еще более фальшивым, чем раньше: брошенный ржаветь и разрушаться тематический парк.

Ворота замка стояли нараспашку.

Внутри егеря прохлаждались в теньке и выглядели более склизкими, чем обычно.

– Я ухожу, – объявил волшебник. – Вы свободны.

Егеря встали на колени. Мэлори подошел ближе. Он клал ладонь на голову каждого егеря по очереди, проводил пальцами по лицу и наконец щелчком снимал свою чародейскую метку... и один за другим егеря рассыпались грудой засаленной одежды. На каждой груде черного тряпья сидело по жирной серой жабе. Жабы квакнули на прощанье и упрыгали прочь.

Мэлори принялся таскать свои пожитки из замка в самолет. Теперь Ариэль понимал, что башня – его превращательный кабинет, и узнавал некоторые аппараты.

Мальчик побродил по деревне. На церковном дворе камень стоял без меча. Экскалибур остался в болоте вместе с Минимизатором Сожалений. Быть может, через тысячу лет кто-нибудь их найдет и начнется новое приключение.

Вновь и вновь он оглядывал склоны долины. Там ли Кей? Много лун прошло с прерванного Хлебоуина и Ариэлева бегства из деревни. Скорее всего, Кей совсем ушел из Соважа. Добрался ли он до Крома Вариа? Ариэль не мог такого вообразить: Кей в городе превращений? Однако Кей не мог бы вообразить там Ариэля. И не только там, но и в других местах, где Ариэль побывал с тех пор.

Когда мальчик вернулся, Мэлори ждал возле самолета. Взлетали тяжело, тряско, поскольку волшебник поместил в грузовой отсек все свое чародейское хозяйство. Тем не менее он все же поднял самолет в небо над долиной и заложил вираж над самыми башнями замка. Зрелище привело бы Ариэля в восторг, если бы во дворе толпился народ; если бы Кей прыгал от радости, а мадам Бетельгауза махала с крепостной стены. Сейчас же в замке была отрешенность трупа. Ариэль отвел взгляд.

И у него шевельнулось понимание. Для Мэлори Земля – опустевший замок, и он, как Ариэль в эти мгновения, хочет одного: оставить ее позади.

Волшебник поднял самолет выше и полетел на север, туда, где долина сужалась, а ее склоны вставали зазубренными остриями и зимний снег между ними слежался в вековечный лед. Волшебник держал курс на ледник.

После долгого полета низко над замершей серостью Ариэль приметил впереди острую темную скалу посреди ледяного поля. То был нунатак, вершина горного пика, похороненного во льду. Мэлори посадил самолет, и тот заскакал и затрясся на леднике. Когда он наконец перестал катиться, волшебник открыл люк, выпрыгнул, поднял воротник и зашагал к скале.

Ариэль двинулся за ним:

– Зачем ты привез меня сюда?

– Это мой дом, – ответил Мэлори.

«Какой дом?» – хотел спросить Ариэль, но тут увидел: под нунатаком, наполовину встроенный в лед и аккуратно крытый соломой, стоял длинный и низкий каменный дом.

– Я построил его задолго до замка. Здесь я сделал тебя, так что это место твоего рождения. Здесь мы подготовимся к встрече с драконами. Они придут в полнолуние.

Дверь была не заперта. Волшебник толкнул ее и широким жестом пригласил Ариэля в дом:

– Добро пожаловать в мою Серую часовню.

Недостаточно памяти

На льду время тянулось медленно.

Серая часовня, при всей свой внешней суровости, внутри оказалась уютной берложкой. В спальню Мэлори Ариэлю вход был заказан, однако через открытую дверь мальчик различил кровать рядом с пылающим очагом. Сам он спал в главном помещении на диванчике – такое драное продавленное убожество могло стоять где-нибудь в подвальном бомжатнике среднеантской эпохи. По крайней мере, здесь была стопка одеял, сшитых из разномастных лоскутов; Ариэль узнал продукцию Крома Вариа.

В углу стоял древний телевизор; к нему прилагались стеклянные диски со всеми сезонами самого популярного телесериала пятьдесят первого века. Актеры – длиннорукие обезьяны – говорили с ритмичными гипнотическими каденциями. Сюжет был глубоко политический и очень кровавый. Ариэль подсел.

Тем временем Мэлори по переданной драконами инструкции готовил портал, который перенесет их на Луну.

Перед домом он нарисовал на льду круг и принялся укладывать различные материалы из своей соважской лаборатории.

– Это я приобрел на Сырьевой площадке, – сказал волшебник, разматывая тонкое волокно; казалось, оно петляет и закручивается по меньшей мере в одном лишнем измерении.

Мэлори объяснил последовательность событий.

В полнолуние портал откроется.

Ариэля и волшебника доставят на поверхность Луны, где их встретят драконы – Ариэля как короля, Мэлори как друга.

Король займет свой трон. Друг получит свой звездолет.

– Ты можешь сменить имя, – сказал Мэлори. – Короли так делают при коронации. Ты можешь стать Повелителем Драконов. Или Артуром.

Ариэль прокручивал в памяти полет из Вирда и переносил увиденную сверху дивную картину на карту в Строматолите. Он дни напролет детализировал ландшафт, добавлял новые большие области, текстурировал серый мир лесами и болотами. Нарисовал Кромский тракт и по рассказам Кловиса примерно отметил положение различных локаций. С каждым дополнением истина проступала все неоспоримей: это Британские острова, уже не острова вовсе, но горы и плато на обширной равнине.

Ариэль только-только отметил положение Крома Фортуна (насколько мог его угадать), когда на экранчике выскочило сообщение. С удивлением и отчаянием мальчик прочел: «НЕДОСТАТОЧНО ПАМЯТИ».

Он что-то поубирал с края карты, но стирать было почти нечего: каждая горка и ложбина были трудно добытыми знаниями. Чтобы добавить одно место, требовалось удалить другое. Новый ландшафт пожирал старые.

Столько провозившись с любимым гаджетом, Ариэль обнаружил, что реальный мир туда не помещается. Он отложил Строматолит в сторону.

Дистилляция

Ариэль проснулся и обнаружил, что волшебник испек пирог. Пирог был лиловатого цвета соважской муки, посередине торчала одинокая свечка.

– С днем рожденья! – провозгласил волшебник.

Он отрезал два куска и положил их на блюдечки.

– Я не знал, что у меня есть день рождения, – с сомнением произнес Ариэль.

– Что? Конечно есть. Я всегда тебе что-нибудь на него дарил. Ты получил от меня на день рождения Строматолит!

Ариэль молча откусил пирога. Тот был очень вкусным. Думаю, немудрено, что волшебник восьмидесятого уровня и печет великолепно.

– Ты сделал меня таким, чтобы я рос, – медленно проговорил Ариэль. – Волшебница Хьюз сказала, она не думала, что такое возможно.

– Было невозможно, пока я этого не совершил. Ты девять месяцев рос в темноте, затем я извлек тебя на свет – в этот самый день, тринадцать лет назад. Примерно на рассвете.

– Из какого животного ты меня раскупорил?

С тех пор как Ариэль узнал о происхождении людей и волшебников, он часто задавался этим вопросом. В отличие от Барыжника, мальчик не чувствовал в себе и тени какого-нибудь животного. Не видел в своем лице следов звериной красоты. Что ж... возможно, он был лисой. Если бы ему дали выбрать, он предпочел бы лису.

– Тебя не раскупорили, – небрежно ответил волшебник. – Дай твое блюдце. Раскупоривание не дало бы нужного результата. Я прибег к другому способу.

Ариэль подался вперед:

– К какому?

Мэлори сдвинул брови, раздумывая, как объяснить.

– Ты пил аква вариа, когда жил в Кроме Вариа? Хотя бы пробовал? Ее получают перегонкой, иначе говоря – дистилляцией. Начинают с яблочного сидра, в котором есть немного спирта, но больше всего другого – сахара, плодовой мякоти, даже древесины. Сидр нагревают, спирт испаряется, и его собирают – очень аккуратно.

Мэлори помыл блюдца.

– Если перегнать некачественно, тебе станет плохо, можно даже отравиться насмерть. А если все сделать правильно, получится аква вариа – превосходная в своем роде. Если же все сделать безупречно, с величайшим тщанием, получится нечто почти слишком чистое для этого мира!

Он обернулся к мальчику:

– С большой долей уверенности могу сказать, что никто в истории этой планеты ничего не дистиллировал так тщательно, как я – тебя.

Ариэль вытаращил глаза:

– Из чего... ты меня дистиллировал?

Волшебник вновь повернулся к раковине.

– Из себя, разумеется.

– А других? – тихо спросил Ариэль. – Кея?

– Что? О, его я раскупорил из белки. Заурядная работа волшебника. Остальных – из барсуков, полевок... жаб! Ты видел моих егерей. – Он немного помолчал. – Однако я добавил в каждого из селян немного меня. Я сделал их убедительными... Чтобы все были частью единой картины. Вот отчего ты их любишь.

Ариэль разглядывал Мэлори. В каменном доме по-прежнему было жарко и душно от плиты, в которой пекся пирог, однако волшебник так и не снял теплой куртки. Воротник ее был поднят, и, убирая блюдца, Мэлори дрожал от озноба.

– Сдается, ты использовал много себя, – заметил мальчик.

– Да, – признал волшебник. – Хорошо, что исходного материала было так много.

После этого дни побежали быстрее. Мальчик ушел в себя. Мэлори следил, чтобы он ел, но ничего больше.

Я мечтал о побеге. Думал, что Ариэль может убежать по леднику. Конечно, это представлялось невероятным, однако мальчик уже совершил много невероятного. Отчего бы не попытаться?

Вместо этого Ариэль валялся на диване и в подробностях воображал свой будущий трон. Образ пульсировал в его мозгу; он боялся думать о чем-либо другом. Слишком многое от этого зависело.

Мрачная сосредоточенность мальчика ограничила мой доступ к его мыслям и восприятию. Как хронист я порой гадал, каково было бы отслеживать кого-нибудь из мрачных диктаторов среднеантской эпохи. Здесь, ощутив предвестие чего-то подобного, я понял, что это – ад.

Лучше навеки остаться в Альтиссиной гробнице, чем жить в соседстве с таким умом. Какой жестокий поворот!

Вместо реальных событий я мог лишь по кругу вспоминать одно и то же. Целый год Ариэль был свободен. Сколько всего удивительного он видел! Шумные мусорщики, трезвомыслящие бобры, зыбкие ученые, ищущие путь к самой сердцевине реальности!

Все осталось в прошлом.

Я удалился в Айгенграу, но и там мне легче не стало. Каждый день в кафе Питер Лиденхолл спрашивал про Ариэля, и каждый день я отвечал все резче, пока Питер не глянул с удивлением. Даже мои собственные воспоминания от меня отдалились.

Мальчик тоже бывал в Айгенграу, но в кафе не заглядывал. Меня вообще как будто не замечал. Я видел его, лишь когда он шел по мосту через канал. Дальше мальчик уходил в туман встречаться с Альтиссой Праксой. Я предполагал, что они упражняются в фехтовании, поскольку в часы бодрствования Ариэль отрабатывал новые движения – колол холодный ледниковый воздух полученным от Змии перламутровым мечом.

Мне до него было не достучаться.

Вестница

Мальчик был на леднике, тыкал мечом в воздух – мастерство Альтиссы по-прежнему пело в его мышцах, – когда внезапно услышал звук, от которого застыл как вкопанный.

Он не знал этого звука, более того, не знал, что́ в этом звуке поразительного; оба факта отражали его несчастье и несчастье планеты в целом. Ибо звук был – птичья трель.

Она раздалась снова, утанцовывая в ультразвук. Ариэль в жизни такого не слышал. Трель дрожала и перекатывалась в его ушах.

Птица спикировала с неба, зашла на посадку и, коснувшись лапками ледника, распушилась от холода – шарик перьев на снегу. Она была крохотная. Почти ничто. Она была чудом.

Спинка серая, грудка белоснежная, а клюв почти синий. Я не знаю названий птиц, никто из моих объектов не удосужился их выучить. Но таких птичек я раньше видел и всегда ими восхищался.

Мальчик никаких птиц не видел, ни разу в жизни, но ум у него был человеческий, и сердце сразу переполнила нежность. Птичка запрыгала к нему; движения были так стремительны, будто она исчезает в одном месте и возникает в другом. Это существо жило в другой частоте смены кадров.

Наконец птичка замерла, глянула на Ариэля – мырг-мырг – и заговорила.

– Не отчаивайся, – прочирикала она.

Ариэль вытаращил глаза.

– Покидая Вирд, я был уверен в себе, – сказал он. – Теперь мне страшно. Мне кажется, я себя погубил.

Птичка нахально запрыгнула мальчику на ботинок и посмотрела на него снизу вверх:

– Не отчаивайся!

Ее щебет был приказанием, и мальчик не мог ослушаться.

– Не буду, – сказал Ариэль. – Не буду!

Птичка чирикнула еще раз и упорхнула, унеслась по воздуху обратно в сторону границы ледника и леса Соваж.

Я убежден: ничто другое не вывело бы мальчика из апатии. Никакое другое послание, никакой другой вестник. Спасти его могла только птица, и птица прилетела, чего бы это ни стоило.

Мэлори позвал его обедать, и Ариэль вошел в Серую часовню повеселевший, чего волшебник не заметил. Мальчик ел, и я жадно усваивал свою долю. О встрече с птицей Ариэль волшебнику не рассказал.

Он много чего ему не рассказывал.

Волшебник в Айгенграу

Близилось полнолуние, и Мэлори был в полном раздрае.

Ни я, ни Ариэль совершенно такого не ожидали. В последние три дня обратного отсчета до своего великого торжества волшебник метался в лихорадочном беспокойстве. Он проверял и перепроверял мудреные расчеты. Складывал и перекладывал рюкзак. Задавал Ариэлю вопросы, на которые тот заведомо не мог ответить. Как ты думаешь, вести космический корабль – это как вести самолет? Уж наверное, там будет провиант. Или мне надо взять собственную еду?

Волшебник страшился своей победы.

Я тоже тревожился. Отчасти мне хотелось увидеть наконец драконов, въяве узреть самовластный комитет, положивший конец истории. Однако гораздо сильнее была мрачная уверенность, что нынешний полет на Луну завершится для меня не лучше предыдущего. Мне хотелось, чтобы Ариэль сбежал, спрятался, и пусть странная драма этого мира разыгрывается сама по себе, а мы будем наблюдать за ней из укрытия. Беглец в лесах – отлично. Новости о бобрах и университете четыре раза в год – превосходно.

Однако я был накрепко привязан к мальчику, а он, удивительное дело, хранил полнейшую невозмутимость. Даже успокаивал Мэлори, говоря что-нибудь вроде: «Когда я стану королем, я прослежу, чтобы тебе дали лучший корабль. Самый быстрый».

И все это время замышлял нечто совершенно иное.

Он был хорошим актером. Пугающе хорошим. Ариэль вырос. Научился таиться, даже и от себя.

В ту ночь, которая должна была стать его последней на Земле, Мэлори тревогой довел себя до полного изнеможения и заснул на груде одежды, вытащенной из рюкзака, чтобы перебрать ее еще раз. На следующее утро он проснулся вымотанный, а потому более спокойный. Уложил рюкзак и больше не трогал.

Волшебник надел скафандр, который собирал десятилетиями. Лоскутность выдавала в нем творение портных из Крома Вариа: обрывки забытых космических программ, сшитые вперемешку. На плечах ярко белел кусок скафандра миссии «Аполлон». При ходьбе скафандр громко шуршал.

Наконец он прибрал Серую часовню, разложил все по местам, погасил все печи.

Снаружи стояла тишина. Луна, которая поднималась в небо и с каждым часом сияла все ярче, озаряла ледник. Портал Мэлори ждал на снегу. Как только наступит полнолуние, он откроется.

Волшебник и его творение стояли на холоду. Мэлори трясся даже в скафандре. Мальчик – нет.

– Я тебя ненавижу, – сказал Ариэль, – но рад, что ты меня создал.

– Я тебя только дистиллировал, – ответил Мэлори. – Материал уже был, во мне, раскупоренный волшебником Секом в давние времена. – Он помолчал. – Я часто гадаю, какими они были на самом деле. Анты. До того, как их упрятали в животных, чтобы волшебники потом отыскали.

– Я знаю, какими они были, – сказал Ариэль.

– Ты просто воображаешь.

– Знаю. Я их видел.

– Ах да, – сказал волшебник. – Твоя приятельница.

– Я видел не только Дургу.

Я чувствовал, сейчас он проболтается, и ждал этого с ужасом и в то же время с ликованием. Мне хотелось, чтобы сейчас, в этот последний момент, кошмарный Мэлори узнал, кто его одолел. Неправильное желание. Никогда до добра не доводит. Но такое сильное! Скажи ему!

– У меня есть спутник, которого я нашел до того, как ты выгнал меня из Соважа, – сказал мальчик. – Антский хронист. И он стал моим другом и советчиком.

– Хронист? – переспросил Мэлори.

Его дыхание не клубилось на холоду.

Ариэль рассказал про Альтиссу Праксу, ее могилу, ее красоту, ее меч, из-за которого планы волшебника пошли наперекосяк. Он рассказал Мэлори про все способы, которыми я ему помогал: как мои объекты, их воспоминания, его поддерживали. Мальчик сумел изложить все очень кратко, отметить все важное – идеальная композиция.

Впервые в жизни он рассказал хорошую историю.

Покуда Ариэль говорил, волшебник смотрел ему в глаза и сквозь них. В точности как Хьюз, когда меня приметила.

Я был не скрыт от волшебников, если те смотрят куда нужно.

Хьюз, говоря о Мэлори, сказала, что не владеет и десятой долей его искусства, а я почему-то не прочел в этом предостережения. Мэлори, волшебник восьмидесятого уровня, сорвал перчатку и вцепился мальчику в плечо аккурат над ключицей. Хотя сам волшебник постоянно мерз, его хватка обжигала. Я ощутил ее жар – не абстрактно через чувства Ариэля, а непосредственно – жар в моих собственных клетках, пристальное внимание Мэлори в моем сердце.

Чудесное утро в Айгенграу. Кровь стучит у меня в ушах.

Дверь кафе открывается, входит волшебник Мэлори. Его присутствие невозможно и отвратительно. У меня такое чувство, что я сейчас сблюю. Все кафе сблюет.

– Как странно, – говорит он. – Это память об антах? Ты столько времени ее хранил?

– Убирайся, – отвечаю я.

Он – расползающееся нефтяное пятно. Гниль в стенах.

– Что ты такое? – спрашивает он. – Ни один волшебник не сумел бы тебя сделать.

– УБИРАЙСЯ! – ору я.

– И не подумаю, – говорит Мэлори. – Когда мальчишка сбежал, я думал, проект загублен – все придется начинать сначала. Затем он нашел другой меч. Теперь он подавлен грузом ответственности или чем там еще. Отлично. Но ты? У мифического архетипа нет... что ты такое? Неужто грибок? Нет, у архетипа нет грибка. Безусловно нет.

Значит, мальчик – новый архетип.

– Как литературно. Увы, драконы такого не заказывали. Итак. – Он поворачивается к Питеру Лиденхоллу. – Советую допить кофе.

Мэлори стучит костяшками по барной стойке. Все чашки разом разбиваются. Кофемашина издает вой – ее помпа разрывается, как несчастное сердце. Удар пришелся не только по стойке (прекрасной, уютно щербатой деревянной стойке), но и по моим собственным клеткам, по обычно столь прочному основанию. Во время стычки с Владычицей Озера на болоте я дал фундаменту пошатнуться, просто от перенапряжения, но сейчас изо всех сил удерживаю свою целостность.

Волшебник вновь опускает костяшки на барную стойку. Смерть вежливо стучится в дверь: «Извини, пора». Все кафе стонет, потолочная балка ломается. Снаружи кирпичи падают в канал. Вишневые деревья разом сбрасывают лепестки. Волшебник Мэлори – кудесник мяса, а я – всего лишь мясо.

Третий стук меня убьет. Ибо во мне есть драконий изъян, и все должно следовать дурацкому шаблону, даже моя собственная участь.

В кафе Траваньян стоит спокойно, положив руку Питеру Лиденхоллу на плечо. Питер допил кофе.

Третий стук меня убил бы – но он так и не раздался.

Новый комитет по противодействию волшебнику

Нас с Мэлори выбросило на ледник одновременно и одинаково грубо.

Ибо мы были не одни.

Лед скрывала клубящаяся пелена. Налетевший ветер ударил и по мальчику, и по волшебнику, так что оба зашатались.

Мгновение назад стояла ясная безоблачная ночь.

Именно ощущение ветра на лице и вернуло Мэлори из Айгенграу. Он обернулся и сквозь кружение снежной пыли увидел нависшие тени. Ариэль тоже их увидел, и сердце у него заколотилось. Неужели уже драконы? Он не готов.

Из метели выпрыгнула фигура в капюшоне, рывком оттащила волшебника от Ариэля и бросила на лед. Капюшон упал.

– Кей! – завопил Ариэль.

Волшебник задергался под скафандром и крикнул:

Однако Кей не заснул и не умер. Снадобье, приготовленное волшебницей Хьюз, разорвало тайную цепь Мэлори.

Кей уселся на брыкающегося Мэлори. Из метели возник мастер Гек, встал перед Ариэлем и увидел, что тот по-прежнему в его куртке и она ему уже почти по размеру. Он коротко кивнул и принялся связывать волшебника веревкой. Хорошей веревкой. Северной. Аутентичной.

Кей сдавил Ариэля в объятьях. Прежде им не было нужды обниматься, они всегда были рядом, спали на одной кровати. Теперь им надо было обняться. Какое счастье: Кей жив. Ариэль жив.

– Ты стал выше, – сказал Кей.

– А ты – только грязнее, – ответил Ариэль.

– Добирались нелегко, – сказал Кей.

Ариэль огляделся. Снежная пыль улеглась, и видны стали два сидящих на льду исполинских мотылька. От их крыльев поднимался пар. Управляли ими бобры: Гумбольдт и Агассис. Оба весело проверещали приветствия.

Еще одна особа слезла с мотылька и теперь приближалась к ним.

– Где Мэлори? – процедила мадам Бетельгауза. – Он жив? Отлично. Я пришла его пнуть.

Сразу за Бетельгаузой шла последняя участница Нового комитета по противодействию волшебнику.

Ариэль подошел к Дурге. Она не улыбнулась; скорее ее выражение можно было назвать опасливым. Странные энергии заискрились между ними.

– Как ты меня нашла? – спросил мальчик.

Дурга ответила:

– После того как ты улетел с волшебником, я вернулась в региональный офис.

– Тебя могли убить!

– Нет, они проголосовали против, хотя и с незначительным перевесом. Там я нашла Агассис и спросила, есть ли в реестре новости о тебе. Их еще не было – тростники медлительны, – так что я осталась. – Она помолчала. – Я упражнялась в дебатах, у них бывают специальные диспуты. Я доказывала, что бобры были правы, когда отказали нам в помощи. Теперь мне гораздо понятнее, что происходит в офисе. И я могу выстроить очень прочный тезис!

Глаза у нее сверкали.

Бобры развили технологию разом мощную и опасную: когда строишь аргумент добросовестно и рьяно, со всей искренностью, начинаешь в него верить. И что дальше?

– Агассис научила меня плести запросы, и я подавала их каждое утро и каждый вечер. Когда ты появился в реестре, мы знали, что информация устарела на недели. Мы отправились в тот же день! – Она не сумела сдержать улыбку. – Я летела на мотыльке!

Кей присоединился к ним и досказал историю:

– Они приземлились в Соваже. Сперва я Дурге не поверил, но она объяснила, что вы вместе проделали дыру в небе... Ариэль, мы в Соваже ее увидели, месяцы назад! Знал бы я, что это твоя работа...

Им никогда раньше не было нужды обниматься. Ариэль приник к брату, и мгновение Кей странно на него смотрел.

– Это от тебя так пахнет? Вау. Вау!

Покуда комитет опустошал его кладовую, Мэлори, поникши, сидел на льду, все еще связанный, спиной к стене дома.

Мадам Бетельгауза села рядом с ним.

– Ты расстроен, – сказала она.

– Нет, – прохрипел он. – Я уничтожен.

– Я помню тебя мальчиком, – сказала Бетельгауза. – Ты мечтал летать. И ты научился пилотировать самолет – поразительное достижение! И все же скоро тебе наскучило.

– Я никогда не был мальчиком. Это ложные воспоминания. Бетельгауза, ты тритон.

– Даже тритон в силах отличить подлинные воспоминания. Если они не мои и не твои, значит они откуда-то еще. Если бы я умела водить самолет, я бы ничего больше не делала. Отчего не полететь на запад, на другую сторону о...

– Прекрати. – Волшебник говорил очень тихо, но с нестерпимой горечью. – Бетельгауза, ты хочешь меня утешить, но единственное утешение ЖДЕТ МЕНЯ ТАМ!

К концу фразы он сорвался на крик и, заскрипев зубами, потянулся к пустому космосу.

Драконья луна горела в небе над ледником.

В странном кругу, который собрал Мэлори, активировался портал. Он был высотой с волшебников дом – жуткое отверстие, куда теперь с ревом устремился воздух, ибо портал открывался на лунную поверхность. По ту стороны все было четко очерченным и сверкающим.

Дурга вздрогнула. Сквозь портал видна была семиконечная цитадель драконов, исполинское клеймо на лике Луны. Она горела расплавленным металлом под прямыми лучами солнца.

– Ты пошел со мной добровольно! – крикнул Мэлори Ариэлю. – Скажи им, что хочешь идти. Нам пора!

– Я пошел добровольно, – ответил Ариэль, – но не потому, почему ты думаешь.

Мальчик обошел портал, ощутил тягу, с которой тот засасывал воздух. Портал, видимо, был сферическим, поскольку с любой точки оставался идеальным кругом, а вид Луны, такой яркий, что резало глаза, поворачивался.

– Сматываемся отсюда! – крикнул Ариэлю Кей. – Мотыльки доставят нас обратно в Соваж.

Дурга подошла к мальчику:

– Что ты задумал?

– Я не мог тебе сказать, потому что волшебник был рядом. Я в конце концов все-таки завербовал Змию. Или, возможно, она меня. Это замысел Ингрид.

– Тогда иди, – сказала Дурга.

Ее глаза горели, она была взволнована и напугана, и ее пробирала дрожь от великого вопроса антов.

Если бы Ариэль сделал, как хотел волшебник, принял роль, для которой был изготовлен, результатом стала бы его смерть. Я совершенно уверен. Даже если бы он не умер в буквальном смысле – если бы биологические процессы в его теле продолжались, возможно вечно, под приглядом драконов, – это все равно стало бы настоящей смертью: отсутствием событий.

И вот прямая противоположность: событие, не уступающее значимостью всему, что произошло с падения антов.

Ариэль шагнул в портал.

Создан для Луны

Вот что мне запомнилось лучше всего: раскрытый рот мальчика, слюна испаряется с его языка.

Первый шаг Ариэля на обширный плац. Хлопок упавшего давления.

Ариэль на поверхности Луны. Живой. Он никогда не мерз и не особо нуждался в воздухе, потому что Мэлори создал его для Луны.

За плацем – ярко освещенный дворец, конфетный, идеальный. Воздвигнутый из реголита драконом Сидераль специально для него.

Позади громада семилучевой драконьей крепости, много больше дворца. Фрактальные формы, дьявольское кружево. Каждая ниша залита светом: спальня ребенка, который боится темноты.

Резкость лунного ландшафта; то, как даль не растворяется в дымке.

Звуки вместо ожидаемой полной тишины, ибо Ариэль с пугающей четкостью слышал хруст и толчки собственного тела.

Шаг вперед. Стук, хруст. Прилив уверенности.

Земля: огромная, целиком в тени, лиловатая от пыльной завесы. Синеватый мрамор с белыми прожилками. Очертания континентов изменились – океан отступил.

На краю планеты, у терминатора, громоздятся жутковатого цвета завихрения высотою с континент.

Немыслимый, колоссальный шторм-исполин.

Ворота идеального дворца гостеприимно распахнуты. Обещание исполненного сюжетного шаблона. Власти. Определенности. Упоения.

Звезды: яркие-преяркие. Вид через проделанную Дургиным кораблем дыру не подготовил мальчика к этому зрелищу. Земля и Луна, камешки в космосе.

Космос, чертог бездонного света.

Главный вопрос антов: что будет дальше?

Каждый шаг – прыжок. Дышать нечем – но Ариэлю это не мешало. Как будто ты под водой.

Ворота идеального дворца, открытые, ненужные.

Прыжки превратились в огромные скачки. Восторг.

Давай, Ариэль. Выполняй задачу.

Жуткие аватары дракона Матадора, присыпанные лунной пылью, ветшающие. Забытые либо ждущие.

Сверкание пылинок в резком свете, их танец стохастичен, как у листьев осины, как у бликов на воде в Вирде.

Слово, вновь и вновь: ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

Тень ползет по лунной поверхности... ближе... ближе... Солнце исчезает за Землей! Затмение! Внезапная растерянность Ариэля. Нельзя медитацией вызвать затмение... или можно?

Тень накрывает его. ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

ЖОЗМ.

Чудесный день в Айгенграу. Шесть драконов в кафе.

Шесть драконов в разрушенном чертоге.

Шесть драконов на мостике хрустального корабля.

Приветствие дракона Сидераль; это она заказала создать Ариэля, чтобы через него повелевать другими. Добро пожаловать, государь мой.

Дракон Сангреаль: Сидераль, что ты натворила?

Лицо дракона Сангреаля, когда тот узнаёт в жизни Ариэля сюжетный шаблон и понимает, в какой опасности он сам. Если архетип приказывает, он должен повиноваться. В первую очередь он. Ибо в Сангреале истории укоренены глубже, чем во всех остальных драконах.

Ариэль: Я пришел не затем, чтобы стать вашим королем. Вместо этого я принес дар от Змии Ингрид, если вы его примете.

Дракон Сумерки (заинтригованно): От Усаги?

Ариэль: Она живет на Земле, и она счастлива.

Шесть драконов на шести тронах, вид у всех, надо сказать, препаршивый. Жертвы рекордного недосыпа в истории планеты.

Дракон Барбуз в полосатом одеянии (опасливо): Это меч?

Дракон Матадор (с жаром): У него есть имя? (О, только бы у него было имя!)

Ариэль: Да. Имя этому мечу... Сон!

Тяжело добытый опыт Змии метеором врывается в сорокатрехмиллиономерную область мысли. Баллистический удар опыта, доказывающего: жизнь может быть иной.

И вовсе не нужно прикладывать такие мучительные усилия.

Ариэль скачками несется прочь от цитадели, видя перед собой только портал – дверь обратно на Землю. Избыток углекислого газа в крови все же его настиг. Он не был роботом. До того, как волшебник создал его для холодной Луны, теплая планета создала его для себя.

Земля над головой, в синяках, закрытая тенью. Какой шторм!

Портал. Последний взгляд на лунную поверхность, где тихо-мирно гасли огни.

Ариэль с Земли

Они улетели на мотыльках. Ариэль и Дурга сидели за спиной у Агассис. Когда приблизились к долине, мальчик указал бобрихе на язык ледника, и она совершила посадку возле пещеры, ведущей к гробнице Альтиссы.

Дурга вошла туда одна. Вместе с Альтиссиным телом (которое, вероятно, было уже в плачевном состоянии) там по-прежнему оставалась часть меня – бо́льшая часть. Она ничего не знала про «Светобег и тенедрожь», про Вирдский университет или про мостик хрустального корабля.

Дурга вынесла из гробницы сокровище – Альтиссин пояс, который Ариэлю следовало взять с самого начала вместо дурацкого меча. Пояс был великой бронею антов – он может останавливать кровотечение, нейтрализовать яды, а в критической ситуации обеспечивает невероятный прилив энергии. Дурге он был велик, но она рассчитывала до него дорасти.

Дальше Ариэль и Дурга не полетели, а пошли по тропке к Соважу. Девочка вдыхала сырой и холодный лесной воздух. Смотрела на исполинские сосны. Почесывала плечо.

Селяне разобрали замок Соваж, намереваясь построить что-нибудь более практичное, менее косплейное. Значительную часть камня отвезли в Кром Вариа. Теперь у селян был на Сырьевой площадке общий лицевой счет с большим положительным балансом.

Рыцари радостно вернулись к прежним сварам. Бард Джесс распрощался и ушел по Кромскому тракту искать новых слушателей. Мастер Гек и мадам Бетельгауза построили себе в сосняке уютную избушку. Бетельгауза обзавелась блендером.

Ариэль вернулся к последним остаткам Смертельной крепости и спросил Людовода, не хочет ли тот переехать. Болотную мумию очень почтительно и бережно перенесли в Соваж, в маленький домик, где пчелы и селяне часто ее навещают.

Гумбольдт ускорил развитие Болота образцового содержания. Через какую-то сотню лет, пообещал бобр, мох погребет под собой башню Людовода и Смертельная крепость наконец исчезнет.

Драконья луна убывала, и впервые за одиннадцать тысяч лет ее лик действительно потемнел. Свет семилучевой цитадели погас. Драконы погрузились в сон, чтобы восполнить многие тысячелетия безумия.

Однако ни один сон не длится вечно, и что́ драконы сделают, когда проснутся, не ведомо никому.

В Кроме Вариа снесли старую лапшичную и поставили на ее место корабль Дурги. «Альтамира» как родная вписалась в постоянно меняющийся городской пейзаж.

Корабль стал штаб-квартирой Комитета про противодействию драконам. Здесь к Дурге присоединился Кей, а с ним – Гал и Перси. Оруженосцы усиленно изучали хореографию (к которой у них был природный дар) и пение (к которому у них дара не было), ибо Дурга задумала создать самое убойное оружие среднеантской эпохи – бой-бэнд.

На Сырьевой площадке девочка отыскала запасы стеклянных дисков из тех, какими пользовались длиннорукие обезьяны. На них она скопировала золотую фильмотеку антов и начала распространять ее в городе, сперва понемножку, чтобы создать дефицит, а значит – ажиотаж. Сработало: люди начали ремонтировать старые телевизоры, чтобы смотреть кино. В фитнес-клубе волшебника Корбеля прозрачные бодибилдеры открыли для себя Арнольда Шварценеггера, на каждом этаже дома «У Майка» поэты спорили о Сатьяджите Рае, и по всему городу, во всех районах странные и нежные видения «Студии Гибли» возвращали себе заслуженное бессмертие.

И не только классика распространялась с космического корабля. Дурга отрядила Барыжника добывать не мусор, а свежую информацию. В студии «Альтамиры» он с помощью девочки записывал громогласные и сенсационные новостные подкасты, а она копировала их на стеклянные диски и распространяла на ночном рынке. Ру Ганглери стал знаменитее прежнего.

Короче говоря, Рокея Дурга Дарвин приступила к увлекательной небыстрой задаче – изобрести СМИ.

Прореха в небе заметно затянулась, но звезды по-прежнему сквозь нее светили: окошко в реальность. О ее появлении и значимости рассказывали истории, но Дурга в них не упоминалась.

Пропагандистка была слишком для этого умна.

Она поняла, что мифотворчество Плана «Зет» оказалось лажей. Никого не интересовал прилет на землю спящей принцессы. Поэтому Дурга убила эту персонажицу и воспользовалась другой историей.

Она назвала его Ариэль Пепельный Свет в честь мягкого свечения Луны, когда в новолуние Земля отражает на нее солнечные лучи. У себя в студии она упихала пережитые мальчиком опасности и победы в гладенькую убедительную арку и анимировала каждый эпизод в четком 3D. По всему Кромскому тракту, в Варии и Фортуне, в Делекте и Аморе, даже в Арене смотрели новый телесериал, самый топовый за последнюю тысячу лет, если не больше. Там рассказывалось, как Ариэль Пепельный Свет бежал из темницы безумного волшебника, как овладел новой магией, чтобы продырявить небо, как убил (или почти убил) дракона своим мечом Локальный Максимум.

Название было почерпнуто из списка знаменитых мечей на борту «Альтамиры» и выбрано после проверки на фокус-группе из числа потенциальных сторонников на ночном рынке.

– Меч назывался Сон, – возразил Ариэль.

– Скучно! – ответила Дурга.

Последняя дочь антов вышла на связь с волшебницей Хьюз – поначалу осторожно. Хьюз вела себя аккуратно и уважительно, так что скоро завоевала доверие Дурги. Волшебница и ее деликатная ученица стали первыми девочкиными друзьями в Кроме Вариа. Волшебница не жаждала ее крови – по крайней мере, сразу. Все трое просто разговаривали, и Дурга рассказывала женщинам, каково было существовать в теле до Дикой охоты.

Хьюз повернулась к Фессалии и сказала:

– Ты станешь первой волшебницей новой школы.

То, что у Дурги не было чародейского знака, отличало ее от остальных горожан, а она не хотела выделяться – ее новая роль требовала незаметности. Посоветовавшись с Хьюз, она выбрала себе знак и почти каждое утро рисовала его карандашом для век. Обычно чародейский знак на лице человека обозначал его создателя, поэтому Дурга решила отдать дань своему происхождению. Знак у нее был такой:

И секруны эти означали С-Ф, то есть Сан-Франциско.

Ариэль пригласил Кловиса вместе с ним отправиться в Вирд по Кромскому тракту. По дороге мальчик дал роботу полный отчет о прилете Дурги и о роли, которую сам робот в этом сыграл.

– Я всю дорогу слушаю рассказы, – объявил Кловис. – Я иду со знаменитостью. Я – часть истории. – Он крутанул головой на триста шестьдесят градусов. – Я знаменитость?

В Вирде Ариэль занырнул в Прозрачный водоем. В глубины колодца его не тянуло, и он подозревал, что никогда не потянет. Коврика для пикника на дне водоема не оказалось – парк исчез навсегда. Вместо этого Ариэль попал в кафе, напомнившее ему Айгенграу. Столики стояли на тротуаре, по которому двигались модно разодетые пешеходы. Возможно, это был Милан.

Ариэль рассказал Ингрид, что произошло на Луне. Он объяснил, что оставил ее подарок там: меч, воткнутый в лунный грунт, идея, вошедшая в сознание ее старых товарищей. Он поведал, что некоторые драконы вздохнули. Что дракон Сумерки заснула с улыбкой.

Ингрид кивнула и начала было говорить, но губы у нее задрожали, из горла вырвалось рыдание – от сожаления, от стыда.

– Мне надо было сделать это раньше. – Она судорожно выдохнула и кое-как выдавила улыбку. – Но тогда я не знала никого, кто собирается на Луну!

Ингрид, она же Змия, она же Усаги – драконица, рискнувшая всем, чтобы научиться жить.

Я наконец понял: история не началась заново с того, что Ариэль вынес меня из Альтиссиной гробницы, или с его бегства, или с любого из последующих событий. Настоящая история только-только начиналась сейчас. Начиналась с выбора, который делают не из страха или необходимости, но из любознательности и солидарности. То были двигатели антов, краеугольные камни их коопераций. Я устыдился, что мог забыть.

Боязливый не действует; боязливый надеется, что вообще ничего не произойдет.

Я говорю это сочувственно. Я жажду перемен, бурного потока событий, но и страшусь его, страшусь на каждом шагу. Я с трепетом смотрю, как открывается люк в головокружительную тьму. Меня манит безопасность воспоминаний. Мне повезло встретить кое-кого любознательного, неуемного, романтического и, самое главное, храброго.

Ариэль Пепельный Свет – так назвала его Дурга, но то было не настоящее его имя. Он называл себя Ариэлем де ла Соважем, однако лес и замок остались позади, так что и это имя ему уже не годилось. Он рос, набирался уверенности, и я надеялся, что он станет Ариэлем Антским, наследником цивилизации, которую я любил. Надеждой этой я подготовил себе разочарование, знакомое каждому родителю в истории.

Мир был нов. Он принадлежал исполинским мотылькам и бобрам-администраторам, роботам-пилигримам и расплывчатым ученым. То была главная его черта: куда ни глянь, пышным цветом цветет странность.

Он мог быть только Ариэлем с Земли.

Холодное утро в Айгенграу. Стук шагов на тротуаре.

Питер Лиденхолл рисует в блокноте почеркушки. Траваньян спорит с воспоминанием о своем любимом противнике. Я продолжаю устранять ущерб, причиненный волшебником. Работа долгая и кропотливая: в фасадах большие трещины, и даже Питер не знает, как починить сломанную кофемашину.

Звякает колокольчик над дверью, входят Альтисса Пракса и Кейт Белкалис. Они снаряжены по-походному: большие рюкзаки, удобная обувь.

Кейт никогда, ни разу в жизни не ходила в поход.

Они отправляются в туман, объясняет она.

– Хронист, ты чудо, – говорит Кейт. – Ты почти такой же сложный, как драконы. И поэтому... мы уверены, в тебе есть многое помимо этого квартала. Хотя, – торопливо добавляет она, – здесь чудесно!

Даже моим воспоминаниям наскучили мои воспоминания.

– С появлением волшебника открылись новые пути, – говорит Альтисса. – Мы отправляемся их исследовать.

И тут наконец, после одиннадцати тысяч лет, она улыбается: разворачивает знамя, которое несла перед каждым приключением, каждой невозможностью. Она улыбалась, когда вступала в ряды операторов, когда сражалась с аватарой типа «Клинок», когда стартовала к Луне.

Альтисса вскидывает руку в шутливом военном салюте, а Кейт посылает мне воздушный поцелуй, и двое из моих любимейших людей уходят вместе в полуразрушенный сон.

Я смотрю, как они идут вдоль канала и пропадают вдали. Все вишневые деревья стоят голые. Затем возвращаюсь и тяжело сажусь рядом с Питером.

– Некоторые из нас направляют поиски вширь, некоторые – вглубь. – Он показывает свой блокнот – ничего не понять. – Ты делаешь и то и то. Поэтому ты хороший хронист, и потому-то ты... неповторимый. Не бойся. Я никуда не уйду.

В тот день в своей квартире над кафе я начал мой черновик. Я написал это все, не зная, для кого. Хотя у меня есть замыслы и надежды. Вот одна.

Пусть это будет последняя книга антов, чтобы продолжение, если оно случится, стало первой книгой чего-то нового.

Агассис пригласили в головной офис «Светобега и тенедрожи» предложить план сотрудничества с Вирдским университетом. Это было волнующе и страшно; формы, в которые сплетались тамошние аргументы, изумляли размерами и адской сложностью.

В Вирде Агассис уговорила Лаврентиду отправиться вместе с ней. Ныряльщице теперь предстояло научиться полету. Неподалеку от университета они взобрались на мотылька. Длинные сухие стебли полевых цветов ложились на землю от биения его огромных крыл.

Ариэль махал руками и вопил, пока мотылек с ученой и бобрихой не пропал вдали.

Он пошел на обрывы Вирда. Внизу с ревом бился о камни прибой. Посол штормового компьютера вспышками передавал из серой мглы сообщение, в котором, несмотря на все уровни криптозащиты, явственно читалась паника. Ариэль тогда еще ничего не знал о штормовом компьютере, хотя со временем узнает все и доберется до его тайного ядра. И когда он смотрел с западного побережья, на языке у него вертелся вопрос, который я с таким жаром задал после спасения из гробницы и не перестану задавать, покуда есть дыра в небе и меч в Луне, а поскольку Ариэль все еще был мальчиком, которому столько предстояло сделать, мы задали этот вопрос вместе, выкрикнули главный вопрос антов: