Яна Половинкина

Карнавал теней

Иллюстрация на переплете shinobochka

© Половинкина Я., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

1

Праздник

Никогда прежде не видел я такого праздника. И не увижу больше. Цветные полотнища реяли вдоль галерей из белейшего мрамора, а над опрокинутыми мостами скользили по воде разукрашенные лодки. Целые оркестры дни напролёт плыли, тревожа мелкую рябь Царицы – Адриатики. А небо над морем переливалось всеми оттенками перламутра.

Праздник на водах, праздник посреди вод. Нескончаемое веселье.

Глядя на всё это великолепие: на молодцов в сарацинских тюрбанах, на пленительные улыбки дам, трудно было поверить, что вскоре тяжёлым и печальным гулом колокол Сан-Марко возвестит Великий пост.

Но покамест в ликовании людей и волн не было раздора. Пели все, и пело всё. Казалось, если заткнуть уши, так и хлынет в душу волной канцона^[1]:

Проворные акробаты и жонглёры сновали по улицам. Ухари^[2], закрыв полумасками лица, дразнили кокеток. Поговаривали даже, что сам мессир чёрт выбирается по такому случаю из тёплого пекла и, нацепив бауту^[3], бродит по городу, смущая христиан.

Но об этом я ещё скажу вам в свой час. Я – Алонзо Фортеска, сын и наследник старого графа. И вся эта печальная и поразительная история... случилась из-за меня.

А всё началось за неделю до Жирного вторника^[4]. В городе объявился молодой дворянин, соривший деньгами, как ростовщик на смертном одре, и бранившийся так, что краснели неаполитанские матросы. Много такого люда стремилось в светлую Венецию, но этот... Этот нахал назвался моим именем.

Представьте себе: всё это я узнал много позже. И каково было услыхать молодому человеку из приличной семьи, что некто, во всём подобный синьору Фортеска, бесчинствует и пятнает имя дворянина!

Подумать только! С песнями и скрипичным воем негодяй водил по кофейням гребцов и пьяниц, бездельников и чудаков, где, угощая их от моего имени, провозглашал:

– Вы ещё не слышали о синьоре Фортеска?! Это что!

Особенно занимала наглеца собственная, тьфу, то есть моя, слава. Самозванец и лестью, и хитростью, и вином стремился выведать, что же я делал в городе до его появления. Фальшивая монета, решившая лукавым блеском затмить полновесный дукат^[5]. Жалкая ревнивая тень!

Но вот однажды вечером случилось самозваному синьору Фортеска угодить в переплёт, из которого он чудом вышел живым.

В маленькой кофейне, где курили длинные трубки гребцы да отдыхали матросы всех языков и племён, товарищи, которых привёл самозваный Фортеска, устроили подлинный шабаш. С чего всё началось, никто не помнит. Конечно, мой двойник напоил своих дружков от души, и не кофе, а настоящим бургонским. От такой амброзии развязались языки, а дальше... То ли пьемонтцы^[6] не поладили с ломбардцами, то ли неаполитанцы возмутились и ответили на ругань руганью, неприличной для христиан.

Косая Роза, хозяйка кофейни, громким криком призывала соседей в свидетели, что её честный дом превращают в свинарник, и взывала о помощи к Божьей Матери и всем святым.

Но когда она получила пощёчину от забулдыги, господин Фортеска, виновник всего безобразия, нахлестал шпагой своего дружка и выгнал его вместе с другими проходимцами, коих сам привёл.

После этого всё ненадолго затихло, юноша уселся за столик, попросив как ни в чём не бывало хозяйку принести воды.

Женщина с поклоном ответила:

– Да, мессир!

А вышла, утирая слезы передником.

Юный Фортеска (пусть уж носит имя моё, пока правда не выйдет) закрыл руками бледное лицо.

Душная комната перед ним исчезла на миг; пропали косые взгляды, и сгинули все, кто сидел вокруг, негодуя, возмущаясь, завидуя. Табачный дым плыл клубами в промозглом ночном воздухе, и запах соли примешивался к запаху пота. Обрывки разговоров едва касались разгорячённого слуха синьора Фортеска; даже если бы бесплотные духи спустились и поведали ему о смертных судьбах, это не тронуло бы юношу.

– Вы слышали? Да! Сущий дьявол. Мессир Скьяри проткнул его, точно сноп сена, а хоть бы что! А потом доблестный муж снёс голову нелюди. Башка свалилась, точно гнилой кочан, а чёрт поднял её и...

– Ну тебя! Чего не покажется от разговенья! Молись святому Тверезию Непочатому!

– Сам молись! Говорю тебе: видел! Уж и нечисть понаехала на бестрепетное наше житьё! Ах, грехи!

Юноша тряхнул головой, словно пытаясь отогнать дурное видение. И тут увидел перед собой сухопарого незнакомца в цветастом плаще. Он шумно опустился на стул, шурша пёстрым шёлком, и глиняную кружку с водой со стуком поставил на стол.

В первый миг юноша обмер: хищная маска с длинным птичьим носом уставилась на него, а под маской будто ничего и не было. Только пустота. Но, присмотревшись, молодой дворянин понял, что некто закрыл высоким воротом рот и подбородок.

Юноша кисло улыбнулся.

– Что вам угодно? – спросил он, а про себя невольно подумал: «Будто и впрямь чёрт!»

– Чтобы вы ушли, – тихо ответил незнакомец. Голос у него был мягкий и вкрадчивый, но притом глубокий. Казалось, чем дольше его слышишь, тем больше хочется слушать.

– А если я не уйду? – хмыкнул юноша и потянулся к своей кружке. Всё это представлялось ему не более чем дурной шуткой.

Незнакомец опередил его и придвинул кружку к себе.

– Уйдёте, – холодно молвил он, – вы дурной, негодный мальчишка, который, к сожалению, носит шпагу. Я бы вас выпорол. Что вы хватаетесь за эфес? Я с вами драться не буду, просто вышвырну вон, как щенка. Или вы всё-таки уйдёте?

Что-то было странное и в голосе этого человека, и в самом его одеянии, сшитом из лоскутов золотого и чёрного шёлка. Молодой Фортеска, вскочив из-за стола и стиснув побелевшими пальцами эфес шпаги, толком не знал, что делать. Если долго смотреть на то, как золотые обрезки переливаются среди траурно-чёрных, может показаться, что в полумраке прокопчённой комнаты пробежала лёгкая рябь золотистого лунного света.

Почему так спокоен этот ухарь? Будто на самом деле может позволить себе говорить что угодно кому угодно, а потом просто растает. Выпороть дворянина, как паршивого щенка! Хорошая шутка!

Вся кофейня охнула, когда юный Фортеска схватил глиняную кружку и окатил незнакомца водой.

– Я не стану выслушивать проповедь человека, который собственного лица боится! – с издёвкой крикнул юноша.

Тогда многие заметили, что голос у него будто сорвался на визг.

– Покажите лицо, синьора одалиска^[7], или вызовите меня на дуэль! Что вам страшнее? Алонзо Фортеска к вашим услугам.

Незнакомец медленно поднялся, он вздрогнул, будто от боли, и... отшатнулся от стола. Затем отвернулся.

– Мессир, не желаете ли... – пролепетала косая Роза, собираясь предложить гостю полотенце.

Но тот жестом отказался. Кавалер Домино (пускай незнакомец зовётся так, пока не выпадет более счастливый случай) произнёс:

– Я Лодовико Скьяри. Завтра. За церковью Спасителя, в третьем часу ночи. Идёт?

Юноша приоткрыл рот. Безусый, тщедушный, Фортеска побелел, но не от страха, от гнева. Он вызвал на дуэль сущего чёрта, может, с ним и шпаги нельзя скрестить, а тут эта маска без лица ещё спрашивает: «Идёт?»

И тогда Фортеска не выдержал:

– Какого пса вы мне предлагаете биться завтра? Почему не сейчас! Отвечайте, трус, или вы сбежать удумали? Что изменится от того, что день пройдёт?

Тут кавалер Домино обернулся. Птичья маска с длинным острым носом казалась теперь какой-то нелепой и совсем не страшной. И почему бы не расстаться с ней?

– Я надеюсь, – грустно произнёс кавалер Домино, – что за день изменитесь вы. Ведь и о душе позаботиться можно.

Медленно волоча за собой пёстрый плащ, точно королевскую мантию, он покинул кофейню. Никто не преградил ему путь. А Фортеска оторопело смотрел уходящему вслед. Сколько раз он слышал подобные речи! Отчего же тогда впервые у него мурашки от них?

Очнулся юноша, только когда за спиной кто-то присвистнул:

– Скьяри?! Да неужели тот самый?!

После этого Фортеска позабыл обо всём на свете. Он вырвался на улицу, и холодный воздух обжёг ему горло.

Мерно в ночной тиши бились волны о каменный парапет. Скрипели лодки, а какой-то матрос, приобняв свою милую, шёл, распевая пьяную песню. Огромная луна, похожая на яичный желток, низко висела над морем.

Незнакомца не было нигде. На чёрной воде лёгкая рябь лунного света напоминала его шёлковый плащ. И если только был на земле этот чёрт, он подождёт обидчика.

2

Скьяри

Утро не принесло покоя самозваному господину Фортеска. Жил он крайне скромно, вопреки своей дурной славе, в маленькой гостинице, что приютилась между цирюльней и прачечной. А на завтрак его ожидал кусок чёрствого сыра.

Было слышно, как на улице звенят детские голоса и мерно плещутся мутные волны. Через силу Фортеска улыбнулся: и бедность бывает прекрасна.

Даже обшарпанные стены яркое солнце обращало в красочные шпалеры. А белые сорочки трепетали флагами на ветру, в то время как их отражения в воде походили на лебедей.

Если бы сам Великий Дож пожелал вызолотить черепицу и сложить стены здешних хижин из мрамора, той красоты, что отзывается на каждый мимолётный взгляд, полный сочувствия, не стало бы в помине.

Фортеска покинул гостиницу и пустился в путь по городу, ещё сонному и притихшему. Искоса поглядывая на своё отражение в воде, юноша невольно поймал себя на мысли, что хочет запомнить город таким: прохладным и чистым, и столь умиротворённым, словно море приворожило его.

Нет, дело не в том, что не хотелось умирать нынешней ночью. Хотя помирать весьма скверно.

«Проклятый Скьяри, – еле слышно бранился юноша, – можно подумать, ему охота, чтобы я стал убийцей! Оскорбил и сам нарвался на оскорбление! Будто мало мне было бед без него? Ну да теперь поздно. Поздно. Эх, кто просил тебя лезть не в своё дело, носатый чёрт?»

Утро всё длилось и длилось. Фортеска, не глядя, отдал два дуката гребцу, чтобы посмотреть на церковь Спасителя, возле которой его ожидала встреча.

Город с куполами соборов, мраморными аркадами, смехом и разноцветьем будто сам плыл навстречу юноше. И Фортеска притих, погрузившись в свои мысли.

В конце концов, ему пришло в голову, что прав был человек в птичьей маске: всякое может быть, а раз так, пусть душа потешится. Ведь жизнь, как и всякий праздник, с нами не навсегда.

И Фортеска от всего сердца дал себе зарок посмеяться напоследок. Но всё равно невыразимая тоска ещё лежала мутным осадком на дне его души.

На площади Сан-Марко шло нескончаемое представление. Сладковатый запах жареных каштанов и пряного вина согревал нутро лучше хорошего обеда, а весёлый смех девки Смеральдины пьянил сильней, чем хмель.

И пока христианский люд хохотал над глупостью старика доктора, чью дочку хитрый Бригелла уводил под крыло своего господина, молодой синьор Фортеска бродил среди людей точно призрак. Увы, маски не веселили его, напротив, в каждом, кто надел бауту, будь то лавочник или актёр, мерещился юноше тот носатый дьявол, посетивший его ночью. Кавалер Домино.

Будь он неладен!

Под медленный бой колокола юноша не заметил, как очутился почти у самого собора.

Фортеска вымученно улыбнулся. Крылатый лев, распростёрший крылья на восток и на запад, озирал с высокой колонны свой царственный город. Но мудрость его была спокойна и безучастна к людской слабости.

– Синьор Скьяри! Проходите, проходите, синьор, я вас не узнал.

Заслышав это имя, молодой Фортеска вздрогнул всем телом и обернулся. Он увидел человека, красивого и, без всякого сомнения, благородного. Рядом с ним шла дама в роскошном платье цвета красного вина. Лицо её было скрыто полумаской, но всё же от одного взгляда на неё захватывало дух. Фортеска, поборов омерзительную дрожь, бросился им наперерез.

Преградив кавалеру и даме дорогу, юноша низко поклонился, да так, что шляпой невольно коснулся мостовой, и быстро заговорил:

– Приветствую вас, почтенные! Правда ли то, что я слышал? Вижу ли я перед собой благородного господина Лодовико Скьяри?

– Да, это я... – оторопело произнёс щёголь, поглядывая на юношу так, словно он был надоедливой мошкой.

– Превосходно! – заявил Фортеска и гордо приосанился. – Теперь я вижу вас и готов сделать вам предложение!

Юноша глубоко вздохнул и выпалил:

– То, что сказано маской, пусть будет сказано маской! Первое оскорбление мной прощено. Если вы согласитесь с открытым лицом скрестить со мной шпагу, мы разойдёмся после первой царапины, и я сочту вас другом. Вы согласны?

И тут юноша увидел, как Скьяри побагровел. Сначала покраснела его шея, потом на лице проступили красноватые пятна, совсем как у старика.

– Но я вас не оскорблял! – прошипел Скьяри, поджав губы. – Я впервые вас вижу, синьор, и мне нет дела до того, с кем вы могли схлестнуться.

Теперь уже юноша залился по уши краской стыда. Возможно ли, что незнакомец... просто обманул его? Нет, только не это! Нельзя же вот так, ни за что, прослыть дураком!

– Вы сами назвали мне своё имя, Лодовико Скьяри, – ледяным тоном отчеканил молодой Фортеска, – и оскорбили меня дважды, назвав дурным мальчишкой и отказавшись драться со мной. Не лгите. Маска не избавит вас. Вы дадите ответ.

Видно было, что Скьяри хотел возразить на это, но слова замерли у него на языке. Он выпучил глазищи и глотал воздух, точно рыба, которую вытащили на сушу.

– Я не знаю вас, юноша, и не ж-желаю знать! Ищите где угодно своего обидчика, я здесь ни при чём!

С этими словами вместе с прекрасной дамой, так и не проронившей ни слова, синьор Скьяри поспешил удалиться от глаз любопытных.

Молодой Фортеска стоял ни жив ни мёртв, стискивая до боли эфес шпаги. До его слуха уже долетали едкие смешки и колкости про беспутных юнцов.

Почти что жалобой показался самому Фортеска гневный крик, вырвавшийся из его груди:

– Не смейте мной пренебрегать! Я дворянин и мужчина, а вы... Я точно убью вас, Скьяри, сегодня ночью.

Но никто не обернулся. И, чуть ослабив тугой шейный платок, юноша надвинул шляпу на глаза.

3

Клинок Грации

Вернувшись в свою каморку, молодой синьор Фортеска ощутил полнейшее отчаяние. Лучше драться на дуэли с самим дьяволом и проиграть, чем стерпеть усмешку труса, что останется безнаказанным. И так ли уж важно, в маске он или нет? Незнакомец или щёголь обманул мальчишку?

С какой радостью встретил бы юноша высокомерного красавца Скьяри за церковью Спасителя! Но надежды на то, что нахал придёт, уже не было. Может статься, он, Фортеска, простоит как чучело до самого рассвета, дожидаясь противника.

При этой мысли слёзы едва не выступили у него на глазах. Нет! Что угодно: рана или даже смерть много лучше, чем это презрение! Мальчишка, мальчишка, только и всего!

А ведь, очнувшись от потрясения, снова бросился молодой Фортеска разыскивать этого Скьяри. Расспрашивал о нём люд всякого звания. Одни говорили, что видели великолепного господина с дамой ослепительной красоты, но всё как-то мельком, и поведать тут нечего. Со всего света стремятся в город несмолкаемого веселья благородные и богатые гости.

Другие насказывали самые невозможные небылицы о господине Скьяри, который ходит сквозь стены, надевает, словно маску, чужое лицо, дерётся, как сущий дьявол. Да к тому же появляется, где захочет, и знает про всё, что творится в городе: хоть в церкви Вознесения, хоть на совете Десяти. Не иначе, с чёртом водит дружбу.

«Действительно, – подумал синьор Фортеска с горькой усмешкой, – только чёрт его и знает, этого Скьяри!»

И лишь один пожилой лодочник, широкоплечий и сутулый, пригубив от щедрот молодого господина подогретого вина, презрительно расхохотался:

– Это не тот ли Скьяри, который старше лучшей бутылки в папском погребе? Лицо с кулачок, сморщенное, точно гнилое яблоко, а нос на зависть старой ведьме: того и гляди клюнет тебя! Знаю, как же, мессир! Я как-то вёз этого дрянного ломбардца; случись мне везти его снова, я утоплю старикашку в Гранд-канале, ей-богу. Как он вцепился в свои медяки! Да боюсь, вода не примет нечестивца, поплывёт в Адриатику точно дрянное бревно, худой человек. Да! Это же сущий Панталоне, клянусь вам, мессир, с жёлтыми глазками и жадным нутром, и притом ещё заглядывается на хорошеньких девчонок! Тьфу, нечисть!

Хотя молодой Фортеска наслушался немало пошлостей и грубостей, водя дружбу с гребцами и оборванцами всех мастей, его смутила подобная речь. Но ничего не стал возражать юноша. В самом деле, не принял ли он за чистую монету проделки маски, от которой ни имени, ни правды не приходится ждать?

О, Царица на водах Адриатики! Вечно любуешься ты отражением своим, но есть ли хоть что-то подлинное за стенами твоих дворцов?

Юный синьор Фортеска встрепенулся, когда в его дверь постучали. Он не ждал гостей, ибо не было у него ни друзей, ни близких в этом городе. Потому с тревогой и удивлением встретил пажа, богато одетого, но тоже носившего маску.

Паж принёс ему благоуханное письмо от неизвестной дамы. Почему-то синьору Фортеска пришла на ум та женщина в алом платье, что гордо следовала рядом с господином Скьяри и не проронила ни слова.

И юноша не ошибся. Даму звали синьора Грация, об остальном она умалчивала чести ради и просила, нет, умоляла, принять её приглашение, и тогда верный паж укажет к ней дорогу.

Неприятный холодок пробежал по спине молодого Фортеска. Сколько же масок в городе? Как знать, кто мог проследить его путь? Но тут же юноша отогнал от себя эти мысли. Право, кому нужен беспечный юнец, затерявшийся среди бесконечного праздника?! А всё-таки кому-то же он понадобился.

Однако, вспомнив наставления отца, юноша препоручил себя Мадонне и сказал пажу:

– Идём.

А сам подумал, что если совсем недавно собирался сразиться с чёртом, то не годится и отступать перед женщиной.

Уже начинало смеркаться. Сиреневая дымка окутала город, и тёмными глыбами возвышались дома и дворцы над водой. Золотой свет, лившийся из бесчисленных окон, плясал на мелких волнах. Весь мир словно закутался в бесконечный плащ Домино. И юноша с замиранием сердца думал о том, что плывёт навстречу неразрешимой тайне.

Больше всего ему не хотелось верить, будто всё приключившееся случайность, плод глупой шутки.

Потому, когда лодка, наконец, причалила, молодой Фортеска первым ступил на землю. Стоило ли говорить, что место было ему неизвестно?! Ночь, лунная и ясная, полная звёзд, совершенно преобразила город. Не узнать было в нём ни единого дворца и ни одного человека.

Десятки фонарей золотыми дукатами скользили вдоль мостов и каналов. Смех, шутки, пение звучали отовсюду, но в то же время казалось, будто поют и шутят не люди, но камни и волны, а то и сам город. Шустрые тени бежали по стенам вослед наряжённым господам, словно желая вкусить мимолётной радости человеческой.

Тут юноша заметил, что ливрейный арап^[8] распахнул перед ним дверь и давно дожидается, когда гость войдёт за своим провожатым.

И молодой Фортеска вошёл. Сначала ему показалось, что он провалился в сырой полумрак, точно ребёнок в колодец. Но впереди звучали мерные шаги пажа, ступавшего по ковру, и вскоре они миновали тёмную залу и вышли вновь под звёздный свет, на широкий мощёный двор, озарённый луной, где стояла каменная фигура дракона, высунувшего безобразно длинный язык, словно собака от жары. Отчего-то юноша испытал жалость при виде чудовища, но, опасаясь отстать от провожатого, ускорил шаг.

Откуда-то доносились смех и звон бокалов, но понять откуда, было нельзя.

«Какой странный дом, – подумал Фортеска, – не похожий ни на один в этом городе! И какой же большой!»

Следующую дверь, огромную и тяжёлую, из красного дерева, распахнул перед ними усатый ряженый в сарацинском тюрбане. Точь-в-точь Голиаф из книги, что в детстве читал Фортеска. Но странно, что стоило этому страшилищу хлопнуть в ладоши, как дверь отворилась сама.

Юноша и провожатый вошли в зал, где, к вящему неудовольствию синьора Фортеска, пол из цветных плит напоминал домино. У третьей двери их встречал безобразный карлик с лицом, похожим на грецкий орех. Он гадко улыбнулся, отвесив юноше низкий поклон, и позвонил в колокольчик.

И третья дверь из красного дерева медленно открылась. Паж раскланялся перед синьором Фортеска. Юноша понял всё; он стоял перед заветной комнатой, где ожидали только его.

И, затаив дыхание, перешагнул порог.

Комната, хоть и богатая, показалась молодому Фортеска совершенно обычной, по сравнению с тем, что он видел ранее в этом доме. Но тут его окликнули:

– Наконец-то, синьор!

И распахнулась дверь, ведущая в потаённый покой, а за ней... Стояла дама столь ослепительной, нечеловеческой красоты, что восхищение юноши сменилось страхом. Он поспешил поклониться, лишь бы синьора не заметила его смущения.

– Господин Фортеска!

Голос у неё был странно высокий, больше приличествующий совсем юной девушке.

– Хвала небу, что вы пришли! Я так боялась, что вы не придёте!

В её словах прозвучало такое неподдельное беспокойство, что у юноши потеплело на сердце.

– Это огромная честь для меня, – пролепетал он, невольно краснея, – но чем я заслужил вашу милость? И как вы меня разыскали?

– Милость? – искренне удивилась дама. – Нет же, страх! Где же можно спрятать человека вашей фамилии, случись ему даже приютиться у бедняков! Юноша благородного рода пирует среди чёрного люда, расточая имение своё...

При этих словах Фортеска покраснел.

– Я ведь уже посылала вам приглашение на праздник, но вы отказались, и...

– Госпожа моя! – заволновался юноша. – Скажите мне, как давно это было? Клянусь, несмотря на юность, память подводит меня. Если я обидел вас отказом, я готов загладить вину! Только скажите, как так вышло и что же было потом?

– Я не знаю, – покачав головой, ответила дама. – Вы ответили мне отказом, а дальше... По слухам, и вовсе уехали из города. Это было полгода назад. Вам виднее, что происходило с вами.

Молодой Фортеска покачнулся так, будто земля ушла у него из-под ног. Его лицо сделалось пепельно-серым. Он до боли сжал кулаки и больше уже не смотрел на синьору Грацию.

– Человек, позабывший себя самого, – кротко и ласково сказала она, – становится лёгкой добычей сил вражьих.

Почему-то сейчас юноше эти слова показались неуместными и пустыми.

– Позвольте... дайте мне уйти, – прошептал молодой Фортеска.

– Нет! – горячо возразила женщина, преграждая ему дорогу. – Не сейчас, когда вам, мой храбрый друг, угрожает беда! Разве вы прибыли только вчера? Вы не слышали, что говорят у нас люди? Так вот, это – правда! Лукавый бес, скрывая лицо под маской, бродит по городу, выдавая себя за человека... Что вы улыбаетесь?

Фортеска не знал, смеяться ему или плакать. Он только и вымолвил:

– Это похоже на детскую сказку! Как верить такому? И вот я слышу от вас...

– Да, – перебила синьора Грация, – признайтесь по совести, вы видели прежде человека, с которым я говорила сегодня? Нет?! Но тот, кто оскорбил вас, разве не назвал чужое имя? Не иначе как желая посеять рознь и смуту! Немудрено. Говорят, видеть двойника – к смерти. Можете мне поверить...

Тут дама понизила голос:

– Синьор Скьяри мой друг, он признавался мне, что видел нечистого, обличьем и видом неотличимого от него. Скьяри застыл, и они разминулись на мосту. Больше мой друг его не видал, но теперь, когда лукавый назвал вам имя господина Скьяри...

– Что же теперь делать? – спросил молодой Фортеска, совершенно сбитый с толку. – Если чёрт явится на поединок, я с ним сражусь, но как моя гибель поможет вашему другу?

– О-о-о! – протянула дама, и глаза её вспыхнули радостным огнём. – Вы хотите сразиться! Иного ответа я от вас не ждала. Так слушайте. Я дам вам шпагу. На время. Она досталась мне по наследству, и ей нет цены. Не земным пламенем она закалена.

Синьора Грация хлопнула в ладоши, и, шелестя шароварами, в комнату вошёл высокий красивый арап и с поклоном подал своей госпоже шпагу, лежавшую на алой бархатной подушке.

Никогда ещё Фортеска не видел столь благородного клинка, чистого и белого, словно луч лунного света. С великим восторгом он принял шпагу из рук прекрасной хозяйки и поцеловал ледяной клинок.

– За такой дар короны Наваррской не жалко! – воскликнул юноша.

– Да! – с улыбкой ответила женщина. – А ещё многих других корон. Всякую суть всякого создания Божьего или людского он для вас обнажит. И нет от него защиты. Но поклянитесь, что не оставите его себе.

– Клянусь! – с жаром воскликнул юноша. – А если нужен залог – вот вам моя собственная шпага. Она вам и будет порукой!

– Хорошо! – произнесла синьора Грация, после чего уже шпага юноши легла на бархатную подушку.

– А теперь, – не сказала, а пропела дама, – нам пора расстаться. Я провожу вас.

И весь путь повторился в обратном порядке, с той лишь разницей, что диковинные комнаты утрачивали своё великолепие, стоило только хозяйке войти. Ничто не могло сравниться с её красотой.

Она говорила, что чудесные двери из красного дерева привезли из восточных стран, что зала, где не горело ни одной свечи, сплошь устлана персидскими коврами... И только перед статуей дракона на каменном дворе дама остановилась.

– А это двор чудес! – сказала синьора Грация с лучезарной улыбкой. – Вы знаете почему?

– Нет, – признался юноша, глядя на испещрённые звёздами небеса.

– В солнечный день из глаз моего дракона текут слёзы, – сказала дама, – это фонтан.

Юноша вздрогнул. Эта весёлость в голосе красивой женщины заставила его почувствовать к ней неприязнь. Ведь и впрямь на щеках каменного дракона пролегли тёмные борозды.

А на причале возле дома уже поджидал синьора Фортеска гребец, задремавший в своей лодке.

Голоса поющих и веселящихся горожан доносило до юноши гулкое эхо. Тёмная вода сильно волновалась, и шум её походил на испуганный шёпот.

«Боже мой, – подумал юноша, – та Венеция, что была светлей принцессы в церкви, нынче одета вдовой».

И никто не мог бы подумать, увидав его в этот час, что душа синьора Фортеска воспротивилась:

– Стой! Чёрт или человек, не важно, но ведь ты – не убийца!

Мальчишка замер на мгновение, но потом шагнул в лодку.

Прежде ему не доводилось драться, это так. И потому не хотелось думать: правда ли нельзя отразить клинок, похожий на луч непорочного света? Да нет же, отец говорил ему, что ничего непобедимого нет на свете, а значит, и битва будет честна! Но все же... Откуда тогда эта оторопь, гадкая до тошноты? Будто собственного сердца не вынести человеку!

Лодка мерно скользила по чёрной воде. И луна, и звёзды, и ночные огни растекались на беспокойных волнах длинными лентами света.

Молодой Фортеска смутно сознавал, что праздник его окончен, но пусть он продлится ещё, пока лодка плывёт, пока душа свободна от непоправимого.

Но уже поднимался из вод тяжёлый купол церкви Спасителя, выстроенной в честь избавления от чумы.

4

Поединок

Не странно ли, что встреча с чёртом назначена в тени церковной громады? Там и предстояло дожидаться самого воровского и глухого часа ночи. В строгой тишине только и было слышно, как скрипят, покачиваясь, лодки и плещется вода. В этот миг вся красота великолепной Венеции, всё богатство её дворцов показались юноше сродни утлой барке на груди моря.

Было зябко, а тонкие перчатки совсем не грели. Молодой Фортеска снял их и принялся согревать руки своим дыханием.

Ожидание чёрта вскоре стало невыносимым. Юноша успел перебрать в уме все молитвы и все песенки, которые знал с детства припомнил по именам всех былых сослуживцев отца, и, наконец, взмолился Мадонне, чтобы не уснуть. Измучившись, Фортеска решил, что Скьяри, кем бы он ни был, не явится, а значит, осталось только дождаться утра и возвратить госпоже Грации её шпагу. Что поделаешь, если чёрт оказался обычным трусом?

Как вдруг...

Фортеска, озираясь по сторонам, заметил человека. А человек – его, и медленно отошёл от церковной стены. Некто встал на самой границе тени и лунного света. Ошибки быть не могло. То же безликое, несуразное существо смотрело на него. Птичья маска, чёрная треуголка, длинный плащ из чёрных и золотых обрезков.

Юноша приблизился к нему. Кавалер Домино не шелохнулся и не проронил ни слова. Высокий и тощий, он чем-то неуловимым напомнил юноше ворона.

Фортеска крайне удивился, когда его противник произнёс:

– Вы не передумали?

Голос, глубокий и спокойный, был безгневен. Ни страха, ни насмешки в нём не было.

– А вы? – проронил юноша с обидой. – Почему так долго?!

– Я пришёл в срок, – тихо вздохнул человек в маске, – но, как видно, рано. Вижу, дня вам не хватило, чтобы в разум прийти!

– Не надо нравоучений! – рассердился Фортеска. – О моём поведении я могу печалиться сам. Если хотите знать, мне меньше вашего понравилось то, что вчера случилось...

Юноша стиснул зубы так крепко, словно испугался, что скажет лишнее.

– Но что же сделали вы, Лодовико Скьяри? Если это ваше настоящее имя? Я предлагал вам замирение, вы же сказали, что не знаете меня!

Голос юноши жалобно дрогнул.

– Снимите маску, кто бы вы ни были! Я хочу видеть того, кто оставил меня в дураках!

Кавалер Домино на миг опустил голову, ибо его хищный клюв коснулся груди.

– Нет! – только и вымолвил он.

– Я всё ещё требую, – злым шёпотом вымолвил молодой Фортеска, – снимите маску или скрестите шпагу со мной. А лучше и то и другое! Ну же! Так ли вы благородны на деле, как на словах?

Молчание.

– Нет, – вымолвил кавалер Домино. А затем произнёс: – Хм-м-м...

Впервые в его голосе скользнуло лёгкое подобие насмешки.

– Кажется, вы сами не понимаете того, о чём говорите.

Сердце молодого Фортеска готово было лопнуть от гнева. Хорош чёрт, ему бы сутану носить! Но это сожаление... О, лучше бы он насмеялся над ним! Проклятый Скьяри!

– Что же?! Не желаете драться?! – горько выкрикнул юноша. Тщедушный и тонкий, ещё совсем безусый, он изо всех сил пытался сдержаться и не выбранить этого носатого чёрта, словно базарная баба.

– Я не дерусь с детьми, – спокойно сказал кавалер Домино, – хотя, если вы нападёте, я буду защищаться.

– Вот как! – воскликнул Фортеска, с презрением вскинув голову. Рука сама легла на эфес чудесной шпаги, а в голосе впервые зазвучало ожесточение.

– Это вам нужен ответ, – холодно произнёс Скьяри, – вам его и взыскивать, ведь я оскорбил вас, верно?

– Б-будь по-вашему, – пролепетал юноша, вытаскивая шпагу из ножен. Он сделал выпад, желая только ранить противника в руку, как учил отец. Да и то нехотя, лишь бы не стоять истуканом под пристальным взглядом странного существа, не человеческого, но и не бесовского.

Но произошла удивительная и жуткая вещь: рука не послушалась юношу. Кавалер Домино отскочил назад, отбивая удар за ударом.

И рука, и шпага точно обрёли свой собственный разум. Какую лёгкость, какое упоение и в то же время ужас испытал Фортеска, владея чудесным оружием! Рука его творила страшные выпады, такие, каким не мог научить его отец, но и треклятый Скьяри был совершенно неуловим; подвижный и лёгкий, несмотря на рост, он бился искусно и хитро. В другое время юноша подивился бы его умению, но теперь он испытал жалость к этому человеку, скрытому под маской. Даже его великолепная манера была бессильна перед чудесным клинком. А вослед жалости пришёл и... стыд.

«Умоляю, остановись, остановись! – думал юноша, нанося новые и новые удары. – Повинуйся мне или вернись в ножны! Что это за победа такая?!»

Неожиданно кавалер Домино вскрикнул. Не от страха или боли, а скорее от изумления.

Юноша остановился, рука его наконец ослабла. Не сразу, но Фортеска понял, что он ранил противника.

– Маску! – прохрипел юноша. – Сейчас же! Отвечайте, кто вы есть?

Кавалер Домино попятился; видно, рана и впрямь пришлась в руку. Но когда юноша выставил клинок, чтобы повторить свои слова, Скьяри бросился бежать.

Да! Самым подлым и беззастенчивым образом. Молодой Фортеска и рад был расхохотаться, но это было уже не смешно. Лицо мальчика залила краска стыда:

– Постойте!

Но ответа не было, и Фортеска побежал чёрту вослед.

В горле стоял неприятный комок. Теперь уже, когда дело сделано, юноше стало ясно, что его кругом обманули. Ибо не может лукавым быть существо, не желавшее крови чужой, как не может считаться дуэлью поединок с заговорённым оружием. Нет, подумать только, та, кто дала этот клинок...

– Стойте!

Чёрт удирал, перепрыгивая лодки, ныряя во мрак зловонных переулков, где застоявшаяся вода походила на обсидиановое стекло. Фортеска не отставал. Наконец, забежав за угол дома, Скьяри остановился, будто задумавшись. И юноша успел ухватиться за его плащ. В следующий миг неодолимая сила потянула Фортеска за собой. Ему почудилось, что снова он стоит в зале синьоры Грации, где только темнота и ничего больше. Но потом темноту прорезала полоса бледного лунного света.

Окно! Стало быть, в пылу погони они оказались... Гм, не иначе, как в какой-то каморке с гнилыми досками вместо пола. За окном виднелись чешуйчатые спины крыш.

Как такое возможно? Скьяри затащил его в эту лачугу? Выходит, он и впрямь чёрт!

Кавалер Домино лежал на полу, тяжко дыша и прижимая раненую руку к груди. Повинуясь острому страху, Фортеска пригвоздил к полу край цветастого плаща. Небо над крышами медленно начинало сереть.

– Ма-маску! – потребовал юноша, протягивая руку.

– Нет, – прохрипел Скьяри. Что-то в его голосе заставило юношу затаить дыхание.

– Ну так не суди! – в сердцах бросил Фортеска и ухватился за потешный птичий клюв.

Маска очутилась у него в руках, чтобы через мгновение упасть на пол. Юноша ожидал увидеть что угодно: высокомерную улыбку щёголя Скьяри или отвратительную харю чудовища, но не это...

Лицо, сморщенное, точно печёное яблоко, с бесцветными глазками и носом, которому могла бы позавидовать иная потешная рожа.

– Проклятие! – простонал Фортеска и отшатнулся.

Не оставалось сомнений, что его обманули. Это не Скьяри, это даже не двойник Скьяри. Это какой-то ветхий старик, из которого песок сыплется!

Юноша прижался к подоконнику и повернулся к противнику спиной. Лишь бы не видеть тоскливого, немого страха на старческом лице.

Бледная заря занималась над скопищем ветхих лачуг. Они теснились, как бедняки у ворот менялы, стена к стене. Должно быть, то было Гетто. Но молодой Фортеска будто забыл, каким чудом его сюда занесло. И беззвучно заплакал. Сколько глупостей совершил он за последние дни? Фортеска сбился со счёта. А теперь ещё и это... Как и когда он дошёл до подлости? Юноша и сам не мог ответить на свой вопрос.

– О господи, – прошелестел у него за спиной изумлённый голос, – да ты ведь девчонка!

Фортеска вздрогнул всем телом и обернулся. На мгновение в его глазах промелькнул страх.

– Надень свою маску, – грубо произнёс юноша, – смотреть на тебя тошно!

И отвернулся, не отвечая на оскорбление, чтобы скрыть постыдные слёзы. Зашелестела ткань. Видать, и чёрт был не рад своему личику.

– Девчонка! – повторил вдруг старый Скьяри, и в его голосе, совершенно непохожем на старческий, зазвучало неподдельное веселье. – А ведь я что-то подозревал! Не станет же храбрец при каждом удобном случае хвататься за шпагу?! К чему бы?

Фортеска содрогнулся и, резко выпрямившись, повернулся на носках.

– Послушайте, вы! Кем бы вы ни были?! Не повторяйте свою ошибку, оскорбляя меня, а не то я... я...

– И что вы сделаете? – с любопытством спросил чёрт. Теперь его лицо снова скрывала птичья маска, а ворот был поднят, но юноша не сомневался, что его противник улыбается.

– Проклятие! – пронзительно закричал Фортеска, забывшись. – Да я проткну вас, точно мотылька!

Он резко шагнул незнакомцу навстречу, схватился за рукоять подаренного клинка. И... застыл. Юноша вспомнил о его ужасающей силе, которую, раз освободив, нельзя загнать обратно в ножны, и по-настоящему испугался.

Кавалер Домино медленно и совершенно беззвучно поднялся, словно длинная тень, что ползёт по стене.

– И отчего не пригвоздите? – мирно спросил он. – Вы меня видели и догадались, наверное, что мне такая жизнь, извините за каламбур, осточертела! Вас я оскорбил! Молчите? Так я скажу почему! Сама ваша природа вам противится. Она ведь предназначена жизнь давать. Я прав?

Юноша стоял, опустив голову и закусив губу. В конце концов, он топнул ногой и бросил зачарованную шпагу.

– Ваша взя-взяла! – крикнул Фортеска. – Будьте вы прокляты, Скьяри! Я... я...

Голос его сорвался.

И вот мнимый синьор Фортеска прислонился к стене ветхой лачуги и зарыдал.

Солнце поднималось над крышами Гетто, и полоса ослепительного света пролегла между человеком и чёртом. И поплыл над лачугами бедных и дворцами вельмож колокольный бой. Мерный, неотвратимый. Быть может, в той самой церкви Спасителя служба уже началась.

В самом деле, нынешней ночью мой двойник делал всё, что возможно: таился и боролся, любезничал и не давал никому спуску. А всё равно от чёрта не скроешься...

Слёзы смыли всё напускное мальчишество. Уже нисколько не притворяясь и не прячась, тонкая девушка в лазурном камзоле утирала слёзы рукавом.

– Меня сразила девчонка! – с какой-то странной гордостью произнёс кавалер Домино, размышляя вслух. – Кто может похвастаться подобным? Меня – и девчонка?! Клянусь, это самое удивительное, что случилось со мной за мою недолгую жизнь, не считая...

Девушка затихла, не веря своим ушам. Она подумала сперва, что её противник спятил. Но нет, он, видно, лишь издевается над ней.

– Какое было ваше собачье дело! – всхлипнув, закричала она. – Куда вы влезли, старый хрыч?! Вам бы дома сидеть в ночном колпаке! Я искала своего брата, но его не было нигде; он точно сквозь землю провалился. И...

Девушка снова заплакала.

– Синьора, синьора! – забеспокоился чёрт. – Ведь я ещё здесь, говорите же до конца! Как зовут вашего брата?

Девушка замолчала. Губы её ещё дрожали, когда она произнесла:

– Алонзо Фортеска. А я – Клариче.

Она подняла взгляд на чёрта и застыла в ужасе. Кавалер Домино протянул к ней руку, но яркий солнечный луч прошёл насквозь через его ладонь, оставив лишь неясную дымку в пустом рукаве.

«Скьяри» охнул и укрылся в тени.

5

Дуэль самозванцев

Моя бедная сестра! В нашем привольном детстве, бегая с мальчишками наравне, она не смела заплакать, если ей случалось поранить коленку. И, отправляясь сражаться с чёртом, до последнего надеялась, несмотря на всё происходящее, что перед ней человек. Причём не высокомерный щёголь Скьяри, одним своим видом навевавший отвращение и скуку, а тот самый незнакомец из кофейни; именно с ним любой из Фортеска почёл бы за честь скрестить свою шпагу, даже если придётся проиграть.

А тут?! Неужели и впрямь чёрт?!

Клариче подняла клинок:

– Радуйся, Мария, благодати полная! Говорю в последний раз. Отвечайте, кто вы и что вы! Дух в аду или тварь на земле?

Сестра шагнула в полосу света, и её шпага в полумраке каморки показалась солнечным лучом, покорившимся человеку.

Кавалер Домино попятился, отступил в тёмный угол и медленно обмяк. Померкло золото на его плаще, он отпустил раненую руку, и Клариче с удивлением увидела не кровь, но тонкий белый след, похожий на нитку.

– Вы до дна меня проглядеть хотите? – тихо и очень грустно сказал чёрт. – Зачем это вам? Я же сказал: я полностью в вашей власти. Хотите – убейте, но...

Скьяри затрясся.

– Вы хоть понимаете, что если разоблачите меня до конца, как избавили от маски, то не останется ничего!

Нет, вижу, не понимаете! Вы имеете столько, что и голову свою любому проходимцу не боитесь заложить, даже имя своё оставили! Я одного не пойму: на что вам становиться братней тенью?! Ужели нету своей?

– Вы о себе ничего не скажете? – рассердилась Клариче.

Вздох. Долгое молчание, потом шелестящий ответ:

– Нет. Убивайте.

Клариче Фортеска задумалась. И тихо произнесла:

– Можем позже сразиться снова, коли вам пришла охота драться. Но от первой нашей дуэли не было никакого проку.

Сестра посмотрела на чудесный клинок с тоской. Шпага была великолепна, но чести не было в том, чтобы её носить. Клариче возвратила клинок в ножны и покачала головой:

– Нет уж, давайте биться иначе. Раз уж мы начали. Судите сами: я разоблачила вас, а вы – меня. Ничья! Однако за мной право нового удара. А вы уже торопитесь узнать, на что мне братнее имя! Нет, мой черёд. Говорите: вы – Скьяри? Или же Скьяри на самом деле молодой господин, что не знает меня?

Носатая маска снова коснулась груди.

– Я не Скьяри, – негромко произнёс кавалер Домино, – вы уже поняли это без меня. Я просто не мог назвать другого имени. Я жалею об этом.

– Почему же? – хмыкнула Клариче, с горькой усмешкой опуская клинок. – У вас что, своего нет?

«Всего этого могло и не быть, – подумала она, – а теперь даже чёрт в жалком положении!»

Как вдруг услышала:

– Нет.

Птичья маска теперь смотрела прямо на неё.

– У меня нет своего имени.

Это было похоже на глупую шутку, но шуткой не было.

– И как же вас называли раньше? – оторопев, спросила Клариче.

– Меня никто не звал, – понуро протянул чёрт, – даже господин Скьяри. Я и так ходил следом за ним без всякого зова. Даже не знал, что можно иначе.

– Так вы... служили у него?! – удивилась Клариче и улыбнулась про себя. – Ясно!

– И что же именно вам «ясно»? – впервые рассердился кавалер Домино. – Что я сбежал от господина? Думаете, угадали, да? И теперь сплю и вижу, как бы ему навредить?! А вы ничего не заметили странного в господине Скьяри? Он же так хорош! Наверное, даже и тени своей не касается?

Чёрт изобразил подобие поклона, нарочито льстивого и смешного. И кисло добавил:

– Да! Я его слуга. Нижайший! Почитай что раб. Каждый его жест ловлю лучше верного лакея. Словно актёришка дзани...

– Дзани? – улыбнулась через силу Клариче. – Вот уж не думала, что господину Скьяри служит чёрт! Ну что ж, будете Дзани! Не звать же вас именем бесовским?

Кавалер Домино, шелестя шелками, опустился на пол.

– Как вам угодно, – хмуро согласился он, – всё равно меня тошнит от одного имени Скьяри.

И, вздохнув, вымолвил:

– Ваш черёд. Вам-то чужое имя на что? Своё прискучило?

– Какое же оно чужое, если оно братнее? – возразила Клариче.

– Всё равно, – прошелестел Дзани и тихо рассмеялся, – куда вам две шкуры носить? Так своей не станет.

– Много вы понимаете, – фыркнула сестра, – одно вино в двух разных сосудах, но вкус не страдает от этого. Худо ли, что я девушка? Важнее, что род наш, по преданию, происходит от римских всадников, а прадеды сражали сарацин; оттого на гербе нашем полумесяц повержен крестом...

Сестра покраснела от удовольствия, даже голос её стал глубже и мягче.

– Отец не делал меж нами различий. И в нашем имении в Тоскане мы дни напролёт предавались играм и забавам. Среди деревенской детворы мы были атаманами всех проказ и никогда не расставались, как Луна и Солнце.

Признаюсь, быть может, отец и разбаловал нас, ведь после смерти матушки ни в какой потехе нам не было отказа.

Ненадолго Клариче замолчала, но потом будто опомнилась:

– Но вам это знать ни к чему. А важно вот что. Мы с братом и впрямь будто жили одной душой. Ничего тайного не было меж нами. От него я выучилась драться на шпагах, а так как в детстве мы были очень похожи, то не раз я, притворившись Алонзо, отвечала учителю братний урок. И никто ничего не знал! Немудрено, ведь мы родились в один день.

– О-о-о! – восхищённо протянул кавалер Домино. – Двое, рождённых под одной звездой! Я слышал о таком, но никогда не видел прежде! Ведь вся суть и радость человека в том, что он не повторится больше на земле, и вдруг... Сама природа даёт ему... т... товарища.

Клариче невольно улыбнулась.

– Но время неумолимо, – продолжала она. – Брат вырос, стал рассудительным и спокойным. За хорошей книгой он просиживал ночи напролёт. Учение давалось ему легко, а перо поэта и шпага воина с одинаковой радостью повиновались.

Я же любила больше шумные охоты и прекрасных коней. Все ручьи и перелески в нашем краю знала наперечёт, как имена всех собак на отцовской псарне. И не было для меня ничего хуже, чем сидеть в четырёх стенах, будь они даже золотыми! Здесь всё прекрасно и дивно, но притом и чуждо мне.

Клариче вздохнула и, смахнув со лба чёрную прядь, искоса поглядела на чёрта. Тот совсем заслушался.

– Отец одряхлел, а в брате моём видел он свою молодость, восставшую из пепла. Я знала, что Алонзо суждено меня покинуть, но случилось это внезапно. Пришли вести, что род нашей матушки вымер весь, и в этом городе его наследие по праву наше. А ведь в славной семье Фортеска не собирали сокровищ земных.

«Единой чести ищем» – начертано у нас на гербе. А дела наши давно не радовали отца.

И вот брат уехал. А я осталась дома, и каждое письмо Алонзо встречала как праздник. А потом письма приходить перестали. Мы ждали долго-долго. И день ото дня отец всё больше мрачнел и хилел, сетуя на то, что в наслаждениях городской жизни юнцы совсем позабыли головы. Хуже того: временами его охватывала то тревога, то невыразимая тоска: подолгу отец сидел, не желая ни видеть, ни слышать ничего вокруг. А ночами плакал: «Много их, распутников, нынче в шелках, а завтра, завтра и облик людской оставят!» Мне тоже сделалось тревожно...

Клариче запнулась:

– Я не верю в то, чтобы мой брат мог опуститься так, но... душой чувствую, когда с ним неладно. Оставаться дома я более не могла. И потому отпросилась у отца посетить монастырь Святой Клары, дабы помолиться за упокой матушкиной души, а дальше...

Тут сестра хлопнула в ладоши. Грусть и радость шли у неё рука об руку, а не похвалиться удачной проделкой, пусть даже перед чёртом, она не могла.

– Дальше было просто! Слуг у меня немного, а кормилица, любившая меня и брата, как собственных детей, знала, что со мной ничего не сделаешь, и, уповая на Мадонну, взяла узелок с братними вещами.

Правда, отец приставил ко мне дуэнью, старуху безобразную и злую, но почти не знающую нашего языка и тупую, как пробка. Я научилась от неё только помалкивать, когда нужно, и потому пусть за моё исчезновение ответит она. Ей-же-ей! Карга не заметила даже, что под моей чёрной покаянной вуалью всю дорогу скрывалась дочь кормилицы! Но, видать, её кротким молчанием ведьма весьма довольна.

С губ моей сестры сорвался едкий смешок.

– А вы ещё меня чёртом зовёте? – возмутился Дзани. – В самом деле, чёрт, что ли, будет отвечать за ваши проделки? Да и братнее имя вы носите не слишком хорошо. Каково ему будет узнать, что у него завелась... такая тень?

– Я не тень! – разозлилась Клариче и топнула ногой. – Два синьора Фортеска не могут находиться в одном месте, а значит, непременно к самозванцу должен явиться настоящий Алонзо, но...

Сестра покачала головой:

– Я хотела найти брата первой. И вот я нигде не нахожу его. Даже низкий люд, что вечно знает о нас больше нас самих, ничего не смог мне поведать. Ни лодочники, ни прачки, ни ростовщики не видели до меня ни цехина от синьора Фортеска. Я был... была в отчаянии.

Клариче посмотрела с тоской на собеседника-черта:

– А вы решили, что я веселюсь! Да я бы и в разбойничье гнездо отправилась его искать! Но Алонзо Фортеска будто и не было никогда в Венеции, только вот...

Сестра вспомнила о синьоре Грации и её странных словах, но не стала договаривать, ощутив тревожный холодок у самого сердца.

Однако хитрость удалась; наново крещённый Дзани, увлечённый её рассказом, хлопнул себя по коленям и вскочил на ноги.

– Синьор... а! Человек, если только он живёт на свете, не может пропасть бесследно! Вы уверены, что он был в городе? Если да, он не пропадёт (коли женщины в вашей семье дают чертям фору, чего ждать от мужчин?). Если нет, вам следует вернуться домой; с вашим характером только и жди беды.

– Он пропал здесь полгода назад! – побагровев, воскликнула Клариче и добавила печально: – Хотя бы это я знаю.

– Если так, то... дело плохо, – грустно молвил Дзани. – Да это же... подумать только! Полгода назад меня ещё даже не было в помине... А-а-а-а-а!

Кавалер Домино обхватил голову руками. Треуголка свалилась у него с головы. Только на висках серебрились ещё длинные белые пряди, а макушка была гладкой и тёмной, словно старый жёлудь.

Клариче и подумать не могла, что ослышалась.

– А где вы были полгода назад? – не раздумывая, спросила она.

Молчание.

– Отвечайте!

Дзани отступил в свой угол, будто надеялся укрыться там.

Сердце сестры забилось сильнее.

– Ну же! – крикнула она. – Я открылась вам, теперь ваш черёд! Думаете, моя тайна не стоит вашей? Если да, мы будем биться снова, хотите вы того или нет!

Дзани ударил кулаком по стене.

– Чёрт бы вас побрал, – прошептал он, – будь по-вашему!

Кавалер Домино резко обернулся и подошёл к девушке. Длинный и тощий, он встал на самой границе солнечного луча, и птичий клюв его маски навис над Клариче.

– Ваша тайна стоит моей?! – зло прошипел он. – Я что-то сомневаюсь. Но мой долг услужить даме. Можете любоваться!

С этими словами он шагнул в полосу света. Кисти его пропали, маска повисла в пустоте. От всего человека остался только огромный плащ, испещрённый золотыми ромбами.

– Как я, хорош? – язвительно спросил бестелесный голос.

В следующий миг плащ очутился в тени. А Клариче снова увидела долговязого господина в птичьей маске, чему втайне обрадовалась. Всяко лучше, чем говорящее ничто.

– Только не говорите, что ничего не видели, – прошептал Дзани, сложив руки на груди, – я фокусы не показываю!

Он презрительно хмыкнул:

– Ну что, хороша ли моя натура? Конечно, не чета вашей: плоти у меня сроду не было, настолько я беден, но я не чёрт! Я... Неужели вы правда ничего не видели?

Клариче молчала. И хотя молчание не было долгим, Дзани не стал дожидаться ответа.

– Тень! – воскликнул он. – Неужели не догадались вы, или никогда не глядите на тех, кого топчете?! Тень видели вы, сами того не сознавая. Кто же ещё исчезает от света и растёт в час вечерний? Я – тень господина Скьяри!

Сказал и будто задохнулся. Кавалер Домино медленно обошёл солнечный луч, падающий из окна, и вернулся в свой угол, где поднял треуголку и, отряхнув её, прикрыл безобразную плешь.

За всем этим Клариче наблюдала молча. Наконец она негромко произнесла, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику:

– Когда я видела господина Скьяри на площади, я не заметила, есть ли у него тень. Точнее, нет, я не помню. Лучше бы вы были чёртом, Дзани, но вы... Клянусь Дианой, будь вы человеком, Скьяри, которого я повстречала при свете дня, в лакеи бы вам не годился! Клянусь Геркулесом, вы могли убить меня в поединке, но...

Тут сестра осеклась, ибо одно воспоминание о заговорённой шпаге заставило её устыдиться.

– Но вы... благородная натура, – вымолвила она наконец.

Кавалер Домино посмотрел на девушку. Выражения лица его, конечно, было не видно, но всё же... он удивился, без всяких сомнений.

– Мне ещё не говорили такого, – сказал он растерянно. – Вы уверены в этом? Благородная натура... тени?! Такое точно бывает?

– Вы – первая тень, с которой я говорю, – честно призналась Клариче, – но если это вы, так, стало быть, да. Бывает.

– О господи! – вздохнул Дзани. – Я и сам тому не верю, особенно когда вижу в час ночной лицо этого мерзавца.

Он указал пальцем на себя и погладил длинный клюв своей маски.

– Но как же так? – удивилась Клариче. – Тот Скьяри, которого я видела, чуть старше брата, а вы...

– Старый хрыч! – хмыкнул кавалер Домино. – Помню, помню, но я не в обиде. Хотя бы из-за рожи драться не будем. Очень прошу.

Дзани прошёлся по комнате, собираясь с мыслями. И наконец жалобно признался:

– Нет! Я не знаю, как рассказать такое! Вот вы помните, как явились на свет? Не помните! А я... сам не знаю, как так произошло. Хотя мне тогда показалось, что я шагнул свету навстречу, в самое-самое пламя.

Дзани указал пальцем в сторону окна, а за окном бледное солнце сверкало во всём великолепии раннего утра.

– И не сгорел. Но лучше я расскажу по порядку.

Кавалер Домино перевёл дух и начал так.

6

Тень господина Скьяри

– Я бы мог рассказать о господине Скьяри не меньше, чем вы о своём брате. Ведь, в конце концов, мы прожили вместе целую жизнь, но с тех пор как отдалился от него, я стал замечать, что многое просто не помню. Да оно и к лучшему.

Поначалу всё было неплохо: господин Скьяри был резвым мальчонкой, капризным, конечно, но зато ни в чём не знал недостатка. О тех временах я ничего не помню, но, когда он немного подрос, житья от него не стало всей округе. Это был такой пустосвят, грубиян и картёжник, что, если бы его видели той порой настоящие черти, они покраснели бы, как барышни, от самой невинной из его шуток. Даже в полку, где хватало других забияк и охальников, его не стали долго держать.

День за днём: карты, кости, драки и кутежи.

А я во всём ему вторил. Тени это... умеют. Всё, что он делал, сказывалось и на мне, но я ещё не сознавал, что со мной делает господин Скьяри, а главное... Самое главное, я не боялся того, что он может сотворить всё что угодно.

Кавалер Домино замолчал, собираясь с духом.

– Теперь я думаю, мой, м-мой хозяин, – последнее слово Дзани произнёс с придыханием, – сам ничего не сознавал. Даже того, что касалось его напрямую. Он облысел, и брюхо его обвисло, но всё же господин Скьяри оставался верен себе; хорошенькие девушки не знали, куда деваться от его скучных разговоров и похвальбы, а он думал, что все вокруг смотрят на него восхищёнными глазами.

Наверное, так и суждено ему было прожить восемнадцать лет, а потом Скьяри махнул рукой на всю остальную человеческую жизнь. И с тем остался и душой, и разумом, только вот...

Дзани запнулся и беспомощно развёл руками:

– Вы и сами понимаете, Клариче! Господин Скьяри менялся, и я менялся следом. Странное дело: я жил его жизнью, но она приелась мне хуже сухой лепёшки, радовался его радостям, но... понимал, что они мерзкие, не догадывался только почему. Его лысая плешь, обвисшее брюхо и сухие ноги были и моими, но всё же я до сих пор как-то благодарен этому человеку. Да! С ним вместе я мог пригубить кипрского вина или ощутить тончайший запах утренней свежести. Я до сих пор удивляюсь тому, сколько вы, люди, чувствуете и знаете. Да, Клариче! И по-своему я гордился, что у меня есть такой Скьяри! Это великий человек, он может слышать ропот моря и знает, каково это, когда слёзы бегут по щекам! Знает радость, знает горе, гнев и тоску... Я так им восхищался! Тьфу!

Кавалер Домино сокрушённо покачал головой:

– Наверное, и я остаюсь восемнадцатилетним мальчишкой, Клариче, который счастлив, если важная особа поглядит на него. Меня даже не занимали дела господина Скьяри, хотя собственных у меня не было. Главное – я с ним. Повсюду. Я приближён. И мне было этого довольно! Можете меня теперь презирать.

Клариче молчала. Кавалер Домино посмотрел на неё с тревогой, но, не дождавшись ни слова, продолжил:

– Наверное, нам перевалил за шестой десяток, но я не уверен. Во времени я не силён. Господин Скьяри завёл целую аптеку настоек и мазей и обильно поливал свою плешь какой-то зловонной дрянью. Однако ничего, кроме затрат и расшатанного здоровья, не приобрёл. Даже волос не проклюнулся.

За этими потугами я наблюдал равнодушно, поскольку меня не трогали перемены, после того как господин Скьяри высох, точно финик на солнце.

Как вдруг... Он подался к чародею. Да-да, а я думал, из этой глупости ничего не выйдет, но господин Скьяри сделался значительно бодрей. Снова в ход пошли вино и карты, не так, как раньше, но всё равно. Но праздник жизни был недолог.

У цирюльника одни припарки, у чародея другие, но хочешь радости – плати. Конечно, нет цены у юности, но всё же господин Скьяри был неприятно удивлён тем, как в скором времени опустела его мошна, да и голова раскалывалась после каждого кутежа.

Я тоже был этому не рад. Мой умница господин только-только нашёл выход, обманул жестокое время! Ах, какой ловкач! А время всё равно потребовало своё.

Нет, это нечестно! Столько нового появилось на свете! Новые чувства и костюмы, новые духи и музыка. Дивные красавицы народились на земле. И всё это – не ему! Несправедливо! Ну разве можно среди стольких красот и радостей стоять трухлявым пнём!

Дзани согнулся и сделал вид, что у него прихватило спину. Затем резко выпрямился и махнул рукой.

– В общем, в один из тех противных вечеров, когда вдоволь вина, но желудок расстроен, а прекрасные дамы никаких шуток слышать не хотят, моему господину принесли письмо.

Я до сих пор не знаю, что там было, но стоило синьору Скьяри его прочесть, как он возликовал. Будто какая красотка ответила ему взаимностью! Давно такого не было!

С незапамятных времён юности он таким восторженным не бывал. Господин Скьяри немедленно умчался домой, не простившись с хозяином.

О, вы бы видели, с каким наслаждением он переворошил весь свой немалый гардероб, чтобы облачить свои телеса в лучшие одежды. Даже слуг не позвал. Хотя почему? Ведь я был с ним и подпевал ему, но господин Скьяри меня не слышал:

– Душка-хозяин! Какой красавчик, всем на загляденье! Умница! Знатный кавалер.

Мне и самому было радостно облачаться в лучший камзол вместе с ним, хотя даже на палке он сидел бы лучше, чем на любом из нас.

– Подумать только! – напевал господин Скьяри, поправляя кружева. – Она обязательно согласится! На ран-де-ву! И если я только не побоюсь...

– Не побоишься! – подольстился я вослед господину, ухарски надевая треуголку, даже не понимая, о чём речь идёт.

– Как же просто! – хрипло смеялся мой господин. – Взять и стряхнуть этот кошмар, смыть обман, словно пудру! Ведь и правда, моей душе до сих пор только восемнадцать лет! Кхе-кхе!

Дзани закашлялся, а потом будто приложил к носу понюшку невидимого табака. Позже Клариче рассказала мне, что, когда кавалер Домино забывался, его привычка к подражанию, присущая всякой тени, брала верх над ним.

Опомнившись, Дзани смутился и опустил голову:

– А вот дальнейшее я помню хуже всего, словно ослепительный свет, пронзивший меня, заставил поблекнуть всё вокруг. Была глубокая ночь, когда господин Скьяри покинул дом. Один, в самом пышном и богатом костюме и при шпаге. Смутно я ощущал его восторг, но вместе с тем и тревогу. Растолкав сонного лодочника, он велел отвезти его... ах, забыл, как называется это место. Если бы я только мог его найти! Но, впрочем, неважно.

Всю дорогу господин Скьяри ругал ленивого гребца, как собаку. Радость моего хозяина легко становится гневом, и наоборот. Я же, уютно покачиваясь в лодке при свете луны, только посмеивался, радуясь, что меня никто не слышит:

– Так его, каналью!

Дзани глубоко вздохнул:

– А дальше всё было словно... как там у вас, людей? Во сне.

Лодка стукнула о причал. Мой господин вдрызг разругался с лодочником. А потом, словно боясь, что его могут застукать, господин Скьяри поспешил войти в дом, где нас уже поджидали. Вмиг исчезло всё: и набережная, и гладь канала, озарённого луной. Дом будто проглотил нас.

Я чувствовал всем существом страх своего господина, но притом и жадное нетерпение, пробиравшее его до мурашек.

И вдруг... Голос. Сырой, нечеловеческий, будто заговорила ржавая дверь или... или что похуже:

– Кто ты?

Ответили мы оба, обмирая от страха:

– Лодовико Скьяри!

Боже! Я бы сбежал, если б мог, но как же тень убежит! Странная и страшная блажь заставляла моего господина стоять на месте.

– Я знаю, кто и что ты такое! – рассмеялся голос. – Поскольку ты всё-таки явился. Или ты позабыл условие, старикашка? Не спеши, подумай и вспомни.

– Я помню про условие! – взвился господин Скьяри. – Ты зря пугаешь меня, адский дух! Я-то лучше знаю, каков я на самом деле. Сколько раз... я дрался на дуэли! Да что мне старуха с косой! Пусти! Я спешу, меня ждут!

Дзани затрясся, передразнивая своего господина, и грустно сказал Клариче:

– Враки это всё. Пустая бравада. В следующий миг хозяин не выдержал и закричал:

– Слуги! Кто-нибудь, сюда! Огня и света! Ни черта не видно! Ей-богу!

Господин Скьяри готов был расплакаться.

– Разве можно заставлять ждать человека в моём возрасте и положении?

– Света? Света! – пуще прежнего рассмеялся голос. – Ты сам готов его вынести? Учти, когда стряхнёшь всю немощь пролетевших лет, тень твоя, разлучившись с тобой, заберёт это бремя. А ты останешься жив! И тебе не страшно?

– Нет! – воскликнул господин Скьяри, и голос его прозвучал отчаянным писком. – Я... Да мне всё равно, лишь бы... Да что это за жизнь такая! На кой чёрт мне то, чего никто не замечает? Тень – дребедень, хоть все потроха заберите, но...

В темноте я услышал, как господин Скьяри заплакал, и восхитился тем, как он умеет желать.

«Какое сердце! – подумал я, затаив дыхание. – Ну дела! Какой у меня хозяин!»

– Только верните мне мою юность! – пролепетал господин Скьяри, и тут...

Дзани сделал глубокий вдох.

– Мне до сих пор страшно вспоминать, Клариче. Комната будто раскололась надвое, и грянул свет.

Он охватил всё вокруг. И мы закричали: я и господин Скьяри. Ему было страшно, а мне ещё и больно. В мгновение ока я вытянулся и... встал, дрожа, словно осина, и закрываясь от света. А когда кончился этот кошмар, начался другой.

Комната походила на жарко натопленную печь. Кругом позолота и вроде бы... зеркала. Эх, голова, гудевшая, словно колокол великопостный, плохо соображала. Никогда ещё мне не было так худо, Клариче. Но то были ещё цветочки. Господин Скьяри обернулся ко мне. Душка-хозяин, прекрасный, точно в пору светлой юности, стройный, как тюльпан.

– Получилось! – выдохнул я, от счастья сам не свой. Но чистое лицо моего господина исказила гримаса отвращения.

Я понял, что он смотрит не сквозь меня, как всегда, а на меня и видит... Ах!

Дзани сдёрнул с себя маску в каком-то ожесточении.

– Там вокруг были зеркала, – грустно произнёс кавалер Домино. – Но знаете, чего я испугался больше всего? У меня по-прежнему было лицо господина Скьяри, но я уже нисколько не походил на него. Я закричал.

7

Без лица

– Дзани, – вздохнула моя сестра и, не найдя слов, уставилась в пол.

О, если бы она знала, что сказать! Сама мысль о том, что кто-то, едва родившись, обречён по глупой прихоти нести чужое бремя, была тошнотворна.

Дзани понял её иначе и снова нацепил маску. Немного помолчав, он изрёк:

– Я тогда не знал, что мой хозяин сразу же возненавидел меня. Он выхватил шпагу из ножен, я собирался сделать то же самое, но не успел. Впервые. И очень удивился этому.

– Это вы-вы... – схватив меня за воротник, прорычал господин Скьяри. – Тот, кто, тот, о ком...

А я и не мог тогда назваться.

Из глубины дома донёсся какой-то шум. И господин Скьяри, испугавшись, как бы нас, его не застукали в двойном положении, вытолкал меня на улицу.

Лодочник со злорадным смехом окликнул нас:

– Что такое, господин Скьяри? Ваш сын погулял нынче ночью? Ай-ай, негоже так-то.

Я ещё не пришёл в себя, Клариче, а тут... лодочник смотрел прямо на меня, посмеиваясь над моим нелепым видом.

Тогда мой господин опомнился. Потянув меня за рукав, он зло прошептал:

– Слушайте меня и делайте, как я велю, вы, тень старого Скьяри! Отвесьте тумака этому болвану и садитесь в лодку.

Я не посмел ослушаться, Клариче, даже не подумал; сколько раз я видел подобное. Я ударил лодочника, а мой хозяин сунул гребцу цехин, чтобы он не слишком кричал.

После чего мы отплыли. А дома господин Скьяри, затворившись в своих покоях, объявил мне, что я... Отныне Лодовико Скьяри.

Да, да. Тогда я удивился, но сейчас понимаю, что иначе хозяин не мог поступить. Насмешка гребца подсказала, как быть молодому Скьяри. Представьте себе: что, если бы в Венеции внезапно пропал богатый старик и тут же объявился юноша, который претендует на имя его и состояние?!

Даже если юноша-Скьяри назовётся сыном старика (а мой господин так и хотел поступить поначалу), этого было бы недостаточно. Кто же докажет? Зато со мной...

В голосе Дзани скользнула непрошеная гордость, и он отвернулся, стыдясь.

– Со мной покою и счастью юного Лодовико Скьяри ничего не угрожало. Так и началась моя собственная жизнь.

Кавалер Домино вздохнул:

– Конечно, не совсем человеческая, но всё же... Я продолжал оставаться тенью. Вы и сами убедились: дневное солнце обнажает меня до конца, хотя и не обжигает. Зато в тени и при свете лунном я – полное подобие своего хозяина, ну того, прежнего. Это, кстати, держало меня в повиновении не хуже, чем в былые годы. Дни я проводил в четырёх стенах, пока юный синьор Скьяри отсыпался после кутежа или обедал в гостях. А вечерами...

Дзани содрогнулся:

– Ради приличий появлялся на публике с моим мнимым сыном. Я, старая развалина, плешивый пёс. И тут-то я понял, как на самом деле смотрят люди на моего господина. Понял, почему у него ни любимой, ни друга, понял, как его презирает чёрный люд за скупые подачки и лютый нрав. А ведь когда-то мне казалось таким потешным делом взгреть кого-нибудь палкой!

Кавалер Домино умоляюще посмотрел на Клариче:

– А дело в том, что тень боли не чует, но и радостей у неё своих нет. Только господские!

Дзани снова устроился в своём углу, ссутулившись и сжавшись.

– Откуда мне было знать, что радости могут быть другими? А они всё время были рядом. Только руку протяни! Вот и на нынешней неделе все вокруг смеются и играют, поют и шутят, беззлобно, искренне. А бывают ещё лучше вещи. Художник вдруг загорается изнутри светом нового замысла, или женщина идёт чинно и важно, распустив пояс, и будто сияет изнутри... Конечно, ведь она приведёт на свет тех, кто отнюдь не тени, тех, кто познает и детство и юность.

Он закрыл руками лицо и глухо простонал:

– Господи, почему я прежде не знал о таком? Только ли потому, что моему господину не было до этого никакого дела?

Клариче тихонько подошла к нему в полной растерянности.

– Знаете, Дзани, – произнесла она, плохо сдерживая негодование, – ваш господин...

Сестра бы непременно высказала всё, что уяснила себе о характере господина Скьяри ещё со времён их первой встречи, но кавалер Домино её опередил:

– А... понимаю, – протянул он, – слуги всегда и во всём винят хозяев. А я, что был ниже любого лакея, ещё и радовался, когда господин начал говорить со мной! Да, мне казалось...

Дзани запнулся:

– Ах, неважно, что мне казалось! Да, ни одной тени не было даровано такой чести, ходить впереди господина. Так что?! За это приходилось расплачиваться. Каждый вечер я исполнял роль старого Скьяри. Ослушаться я не мог. Надо признать, сначала мне было даже интересно: хозяин мой объяснял, как и с кем я должен говорить. С должниками – сурово, с господами – кротко, с девушками...

Дзани махнул рукой:

– Тут вы и сами можете представить. В общем, я вовсю изображал старого хрыча, как и раньше, но с той лишь разницей, что... Если один господин Скьяри уже есть на земле, я просто не могу быть им, Клариче. Ужели нужно десятки раз твердить одни и те же пошлости и пересказывать набившие оскомину шутки, когда кругом столько ещё неведомого никому?! Но ведь и у людей бывает такое! Вы сами говорите, что вечно повторяете чужие ошибки. Неужели нет никакого выхода вовсе?

– Дзани!

Клариче ласково покачала головой. Она бывала необыкновенно хороша, когда вот так же смотрела на меня или на нашего папу, если дела шли из рук вон плохо. Но стоило мне сказать ей об этом, как она начинала сердиться.

– А потом, – вздохнув, произнёс кавалер Домино, – мой хозяин вошёл во вкус. Он будто хотел отомстить прежнему своему облику.

«Скьяри, сегодня вы скажете этой задаваке-графине, что у неё гусиная шея. При всех. То-то будет потеха!»

Или:

«Отошлите этого дурака Джеромо купить каштанов. Ну подумаешь, ночь! Когда ещё вы ему покажетесь! А не принесёт...»

Дзани опустил на грудь клюв своей маски.

– Будто, прожив на земле столько лет и начав всё заново, он попросту не знал, чем себя ещё развлечь. Вот и вернулся к глупому мальчишеству. Так как стыдиться уже не мог.

Ах! Он ведь знал, что я не могу ослушаться, просто не знаю как! Хотя и простачок Джеромо был куда любезней моего хозяина, а графиня так и вовсе красавица; она всего-то отказала юному Скьяри. Одно хорошо. Мой господин всё чаще пропадал где-то дни напролёт, а когда приходил – спал как убитый. По всей видимости, он снова влюбился и более был не намерен выводить меня в свет. Кто же удивится тому, что старик слёг? А я подолгу оставался дома. Право, мне было так хорошо в одиночестве!

За окнами сверкала вода, плыли лодки, а на мосту скользили за людьми их тени. А ведь и мы бываем по-своему счастливы. Да, Клариче! Честь и слава для всякой тени – её человек. Прилично ли на миру без лица ходить или носить одежду навыворот? Вот так и здесь... Каждая птичка свою жёрдочку хвалит. Но что бы сказал я какой-нибудь тени Джеромо или тени красавицы, которая не надышится на лапушку-госпожу, румяную, как персик, чистую, словно хрусталь?

Кавалер Домино прищёлкнул языком и тут же погрустнел. Впервые зазвучала обида в его голосе:

– Не слышат люди нашего лепета. Я тоже его не слышу, с тех пор как обжёг меня ослепительный свет. Оно и лучше... Гнусно признаться: тот, за кем ты по пятам ходил, от кого не смел отвести умилённого взгляда, на самом деле таков...

Дзани содрогнулся и затих. Клюв его птичьей маски опустился на грудь. Моей сестре показалось даже, что Тень больше не заговорит, как вдруг раздался его негромкий и вкрадчивый голос:

– Частенько я думал, что не было на свете тени удачливей и несчастней меня; я занял место господина, но... в минуты отчаяния с радостью променял бы его на ничто. Хотя нет, хорошо всё-таки на свете! Эх, ну кто в здравом уме захочет среди всей этой благодати быть... таким вот Скьяри!

Позже Клариче призналась мне, что в тот миг подивилась, как мало Дзани ещё повидал. Он и не ведает про тенистые миртовые рощи, наполненные благоуханной росой, про долины, окутанные голубоватым туманом, где медленно течёт сверкающей лентой ласковая Арно. Да мало ли какие сокровища есть на земле! И ужас охватил её.

– Нет, я не забылся, Клариче, – грустно сказал кавалер Домино после некоторого молчания, – а то вы могли бы подумать, что, выйдя на свет божий, я кругом недоволен. Конечно, о сытном обеде или крепком сне я не помышлял. Это дело господское. Не будь хозяина, я бы даже вина не понюхал. Нет, все эти радости были доступны лишь господину Скьяри; о том, как это замечательно, я знал только от него. Нет, я не завидую! Ну, может, немножко.

Главное, что моя плохонькая, скупая на радости жизнь всё-таки... моя. И мне было очень горько, что приходится проживать её по мерке старика, опустошившего себя до самого ничего. Кстати, вот вам ещё одна причина, почему я полюбил одиночество, Клариче.

В отсутствие господина Скьяри, даже находясь в четырёх стенах, я купался в мыслях, которые были моими и ничьими больше. Слышал желания, не похожие на желания господина Скьяри. Каково это, стоять на солнечной набережной, посреди тёплого света? Когда солёные брызги щекочут кожу, а ветер разбрасывает непокорные кудри по щекам? И почему люди краснеют иной раз, глядя друг на друга? Ах, хорошо!

– Боже мой! – не удержалась Клариче. – Да вы же... да это ведь как в тюрьме!

– А что такое тюрьма? – спросил Дзани.

Сестра смутилась. И правда, зачем говорить о горьком с тем, кто и сладости не вкусил?

– Это... это... – замялась Клариче, – лучше вовсе не знать. Да это и не про вас. Разве тень возможно уловить?

Она сказала это с улыбкой, надеясь, что Дзани обрадуется непрошеной похвале. Но кавалер Домино вскочил на ноги в негодовании и беспокойно заходил по комнате.

– Ну, знаете! – воскликнул он. – Разве я не хотел тогда пройтись по городу просто так, заглядывая в лица прохожих, как сейчас хожу перед вами? Кто ж мне запретит, коли сам господин Скьяри без раздумий выкинул меня в мир? Смешно?

Сколько раз я думал об этом, представлял, как просто гуляю, просто говорю. Мечты, бесплодные мечты! Разве я перестану от этого быть тенью? Я... я ношу лицо господина Скьяри и отрешиться от него не могу. По нему завсегда можно меня узнать; оно обличает меня в том, что... что я не сделал бы ни в жизнь.

Кавалер Домино замер на месте, поглядел на мою сестру и отвернулся, словно ему не давало покоя то, о чём трудно поведать. Снова зашелестел по гнилым половицам плащ. А потом Дзани опять застыл в нерешительности. Так повторялось несколько раз. Наконец, когда Клариче готова была крикнуть: «Да говорите уже!» – он глухо молвил:

– Когда я увидел вас в той кофейне, подумал сперва: «Не подойду!» К такому красавчику, умнице да задире не сунешься запросто. У него и тень, должно быть, под стать. Куда мне? Но что, если она довольна вашим разгулом? А то и хуже – молчит? Я ждал, ждал окончания сей комедии, но не утерпел. Думаю: «Коли вы не слышите свою тень, так скажу вам то, что лишь Тень одна и в силах вымолвить. Когда, как не теперь?»

Кавалер Домино сокрушённо вздохнул:

– Но кто ж знал, что язык господина Скьяри брякнет совсем-совсем не то... Лучше бы я помалкивал!

И вдруг он осёкся:

– Простите меня, Клариче!

– Но ведь вы всё верно сказали! – возмутилась моя сестра. – И не знали тогда, что я дама... и вообще...

Клариче умела краснеть, как никто, вот только это случалось с ней редко. А тут... Но к её великому утешению, Тени господина Скьяри было не до того. Заглянуть в лицо моей сестре он бы в тот миг не решился.

– Я не о том, – сказал кавалер Домино, устыдившись. – Если бы я не забылся, никогда бы вас не узнал. Я не жалею.

Сестра моя даже не улыбнулась. Она и не думала спорить. Простое приличие требовало согласиться с тем, кто выведал её секрет. А этого сделать Клариче никак не могла. Во всяком случае, вслух. Но в душе она ощутила признательность существу, которому доверила своё имя. Притом, что его молчание тяжелей, а тайна – горше.

Дзани резко остановился и вдруг спросил:

– Вам ведь тоже не нравится это лицо, Клариче?! А я предпочёл бы ему рожу в десять раз гаже, но свою. Не думайте, пожалуйста, что я завистник, мол, у господина моего красота и юность, а у меня финик сушёный. Нет! Ничего чужого не нужно мне. Своего-то не было отродясь.

Я уверен, Клариче было что возразить на это. Она не проглотила бы подобный упрёк, если бы кавалер Домино не заговорил опять:

– Так-то, Клариче. Господин Скьяри не мог даже заподозрить, что у меня появились такие мысли и мечты. Наверное, я для него ничем не лучше обыкновенной вещи. Так я полагал. И я ошибся.

8

Плащ Домино

Дзани вновь заходил по комнате, забыв от волнения, что ему нельзя выходить на солнечный свет. Потому пустой цветастый плащ пролетел привидением рядом с моей сестрой.

– Я... я знал, как господин Скьяри презирает меня. Но мне и в голову не приходило, что он ещё и боится. Да! И захочет избавиться от меня!

Кавалер Домино хрипло рассмеялся:

– Ведь как всё просто! В собственном доме юный господин Скьяри не хозяин. Имение-то по праву в руках старика! А я ещё удивлялся, дурак: что случилось? Ведь не давал же хозяину повода меня упрекнуть! Я повиновался, до тех пор, пока...

Дзани глубоко вздохнул:

– Нет, не могу, надо рассказывать с начала. Три месяца минуло с моего появления на свете, когда я увидал этот плащ. Он лежал в комнате моего хозяина, покуда сам господин Скьяри отсыпался после, ну вы понимаете... Это был его маскарадный костюм – пёстрый плащ и...

Дзани погладил рукой длинный птичий нос карнавальной маски.

– И вот это. И мне пришла в голову шальная мысль: пока господин спит, примерить его платье. Не знаю, чего тут было больше: любопытства или моей дурацкой манеры повторять всё за ним. И вот, захватив в охапку неряшливо скомканный плащ, я как в былые дни нацепил хозяйскую треуголку. Мне сразу сделалось веселей. А так как господин Скьяри спал сном младенца, я похитил у него ещё и шпагу.

Выбравшись из спальни в небольшой салон, где хозяин подолгу стоял подле зеркала, я начал облачаться.

Ух, какое это было удовольствие! Видно, я тоже щёголь, как и мой господин. Под шляпой не видать гадкой лысины – это хорошо. А если накинуть плащ, тощие ноги уже не так бросаются в глаза. Прекрасно! А нацепив маску, я и вовсе возликовал. Господин Скьяри пропал окончательно, стоило мне только поднять воротник. А кто же тогда стоял передо мной?

Дзани смущённо опустил голову:

– Вы не осудите меня, Клариче, если я скажу?! Это... это плохо, наверное...

– Говорите, – мягко произнесла Клариче и сама удивилась тому, как прозвучал её голос.

– В общем, – пролепетал Дзани, и хищный клюв его маски гордо вздёрнулся вверх, – я понравился сам себе. Очень! Ужасно! Нет, это, это было самое большое счастье в моей жизни! Я крутился перед зеркалом, смеялся, тихо-тихо напевал какие-то лихие песенки, всё ещё боясь разбудить хозяина. И только повторял, как полный идиот:

– Я?! Я! Я...

А потом, прицепив шпагу, я и вовсе сомлел от восторга!

Красавчик, умница, настоящий кавалер! Боже, как я был глуп! По дурацкой привычке не мог обратиться иначе к тому господину, которого видел в зеркале. Я отвешивал поклоны самому себе, как господину Скьяри, сыпал комплименты и не мог остановиться, пока... Не шагнул в полосу света, падавшую от окна. И я исчез. Всё исчезло.

Дзани содрогнулся:

– Так вот кто я такой! Как я мог так... так забыться! Пустое место! Ни-че-го.

Я хотел было сорвать эту маску, да пожалел. Снова шагнул в тень, и мой облик вернулся! Я затаил дыхание. Попятился и вновь пропал в ослепительном свете.

Нет, это нечестно, нечестно! Будь я человеком, я бы заплакал. Только у меня появился собственный вид, да ещё такой, как он тут же оказался пустышкой, обманом природы и самого себя.

Лучше бы вообще меня никогда не было!

Да, Клариче, мне самому было жутко видеть этот плащ, висящий в темноте посреди комнаты, и я был столь поглощён собой, что не пошевелился, даже когда услыхал, как приоткрылась дверь. Хозяин мой увидал висящие в пустоте плащ и треуголку и заорал спросонья, как будто его режут!

Я насмерть перепугался.

Клариче засмеялась. Она представила лютый страх на бесцветной роже щёголя Скьяри и удержаться не смогла, хотя очень старалась. Это же неуместно, невежливо...

Дзани совсем смутился и закутался в свой плащ.

– Трус, трус, – лепетала Клариче, пытаясь объясниться.

– Я?! – недоуменно спросил кавалер Домино, ткнув себя пальцем в грудь.

– Трус боится с-собственной тени! – вымолвила Клариче наконец, переводя дыхание. – А я ещё вызывала его на бой! Вот ведь!

– Хех, действительно! – произнёс Дзани, и голос его будто потеплел. – А я... и не знал! Ха-ха-ха!

Он рассмеялся ещё почище моей сестры, а такое, скажу вам, бывает нечасто.

– Ой, ну хватит, хватит, мне было совсем не до смеха! Это было ужасно.

Дзани еле справился с собой и, глубоко вздохнув, сказал:

– Я испугался куда больше своего господина. Шаг назад, и вот я стою в тени и пытаюсь, пытаюсь найти слова, чтобы оправдаться.

Господин Скьяри страшно вытаращил глаза и стал пунцовым. Он молчал, а я не мог выдавить из себя даже беспомощный писк.

Потом выражение лица моего хозяина стало совершенно новым и жутким.

– Снимай! – хрипло потребовал он. – Сейчас же!

Моя рука потянулась к застёжке, но вдруг замерла в воздухе.

Сам не знаю, как так. Это было очень странно, Клариче, наверное, оттого, что мы с господином стали настолько непохожи.

Тогда хозяин, чтобы я не смог удержаться, сам потянулся к собственному горлу. Я повторил за ним этот жест по старой привычке, нисколько не колеблясь, но вдруг у меня вырвалось:

– Нет!

Рука моя опустилась.

Не знаю, что сделалось с господином Скьяри. Он будто помертвел. Дальнейшее было как во сне.

– Нет? – эхом прогремел хозяин.

И его рука метнулась к поясу, надеясь выхватить шпагу, которой там не было и быть не могло. Всё произошло молниеносно. Этот жест я повторил, но моя шпага была... была при мне. Я обнажил её.

И тогда господин Скьяри заорал не своим голосом:

– Завистливый гад! Подлый выворотень, ты убить меня хочешь? Я тебе покажу, кто из нас господин Скьяри! Сюда! На помощь! Убивают!

Я стоял ни жив ни мёртв. Топот ног, голоса слуг... Дверь распахнулась, и я бросился прямо на лакея. Но, оказавшись в солнечном свете, исчез.

– Дьявол! – завопил несчастный слуга. Я промчался мимо него, ничего не замечая вокруг, и, преодолев лестницу, очутился внизу. Через прихожую, на свет, во что бы то ни стало!

Сначала я ослеп, как в тот первый раз, когда свет коснулся меня. Благо, ранним утром улица была пуста. Но всё равно в ушах у меня звенел крик. Скорее в тень, скорее бы этот кошмар кончился!

Я забежал в тень и зажмурился. Вмиг всё пропало, будто я очутился опять в тёмном зале. Мне стало так хорошо!

Ни улицы, ни господина, ни-че-го. О, хоть бы так и было всегда! Прохладно, спокойно, словно в узеньком переулке, куда солнце не заглянет и где двоим не разойтись. Отдышавшись, я открыл глаза и понял, что очутился в совершенно ином месте.

Признаюсь, Клариче, я струсил. Хотя должен был радоваться, что мне удалось спастись. Место казалось смутно знакомым, даром я только вообразил его. Но у меня закружилась голова. Где я нахожусь? И самое главное...

Дзани понизил голос:

– Где мой хозяин? Поймите, он, конечно, отлучался по делам в город, но прежде я никогда не уходил так далеко от него. И... как же мне быть?

Кавалер Домино раскинул руки так, будто пытался обхватить всю комнату.

– Сам не знаю, как же это случилось со мной. Много позже я понял, что всё, в сущности, очень просто. Люди дышат воздухом, рыбы плавают в море. А я тень. В своей стихии я волен творить, что захочу. И если свет пронзает меня насквозь, то в тени я могу просто растаять и скользить куда пожелаю; кануть иглой в полумрак переулков Джудеки, чтобы вынырнуть у рынка Риальто за спиной у купца.

В голосе Тени послышалась гордость.

– Если только представлю воочию то место, где меня нет, ну, и если, конечно, какая-нибудь синьора не поймает меня за шкирку. Вам же удалось меня уловить!

– Вы всё-таки чёрт, Дзани! – улыбнувшись, сказала моя сестра и покачала головой. – Вы тоже меня уловили. Я-то думала раньше: куда в тени пропадает тень? А во-о-он куда... кстати, что это за место?

– Чердак над жилищем одной вдовы, – пожал плечами бывший чёрт, – я частенько тут отдыхаю. Днём. Может, и вам пора? Вы же всё-таки человек! Вы, наверное, есть хотите, как это в обычае у людей? А?

9

За чужой счёт

Это было очень кстати. Моя сестра сроду ни о чём таком не попросила, тем более того, у кого и шкуры собственной нет. Даже в пустыне Клариче говорила бы всем, что ей нисколечко не хочется пить! Можно представить, как она измучилась после бессонной ночи и долгой дуэли, если сразу же сказала:

– Да, неплохо бы! Но к чему эти разговоры, я что-то не вижу здесь...

Дзани махнул рукой:

– Да, ничего нет! Но я же всё-таки чёрт...

И жеманно поклонился:

– Позвольте служить вам, синьора Клариче Фортеска!

– Я синьор, – с нарочитой строгостью отвечала сестра. – И меня зовут Алонзо. Запомните это.

Клариче не могла про себя не улыбнуться. И впрямь, точно в сказке бесплотная тварь вызвалась исполнить её желание.

Только что это за слуга, который света дневного не выносит?! Уже нащупав в кармане парочку завалящихся сольдо, сестра покачала головой:

– Забудьте! Ну куда вам в таком виде? Вам и лепёшки не продадут.

– Не скажите, – обиженно протянул Дзани. – Я осторожно, только по теневой стороне... И не буду никого пугать.

– Ну хорошо, – сдалась Клариче, – только что попроще. Лепёшка с козьим сыром и кувшинчик воды вполне устроят меня.

– Слушаюсь, – поклонился «чёрт», принимая монеты от моей сестры.

– Только не...

Клариче хотела сказать: «Не забывайтесь», но Дзани, отступив на шаг, исчез. Будто растворился в полумраке.

Сестра поёжилась, но что поделаешь! Надо быть готовым ко всему, когда берёшь в услужение чёрта.

Время тянулось медленно, а солнечный свет из окна так припекал макушку, что сестра в конце концов опустилась на пол и прислонилась спиной к стене.

– О, Мадонна, не могу больше! Хоть бы не...

Клариче принялась вспоминать клички всех щенят на отцовской псарне, народившихся в этом году, но на пегом Тигре голова склонилась на плечо, и...

Она уснула. Ей снился огромный дракон посреди пустого мощёного двора, неясные шорохи и собственная длинная тень, лежавшая перед ней, как поверженный великан.

«Насколько же Тень человека больше его самого!» – удивилась сестра, не радуясь этому.

А дракон плакал над ней:

– Клариче! Клариче!

Сестра проснулась от того, что её правая рука будто обратилась в камень. Немудрено! Клариче обнаружила себя лежащей на полу в убогой каморке вдовьего дома. Было прохладно. Солнце ушло.

Ругая себя за слабость и гадая, сколько времени она провела, свернувшись на полу, словно котёнок, сестра потянулась и встала, отряхивая от пыли камзол.

– Добрый вечер, синьор.

Клариче вздрогнула. Словно во сне или в сказке человек в маскарадном костюме стоял перед ней, держа в руках серебряный поднос. Будто вырос из темноты.

Сестра выглянула в окно. Так и есть! День почти прошёл, и он потерян.

Раздосадованная Клариче отвернулась и посмотрела на Дзани так, будто впервые его видит.

– Что? Что это ты принёс?

– Завтрак, – грустно протянул Дзани, – который совсем остыл.

С этими словами он поставил поднос на ветхую бочку.

– Я... схожу ещё раз, – виновато сказал кавалер Домино.

Клариче обомлела. На подносе была чашечка шоколада, густого, как крестьянский суп. И тарелка с жареными бекасами.

– Да ты... – пролепетала она. – Где достал это? У меня не хватило бы на подобный обед!

Кавалер Домино хмыкнул:

– Всё верно! Ваши гроши вам нужнее, пусть лучше будут при вас. А я, как вы помните, старый господин Скьяри? Почему бы мне не пообедать в долг за счёт юного? В конце концов, это честно, я же тащу его бремя.

Клариче рассмеялась:

– А вы всё-таки чёрт, Дзани!

– Ага! – отозвался тот голосом, повеселевшим от похвалы.

Сестра принялась за еду. Шоколад остыл и покрылся плёночкой, ароматное мясо и холодным было весьма недурно.

– Эм... госпожа, синьор, – робко начал Дзани, – может, всё-таки я унесу, ведь всё остыло.

– Ты с ума сошёл! – возразила Клариче. – У нас в семье никто не гоняет слуг просто так. Благородный человек и корку съест в час нужды, как царскую трапезу. Мой отец как-то вспоминал, что однажды у них в походе из всего провианта остались только сухари, траченные крысами. И знаете, что ещё папа сказал: «Неженка проиграет битву даже собственному животу!»

– Ух ты! – восхитился Дзани. – У него, должно быть, очень величавая тень!

– Не подлизывайся, – улыбнулась моя сестра, – хотя, наверное, ты прав, он вроде большого крепкого дерева, под которым всегда можно было укрыться.

Клариче вмиг погрустнела.

– Здорово, наверное, – вздохнул Дзани и добавил с усмешкой: – Мой господин ни за что бы не стал есть! Он так и закричал, едва увидев: уносите к чертям! Вот пусть не жалуется. Три завтрака успевают простыть, пока он глаза продерёт.

Сестра чуть не поперхнулась:

– Ты что же, притащил ко мне завтрак господина Скьяри? Да ты...

– Нет же, синьор! – пролепетал «чёрт» и попятился, увидав в гневе мою сестру. – Ну что же, в конце концов, старый господин Скьяри не может ничего взять в собственном доме?!

Клариче едва не задохнулась от возмущения, но возразить ничего не смогла. Как ни крути, а всё верно.

– Не будь вас, я никогда бы туда не сунулся! – обиженно протянул Дзани. – Если б вы знали, как давно я стараюсь держаться подальше от своего хозяина! Тенью-то я быть не перестану. Брр! Если хотите давиться сухим сыром, так милости прошу! Но без меня! А с вами я могу не бояться, что всё начнётся по новой. Нельзя одну тень разделить на дво... О господи!

Кавалер Домино схватился за голову:

– Клариче, простите, простите меня!

– За что же? – произнесла моя сестра в совершенной растерянности.

– У вас ведь есть ваша собственная тень, – прошептал Дзани, – и весьма недурная, как я погляжу. О-о-о! На что вам вторая, да ещё и...

Кавалер Домино погладил длинный клюв своей маски.

– Такая, как я?

– Да что с вами такое? – изумилась Клариче.

– Я п-просто подумал, – еле вымолвил Дзани, которого трясло, – что, если господин Скьяри потребует меня назад? Ведь он всё ещё в своём праве! Но если вы согласитесь, чтобы я стал вашей тенью, мне не придётся к нему возвращаться, верно? Вы не отдадите меня, Клариче?

– Да что вы несёте! – вне себя закричала моя сестра. Она сильно испугалась, но в такие мгновения со стороны могло показаться, что Клариче злится. – Не забывайтесь! Ведь вы же кавалер, мы с вами бились на дуэли... и... и...

Она умолкла, не находя слов.

– Что с вами случилось, Дзани? – печально и тихо спросила Клариче. – В чём дело, скажите мне? Как может негодяй вернуть то, от чего сам отказался? А если захочет, на что нам шпаги?!

– Шпаги... – повторил кавалер Домино, медленно приходя в себя. – Хорошо, Клариче, я расскажу.

Дзани снял треуголку и опустил голову так, что клюв его маски уткнулся в грудь.

– Понимаете, после того как ушёл, я подумал: почему вы одна среди всех господ Венеции будете грызть пресную лепёшку с куском сыра? Далась она вам? Решил вас удивить, и ничего не пришло лучше в мою пустую голову, как похи... принести из дома господина Скьяри его завтрак. Это показалось мне бог весть каким подвигом, поскольку с тех самых пор, как спасся от гнева хозяина, ни разу не возвращался я на прежнее место. И не думал, что господин Скьяри хочет, чтобы я вернулся.

Дзани перевёл дух:

– Мне казалось, Клариче, он только обрадовался моему исчезновению. Ведь можно сказать, например, что старик Скьяри помер.

А я-то – живой... Только первое время был настолько сбит с толку, что и не знал, как говорить с людьми. Просто скитался как призрак по городу. Казалось бы, вот она, воля. Лети, куда хочешь: хоть во дворец на праздник, хоть в утлую лачугу, где булькает на огне вчерашний суп. Вроде сбылось то, о чём я мечтал, но... что же мне делать? О чём я могу рассказать? Из всех людей я знал в жизни только своего хозяина, но вряд ли ужимки господина Скьяри теперь хоть на что-то годятся. Бывало, конечно, всякое. И как с вами вначале, и похуже.

Дзани поёжился:

– Из меня и чёрт вышел непутёвый. Люди верно все говорят: мол, ходит лукавый по городу, выведывая дела человеческие. Да всё никуда не прибьётся... Но даже чёртом быть лучше, чем, чем...

Кавалер Домино глубоко вздохнул, и голос его стал спокойнее.

– Вы же поняли, Клариче! Теперь – не вчера. От прошлого дня уже ничего не возьмёшь, а нынче и хорошо бывает. Вас вот встретил...

Дзани тут же отвернулся и нацепил треуголку.

– Ну так слушайте! – быстро произнёс он. – Я очутился в доме своего господина. Там всё было как всегда. Пустота и скука. Только свет заливал покои, и в лучах солнца кружилась пыль.

Я подумал, что господин Скьяри спит, и потому весь дом затаил дыхание. Но нет, из анфилады донёсся его голос. Я чуть не подпрыгнул:

– Унесите это к чертям, не буду есть, оставьте, оставьте нас!

Ужели он поднялся в такую рань? Да что с ним такое? Голос моего хозяина был и гневным и жалобным сразу, словно у кошки, которой наступили на хвост.

Я дождался, пока стихнут испуганные торопливые шаги слуг, и, затаив дыхание, пошёл на крик. Мне было не по себе, Клариче, я...

Дзани запнулся и с трудом выговорил:

– Я до сих пор боюсь господина, ведь рядом с ним я ничем иным, кроме тени, быть не могу.

Но вот я вошёл в кабинет господина Скьяри. Да, да, тот самый, с огромным молчаливым зеркалом почти во всю стену. Оно будто приветствовало меня.

А на туалетном столике царил беспорядок. Поднос с позабытым завтраком соседствовал со вчерашним миндальным пирожным, надкусанным, но не съеденным.

Точно так же алое вино сверкало рубином в бокале, а господин Скьяри бросил его, недопив.

Дзани вздохнул:

– Смотреть на всё это было очень грустно. И комната, где я узнал, что такое счастье, показалась мне совершенно чужой, будто ограбленной, что ли. По ней гулял морской ветер, раздувая шторы, как паруса, но не находил ничего, кроме запустения. А что ещё скажешь? И доброе вино забыто, если радости в нём нет.

Я хотел было стя... взять поднос и сразу податься к вам, не искушая судьбу, как вдруг.

Голоса!

Прямо за дверью! Один голос был господина Скьяри, хоть и не походивший на его обычный журчащий и несколько ленивый тон. А другой я не знал. Говорила женщина, да так сладко и ладно, что я едва не заслушался. Будто маслом лепёшку смазывала.

– Богиня! Красавица! Звезда несравненная! – умоляюще напевал господин Скьяри, словно мальчишка, которому сладостей не купили. – Как же вы могли так поступить со мной? Неужели наглый щенок теперь владеет вашим сердцем? Ему бы только бегать с деревенскими ребятами взапуски?! И вы его... приблизили. Да что он вам? Молокосос! Жалкий молокосос!

И я услыхал, как плачет господин Скьяри, в первый раз с тех пор, как снова стал молодым. Я был совсем сбит с толку и позабыл про дурацкий поднос.

– Успокойтесь, друг мой! – проговорила дама тем голосом, от которого всякое сердце растает как воск. – Вам негоже так убиваться! В вашем возрасте переживать из-за мальчишки незачем. Будьте мудрее, позвольте же юным наломать дров!

Лёгкая насмешка дамы даже не ранила, она звенела, как золотой колокольчик.

– А что же худого, если ребёнок исправит оплошность старика? Так суждено природой. О чём же тут скорбеть? Вы должны радоваться тому, что кто-то примет ваш бой вместо вас.

– Нет, нет! – горячо возразил господин Скьяри, и в голосе его зазвучал неподдельный страх. – Лучше уж бой, чем, чем...

Ах, моя богиня, вы же отдали меня всего с потрохами! Я бы с радостью придушил этого черта Скьяри, если бы у него было горло! Когда он рядом, мне не по себе, а когда вдали – я не могу спать спокойно. Пока он бродит по свету, я всё ещё не я!

– Так чего же вы от меня хотите? – рассмеялась дама с лёгким раздражением. – Тень сбежала от господина, но ещё ни один человек от своей тени не убежал! Хотите быть Лодовико Скьяри – милости прошу! Почему же тогда вы отказали в поединке юноше, который назвал ваше имя?

– Вы всё смеётесь! – безутешно воскликнул мой господин. – Мне в мои годы драться с безусым задирой? И потом... Разве я должен жить в страхе перед собственной тенью? Ох, попадись мне теперь этот Скьяри!

– И что? – спросила дама ледяным тоном. – Что вы сделаете? Если какой-то мальчишка так взволновал вас, где вам против «чёрта» выстоять?

Воцарилась тишина. В комнате моего господина зашелестел шёлк, вероятно, дама встала, и я обмер. Как и мой хозяин.

– О, прошу вас, не презирайте меня! – захныкал он самым постыдным и жалким образом. – Богиня, ангел красоты! Рабом вашим буду!

– Я не сержусь! – певуче и ласково ответила неведомая дама. – Разве не видите вы, что ваше благо – моя единственная забота? Кто, как не я, избавила вас от гнева этого сердитого львёнка? Сберегла вашу честь от неверной, завистливой тени?

Тут до меня наконец дошло, Клариче, что всё это время они говорили о вас... Вы – мальчишка! Я чуть себя не выдал, облокотившись на поднос.

Но тут господин Скьяри громко запричитал:

– О, богиня моя! Какая же честь, когда лукавый раб позорит моё имя на каждом углу, втравливая в подобные стычки? Его место у ног моих, а он...

– Тьфу! – не выдержала Клариче.

Пока Дзани рассказывал, она не знала, смеяться ей или плакать. Тень господина Скьяри так потешно и правдиво говорила за своего хозяина, что моя сестра будто увидела снова холодное холёное лицо щёголя с выпученными, как у рыбы, испуганными глазами. Отвращение сменяло желание расхохотаться в голос, и наоборот.

Но с другой стороны, в сердце своём Клариче ощутила едкий укор. Это как же её обманули, отправив на бой с неповинной тварью, которую сами вынудили жить в страхе!

А ведь всего этого могло и не быть, если бы... Но сделанного не воротишь. Одна ошибка ведёт за собой другую, пока не случится непоправимое. Всё началось с глупой горячности, а кончилось дуэлью, которая горше позора. Что бы сказал отец, узнав о таком?

Хороша дочь, ничем не лучше татя ночного!

Клариче отвернулась и посмотрела на крыши в лиловом мареве сумерек. Город походил на дракона, греющего на солнце алые чешуи бесчисленных крыш.

– Дзани, – пролепетала Клариче, – я больше молчать не могу. Я грешна перед вами.

10

Плач смоковницы

Теперь, когда настал черёд Клариче рассказывать о таинственной даме и заговорённом клинке, кавалер Домино не мог усидеть на месте. Он ходил по комнате, бормотал про себя: «Ну дела!» Даже снял от волнения маску, и Клариче впервые увидела на сморщенном старческом лице живое умное выражение. В серых глазках, бесцветных и водянистых, окружённых сеточкой тончайших морщин, грусть то и дело сменялась лукавым весельем, и, напротив, сама радость была необычайно серьёзна.

«Всё приятней, чем личико юного Скьяри, похожее на непропеченную лепёшку!» – подумала сестра.

– О-о-о – зачарованно протянул Дзани, – покажите мне ещё раз ваш чудесный клинок!

Клариче вынула шпагу из ножен и подала её кавалеру Домино, словно королю.

– Вот! – с горечью сказала она. – Я не вправе его носить, как и любую другую шпагу. Я не знаю, как теперь вы поступите, Дзани, можете вызвать меня на бой, хотя за то, что я чуть не сделала, меня стоило бы повесить.

– Ну нет! – рассердился бывший чёрт. – Давайте хоть сегодня без драк обойдёмся! Да и не хочу я с вами драться, Клариче.

Кавалер Домино потянулся к сверкающему клинку, но отдёрнул руку в последний миг. Искреннее восхищение, озарившее старческое лицо, сменилось замешательством.

– Однако... что за шпага у вас! Загляденье! Ещё ни одно оружие меня не задевало, а тут...

– Дзани! – воскликнула моя сестра. – Да как же я так забылась! Покажите руку, скорей!

Кавалер Домино покорился. Тонкой царапины, похожей на бледную нить, не было в помине.

– Хвала Мадонне, – вздохнула Клариче, – она уберегла меня от горшего! Как вы чувствуете себя?

– Волшебно! – хмыкнул Дзани, кутаясь в плащ. – Только не смотрите на меня так, будто я сейчас на части развалюсь. Очень прошу!

Он ненадолго задумался:

– Мне даже больно не было, только немного щекотно, как от зажжённой свечи. Я больше удивился тогда.

– Всё вы врёте! – бросила Клариче. – Я-то видела!

Она убрала в ножны великолепную шпагу, которая стала почти ненавистна ей. Видно, в голосе моей сестры была такая безнадёжная тоска, что Дзани замялся.

– Ну, ну, Клариче, я же не собираюсь вас это, как вы сказали... в-вешать. Да я... да мне...

Он отвернулся и вновь нацепил свою носатую маску.

– Я хочу с-сказать, вы сами не знали, что делаете. И я не знал.

Голос его окреп.

– И господин Скьяри тоже. В первый раз он сделал мне что-то хорошее.

Но Клариче пропустила последние слова мимо ушей. Новая мысль захватила её. Женщина, что дала ей чудесный клинок, который нельзя себе оставить, эта женщина... Она, быть может, последней видела Алонзо Фортеска, пропавшего полгода назад.

И Клариче ощутила очень неприятный холодок у самого сердца.

Она так долго молчала, погрузившись в свои раздумья, что кавалер Домино в конце концов не выдержал:

– Будет вам убиваться, Клариче, если хотите знать, я вас давно уже простил! Могу простить ещё раз! О-о-о, да разве меня кто тянул за язык? Назваться именем хозяина!

Клариче покачала головой:

– Нет, Дзани, вы не хотели биться, зная, что простая сталь не может вас ранить, а я... с чем вышла против вас? А ведь та особа, что дала мне неотразимый клинок, даже не таилась. Но я не приняла всерьёз её слова.

Клариче вздохнула:

– Как ни крути, у вас чести поболее, Дзани. Вы меня пощадили...

Моя сестра, гордая, острая на язык, поклонилась легко, словно ивовый прут, да так, что шляпа коснулась пола.

– К вашим услугам, синьор Тень. Долг свой я непременно верну.

Кавалер Домино оторопел. Он отвесил церемонный поклон, поддавшись своей привычке, но толком ничего не смог ответить.

– Я?! Я! Мне? Да вы? – лепетал он, совершенно потеряв голову. Видно, такая похвала повергла его в ужас.

– Знаете что?! – наконец вымолвил Дзани и лукаво добавил: – Да отдавайте! Прямо сейчас! Дайте мне вашу руку, сударыня.

Клариче удивилась, но спорить не стала.

Стоило кавалеру Домино коснуться её руки, как исчезла каморка, провалившись в тартарары, а моя сестра поняла, что стоит не то на мелких камнях, не то...

В этот миг темнота распахнулась, как штора, и ночь предстала перед ней во всём великолепии.

Куда ни глянь, крыши вздымались и опускались, как волны; их тёмные густые тени наползли друг на друга, отчего город здесь казался живым, но притом словно зачарованным колдовским сном.

Огромная торжественная Луна царила надо всем. В дымке сиреневых облаков, окружённая частыми звёздами, она походила на юную красавицу, что спешит любимому навстречу.

– Ну как? – немного смущённо спросил Дзани, и Клариче вздрогнула. – Здесь хорошо, синьор! Не спешите со мной рассчитываться! Я, в сущности, ничего не сделал!

Клариче улыбнулась.

– Да, – тихо сказала она. – Надо же! Луна совсем как в Тоскане.

И замолчала, думая обо мне, своём брате. Луна у каждого из нас теперь была своя и говорила нам разное, хотя ничего в природе не поменялось. Непрошеная и горькая мысль не давала Клариче покоя: а что, если некого больше искать? Она ругала себя за трусость, гнала прочь худшие страхи, но, пристыженно затаившись, они и не думали уходить.

Тихо, тихо, как течёт по камням ручей, женский голос, грудной и глубокий, поднялся над крышами Гетто и полетел прямо к луне.

– О-о-о! – прошептал Дзани в полном восторге. – Послушай, Клариче, вдова поёт!

Действительно, то была колыбельная, нежная и полная печали, прозрачной, как стекло:

– Спасибо, синьора! – вздохнула Клариче.

Только что целый город будто обрёл голос и вдруг онемел, едва колыбельная стихла.

11

Чудище

– Здесь хорошо! – довольно повторил Дзани, поглядывая на мою сестру, которая стояла, будто заколдованная. – Тут есть на что посмотреть, и я мог бы вам многое рассказать о здешних жителях. Видите вон то окно? Там живёт продавец скобяных изделий. Малый добрый, но настолько нерачительный, что только милостью Мадонны ещё не разорился вконец. Но, наверное, дело тут в том, что его жена из простого скудо солид выточит^[9], а из камня масло выжмет.

Брр!

Дзани в каком-то порыве вдохновения подошёл к самому краю крыши. Клариче едва не разозлилась на него, но вспомнила, что для тени скользить вдоль карниза дело нетрудное.

– А там, – продолжал кавалер Домино, – живёт старый доктор, подагрик и редкий зануда. Ах, ну вы скажете, кто бы говорил! Что ж, его сосед цирюльник, тоже занятная особа: заучив пару латинских фраз, вовсю щеголяет и хвастает близостью к учёному человеку. Совсем как... Да что ж такое!

Клариче рассмеялась почти против воли:

– Да при чём тут доктор! Вы же младше меня, Дзани!

Услыхав такое, Тень старого господина Скьяри совсем сомлела от удовольствия. Потому что в следующий миг Дзани, едва не перегнувшись через край, лукаво протянул:

– А здесь...

Наверняка он хотел рассказать что-то очень смешное, но в следующий миг вскрикнул и подался назад.

– О чёрт! – пролепетал он. – Опять этот, как он только меня нашёл?! Проклятие!

– Кто? – удивилась Клариче. – Ваш господин?

Дзани обернулся и резко замотал головой.

– Какое там! Э-этот!

– Да кто же? – воскликнула моя сестра.

– Ну как я скажу? – возразил Дзани, на мгновение растерявшись. – Не знаю. С-смотрите сами. Только руку дайте. Осторожно!

Черепица хрустела под ногами Клариче; несколько чешуек, расшатанных временем, всё же скатилось вниз. Но с помощью кавалера моя сестра добралась-таки до края крыши и посмотрела вниз, на узкую улочку, залитую лунным светом.

Ничего особенного. Медленно и мерно, будто считая каждый свой шаг, по улице шёл одинокий прохожий. Но чем дольше сестра смотрела на незнакомца, тем более странным он ей казался.

«Будто лунатик, вышедший погулять!» – подумала Клариче, но ничего забавного в этом не было.

От незнакомца доносился едва ли не треск. Он шагал и шагал. Будто ничего больше не умел делать на свете. Бледный, широкоплечий и какой-то нескладный, будто вытесанный из худого дерева.

– Экая дубина! – вырвалось у моей сестры.

– Ага! – хмуро согласился Дзани. – Увязался за мной, проклятый, а что я ему сделал? Чёрт меня дёрнул тогда сказать, что я... Ах! Будто мало мне горя, так ещё и чудище это! Сколько раз я говорил ему: у меня ни скудо! Зачем они мне, я же тень?

Меж тем странный прохожий всё удалялся и почти дошёл до конца улицы.

– Так вы и ему назвались именем хозяина?! – догадалась Клариче.

– А что я мог поделать! – сокрушённо простонал Дзани. – Я же вечно повторяю одни и те же ошибки!

И тут он встрепенулся:

– Ну, знаете, сегодня с меня довольно! Я ему покажу! Покажу, какой из меня господин Скьяри! Идёмте, Клариче, а то упустим.

В следующий миг они очутились на теневой стороне улицы.

– За ним, – пролепетал Дзани, – тихо и скоро, как... как тени!

Странное дело, когда они почти настигли незнакомца, Клариче изумилась: нескладный лунатик так же мало походил на человека, как тень господина Скьяри на своего хозяина.

«Болван! Сущий болван!» – подумала сестра и ужаснулась.

И правда, существо только напоминало человека издалека и при неверном лунном свете. Но тяжёлый затылок в паутине тонких трещин, необъятный торс, будто у богача, раздавшегося вширь, и странная походка: «шаг, шаг, тишина, снова шаг» – всё это наводило на мысли о какой-то безобразной кукле. Или скажем иначе: слепив это создание, щедрая природа не обожгла его в пламени жизни, оставив навеки неоконченным и сырым.

– Что это, Дзани?! – еле вымолвила Клариче, не в силах унять омерзительной дрожи в голосе.

– Сам не знаю, – грустно признался бывший чёрт. – Дьявольщина! Но не человек – это точно. И не творение Божье.

Странный болван завернул за угол, и пришлось ускорить шаг, чтобы не упустить его из виду.

– Так слушайте! – сильно волнуясь, прошептал Дзани, ведя Клариче за собой. – Как-то раз, примерно через месяц после того, как спасся от хозяина, я бродил по острову Лидо. Недалеко от того места, где с вами встретился. Солнце уже почти зашло, лишь тонкая полоса света разделяла море и небо. Там, у самых морских ворот, среди грубого люда меня никто не мог узнать, и я, старый болван, снял свою маску и ходил, наслаждаясь прохладой. Да, это был чудный вечер, и даже безобразие былого господина Скьяри меня не огорчало. Я дошёл до того, что сунулся под навес кофейни, где отдыхали матросы. Без маски, чего прежде не делал! Но как же там было славно! Неаполитанцы, генуэзцы и даже сицилийцы! Каждый смеялся или жаловался на своём наречии. И я заслушался и не заметил, как некто подошёл ко мне. Незнакомец встал подле меня, как глыба.

Я хотел было уйти, но такое пугало не обойдёшь.

– Господин Скьяри? – спросило пугало.

– Д-да, – ответил я сдуру.

– Шестнадцать сольдо!

– Что? – изумился я.

– Господин Скьяри.

– Я вас не знаю!

Я сказал чистую правду, но этот верзила не дал мне пройти.

– Шестнадцать! – повторило пугало.

– Но у меня нет денег! – запричитал я.

Со всех сторон полетели хохот, насмешки и брань. Я бросился бежать, сам не свой от стыда и страха. А этот – за мной!

«Господи! – думал я. – Теперь ещё и долги господина Скьяри с меня будут взыскивать! У меня же нет ни черта!»

Ни в жизнь не подумал бы, что такой верзила может так быстро бегать. Дались ему эти сольдо!

От унижения и страха я позабыл обо всём на свете. Должно быть, весело со стороны смотреть, как удирает старик от широченного детины, но мне было не до смеха. Кругом люди смотрят, деться мне некуда.

Добежав до причала, я ничего не смог придумать лучше, чем, ухватив весло, трахнуть этого болвана со всей силы, надеясь, что он свалится в воду. Но окаянный так и остался стоять, а его голова... Упала и покатилась по доскам причала, словно худой кочан...

После всего увиденного Клариче не сомневалась в том, что кавалер Домино говорит чистую правду. Но всё же еле удержалась от смеха, когда услыхала про «гнилой кочан».

– Я, кажется, слышала эту историю, – сказала она.

– Люди больше врут, – отрезал Дзани. – Но вот что страшно... Это чудовище отступило назад и как ни в чём не бывало, взяв голову в руки, отправилось восвояси. Уж на что я чёрт, но это... это...

С тех пор я видел его ещё несколько раз. Всегда одно и то же. «Шестнадцать сольдо!» Проклятие! И всякий раз я удирал от него!

– А теперь? – улыбнулась Клариче.

– А теперь я ему покажу! – серьёзно сказал Дзани, не заметив лукавства. – Идёмте!

12

Кукла чародея

Моя сестра успела припомнить все сказки нашей кормилицы, которые так любила в детстве. Особенно те из них, что заставляли по ночам звать на помощь ангелов. Каких только пугал не сотворит человек!

«Как-то раз, – насказывала наша няня, – один чародей оживил восковую голову и советовался с ней по всякому поводу. Другой – обратил прекрасного юношу по пояс в камень. Но милостью Мадонны всякая чародейская премудрость рассыпается на глазах! Так-то, милые».

«Ах, бабушка, – думала Клариче с тоской, – хорошо, тебя нет со мной, храни тебя святая Клара!»

Улица вилась как бледная шёлковая лента среди высоких домов, она становилась всё уже, пока наконец не обернулась тёмным ущельем, куда не проникал даже лунный свет.

Дзани ускорил шаг и в предвкушении схватки положил руку на эфес шпаги.

– Идём, идём, – шептал он еле слышно. И в его голосе Клариче чувствовала озорное, горячее нетерпение.

«Вот это хрыч! – подумала она, сама того не желая. – Ох, прости меня, Мадонна! Какой же он...»

Неожиданно Дзани замер. И Клариче так и не нашла ответа на крайне щекотливый вопрос: можно ли быть сразу и молодым, и старым.

– Стойте! – прошептал кавалер Домино, обнажая шпагу. – Смотрите!

Нелепое существо завело их в тупик и застыло, словно изваяние. Дальше преследовать его не было смысла.

– Попался! – в полном восторге прошептал Дзани. – Нынче же с ним рассчитаюсь!

– Дзани, – серьёзно возразила моя сестра. – Вы правда хотите вызвать этого... на бой?

– А-а-а почему нет? – искренне удивился кавалер Домино.

– Почему?! – прошептала Клариче. – Да ведь в этом нет никакого смысла! Скажите на милость, зачем вы решили снова снять голову с того, кто ещё с прошлого раза ничего не понял?

– Затем, что, что. – Кавалер Домино не на шутку обиделся. – Э-это дело моей чести, Клариче. Не мешайте! Надо будет – обезглавлю вновь. Что поделать!

И, крайне раздосадованный, он отправился навстречу неприятелю.

«Точно мальчишка с великаном биться пошёл! Тьфу», – подумала моя сестра и сама невольно положила руку на эфес чудесного клинка.

Тем временем Дзани обошёл вокруг застывшего в оцепенении противника и присвистнул от изумления. Затем совершил глупейший и очень несвойственный своему почтенному возрасту поступок: хлопнул мучителя по плечу. Ничего не произошло! Кавалер Домино расхохотался в голос, как заведённый.

– И-идите сюда, Клариче! Не бойтесь! Он совсем меня позабыл!

Что ни говори, а Клариче была живым человеком, и приближаться к молчаливой груде, которая только-только ходила, как всякий из нас, было противно до дрожи. Но делать нечего.

Дзани ликовал самым беззастенчивым и бесстыдным образом.

– Э-это подделка! – хохотал он. – Ничего такого! Просто краска и воск! Подумать только! Ему даже возразить на это нечего! Кем он себя возомнил?!

Странное создание в неподвижности своей походило вблизи на статую, грубо сделанную, чьё лицо, напудренное, тронутое румянцем ради людского подобия, оставалось по-прежнему мёртвым.

Что за диковинный скульптор изваял этого истукана? Самым ужасающим или смешным было то, что неотёсанного болвана облачили, словно огромную куклу, в кафтан, видно, не раз уже перешитый. Будто человеческая одежда непременно должна обманывать всех и каждого!

Но таков был этот чурбан, движимый колдовской силой.

– Клянусь святым Марком, вы были правы, Клариче! Вот как с таким драться! – насмехался кавалер Домино и, церемонно поклонившись истукану, провозгласил:

Однако мёртвое молчание остолбеневшего существа не вызывало у моей сестры восторга. Даже после того, как прошла оторопь. Чему тут радоваться? Тому, что страшилище не может ответить?

Позже Клариче рассказывала мне, что Дзани не удержался и дёрнул своего недруга за нос.

Но болван продолжал стоять так, словно уснул на тысячу лет.

Сестра невольно содрогнулась:

– Оставьте его! Что с него взять?

– А я найду! – вскипел кавалер Домино, входя во вкус. – Мало, что ли, я натерпелся страху от чёртовой куклы?! А ну как она снова пойдёт?

И Дзани обратился к молчаливому пугалу:

– Что скажешь, адский дух? А ну как я разоблачу тебя от шкуры? Будешь помнить мои шестнадцать сольдо! Шут безголовый!

И тут случилось ужасное. Неподвижный верзила вдруг загудел.

– Лодовико Скьяри?

– А? – только и успел выдохнуть Дзани, прежде чем тяжёлым шагом существо двинулось на него.

Думать было нечего. Клариче обнажила сверкающий клинок и ударила чудовище наотмашь с криком:

– Стой!

Истукан замер, как позже оказалось, навсегда, но перепуганный Дзани набросился на него, пронзая страшилище шпагой снова и снова.

И тут противник начал распадаться на глазах: треснули швы на его кафтане, отпали руки, с деревянным стуком ударившись о мостовую, и солома хлынула из рукавов. После чего голова, круглая, точно кочан, рухнула вниз.

И вот, когда страшилище пало у ног Клариче, моя сестра могла убедиться, что состояло оно из чего ни попадя: самой безобразной и никчёмной ветоши, которой на свалке места не нашлось.

– Ты посмотри, что у него внутри! – возмутился Дзани, возвратив клинок в ножны! – Какая гадость! И вот оно преследовало меня всё это время! Что вы на это скажете, Клариче?

Однако сестра ничего не могла сказать. Она стояла, оцепенев, и смотрела на чудесную шпагу, что не земным огнём закалена.

И тут в тёмный переулок ворвался луч золотого света из распахнутой двери.

– Кто здесь? – проскрипел тихий встревоженный голос.

С фонарём навстречу незваным гостям и ночному мраку вышел ветхий старик, подслеповато щурясь.

– Это ты, Карбон? Чего шумишь?

Весь его облик кричал о тоскливой бедности, в которой и последний лоскут за рубашку сойдёт. Клариче не могла отделаться от мысли, что старик странным образом походил на крысу, которая выбралась из подпольной щели и теперь озирает божий мир.

– Кто здесь? Кто?

Ответа не было. Но едва луч фонаря коснулся Клариче, что стояла с обнажённой шпагой над павшим истуканом, старик заголосил:

– Боже! Боже! Прибежище моё!

Он отбросил фонарь и, упав на колени возле болвана, обращённого в ничто, горько разрыдался:

– Что вы сотворили? Вы же погубили меня, синьор!

Огонь фонаря, разбитого о мостовую, вскоре погас.

– Господи! – прошептал Дзани. – Да это же... Понятно!

И потянул мою сестру за рукав.

– Кла... Синьор, пойдёмте скорее, куда угодно, только идём!

Но моя сестра не тронулась с места. Она не могла отвести глаз от жалкого и печального зрелища: ветхий старик убивался по растрёпанной кукле, словно по живому существу.

– Словом жизни, словом власти заклинаю тебя, – лепетал он в глубокой печали.

И вот, не слушая кавалера, моя сестра обратилась к старику. И голос её дрогнул.

– О чем вы плачете, синьор? В чём моя вина перед вами? Что погибло?

Старик ответил не сразу. Но злость исказила его лицо, как только он посмотрел на Клариче.

– А не любо ли вам смотреть, как плачет Исмаил? Про что он плачет, вам не ведомо. Глядите: тут две руки от деревянной статуи монаха, а голова – горшок, набитый модной чепухой! Лицо – восковая маска. Се – человек не хуже вас. Хе-хе-хе-хе! Вечно наши руки тянутся к добру, жаль, пустая голова не даёт ничего сделать. Но где юноше понять старика Исмаила? Ступайте! Веселитесь! Придёт и ваш черёд!

– Синьора, синьор! – нашёптывал ей на ухо Дзани. – Идёмте, я знаю, я вспомнил, что...

– Это не человек, синьор, – возразила Клариче очень серьёзно. – Человек – это вы или я! А это чучело, набитое трухой, которое водила по городу сила колдовства. Нам пришлось сразиться с ним, хоть, скажу вам по чести, не было смысла губить безвольную тварь. Ответьте, синьор, не вы ли пустили её ходить по свету?

С этими словами Клариче посмотрела на Дзани с укоризной. Он понял и затих, только острый клюв его маски резко поднялся вверх.

Старик медленно встал, губы его дрожали, а руки тряслись. Но через силу он улыбнулся, заискивающе, как слуга.

– Это вас водит по свету безмозглая голова, – прошипел Исмаил, – а я же в конце дороги! Я повидал немало таких, как вы, синьор. Но вы в первый и, быть может, последний раз видите перед собой Исмаила. Не дано вам знать, кто может ходить по свету, а кто нет... А я знаю. Говорите, вы видели чучело, похожее на человека? А? Ха-ха-ха! А бывают люди, набитые трухой! Поведайте лучше об этом. А невежды всё равно быль от небыли не отличат.

Исмаил не без труда нагнулся и поднял голову истукана.

– Иные ходят без неё! – бросил старик со странной усмешкой, посмотрев на Клариче, и в глазах его блеснуло презрение. – Что ж, расскажите людям, синьор, как вы разрубили на части чучело возле дома старьёвщика! То-то будет потеха!

Исмаил медленно побрёл домой, словно побитая собака. Сестра моя молча смотрела ему вслед.

– Синьора, синьор, – отчаянно зашептал Дзани у самого уха. – Я узнал его! Это же тот чародей, у которого мой господин покупал себе юность! И с меня он желает взыскать его долг. Поспешим! Нам тут нечего делать!

Но Клариче не шелохнулась.

– Дзани, – тихо сказала она, и лицо её вдруг просияло, – да, похоже, всё так! Как ты думаешь, правду сказал он, что знает, кто ходит ещё по земле? А кто – нет...

– Клариче! – взмолился Дзани. – Разве мало вам одного чёрта?

Но сестра уже не слышала. Такова надежда, что от единой искры вспыхивает пожаром.

Клариче ринулась к приоткрытой двери лавки старьёвщика, да так скоро, что Дзани только охнуть успел.

Исмаил ещё не затворился; а на пороге, раскинув руки, встала Клариче:

– Стойте, синьор! Заклинаю Мадонной и всеми святыми! Ведомо вам, кто может ходить по свету, а кто нет? Если да, помогите! Откройте мне, где мой брат!

13

Шестнадцать сольдо и голова в придачу

Старик отпрянул, не то в страхе, не то в крайнем замешательстве. Ещё бы! Он уже взялся за тяжёлый засов, а тут знатный молодой ухарь предстал перед ним, еле дыша от волнения.

«Откройте!»

Наглец!

Как будто тайну, сокрытую от глаз, ему должны поднести на блюде! А кто её, тайну, выведет на божий свет?

Но как выдворишь такого? Проклятый мальчишка вытворяет всё, что ему заблагорассудится, и вечно бежит туда, куда ведёт его пустая голова! Но в глазах...

В глазах неведомого юноши ярое, высокое пламя жизни пылало так, что чародей невольно поёжился. Ибо нашлось на земле нечто такое, чего он ещё не видал.

Исмаил странно улыбнулся, будто предвкушая никому не ведомую радость, и с поклоном произнёс:

– Входите, входите, синьор! Мой дом будет рад благородному гостю.

Старик отступил в сторону. В последний раз перепуганный насмерть Дзани прошептал над ухом моей сестры:

– Синьора, синьор!

Наверное, он был совершенно сокрушён, сознавая, что привёл её сюда сам. Но ничего не мог поделать. А Клариче не могла отступить.

В убогой лавке было тесно от ненужных, богом забытых вещей. Пыль и паутина, плесень и моль.

«Святая Мадонна! – подумала Клариче с негодованием. – Как среди всего этого может жить человек!»

Ветхая рухлядь, жалкие осколки некогда прекрасных статуй, книги с пожелтевшими страницами, полные могущественных слов... И вдруг над кипой фолиантов – крохотная шкатулка, из которой выглянул уголок письма. Сколько тут подобных вещей, некогда драгоценных и любимых!

Действительно, трудно было поверить, что кто-то приходил сюда в поисках юности. Во всём этом убожестве только красноватый огонёк свечи внушал надежду. Но свеча почти прогорела, и на грубый деревянный стол слезами капал золотистый воск. А рядом с этим несчастным огарком на тонком подсвечнике песочные часы возвышались крепостной башней. Огромные, овитые паутиной, они будто простояли тут целую жизнь, и никто ещё не посмел сдвинуть их или... Перевернуть, дабы вспять побежал песок.

Кавалер Домино стоял позади Клариче, поодаль, в тени, а не у самого плеча, как прежде. Были тому виной его воспоминания о господине Скьяри, или он боялся, что земной огонь может изобличить его, как небесный, я не знаю. А может, таким образом Дзани себя готовил к тому, что, схватив за руку мою сестру, сбежит от чародея. И тогда тень Клариче поможет им вместе нырнуть в его родную стихию – темноту.

Медленно, чуть подволакивая ногу, обошёл старик вокруг стола, поставил голову болвана рядом со свечой, а затем, точно ворон, опустил тощую руку на восковой лоб своей разбитой игрушки.

– Ну-с, – то ли прошептал, то ли пропел он, – о чём вы решились спросить Исмаила? Того, чьё создание вы разбили и погубили прежде, чем пришёл бы срок ему упасть! Говорите, юноша...

И в голосе старика, дребезжащем и слабом, ледяной струной зазвенела ненависть.

– А как же ваш драгоценный срок? Вы его разве ведаете?

Хе-хе-хе! А вы спрашиваете о сроке брата своего? Ещё с давних времён повелось: никто никому не сторож. Потому сначала я потребую ответа от вас: что можете вы дать за голову моего слуги? У него и своего огня не было, только уголь, и тот потух по вашей вине!

Думаю, Клариче снова ощутила тоскливую резь у самого сердца, противную до тошноты.

Она кротко сказала:

– Просите, чего хотите, синьор, кроме души и чести. Душа моя принадлежит Господу и Мадонне, а чести своей я негодный слуга.

– Чего хочу?! – встрепенулся Исмаил, едва не подскочив, и, шаркая ногами, подошёл к моей сестре. – И получу просимое?

– Таково моё слово, – тихо ответила Клариче и вдруг подняла голову и шагнула чародею навстречу, будто охваченная незримым огнём. – Просите! Вы слышали, что я сказал! Ужели моего слова не довольно?

Голос её в тишине запустения зазвенел как серебряная труба. Чародей будто бы растерялся, но в следующий миг гадкая гримаса исказила его лицо.

– Слова? Слова?! – прошипел он со злобой. – Ваше слово, юноша, в цене, лишь пока вы молоды.

Исмаил сухо рассмеялся:

– И не успели себя запятнать. Потом уже слово бывает ни на что не годно. Честь проходит быстрее, чем юность.

В словах чародея зазвучала горечь.

– Вот что, синьор, – произнёс Исмаил с усмешкой, – коли вы хотите, будь по-вашему. Что, если я попрошу у вас шпагу? Чудесную шпагу, что разбивает всякую личину, как яичную скорлупу? Да, да, или вы думаете, я не вижу, что она одна стоит всех корон и престолов на свете. Согласитесь?

Дзани охнул.

Наступило тягостное молчание, и, наконец, Клариче печально произнесла:

– Не могу, синьор! Я не могу отдать вам чужое. И не по заслугам ношу такой клинок. Вы попросили о чести моей. Просите ещё...

– Вот как! – взвился старик. – А что ещё взять с негодного мальчишки? Что вы дадите за жизнь безропотной твари, моего слуги, которому вы снесли голову?

Исмаил затих и, поглядев на Клариче тяжёлым взглядом, протянул:

– А что, если я попрошу за голову моего слуги вашу? К чему она вам, юноша, ведь ваша голова пуста?! Ну, как теперь слово? В цене?

Тут кавалер Домино закричал что есть мочи:

– Смотри сюда, чёртов сын! Я тебе нужен!

И, забыв обо всём на свете, встал вровень с Клариче. Без маски. Как есть.

Пламя свечи пощадило его, и потому Клариче могла видеть сморщенное гневное лицо старого господина Скьяри с огромным хищным носом и впалыми щеками.

«Совсем человек!» – подумала она и воспрянула духом.

– Это я разбил твоего истукана! – дрожа от гнева, произнёс Дзани. – Слышишь? Я! Забирай мою голову, старая рухлядь! Голову юноши захотел?! Ишь...

Старик выпучил глаза и прямо-таки затрясся от восторга.

– Ты?! Явился, значит, Скьяри! Плешивый пёс, сырой огарок! О-о-о, я говорил тебе, скважина худая, напрасно штопать дыры, когда кафтан распускается по швам. Ну как? Кудри пропали, и волос не лезет? А ты шестнадцать сольдо пожалел, скряга! Погоди! Вот я тебя согну дугой – будем тогда в расчёте! Как ты меня назвал?

Клариче обомлела. Два старика, худых и сморщенных, смотрели друг на друга так, будто готовы вот-вот сцепиться.

– Это я с тобой рассчитаюсь! – воскликнул кавалер Домино. – Чернокнижник, бес!

Страшный сон, да и только!

– Дай на тебя погляжу, – прошептал Исмаил и, схватив подсвечник, направился к Дзани, – развалина!

Кавалер Домино не дрогнул. Но вдруг... Сестра воскликнула, положив руку на эфес:

– Этот человек никакой не Скьяри! Это, это...

Клариче замялась, но медлить было нельзя.

– Это мой слуга, и я ручаюсь за него! Нет у него ничего общего с господином Скьяри, кроме подобия! Нечего вам с него взыскивать! Шпага моя подтвердит!

Она говорила легко и пламенно, будто речь обжигала её изнутри. Дзани совсем растерялся, но не растерялся чародей.

– Ой ли? Слуга? Да при шпаге? Вы что же, юноша, принц, чтобы вас охранять? Или старцы теперь склоняются перед юнцами? Не-е-ет!

Исмаил тихо рассмеялся:

– Разве не Скьяри я велел своему слуге привести сюда? И Скьяри явился. Что, старый хрыч? Уплатишь мне долг шестнадцать сольдо в придачу с головой? А то мальчишка того и гляди тебя повершит!

– Хочешь за своего болвана получить человека?! – вне себя воскликнул Дзани. – Ну-ну!

Кавалер Домино шагнул вперёд, прямо навстречу свету, но, стоило ему приблизиться к чародею, как Исмаил охнул и тут же отступил.

– Ты? Ты что же такое? Ты – не Скьяри! Он обманул меня!

И тут Клариче поняла, в чём дело. У тени господина Скьяри своей тени не было и быть не могло.

14

Тень тени

Чародей поставил подсвечник на стол и заскулил, как побитая собака:

– Проклятый! Проклятый! Ушёл от меня! Оставил только жалкую тень, от которой без толку требовать ответа! Негодный Скьяри!

Клариче показалось, что Исмаил плачет. Но что можно прочесть в глазах старика, подслеповатых, бесцветных? Они всегда влажны.

После всего услышанного моя сестра уже не надеялась, что в сердце чародея найдётся место жалости.

– Да, я тень! – заявил Дзани, и голос его сорвался. – Что, лысый чёрт? Возьмёшь с меня оброк? Попробуй. Поищи теперь шестнадцать сольдо на пустом месте! То-то...

Глядя на то, как кавалер Домино злорадствует над Исмаилом, Клариче внезапно подумала, что Дзани вполне искренне доволен собой. Да, да! Давно ли сам он был безвольным рабом? А теперь ликует, ведь кукла чародея ему не чета. И ничего не взыскать за её гибель.

Это сильно смутило мою сестру. Видать, и правда господин Скьяри всё ещё властен над благородным кавалером.

– Где ты видел, старый осел, – насмехался Дзани, – чтобы у тени можно было отрезать хотя бы палец?

Меж тем чародей стал уже багровым от гнева.

– А даже если и возьмёшь, какая будет удача! Все черти позавидуют тебе в аду! Славная добыча! Тень от тени! Ничего от никого.

– Довольно! – вырвалось у Клариче, но было уже поздно.

Исмаил вплотную приблизился к Дзани.

– А если я возьму?! – не то прошипел, не то пропел Исмаил. – Ведь даже если господин Скьяри весь и вышел, разве его рука, ухо или же тень – это не он? Отвечай мне, разве ты можешь быть чем-то иным?

Дзани побледнел, если так вообще можно сказать о тени. Он отступил и хотел было снова нацепить свою птичью маску, но рука его замерла у груди.

– А что ты думал? – вопросил чародей, странно улыбнувшись. – Можно потерять руку или ногу, истаять вконец так, чтобы только тень осталась! И всё равно человеку приходится платить по счетам.

Дзани был совсем плох. Он стоял как ребёнок, опустив голову, будто оцепенел.

Но тут на помощь пришла Клариче. Ничего иного не пришло ей в голову, как, встав меж двух стариков, заявить:

– Я отвечу за своего слугу! И дам вам за него выкуп. Вы получите свои шестнадцать сольдо, коли так настаиваете, сеньор, хотя мой Дзани ничего вам не должен! Надеюсь, после этого вы оставите его в покое?!

После этого Клариче вывернула свой тощий кошель. С жалобным звоном рассыпалось по столу серебро. Его оставалось совсем немного. Что-то она издержала в пути, но большая часть разошлась по карманам тех, кто мог видеть меня, её брата, или же лгал, что мог видеть.

– Дзани! – охнула она. – Мои сольдо, ты помнишь? Сюда их, скорее!

– Сеньор-р-р-а... а-а-а-а, что же вы будете есть? – еле вымолвил он.

– Не возражай! – прикрикнула на него Клариче. Ей было горько от того, что невольник не поймёт, но по привычке подчинится, поэтому твёрдым голосом она добавила: – Сейчас же!

Дзани бросил на стол две монеты. Моя сестра не хотела показаться ему скупой, когда посылала за сухой лепёшкой и кувшином воды.

– Та-а-к! – протянул чародей. – Пятнадцать сольдо! Не хватает одного...

– А тридцать ты не хочешь? – закричал Дзани. – Ты их сейчас у отца займёшь, Иудин сын!

Лязгнула шпага, но кавалер Домино не успел её выхватить.

– Дзани! – воскликнула Клариче и посмотрела на него так, что бедняга совсем сник.

– Простите моего слугу, – торопливо заговорила она, обращаясь к чародею, – совсем забылся. Сейчас, сейчас...

Медлить было нельзя, и моя сестра сделала то, чего не могла не сделать. Она сняла с руки драгоценный перстень. Золотой, с крупным топазом. Печать нашей семьи была вырезана на нём, а на ободе начертано славное имя Фортеска.

– Вот! – сказала Клариче. – Один этот камень лучше десяти кошелей. Теперь довольно? Больше нет у меня ничего! Разве только голову мою возьмите.

Дзани так и обмер.

Но старик потёр сухие сморщенные ладони, будто силился их согреть, и вдруг улыбнулся, но не так, как улыбался прежде. Его лицо, безучастное и суровое, как само время, просияло.

– Всякое видел Исмаил, но такого...

И бесцветные глазки чародея сощурились в улыбке.

– Чтобы кто-то поручился за негодного раба именем и головой, не бывало доселе. Хе-хе-хе!

Оставьте себе свои сольдо, молодой человек. Много золота и серебра кануло в море и канет ещё. Я стар, и нет мне проку в земных сокровищах. Имени вашего довольно. Один только перстень возьму я в залог. А голова вам самому пригодится! Только не спешите её сложить.

– Ага! – возмутился Дзани, начиная приходить в себя. – Сокровищ ему не надо? А кто натравил на меня ходячую свалку? «Шестнадцать сольдо!»

Старик хмыкнул:

– Запомните, сеньор Тень, я спрашиваю с каждого ровно столько, сколько он может дать. А с господина Скьяри не взять и гнилого финика!

И сморщенная рука старика накрыла драгоценный перстень.

«Здесь он и останется, – печально подумала Клариче, – в этой лачуге, полной забытых вещей».

– Нет! – покачав головой, возразила она. – Пусть уж всё моё серебро останется вам. Видит Бог, нечего мне больше дать, хотя я имения не пожалел бы, если бы вы, господин, знающий тайное, мне помогли. Есть у меня брат, рождённый со мной в один день. Я ищу его и никак не могу найти. Скажите мне...

– Он жив, – перебил мою сестру чародей. – Эту тайну я даром отдам. Вы и сами это чуете, просто сердце ваше слишком утомилось. Но если бы я сказал, что он мёртв, вы бы не поверили мне, дорогая синьора. И тогда хоть чертям в аду, хоть ангелам на небеси пришлось бы с вами ох как нелегко!

Исмаил кашлянул и довольно улыбнулся, будто пригубил дорогого вина в хорошем обществе.

А Клариче вся затряслась.

– Как? Как же вы? – вымолвила моя сестра, и голос её, мягкий, чуть испуганный, выдал бы в этот миг её тайну любому случайному встречному, окажись Клариче, скажем, у Сан-Марко, а не в хмуром логове чародея. Ибо не камзол и не платье делают человека Клариче или Алонзо, но голос души; его невозможно подделать.

Моя сестра вдруг поняла, как глупо было надеяться утаить свою природу от человека, что ведает чужие сроки и пути. Но теперь уже обратно не повернуть.

– Не бойтесь, – рассмеялся Исмаил. Впрочем, видно было, что ему польстило такое изумление. – Я не болтлив. И не столь любопытен.

Чародей обошёл вокруг стола:

– Ты, дочка, держалась молодцом, но догадаться немудрёно. Кто, как не женщина, даже голову заложив, станет спрашивать о живом брате. И кто, как не женщина...

Тут Исмаил посмотрел на Дзани с ухмылкой:

– Примет чужую тень за целого человека. Не обижайтесь, сударыня.

Дзани поспешил нацепить свою маску снова. И Клариче видела, как длинный птичий клюв сокрушённо опустился.

– Тогда, – произнесла моя сестра, – могу ли я просить вас о помощи, синьор?!

Она поклонилась, низко, но без всякого подобострастия.

– Где мне искать Алонзо? Что с ним? Ответьте мне!

И вновь чародей нахмурился из-за того, что редко-редко приходилось ему видеть, чтобы свет надежды сиял так открыто и бесстрашно в человеческих глазах.

– Сударыня, – произнёс он строго и глухо, – вы сегодня хотите одним ударом поразить две цели. О, если бы это было просто и для меня! Ужели другого человека, пусть он с вами одной крови, я должен подать на блюде? Нет, боюсь, и не вправе, и не могу. Не могу, потому что он – не ваш Дзани, не тень, и никому не принадлежит. А не вправе, потому что его радость и горе – не ваши.

Клариче хотела на это возразить, но, увидев непреклонное, будто окаменевшее лицо старика, сказала совсем иное, нежели хотела сначала:

– Я покоряюсь, синьор. Хоть вы, сдаётся мне, и не знаете...

Тут она запнулась и с трудом произнесла:

– Впрочем, милостью Мадонны, я уверена, мой брат не будет оставлен. И я ещё увижу его.

– Да, увидите, – согласился чародей, – в этом я могу вас уверить.

И вдруг будто смягчился:

– Дайте мне вашу ладонь, синьора. Чужие тайны я раздавать не вправе, но вашу могу вам подарить. Тут лиха не будет.

И Клариче подала ему руку. Скажу по чести, сколько юношей в наших краях хотели бы её коснуться! Но увы, острый язык моей сестры никого ещё не щадил. И меня тоже.

А тут её крохотная длинная кисть легла на сморщенную широкую ладонь чародея.

Странный блеск появился в глазах Исмаила. Он будто выпрямился, и сестра почуяла, что не дряхлой немощью был этот человек изъеден, нет. Скорее, напротив, – исполнен сил, как древнее дерево, о которое само время разбивается, как о неприступную скалу.

– Имя ваше, – начал он, – исполнится в жизни. Никакая тень вас не сможет затмить, а вода и пламя расступятся перед вами. Так я благословляю тебя, первенец, рождённый вторым, дочь, подаренная в утешение.

В утлом жилище, полном печальных и кротких вещей, слова чародея текли, словно ручей живой воды. И хотя Клариче и было страшно, старческий голос, вкрадчивый и тихий, показался сестре невыразимо прекрасным. Будто заговорили с ней как раньше ласковые рощи Тосканы. И она пожалела, когда Исмаил умолк.

Смущённо она опустила руку и поглядела на молчаливого Дзани.

– Синьор, – робко обратилась моя сестра к чародею, – не сочтите за дерзость, но я всё ещё не хочу забирать свои пятнадцать сольдо. Я прошу вас ещё кое о чём. Если вы продали Скьяри то средство, что могло сделать его моложе, то... продайте и нам!

– Нам – это кому? – подивился старик и улыбнулся вполне искренне, но довольно неприятно. – Юной девушке или тени без тела и образа?

Кавалер Домино будто проснулся от этих слов; он оторопело посмотрел сначала на Клариче, потом на чародея.

– Не подумайте, синьор! – горячо возразила Клариче. – Мне не нужно иной молодости, кроме той, что даруется Богом. Я вовсе не хочу всю жизнь проходить в одной одёжке, но вот у Дзани нет никакого платья, кроме хозяйских обносков!

Тут Исмаил рассмеялся, да так, что ни в жизнь не поверишь, будто этот человек может так хохотать.

– Проклятый чёрт! – тихо прошипел про себя кавалер Домино и в гневе сорвал свою маску.

Искреннюю обиду увидела Клариче на его морщинистом лице и даже удивилась, что и тени, оказывается, могут краснеть.

Дзани понял, что слишком забылся, и отвернулся от чародея. Однако не удержался и спросил:

– И что же смешного?

Исмаил перестал смеяться.

– А то, «юноша», – хмуро сказал чародей, – что людям хлеба несеяного подавай!

И добавил с горьким укором:

– Ты подумай сам: как может меняться тот, кто не взрослел и не рос, кто даже тени собственной на земле не оставил? Или ты хочешь подобно своему господину глотать пилюли и лить амброзию на лысую плешь? А не довольно ли мне одного господина Скьяри?

Я же ещё не забыл, как насмеялся над моей бедностью высокомерный вельможа: «А что ты мне сделаешь, старый пёс, кому побежишь пожаловаться?»

Конечно, коль скоро за прежнее уплачено, как он думал, с лихвой, то и каплю украсть не грех. Особенно если взыскать некому!

Исмаил грустно вздохнул:

– Только вот не учёл старик, что взятое даром проходит, как тень. Да и стыдно уже рыдать из-за дня вчерашнего.

«Что ж, – подумал я, – коли Исмаил – старый пёс, так я тебя за ухо притащу, как дрянного мальчишку!»

И тогда словом тайным, от огня Жизни, что горит во мне, как во всякой твари, раскалил я уголь. И сделал слугу Карбона и повелел ему:

– Иди, Карбон, приведи мне сюда этого наглеца Скьяри! Хоть за шкирку, но приведи! Будет знать мои шестнадцать сольдо!

Злость исказила на миг черты чародея, но потом его лицо вновь стало серьёзным и бесстрастным.

– Я не знал тогда, что от украденной капли только сильнее разгорится голод. Я признаю, Тень, стараниями своего хозяина ты получил-таки пламя Жизни. Но разве Тень господина Скьяри может быть кем-то, кроме него? Не-е-е-т! Это шкура его теперь бродит отдельно!

Вот если бы у тебя была своя тень, но что такое тень Тени? Это химера почище птичьего молока!

Кавалер Домино вдруг сгрёб со стола серебро и, бросив маску оземь, вышел из лавки, ничего не сказав. Это было так внезапно, что Клариче остолбенела.

– А вы жестоки... – прошептала она, глядя с гневом в ледяные глаза чародея. Но Исмаил ничего не сказал.

Клариче подняла маску и бросилась к выходу.

– Дзани! – закричала она.

В ночной темноте ей никто не ответил.

15

Рассвет

Дзани стоял к ней спиной, там, где лежала разбитая кукла чародея.

Клариче подбежала к нему, но в последний миг все горячие слова, которые она хотела сказать, встали у неё комом в горле.

– Ваша маска... – вымолвила она.

– Ваши пятнадцать сольдо, – тихо произнёс Дзани.

Они обменялись. Но кавалер Домино не спешил снова надеть свой «птичий клюв». Какое-то время никто ничего не говорил.

– Дзани! – произнесла Клариче. – Разве можно верить тому, кто уже не различает, где человек, а где истукан? Вы же сами видели: ему всё едино – что голова, что горшок с углём! Ну какой же вы Скьяри? Послушайте меня! Коли человек думает, что знает всё, так он и говорит всё, что хочет!

– Клариче, – тихо произнёс кавалер Домино, – ответьте по совести: вам сказали, что ваш брат жив. Вы поверили тому, что жаждали слышать. И что теперь, откажетесь от доброго знака? Как же мне не печалиться о дурном?

Дзани сделал глубокий вдох:

– Простите... Обездоленные бывают жестоки. Но ведь прав чародей: вы и мёртвого брата отстоите от всех полчищ адовых, а я, дурак, размечтался о том, чего нет и быть не может. О чём же, право, грустить? Тень тени, вот и всё.

Он посмотрел на Клариче и улыбнулся через силу. Старческое лицо на мгновение сморщилось ещё больше, будто вот-вот готово было развалиться на куски. Только глаза оставались ясны и печальны.

– Но я никогда не забуду, что вы хотели мне подарить...

– Да послушайте! – взмолилась Клариче. – Ведь нам же не известно, что может быть на свете, а чего не может! И чародею тоже. Мы – люди! Я вот не знаю: вдруг где-нибудь да найдутся тень тени и птичье молоко...

Моя сестра уже и не знала, что сказать. Дзани все молчал, глядя на мостовую, где лежал поверженный истукан.

– Няня в детстве, – кротко сказала Клариче, – тоже рассказывала мне всякое. Про поющую воду, про птицу, что всякому правду говорит. И я не верила. Сказка останется сказкой, пока не случится с тобой. Потому что слышать – одно, а прожить – другое, Дзани. И поныне королевскую дочь светлее звезды отправляют в служанки. Так вот было и с вами. Встретила чёрта, увидела Тень, а вы всё равно – кавалер!

Дзани горько усмехнулся и что-то неслышно пролепетал. Потом снова нацепил маску.

– Нам бы... Отдохнуть немного, Клариче, – вымолвил он чуть слышно, – рассвет на носу.

Я не могу вам сказать, что моя сестра покривила душой. Никакое пророчество на свете не вправе отлучить человека от его лучшей надежды. Древо, которое нарекут бесплодным, засохнет, даже стоя в цвету.

«И впрямь, что за жестокость! – думала с негодованием Клариче и в ту ночь, и много позже. – Если даже над чучелом, в котором лишь уголёк и тлел, чародей проливал слёзы, то почему моему Дзани было отказано хотя бы в этом? Но, видно, так заведено у колдунов; завораживая других, они более всех зачарованы. А может быть, иначе у них ничего бы не вышло».

И даже пророчество о самой себе не тронуло Клариче, поскольку занимало её иное. Коли вода и огонь расступятся, что ж! Конечно, они не тронут никого, если будет на то милость Мадонны, а человек не захочет кидаться в них сам. Только слова о первенце, рождённом вторым, заставили её задуматься. Это была сущая правда. Клариче первой явилась на божий свет, а я – наследник старого графа Фортеска, пришёл следом. И была она утешением нашего отца после смерти матушки, только не ведала о том.

Клариче очень хотела бы очутиться в гостинице близ церкви Святого Варнавы ещё до того, как прозвонит к заутрене ворчливый колокол. А там, рухнув на кровать, забыться сном, но...

Прежде Дзани там не бывал, а Клариче сочла за лучшее оказаться поблизости от места, где всё и началось. У церкви Спасителя. Ибо кто знает, какие слухи пойдут по городу о молодом дворянине, который вышел с чёртом на бой и пропал?

Кавалер Домино не стал возражать.

Извилистый переулок сгинул, земля ушла из-под ног у сестры. И Клариче погрузилась во мрак с головой, как в прохладную воду. Первыми показались из темноты луна, похожая на огромный дукат, и редкие огоньки рядом с ней, а затем небо сделалось вновь синим бархатом. И Клариче увидела, как возвышается чёрной горой над окрестными домами купол Реденторе.

– Что же, идёмте, – несмело сказала она и потянула Дзани за собой.

Небо, всё ещё полное звёзд, начинало потихоньку бледнеть. Город, не спешивший засыпать, так же не хотел просыпаться.

Дзани укутался в плащ и поднял воротник. Нет-нет да и попадались им навстречу случайные прохожие: влюблённый прижимал мандолину к груди, лодочник торопился к причалу, ведь и раннее утро приносит насущный хлеб, а кто-то просто нетвёрдой походкой тащился из ниоткуда в никуда.

Что поделаешь! Ночь хороша для пылких ухарей и неумных задир. На узеньких улочках частенько обнажают шпаги, а порой можно услыхать и нетерпеливый шёпот:

– Я здесь, Эмилия, взгляни!

Но вниз тут же летит кувшин, а за ним и возмущённые крики:

– Кто такая Эмилия, негодяй?!

Но вскоре гнев сменяется на испуг.

– Ох, простите, синьор, я обозналась!

А когда улягутся страсти и всё погрузится в забытьё, ночной покой нередко тревожат печальные струны любви.

«О, возвратите мне мою юность!»

Порой мне жаль господина Скьяри. Когда весь мир полон живого огня, когда звёзды так низко висят над морем, каждому хочется сиять подобно луне или смеяться вместе с волной, накатившей на причал. А ведь волна живёт поменьше человека. И не скорбит.

– Не бойся, – прошептала Клариче своему спутнику, когда они шли вдоль длинного ряда привязанных лодок. – Мы успеем до рассвета, вон там человек, он нам поможет...

Она закричала:

– Эй, синьор!

И лодочник встрепенулся.

– Не трусь! – шепнула моя сестра кавалеру Домино. – Тебе же доводилось плыть на лодке.

Дзани покорно кивнул. Сестра побежала к лодочнику:

– Постойте, синьор, ради Бога! Возьмите нас с собой! Вот!

И, не глядя, сунула ему две монеты.

Однако оторопев при виде безликой фигуры, закутанной в пёстрый плащ, лодочник отказался от платы.

Они поплыли. Дзани за всю дорогу не сказал ни слова. Меркли звёзды, город окутывала голубоватая дымка.

Клариче вынула из кармана перчатки и протянула их кавалеру.

– Наденьте! Это братние.

Дзани послушался.

А когда на востоке просияла заря, кавалер Домино потянулся было к своей маске, но вовремя одумался, хотя рука его так и застыла у длинного птичьего клюва.

– Клариче! – прошептал он. – Мне страшно, Клариче! Но это очень красиво! Я почти не хочу, чтобы оно остановилось. Даже если меня не будет. О-о-о! Это оно! То, что дарует тень!

В этот миг лодка причалила.

И хотя об этом никто не знал, кавалер и дама сошли на берег и пропали в полумраке улиц. А над крышами дворцов и церквей, над всем миром человеческим, показалось солнце.

16

«Золотое руно»

Ох, Клариче! Она и сама не знала, какой переполох вызовет появление Тени в гостинице «Золотое руно». Ещё бы! Молодой господин Фортеска покинул своё пристанище с молчаливым пажом, пропадал где-то целый день, а вернулся с ещё более странной особой.

Можно понять пожилую кухарку, что испугалась до икоты, когда длинный клюв птичьей маски сунулся в её владения.

– Страх один! – признавалась потом старуха другим кумушкам. – Стоит передо мной, тощий, длинный, нос над воротником навис. И спрашивает: нет ли у вас воды, сударыня? Тьфу! Совсем с ума все посходили! Рожи к лицам приросли. Сохрани нас, Мадонна! Свят, Свят, Свят!

Нельзя понять хозяина гостиницы, господина Бартоло, который при виде Тени в плаще и при шпаге робко затянул:

– Чем я могу услужить вашей светлости? Не желаете ничего на завтрак?

Я не думаю, что кавалер Домино хотел бы остаться в «Золотом руне», где ничего золотого отродясь не было. Но и Светлостью себя не считал.

Вместо угрюмого незнакомца ответил хозяину молодой Фортеска:

– Этот человек оказал мне неоценимую услугу! Я перед ним в неоплатном долгу. Обращайтесь к нему учтиво, господин Бартоло. У вас никогда больше не будет подобных гостей!

Что-что, а шутить моя сестра умела с каменным лицом.

Тучный синьор Бартоло склонился в подобострастном поклоне и не видел, как «юноша» лукаво подмигнул незнакомцу.

«Маркиз, не иначе, – с ужасом подумал хозяин «Золотого руна», искоса поглядывая на странного гостя, – или разбойник! Это почти одно и то же».

Кавалер Домино проводил мою сестру в её покои, походившие скорее на свечной ящик в бедном приходе. И пришёл в негодование:

– Синьора... синьор... А скажите мне на милость, ваш любезный хозяин не держит на постое клопов и блох?

– Нет, – резко ответила Клариче, – а вам-то чего тревожиться? Вы же тень.

– А вы-то нет! – рассердился Дзани. – О ком же мне ещё беспокоиться, сударыня, коли у меня нет своей шкуры? А вам до себя никакого дела!

– Сударь, – строго поправила его Клариче, – синьор Алонзо...

– Хорошо, хорошо, я понял, синьор...

Дзани глубоко вздохнул:

– Вам что-нибудь нужно?

– Нет, но знаете...

Клариче ненадолго задумалась:

– Вот если только принесёте воды и... заодно спросите у кухарки, может, у неё что осталось с ужина.

– Слушаюсь, – сухо ответил кавалер Домино и поклонился, сняв треуголку.

А затем вышел. Видно было, что он сильно раздосадован.

– Проклятие! – выругалась Клариче, затворив за ним дверь. – Я что ему, принцесса Наваррская? Нельзя же быть юношей и дамой в одно и то же время!

Клариче сняла камзол и шпагу, села на кровать. Яркий солнечный луч пробился в комнату, и на душе у моей сестры повеселело после ночных страхов.

Болтая ногами, она скинула башмаки, затем улеглась, обняла подушку. И хотя постель нельзя было назвать слишком мягкой, всё же Клариче скоро уснула в тепле и покое. А этот дар, скажу я вам, тоже стоит многих корон.

Дзани спустился на кухню в скверном настроении и некоторой растерянности, поскольку и хозяин, и хозяйка, и даже некоторые гости из числа тех, у кого от всего имения только тын остался, пялились на незнакомца в черно-золотом плаще как на диво дивное. Тень господина Скьяри с радостью исчез бы, но коли не хочешь прослыть чёртом, приходится всякое терпеть от людей.

Итак, Дзани заглянул в ту дверь, откуда доносился посудный звон, и не прогадал: это была кухня.

Но там ему не понравилось, поскольку суеверная кухарка, услыхав невинную просьбу о кувшине воды, заголосила, поминая Мадонну.

Дзани сам перепугался и отшатнулся от двери. Благо, солнечный свет его не коснулся, безобразное лицо старика Скьяри под маской не видно. Что же людям не так?!

Дело выяснилось быстро, когда, заискивая и прося прощения невесть за что, к Дзани подступил хозяин Бартоло:

– Простите её, синьор, она деревенщина из Ломбардии, совсем порядков здешних не знает, мы её из жалости держим. Так что вы желаете? Только прикажите, благородный господин!

Ну откуда было знать кавалеру Домино, что у Бартоло, в стенах его заведения, прежде не видели ни парчи, ни шёлка! Один эфес шпаги, отнятой у господина Скьяри, заставлял хозяина вспоминать лучшие дни, когда высокородные особы нередко его окликали: «Эй, мальчишка! Воды!» И у совсем юного Бартоло захватывало дух. Вот это баре! Да, были времена...

Но, как гласит народная песня:

Нынче поистерлось былое дворянство, что враз проедало по два имения, да и сам Бартоло порядком сдал.

– Я желаю вошь на аркане! – хмуро ответил кавалер Домино, печально огляделся вокруг и махнул рукой. – А что вы такого предложите мне, синьор? У вас в кувшине воды утопилась муха. Да, да, я видел. А в крынке молока наверняка жабы завелись.

Бартоло сначала побледнел, потом покраснел, что при его тучности признак явно недобрый. Но Дзани и не смотрел на него. Он уже подумывал скрепя сердце вновь утащить завтрак у бывшего хозяина, как вдруг...

– Мессир, любезный герцог, маркиз, ваша светлость! – Бартоло перебирал всё, что мог вспомнить, надеясь, что попадёт в цель наугад. – Только прикажите, благородный господин! Это дело чести для меня: услужить столь, столь... прекрасной особе, истинному кавалеру. Желайте хоть птичьего молока! И всё будет!

Дзани резко обернулся, и птичий клюв его маски навис над плешью трактирщика:

– Гм... Всё, что захочу? Дело чести, говорите?

Дзани провёл по столу пальцем, и на светлой перчатке, что подарила ему Клариче, появилось тёмное пятно.

– Если только ради чести вашей, так и быть – холодно и лениво протянул кавалер Домино, – позволю вам оправдаться. Так слушайте...

– Спасибо вам! – перебил его восторженный Бартоло, заливаясь румянцем, словно влюблённая девушка. – Сразу видно истинного кавалера! Храни вас Господь, синьор...

– Лодовико Скьяри, – скучающим тоном откликнулся кавалер Домино...

Клариче и не подозревала, что ожидает её, когда она откроет глаза.

– Бом, бом, бом!

Странный звук всё приближался. Моя сестра спала без всяких снов, но равнодушный тяжёлый гул заставил её во сне стиснуть зубы. Что-то тревожное почудилось ей в этом зове. Она проснулась.

– Проклятие! – пролепетала Клариче.

И было отчего расстроиться: разбойничий колокол святого Варнавы звонил уже к вечерней.

«Так и светлого дня не станет, стоит с чёртом связаться!» – подумала с досадой моя сестра. И вдруг испугалась.

Натянув камзол и на бегу нацепив шпагу, она распахнула дверь.

Что ни говори, а вчерашний невольник ещё не хозяин себе. Всякое может случиться! И предчувствия не обманули её. Уже на лестнице Клариче услышала голоса.

– Прошу вас, благородный синьор! Кто же подаёт сардины в сахаре и посыпает перцем кофе? Вы смеётесь надо мной!

– Унесите! – холодно и гордо отвечал хозяину насмешливый голос. – Что вы понимаете? Однажды на стол турецкому паше подали шербет из лепестков синей розы! Но где уж вам слыхивать о подобных вещах? Я же не прошу невозможного...

Слыша, как хохочут гости над несчастным хозяином, Клариче подумала было, что подгулявшая компания заглянула в «Золотое руно».

– Вы совсем отстали от жизни, – продолжал ленивый и надменный голос. – Почему у вас не подают кофе с перцем? Везде уже подают! Ну и что, если от него глаза полезут на лоб?

И тут, заглянув в маленький и тёмный обеденный зал, моя сестра увидела ужасную картину: два стола, сплошь заставленные тарелками, были тесно сдвинуты, а вокруг пустота. Редкие гости и домочадцы хозяина стояли поодаль, кто-то прижался к стене, а малолетний сын Бартоло выглядывал с любопытством и страхом из-за материнской юбки.

Сам господин Бартоло будто сложился пополам и не смел разогнуться.

Но хуже всего было то, что над всем этим безобразием возвышался кавалер Домино, стоя на стуле и попирая ногой обеденный стол, словно павшего воина.

Что тут скажешь! Вот и Клариче онемела, наблюдая за тем, как Дзани, сущий чёрт, наводит страху на хозяина и его постояльцев.

– Скажите на милость, где вы достали этих тощих голубей? Настреляли на площади Сан-Марко? А жаркое у вас из кошки, что ли? Я-то думал, вам дорога ваша честь!

Бартоло уже и не мог ответить. Он заикался и блеял, лепетал и сбивался:

– Синьор, синьор, с-синь...

За один день хозяин потратил больше, чем за весь прошлый год. Заложил кипарисовый ларь – свадебный подарок тестя, и занял у всех соседей понемногу. Лишь бы не осрамиться.

Ведь, даже не пригубив красного вина и не отведав мяса, благородный гость объявил, что завтрак испорчен. Вино – кислятина, а барашек, которого подал ему Бартоло, – близкий родич хозяина, то есть осёл.

«И как догадался, проклятый!» – подумал трактирщик с ужасом. Почём ему было знать, что Тень вообще есть не может! Заказав завтрак, кавалер Домино просто не знал, как отнести его Клариче под пристальным взглядом толстяка Бартоло, нетерпеливым и жадным. Мол: «Как оно вам?»

Дзани слишком поздно понял, что натворил, но делать нечего. Как поступать в подобных случаях, ему было ведомо понаслышке, но тем не менее известно...

– Унесите! – бросил кавалер Домино голосом своего бывшего господина. Дзани испугался этому, но хозяин не дал ему прийти в себя:

– Прошу вас, позвольте вам услужить!

Дзани чего только не просил: и голубей, начинённых сливовым повидлом, и желе из петушиного гребня. Ничего не помогало. Бартоло не желал оставлять его в покое, хотя готов был уже проклясть недоброго гостя. Когда и как Дзани вошёл во вкус, я не знаю, и, думаю, он сам этого не понял.

Кофе с перцем и жареный лёд, мороженое из шалфея и рагу из «не могу».

О господи!

Клариче очнулась от потрясения, только когда мальчик, слуга хозяина, потянул её за рукав:

– Синьор, синьор! Письмо, синьор. Вам письмо принесли, да позабыли отдать!

Словно во сне сестра взяла бледный крохотный конверт и сунула его во внутренний карман камзола. И тут она услышала то, что предпочла бы вовсе не слыхать.

– Пожалуйста, простите меня, – униженно молил Бартоло, – я огорчил вас, простите, простите меня, господин Скьяри!

– Скьяри?! – вне себя от гнева закричала Клариче. – Скьяри!

Уж лучше, скажу я вам, повстречаться с разъярённым львом, чем с моей сестрой в подобный час.

Дзани охнул, убирая ногу со стола.

– Кла... Кла... Кла... – заикался он и больше ничего не мог вымолвить.

Воцарилась тишина, в которой голос моей сестры зазвенел холодной сталью:

– Ступайте за мной, синьор! Ужин окончен.

– Синьор! – еле выдохнул Дзани, спускаясь со стула. Он и не думал спорить. И покорился.

17

Слово и шпага

Только войдя в её комнату и затворив за собой дверь, Дзани вымолвил:

– Клариче!

– Нечистая сила! – воскликнула моя сестра. – Старый чёрт, ты что же это делаешь?!

И голос её сорвался.

– Я поручилась именем и головой своей, что ты никакой не Скьяри! И что теперь?

Она вздохнула поглубже, чтобы не расплакаться ненароком.

– Клариче...

Дзани был сам не свой от страха.

– Так вот на что ты разменял моё слово! – произнесла Клариче с горькой обидой. – На шербет из голубой розы? Не знаю, Дзани, так ли ты хочешь свободы, если тебе по душе обедать за счёт своего господина. Ты ведь и маслины не съешь! Совсем забылся.

Пришлось отвернуться, чтобы кавалер Домино не видел, как предательски дрожат её губы. Но тут...

– А вы не забылись, Клариче?

Моя сестра не ожидала подобного. Она взглянула на Тень. Голос Дзани дрожал, но сам он вытянулся словно струна.

– Разве вы не видите, что этот плут держит вас за церковную крысу?! На что мне обеды и ужины? И никакой милости от господина Скьяри я не прошу! Благодарю, довольно.

Дзани кисло усмехнулся:

– Но знаете, Клариче, я не согласен. Если хозяин «Золотого осла» считает, что его вино самое лучшее в округе, тем хуже для него, но при чём тут вы? Пусть подаёт и перченый кофе! Посмотрим, как скоро последние постояльцы поймут, что господину Бартоло нет дела до них. «Золотой кабан», подумаешь? А гордыни, как у тельца!

Моя сестра молчала, не в силах вымолвить ни слова от изумления. Дзани ждал, ждал от неё ответа, а потом будто захлебнулся:

– Неужели вы так безразличны к себе, Клариче? Вы ведь понимаете всё, но... терпите, будто так и надо! Вы что же, коркой сыты будете, если ничего больше не предложат? Нет, разве можно благородным людям...

Дзани так и не успел договорить. Слово «молчать» застыло у него на губах, а Клариче закричала:

– Так ведите себя, как благородный человек! А не как завистливый раб, который с белым светом счёты сводит!

Ей и самой было горько и тошно, но остановиться она не могла. Сестра покраснела до ушей, вспомнив, что когда-то вот так же кричал на неё отец.

Всего один раз.

Нам было по девять лет, когда деревенский мальчишка побил нашу молочную сестру. И Клариче заставила негодника нырнуть в пруд, солгав, что уронила туда золотое кольцо. Мальчишка-обидчик наглотался жабьей икры, Клариче ликовала, только отец пришёл в ярость.

– А если бы он утонул? – бушевал старый граф Фортеска. – Ты хоть понимаешь, Клариче? Он тебе даже возразить не мог!

Сестра сжалась, но глаза её смотрели на отца сердито и храбро.

– Ещё бы он вздумал спорить! Нашёл кого бить... А я его наказала!

– Клариче! – вспыхнул отец. – А если каждый дворянин начнёт делать всё, что взбредёт в голову, и карать, кого придётся? А если я начну? А если король? Что случится?

И вот теперь, стоя напротив дряхлого старика, да что там, напротив тени человека, не знавшего в жизни чести и правды, Клариче бранилась, как последний неаполитанский матрос:

– Кто вы такой? Граф, Маркиз? А даже если и так, какого пса вы решили так посмеяться над человеком? Как давно вы сами поднялись, господин Тень? Или уж забыли, как приходилось вам гнуться пониже Бартоло? Его сын про шербет только в сказке слыхал, а вы птичьего молока себе требуете?! Старый бес! Да если бы я знала, да если бы...

Клариче закусила губу, чтоб не расплакаться. Она отвернулась и посмотрела в окно. Суровая и тёмная колокольня Святого Варнавы упиралась в золотое небо одиноким перстом.

Умом Клариче понимала, что несчастной тени сейчас хуже худого. И всё же... Свободный человек смотрит на неволю с отвращением, жалеет невольника всем сердцем, но откуда ему знать, чего стоит освобождение?

Моя сестра вздохнула; что-то незнакомое и странное кольнуло её у самого сердца. Она запустила руку во внутренний карман. Письмо.

Клариче уже и читать его не хотела, так была расстроена. Однако маленький аккуратный конверт с острыми краями напомнил ей о чём-то тревожном и смутном.

Сестра раскрыла конверт.

Лёгкий запах духов, мелкий и ровный почерк... Ошибки быть не могло. То писала прекрасная Грация молодому синьору Фортеска. Писала, мучаясь бесподной виной, писала без надежды на прощение, ибо отправила невинного юношу на бой с чёртом, и теперь молит всех святых, чтобы храбрый Фортеска был жив.

У Клариче пересохло в горле.

«Ведьма, змея!»

Страшные мысли обо мне, пропавшем брате, снова вернулись, а Клариче всё продолжала читать.

Синьора Грация умоляла юного синьора Фортеска о новой встрече. «На причале у церкви Марии Спасительницы вас будет дожидаться моя лодка. В ней – гребец, одетый сарацином. Если вы только читаете это письмо – прошу вас, приходите!»

Клариче сложила бумагу.

Она посмотрела на кавалера Домино; тот стоял без маски, худой, длинный, зажимая рот рукой.

– Дзани!

Он поглядел на мою сестру со страхом.

– Дзани. Мне... мне нужно будет уйти.

Письмо выпало у неё из рук.

– Клариче! – выдохнул старик, шагнул к ней и замер.

– Я только хотел сказать, что, будь у меня голова, я сам бы её заложил. А ваш перстень я вам достану, хоть со дна моря. Клянусь...

– Нет, Дзани, – ответила моя сестра и опустила взгляд. С каждым мгновением (и это было ужасно) благородный кавалер, с которым она познакомилась в битве, понемногу тускнел, уступая место слуге в господском платье. А если платье снять... нет, даже не хочется думать об этом!

Можно ли великодушие и милость скинуть, как плащ, или надеть, словно маску? Тогда и впрямь не останется ничего. Или прав был чародей, и тень Клариче приняла за человека?

Сестра вздрогнула, будто стряхивая липкий морок.

– Не в том дело, – произнесла она. – Я не жалею о сделанном.

И Клариче поведала о том, что прочла.

Дзани обмер. Теперь испуг на его старческом лице столь явно и беззастенчиво походил на ребячий, что Клариче удивилась.

– И вы пойдёте? – пролепетал он, стиснув свою маску так, что пальцы побелели.

– Пойду! – вздохнула Клариче. – Если молодой дворянин возвратился живым после битвы с чёртом, скрыться ему уже не удастся. А прятаться я не хочу. Но есть и другие причины.

Клариче обнажила чудесный клинок, который сиял, как луч белого света.

– Во-первых, я поклялась его вернуть, а во-вторых... – Клариче глубоко задумалась и наконец сказала, – синьора Грация призналась мне, что поджидала моего брата к себе. А потом он пропал...

Клариче запнулась.

– Если она принимает меня за Алонзо, – с трудом выговорила сестра, – то это все ещё хорошо. Но я должна узнать, чего она хочет от моего брата.

Дзани молча прошёлся по комнате.

– Да, да, вроде всё верно, – пробормотал он, но потом посмотрел прямо в лицо Клариче. В старческих глазах, похожих на две луны, было недоумение. – Но зачем отдавать ей клинок? Она же... Вы же...

– Я поклялась, Дзани, – хмуро ответила моя сестра. – Ничего не поделаешь.

– Не поделаешь?! – взвился кавалер Домино. – Клариче! Вы решили пропасть зазря? Ну что вы станете делать безоружная, а ведь наверняка там ещё будет и господин Скьяри! О-о-о!

Дзани схватился за голову.

– Ну хорошо! Поклянитесь мне, что не отдадите шпагу без боя, по крайней мере!

Это было так наивно, что Клариче могла бы рассмеяться. Только нынче ей стало не до смеха.

– Если бы всё было так просто, – покачала она головой, – но в том-то и дело: нельзя разменять то, что даётся однажды. Если я начну выбирать, когда и кому исполнить обещание, не станет у меня чести вовсе.

– Так что же, вам сложить голову? – возмутился Дзани. – Вам? Из-за глупого слова. Вы не смеете! Я не пущу, я не позволю, Клариче!

И впрямь кавалер Домино преградил дорогу моей сестре. Однако его морщинистое лицо, влажные глаза и приоткрытый рот – всё говорило об отчаянии.

– Свободный человек не выбирает, когда ему следовать слову, когда нет, – тихо сказала Клариче, – и не может творить всё, что хочет.

– Да будь она проклята, эта ваша честь! – рассердился кавалер Домино. – Если из-за неё...

Он осёкся. И тут же воскликнул снова:

– Что же это за свобода такая!

– Наверное, я не смогу вам объяснить, – грустно сказала Клариче, – если вы меня не пустите – нам придётся биться. Но я больше не хочу, Дзани.

Она помрачнела:

– Видно, кто слугой остался, тот себе не господин. Простите, Дзани, я не могу с вами драться сейчас.

Клариче прошла мимо него.

Кавалер Домино охнул и как-то сразу сник. Но тут же будто очнулся и ринулся к двери вслед за ней.

– Вы не вправе так поступать! Поймите!

Но услыхал в ответ:

– Я за собой не зову.

Дзани остолбенел. Стоя возле открытой двери, он еле слышно прошептал:

– У меня кроме вас...

И тут же заорал что есть мочи:

– Клариче! Я не трус, Клари... синьор!

Дзани наскоро нацепил маску, прежде чем выбежать следом. Но стихла лёгкая дробь её шагов. Клариче спустилась по лестнице и, миновав обеденный зал, как птица вылетела на улицу.

– Что я натворил! – пролепетал Дзани и, стукнув кулаком о дверной косяк, вскрикнул: – Всё погубил, дурак, башка пустая!

Кавалер Домино бросился по лестнице, но едва не столкнулся внизу с женой хозяина Бартоло:

– Синьор! – только и успела вымолвить она.

Дзани застыл на мгновение, тёмный, длинный, безмолвный, а затем на глазах изумлённой хозяйки исчез.

18

У Марии Избавительницы

А пока Клариче в мужском обличье спешила к церкви Марии Избавительницы, иные из горожан уже отстояли службу и теперь начинали медленно расходиться. Церковные паперти в такой час полны нищих всякого вида и возраста, а на улицах перед закатом попадаются и разбитные гуляки, и великолепные кокетки, закрывшие полумасками лица.

Маску хотела надеть и Клариче. Возможно ли, чтобы на мальчишеском лице блестели напрасные девчачьи слёзы?

Подумаешь, Тень. О чём тут горевать? Молодые дворяне кланялись ей, словно трава на ветру. Сестра только смеялась: «Можно ли уважать того, перед кем готов пополам сложиться?»

Не потому ли так мерзко и холодно на душе, что первый кавалер, перед которым она склонилась, будто ива, сам не смог устоять? Или здесь другое?

Но чем дольше Клариче думала, а что же здесь ещё, тем сильнее пугалась, что от мальчишки – графа, в которого она нарядилась, остаётся всё меньше. Молодой синьор Фортеска, неугомонный и гордый, оказался не прочнее яичной скорлупы.

Да что же это? Мадонна!

А над городом уже вовсю звонили колокола. Золочёное небо, совсем как на ветхих картинах, казалось ей раскалённым.

Напротив паперти Марии Избавительницы стояла старуха-нищенка, которую другие бедолаги отогнали от входа в церковь.

Клариче никогда не любила низкие поклоны и льстивый лепет этих людей. Как только не придётся согнуться человеку ради чечевичной похлёбки и корки сухой! Для чего же нужно было Светлым небесам водворить на земле такое унижение?

А нынче, будто желая успокоить совесть, моя сестра подошла к нищенке и хотела вытащить из кармана монету. Но там ничего не было. Ладонь оказалась пуста.

Старуха затянула по-заученному:

– Благослови вас Бог, синьор.

Смутившись, Клариче пошла дальше.

Да, ради похлёбки можно склониться и перед тем, кто даже не синьор вовсе.

«И чем же Тень хуже меня, – подумала Клариче с грустью, – или я чем хуже... Нет!»

Она остановилась. Ей захотелось, забыв обо всём, побежать обратно в гостиницу. Не позволил только жгучий стыд. И потом... сказанного не воротишь.

Мимо скользили нарядные господа и дамы; город, окончив труды, готовился погрузиться в забавы вновь. И Клариче подумала с тоской: а что, если все эти великолепные вельможи на самом деле сродни размалёванной вывеске, на которой начертаны имя и титул, учтивость и спесь? А позади – пустота. Только длинные тени тянутся по земле за господами. И всё растут, растут, растут, пока не опустится солнце над опьянённым городом. Клариче сделалось страшно. Вполне вероятно, она – не более тени для этих людей. И так ли важно, что им не приходилось ни перед кем заискивать, льстить, словно...

Дзани!

Нет, конечно, его не было здесь и быть не могло. Напрасно оглядываться. Поздно озираться по сторонам. Откуда возьмутся благородные люди там, где ни черта не дают, а только требуют?

А на причале мерно качалась прекрасная гондола, где уже поджидал мою сестру гребец, безмолвный и жуткий, ибо его потешная маска была черна и полностью закрывала лицо. Скамьи, обитые синим бархатом, золотая резьба вдоль высокого борта... Огромный фонарь горел на носу чудесной лодки, но Клариче охватило желание пройти мимо, не оглядываясь.

Пусть синьора Грация знает, что её милость нынче не в цене, но... Моя сестра ступила на борт. Не говоря ни слова, стараясь не смотреть на ухмылку сарацинского гребца.

Лодка тронулась. С большей радостью Клариче вошла бы вновь в унылое жилище чародея.

Город плыл вместе с ней, всё глубже погружаясь в ночную темень.

«А гребец – настоящий Харон! – подумала про себя моя сестра. – Но, видать, так и надо!»

А Сарацин меж тем знал своё дело, искусно правил великолепной ладьёй. Она скользила призраком среди прочих лодок на Гранд-канале, где вечно царит столпотворение. Звенели струны лютен и гитар, в одной и той же гондоле люди смеялись и плакали. А под весёлые возгласы гуляк музыкант на корме тянул печальную кантату:

Но скоро стихли голоса гребцов, смех горожан и бренчание музыкантов. Вода и небо почернели, слились воедино так, что и не понять было, где плывёт одинокая ладья. Огромные золотые окна дворцов походили на карты.

И ничего нельзя было узнать.

19

Медные птицы

Клариче не знала, сколько времени прошло.

Только шёпот волн и плеск весла, а больше ничего не слыхать. А потом снова зазвучали над водой смех и пение, но на сей раз так неразборчиво и смутно, словно во сне долетели они до Клариче.

Лодка ударилась о причал. И дворец, поднимавшийся скалой в ночном мраке, распахнул ворота перед юным Фортеска.

Ещё до того как сестра вошла, музыка, неистовая и лёгкая, окатила её волной. И два ливрейных арапа согнулись в низком поклоне перед господином, который даже юношей не был.

Дом встретил Клариче совсем по-другому, нежели в первый раз. Там, где раньше царили безмолвие и тишина, нынче свет горел так ярко, что зала, где очутилась моя сестра, показалась ей раскалённой добела. Музыка ликовала будто бы совсем близко, но вокруг никого. Только отражение молодого синьора Фортеска скользило в бесчисленных зеркалах и, озираясь по сторонам, то и дело недоуменно поглядывало на Клариче.

Справа от моей сестры распахнулась дверь. Клариче хотела как можно скорее пройти насквозь зеркальную залу и выйти, как прежде, во двор с каменным драконом, но вдруг остановилась. Дверь будто ожидала её, а музыка вела за собой.

Сразу за зеркальным залом удивительный сад открылся перед Клариче: в огромных кадках росли лимоны и апельсиновые деревья, лавр и миндаль. Воздух был пряным, сладким и душным, словно в теплице. Но едва коснулась сестра апельсиновой ветви, как обомлела: листья были твёрдыми, словно камень, а плод, никогда не видавший солнца, показался совсем ледяным.

«Золото», – догадалась Клариче и продолжила путь.

«За такое сокровище голодный человек не даст и горсть настоящих тосканских маслин! – размышляла с грустью моя сестра. – Странные потехи у здешней хозяйки».

Так и шла Клариче, будто во сне или в странной сказке, ступая по разноцветным коврам с неведомыми надписями и по мозаике каменных плит. Одни покои сменяли другие, чудеса и красоты меркли перед новыми, ещё более прихотливыми и редкостными.

А музыка, неотступная и навязчивая, утомляла и притупляла разум, словно зубная боль.

За мёртвым садом следовали комнаты, похожие больше на лавку старьёвщика, хотя в одном отличные: здесь не было ни пыли, ни печального сожаления о том, что люди ушли, а вещи остались.

Диковинные вазы и раковины со дна моря, статуи из мрамора и слоновой кости... В одном зале чудовищные звери, рогатые, крылатые и даже о шести лапах разглядывали Клариче с высоких шпалер. Рты у них были раскрыты, глаза выпучены. А посреди залы бил фонтан, и вода журчала так, что хотелось прилечь и забыться сном.

Но больно странно смотрели глаза неизвестных чудищ. Будто дай им голос, и все они в одночасье воскликнут: «Пить».

Клариче поспешила покинуть этот зал, благо слуга в наряде турка угодливо распахнул следующую дверь.

Сестра уже не знала счёта комнатам. Казалось, путешествию не будет конца. Какой же каприз, какая прихоть, пусть даже самая пустячная и безумная, могла бы не исполниться здесь? Клариче не ведала. От благовоний и музыки, от красок и позолоты у неё начинала кружиться голова.

«В Тоскане лучше, – твёрдо повторяла Клариче. – Скорей бы домой!»

Так моя сестра не заметила, как очутилась в новом зале, не похожем на предыдущие. Здесь, в прохладе и полутьме, на стенах, обтянутых шёлком, мерцали редкостные цветы, вышитые серебром. И птичьи клетки покачивались на цепях, свисающих с потолка, а в клетках дремали птицы. Клариче подошла к одной из таких клеток. Увы, и птица была ненастоящей и неживой.

Золото? Да нет же, медь. И всё равно металл петь не может.

– Интересно, которая из этих птиц скажет мне правду? – с горькой усмешкой прошептала Клариче, вспомнив старинную сказку. – Ни полёта, ни голоса. Велика ли радость синьоры Грации?

Впервые моя сестра ощутила что-то вроде омерзения перед здешними чудесами.

– Ну и как же мне тут быть? – тихо молвила она, спрашивая у себя одной. Но услыхала в ответ:

Сестра вздрогнула и схватилась за шпагу.

Никого! Только маленькая медная птичка, приоткрыв клюв, смотрела глазами-рубинами на Клариче. Сестра качнула клетку.

С лёгким дребезжанием тонкий голосок вновь затянул:

– Хлеб не есть...

Клариче бросилась к соседней клетке и толкнула её. И всё повторилось:

– Вина не пить!

Снова и снова от каждой птицы один и тот же ответ:

– Кто по собственной по воле...

– Замолчите! – закричала моя сестра.

Голоса медных птиц слились в разноголосый бред. Это походило на страшный сон, но, как ни странно, Клариче стало легче, она будто ждала чего-то подобного, но не знала, сойдёт ли чудовище с гобелена, чтобы напасть на неё, или покажется из-за угла изменник Скьяри с льстивой улыбкой и ничего не выражающим лицом. Как хорошо, что Дзани сейчас не здесь! Господи, как хорошо, он ведь и так натерпелся!

Вмиг всё стихло. Даже неугомонная музыка отступила.

– Синьор, синьор!

Клариче будто очнулась, когда кто-то потянул её за полы кафтана. И тут же вздрогнула. Это был карлик-арап с лицом, похожим на грецкий орех.

– Подарок турецкого принца, – шепеляво произнёс лакей, не переставая тянуть, – тринадцать медных соек и один соловей. Чудесно поют, но вечно одно и то же!

Карлик криво усмехнулся:

– Аллах запретил вино для правоверных. Идёмте, синьор! Нечего тут страшиться.

Клариче обернулась: неживые птицы дремали в своих клетках, и тишина кругом была такая, будто разом захлопнулась дюжина музыкальных шкатулок.

Клариче глубоко вздохнула:

– А почему же хлеб не есть? – спросила она строго.

– Идёмте, синьор! – пропищал карлик. – Ждут, ждут, ждут-с...

И моя сестра направилась к двери, за которой уже начинался новый тур незнакомого танца. Быстрая пронзительная мелодия набирала силу. И карлик распахнул дверь перед Клариче.

На миг моей сестре почудилось, что она ослепла. Горящие свечи, зеркала, золотое и серебряное шитьё. Всё это переливалось и сверкало, сбивая с толку.

Говорят, путешественники в пустыне нередко видят мерцающие дворцы с весёлыми фонтанами. И, даже почуяв неладное, не могут отвести от видения восхищённого взгляда.

С моей сестрой было нечто подобное, только она бы сказала иначе: будто попала в страну, где всё вокруг из миндаля и колотого сахара. Только рот открывай.

Через эту страну беззаботности и веселья, где сроду не жали, не сеяли, Клариче прошла, не успев толком оглядеться. Очень уж ей не хотелось упускать из виду своего провожатого, с важным видом семенившего мимо ломберных столов, танцующих пар и гогочущих вельмож, стоящих полукругом. Лица гостей скрывали маски: от самых скромных до причудливых на редкость. Так что никто здесь не опасался быть узнанным.

Так, миновав оркестр, карлик-арап откинул занавес, за которым притаилась новая дверь, и, распахнув её, вошёл первым. Клариче ринулась за ним и очутилась в небольшой комнате, где, кроме самозваного синьора Фортеска и его странного провожатого, не было больше никого.

Позади шумел праздник, а вот впереди...

Карлик в почтительном поклоне склонился перед моей сестрой и пролепетал:

– Ступайте, ступайте, синьор, вас ожидают.

Сестра в этот миг поняла, что на неё смотрит последняя дверь. Открыть её предстояло самой Клариче. Только вот ноги не желали идти. После всего увиденного моей сестрой в душе её поселилось какое-то отвращение к здешней хозяйке... Но делать нечего.

20

Тень Грации

Клариче вошла. Комната показалась ей ещё более тесной, чем предыдущая. Тут было душно от благовоний и тяжёлых портьер.

«Точно в шкатулке!» – подумала моя сестра.

Но она совершенно не ожидала того, что в следующий миг, выглянув из-за ширмы, сама хозяйка, синьора Грация, всплеснёт руками и бросится к ней, будто желая обнять.

– О боже! Вы пришли, мой львёнок... я никогда себя не прощу!

Глаза её блестели под чёрной полумаской, но вряд ли от слёз. Клариче отступила к двери, и Грация остановилась. Наверное, она оторопела, когда увидела на лице юного дворянина совершенно новое выражение.

Что тут скажешь? Клариче, неистощимая на игры и забавы, способная самого чёрта заставить исповедаться, не смогла скрыть неприязнь, да ещё такую.

Синьора Грация, обряженная в великолепный пурпур, окружённая толпами самых причудливых лакеев, эта Грация едва не вынудила Клариче совершить грех.

– Вы презираете меня? – прошептала дама так, словно вот-вот расплачется.

Моя сестра и рада была рассмеяться, но это было нисколько не смешно. Клариче вздохнула, низко поклонилась и заговорила голосом юного синьора Фортеска:

– Синьора, не говорите таких ужасных вещей! Вы бесконечно добры к бедному юноше. Утрите же слёзы и знайте, что напрасны были ваши опасения. Какой-то ухарь, беспечный и злой, подшутил надо мной, и я напрасно прождал его всю ночь у церкви Реденторе. Когда же наступил рассвет, я в досаде направился на остров Лидо, надеясь выйти на след обманщика. Но, конечно, искал я напрасно.

Клариче давно задумала этот ответ; с тех пор как, узнав правду о Дзани, моя сестра попросила у Тени прощения.

И вот самозваный синьор Фортеска опустился на колени перед обманщицей и подал ей чудесный клинок.

– Я не желаю, чтобы злые языки называли меня трусом, – кротко произнесла Клариче, – потому возвращаю вам оружие, которого не достоин, и прошу вас сохранить всё в секрете. Уверяю вас, не стоит бояться ни чертей, ни человекоподобных чудищ. Разумному человеку полагается уповать на Мадонну, как говорил мне отец. А я забыл его совет.

Клариче посмотрела на даму прямо и бесстрашно.

– И был наказан за это.

Грация не шелохнулась. Трудно было прочесть на её прекрасном лице изумление или страх, смущение или досаду. Она покачала головой.

– Встаньте, мой лев, – сказала дама с лёгким укором, – видать, милостью Мадонны сам нечистый удрал от вас. Однако вы чересчур беспечны. Откуда знает человек, что есть на свете, а чего не может быть?

Она отвернулась, и шлейф её платья хвостом растянулся по ковру.

– А шпагу я не приму, – произнесла она неожиданно с горьким укором. – Прошу вас, оставьте её себе как... как мой подарок!

Клариче встала, прямая и гордая, словно струна.

– Нет! – сказала она строго и холодно. – Я поклялся вам, помните? Я не могу принять дар против чести. Я прошу вас, верните мне мою шпагу!

Синьора Грация впервые проявила замешательство.

Видит Бог, не было тут лукавства: с радостью рассталась бы моя сестра с великолепным клинком. Ей и смотреть на него было тошно; так тяготила её память о лихом деле, к счастью, не исполненном до конца.

– Вы отказываетесь? От моего дара?!

В голосе синьоры Грации сквозило неподдельное изумление.

– Да.

Грация ненадолго притихла, затем лёгкая ухмылка застыла у неё на губах.

– Что же! – хмыкнула она. – Воля ваша. И впрямь, не чести же вашей требовать...

Ухмылка стала шире.

– Однако... – бросила дама и прошла по ковру, шурша длинным шлейфом, – шпагу я всё-таки не возьму. Пусть остаётся у вас, милый львёнок. Отдадите, когда я потребую. Так, полагаю, ваша честь не потерпит урона. Согласны?

Клариче вложила в ножны чудесный клинок и поклонилась.

– Благодарю вас! – ответила она, думая про себя, что больше всего на свете хотела бы скинуть сейчас обличье юного дворянина.

– Надеюсь, вы не будете больше глядеть на меня так сердито, – колко заметила дама, смерив пристальным взглядом мою сестру. – В том, что противник не явился на бой, нет вашей и моей вины, хотя, разумеется, о том поединке мы больше говорить не станем. Но уж очень вы легкомысленны по части вражьих сил! Чего тут больше: отваги или юности, не скажу. Но сядем.

Синьора Грация опустилась на софу, обитую бархатом, а Клариче ничего не оставалось, кроме как устроиться в кресле напротив.

– Знайте же, – сверкнув глазами, сказала дама, – что я поведала вам чистую правду, хоть и раскаиваюсь в этом. Ибо что толку гонять по Венеции подгулявшего грубияна? И не ради самолюбия вашего, и не ради моего верного друга господина Скьяри я дала вам клинок, обнажающий от всякой личины, острый, как миг между Жизнью и Смертью.

– А для чего же? – хмуро спросила Клариче. – И по какой причине писали вы мне, безвестному дворянину, полгода тому назад?

– А затем, синьор Фортеска, – произнесла женщина с каким-то странным ликованием, – что именно вы можете мне помочь. Много юношей слетается на свет Царицы-Венеции, но нет среди них ни единого храбреца.

В голосе женщины скользнуло не то презрение, не то непонятная тоска.

– Высокое пламя жизни уже не пылает в людях, как прежде. Все чего-то жаждут и не могут ничем насытиться, но ни у кого не хватает мужества, а быть может, чести, чтобы отдать сокровенное своё.

Дама вдруг посмотрела на Клариче с такой жадностью, что у сестры захватило дух.

– Помогите мне... – прошептала она, – помогите мне обрести её.

– Что? – испуганно спросила моя сестра, ибо пальцы женщины свело судорогой.

Грация не ответила. Она встала и прошлась по комнате. Подчиняясь неясному порыву, Клариче последовала за ней.

По-прежнему ничего не говоря, дама подошла к столику из красного дерева, взяла канделябр за высокую ножку.

– Тень... – прошептала женщина, – тень хочу я получить. То, что есть у последнего лодочника и пьянчуги, у калеки на паперти Санта-Кроче, у смертника до самого конца... Того у меня нет.

Клариче застыла от ужаса. Позади синьоры Грации на малиновых стенах, расписанных зверями и птицами, не было ничего.

– Не смотрите на меня так! – жалобно и жалко протянула женщина. – Я не ведаю, почему природа так обделила меня, хотя в остальном была щедра и милосердна. Разве же я виновна в том, что отродясь лишена этой части? Что вы молчите?

А Клариче не ведала, что ей ответить. Бледная пустая рожа юного Скьяри, бесцветные вечно плачущие глаза Дзани, обречённого тащить бремя, непосильное для господина, – вот что вспомнилось ей. И теперь, глядя на цветущую даму, моя сестра думала с затаённым страхом: каково быть безвольной тенью такой госпожи?

– Для чего вам тень? – спросила Клариче, и, боюсь, голос её прозвучал совсем не так, как хотела моя сестра.

Она быстро спохватилась:

– Разве Тень – это рука или хотя бы локон? Прекрасная синьора грустит о такой малости, о том, что меньше, чем ничего?!

Женщина посмотрела на Клариче странным взглядом:

– Меньше, чем ничего? – переспросила она. – Да, вы правы! Как ничего не стоит человеку солнечный блик на воде или приятная дремота после обеда.

Она рассмеялась наигранно, громко, и смех её зазвенел точно мошна, полная цехинов.

– Вот видите, потому и нельзя добыть то, что даётся даром и всего один раз, а может, совершенно напрасно.

В голосе дамы зазвучала злость.

– Ну, если это и впрямь такая малость, то ничего не стоит её раздобыть? Верно?

Синьора Грация грустно посмотрела на Клариче.

– Но до сих пор никто не смог совершить такое дело. И я не стану неволить вас.

– Синьора, – задумавшись, произнесла Клариче, – как возможно человеку подарить вам то, чего природа не дала? Если бы я знал, как исполнить такое...

Смутная радость зародилась в душе моей сестры. Вдруг эта обманщица ненароком подскажет избавление для Тени господина Скьяри?

Но женщина покачала головой:

– Забудьте! Я никогда не прощу себя, если... если...

Она посмотрела на Клариче с такой голодной мольбой, что моей сестре стало больно:

– Кто же войдёт в пламя жизни и не сгорит в нём? А ведь оно одно бесплотному и преходящему дарует истину и явь. Но только огонь может выстоять против огня. А можно ль хоть искру высечь из людей сырых и теплохладных?

«Вот как! – восхитилась Клариче. – Пламя жизни, значит...»

Тут же она опомнилась и закусила губу. Велико было нетерпение на пороге тайны, но тем более нельзя выдавать себя. О том, что и откуда известно Клариче про дивный огонь, лукавой синьоре не следует знать. И сестра начала так:

– Синьора, пусть я зелёный юнец, но позвольте мне с вами не согласиться. И малодушие не так противно Господу, как отчаяние. Если уж в малой птичке теплится живое пламя, что говорить о человеке? А порой в гребце или матросе куда больше отваги, чем в ином из дворян.

«И даже в Тени его поболе», – с горечью подумала сестра, но вслух лишь сказала:

– Прошу вас, откройте, возможно ли вам помочь? Где же достать огня, что тень вам подарит? Боюсь, пока я не знаю о том, даже от малого моего пламени нет никакого проку.

– Где достать? – повторила синьора Грация, перекатывая слова, словно камни на языке. – Огня и тени... Где?

Женщина медленно опустила на стол канделябр.

– Сядьте, синьор Фортеска, – произнесла она голосом мягче масла и нежнее ручейка. – Быть может, вы не поверите мне, но всё это правда. И то, что кажется вам столь далёким, на самом деле совсем не далеко. Сядьте.

Даме пришлось повторить, потому как ноги не послушались Клариче. Рядом со странным созданием, отродясь тени лишённым, но говорящим, как всякий человек, сестра испытывала оторопь. Как перед колдовским болваном, и даже сильней.

Усилием воли она заставила себя опуститься на софу. О, если чудесная шпага и впрямь обнажает от всякой личины, то славно было бы вывести на чистую воду эту плутовку! Но едва так подумав, Клариче раскаялась. Не много ли было ошибок? Может, не всякую силу стоит из ножен призывать?

А тем временем прекрасная дама вновь зашуршала по комнате своим длинным шлейфом.

– Я не знаю, с чего начать, – призналась синьора Грация так, словно душа её чище колокольчика, а сердце мягче елея, – вы и сами видите, синьор Фортеска, что здешнее богатство накоплено не за одну жизнь, и для полного великолепия только птичьего молока не хватает. Дом достался мне... по наследству. С тех пор как поселилась в нём, я ни о чём не грущу, кроме одной-единственной вещи. Но есть в этом доме сокровище паче других, ради которого никакого злата не жаль. И даровано оно было не мне, а... другому человеку по его слёзной мольбе. Этим сокровищем он воспользоваться не смог. Сил не хватило. Жаль.

Дама посмотрела на Клариче, будто выжидая чего-то, но сестра моя выдержала её нетерпеливый взгляд.

«Притворщица, ведьма», – пронеслось в голове у Клариче.

– Но обо всём надо рассказывать по порядку, – вздохнула дама, лишённая тени.

21

Сон старого маркиза

– Доводилось ли вам слышать о доме столь благородном и славном, – начала Грация, – что предки его, судя по разговорам, срывали золотые яблоки в Утреннем царстве и добыли поющую воду в источнике, над которым денно и нощно проливает слёзы всякая несытая тварь? Говорит народ, что были то королевские дети; они-де, затерянные средь чёрного люда, добыли сии чудеса, вернув себе имя и честь. Было их двое. Сестра и брат. Солнце и Звезда утренняя. Дети Провино-короля.

– Это сказка, – твёрдо произнесла Клариче, чувствуя, как неприятная дрожь пробегает по телу.

– А что с того? – перебила её дама. – Верят же люди, что можно воскресить погибшее, а ветхое одеть красотой? Верят, что яблочки золотые из старого ворона ястреба сотворят. И недаром поют поныне актёры на площадях:

Дама усмехнулась:

– И ведь ищут, вкушают и не раз ещё вкусят, покуда бьётся в людях живое сердце, жаждущее и жадное. Так всегда: сначала желание – потом исполнение его. Но важно другое.

Синьора Грация кисло улыбнулась:

– Дом, о котором я говорю, мог похвалиться любыми благами на всякий каприз и прихоть. Казалось, никогда не иссякнут вина на столах благородных князей и маркизов и не смолкнет весёлый смех. Гобелены не трогала моль, и не знали увядания диковинные сады, орошаемые весёлой поющей водой, а птицы в клетках рассуждали разумнейшим образом, христианам под стать.

Поговаривали остряки, что вечное утро загостилось в доме старого маркиза делла Стелла. Беззаботным веселием одаривал каждого сей господин, не считал золотых цехинов, почитая их за ничто, а людям говорил, что розданное в чести вернётся к нему сторицей.

Но однажды благородный хозяин увидел сон.

Будто остался маркиз один посреди онемевшего дворца. Тщетно звал он своих дочерей, ни одна не ответила. Немудрено: обе старшие дочери давно были замужем и редко наведывались к нему, осталась одна, но и та ждала день за днём жениха, сгорая, как свечка.

Пройдя все комнаты насквозь и не узнав ни единой из них, маркиз подумал во сне, что видит, быть может, не собственный дом, но пустой и пугающий призрак. Засох дивный сад в его покоях, замолчал фонтан, поющий о неге нездешней, а вещие птицы утратили речь.

– Кто-нибудь, отзовись! – взмолился маркиз в надежде проснуться.

А в ответ ему голос без тени и образа:

– Кто ты?

– Я – маркиз делла Стелла, – воскликнул хозяин, – я – господин в этом доме. А кто ты?

– Ты лжёшь, – хмуро ответил голос. – Взгляни на себя, человек, дом этот больше не твой, и тебя самого не осталось.

И тогда маркиз выхватил шпагу, дабы покарать наглеца, но вокруг не было никого. Лишь пожилой дворянин глядел на него со всех зеркал.

– Как ты смеешь! – зашипел человек. – Я воин и муж совета... я...

– Был воином, был мужем совета, – прошелестел голос, бескровный и тихий.

– И всё ж вы в моём доме! – взвился старик.

А в ответ ему смех:

– Был твоим, был! А теперь поклонишься, словно ива, новым князьям. Больше ты здесь не хозяин.

Ужас охватил маркиза при этих словах. Впервые подумал он, что богатство и великолепие, накопленные годами, достанутся невесть кому. Утечёт в карманы менял и ростовщиков иль будет проедено кутилами – уже не столь важно. К чему была вся его жизнь, трудам и чести посвящённая, если слава его достохвального рода погибнет после него?

– Покажись! – воскликнул маркиз делла Стелла. – Злобный ворон, наглый обманщик! Я не верю тебе.

– Идём, – отвечал голос, – я покажу тебе новых господ.

Маркиз обошёл весь дом в поисках неуловимого духа и обещанных новых хозяев; казалось, его путешествию не будет конца, но повсюду лишь одиночество встречало его. Только сквозняк повторял: «Идём, идём, идём!» И постепенно отчаянье овладело маркизом. А когда он увидел вновь зимний сад, безвозвратно погибший, то остановился и горько заплакал.

– Ужели всё так? – произнёс с тоской человек. – И древо, которое я посадил мальчишкой, и розовые кусты, за которыми ходили мои дочери, – все умрёт. И единственным хозяином будет дух запустения и злобы? Печальный и гнусный призрак былой красоты! Нет! Не верю! Ты обещал показать новых господ, кто бы они ни были! Ты дал слово. Кто ты? Отзовись.

Но вокруг стояло молчание.

Грация презрительно скривила губы и не то сказала, не то выплюнула:

– Правда, не на всякую мольбу небеса ответят, покуда человек не откроет глаза.

И вот благородный синьор огляделся. И заметил меж каменных плит два тонких росточка. Жалких, но всё-таки живых, пусть и не ведавших мягкой почвы. Один золотой, а другой серебряный.

И тот же голос, строгий и бескровный, шепнул человеку:

– Смотри!

Быстро подрастали худородные стебли и покрывались листвой. Вскоре затмили они и лимоны, и лавры, вспоённые от поющих вод. И вот уже вместо крыши былого дворца шумели два дерева под самыми звёздами, и шёпот их листьев подобен был юному смеху.

В страшном смятении проснулся благочестивый синьор. Понял он, что великая честь и слава покроют его благородный дом, но случится это не его руками. А лишь после того, как не станет самого синьора делла Стелла.

И с тех пор оставил маркиз свою верную шпагу. Отныне говорил он так: «Что может знать неверный и лукавый род о богатстве и славе, которых трудами своими не заслужил? Коли их не хранить, погибнут они, обратятся в пошлость, покроются ржавчиной суеты».

Не знал человек: имя тому наглецу, что смутил его сердце, – Время. О, этот лукавый старец вечно тревожит людской покой! И если уж он постучался в ворота замка, редкий пир не окончится сей же час.

В голосе Грации прозвучала насмешка.

«Разве это смешно?» – про себя возмутилась Клариче. До сих пор и вздохом не смела она потревожить хозяйку, ловя каждое слово надменных уст. Но столь явная зависть звенела в рассказе Грации о счастье былых господ, что Клариче стоило немалых трудов держать в узде своё сердце. Увы, только крепче сжимать эфес зачарованной шпаги да призывать в уме Мадонну – вот и всё, что моей сестре оставалось.

– Так и здесь! – продолжала обманщица, прицокнув языком. – Смолкло веселье в доме. Ни гостей, ни кубков. Не пели человеческим языком учёные птицы. И не смели слуги хоть слова сказать поперёк своему владыке. Умирали деревья в саду, но никто не решался посадить на их место новые. Ибо разве сравнится с гладким высоким стволом уродливый тонкий росток?

Но втайне, тяготясь увяданием, юная дочь маркиза день за днём обрывала засохшие листья так, что деревья казались живыми. Мечтая о дивной стране тёмных рощ, где живые источники поют веселее фонтанов.

И всё чаще поглядывал старик на младшую дочь, как скупец, не желающий отдавать на упокой цехина.

Вот-вот должен был воротиться жених. И старый маркиз хмурился всё сильнее. Кто сбережёт береженное им, если даже последнее сокровище у него отнимают? Дочь посветлее зари. И при виде того, как исполняет песни красавица, подыгрывая себе на мандолине, сердце вельможи наполнялось жгучей ненавистью к юноше. Ни имени, ни состояния... Жалкий молокосос, да что он ведает о любви, которая так и плывёт ему в руки!

«Нет, дочь моя останется со мной! – порешил старик. – Никому в целом свете не могу я доверить её!»

Но природу не изменить.

Дама скорчила презрительную мину:

– Владычица Любовь своё дело знает. Она и арапку отмоет добела и паче царицы оденет, просто так, ради могущества своего. А тут краса из красавиц. Всё ждёт, не надышится, на того, кто никак не придёт. Даром что и невежа-актер, и дворянин, и купец равно прославляют её белоснежную ручку. Так бы и выпорхнула девчонка за колонны отчего дома, словно птичка, на руки жениху.

Вновь зашуршал драгоценный шёлк, стоило только синьоре Грации отвернуться.

Клариче захотелось немедленно встать и покинуть злосчастный дом. Такого отвращения и затаённого яда в голосе женщины она не слыхала с тех пор, как рассталась с дуэньей, старухой сварливой и вредной, даже в невинной улыбке всегда находившей подвох. Но было и что-то ещё, то, что заставило мою сестру ощутить, как смутный страх подымается в глубине души. Что-то неведомое укололо её тончайшей иглой. Похожее на стыд, но совсем не горькое.

И впервые «юноша Фортеска потупился перед женщиной. Как раз потому, что юношей не был. Благо, хозяйка никого не замечала, кроме себя.

– Когда возвратился юноша, – продолжала синьора Грация в каком-то недобром упоении, – три дня и три ночи проплакала дочь маркизова, узнав, что отец ему отказал. Напрасно взывала она к чести и совести, умоляя не идти против данного слова. Но против хотения бессильна честь, маркиз был непреклонен.

«В самом деле, о чём же плакать, коли всё лучшее и поныне с тобой? – удивлялся старик. – А ты ничего не теряешь. Этот безызвестный рубака мне и тебе чужой!»

Но девушка вскоре исчезла. О том и поныне судачит народ на галерах; площадные актёры в десятках комедий высмеивают глупого старика. Ищи да свищи красавицу, точно ветра. Даром, что ветер у неё в голове!

Но никто и не думал, как, прикрыв баутой лицо, уплывала краса в червонной лодке прочь из умирающего дворца. Имя своё оставив, сердца не пожалев.

В бессильном гневе бродил маркиз по собственным комнатам. Не видели его больше ни в церкви, ни в славной Сеньории. Даже смех людской замирал возле когда-то богатого и обильного дома.

И день за днём один лишь вопрос тревожил одряхлевшего старца: «Кому?» да «Кому?»

Если уж родная дочь презрела его сокровища, славу и выставила на посмешище ради... ничего... Пусть не вкусит она яблочка из его сада и капли водицы свежее спокойного сна. Ибо уже не достойна.

Грация притворно вздохнула, а Клариче вздрогнула, услыхав странную весёлость в голосе дамы:

– Вот так умирают принцы и королевичи, один за другим, пустеют дворцы и короны падают. Их некому больше носить, и никто из людей не может поспорить со Временем, как бы ни был он горд и свиреп.

И когда не осталось уже никого: ни преданных слуг, ни друзей, пришло маркизу письмо. Пришло из далёких земель, где тенистые рощи и родники поют в молодой траве. В нём сказано было, что душа его дочери покинула землю.

И тогда впервые увидел старик, что дом его нем и пустынен, а то, что он так берёг, понемногу истлело. И нет никого, кто разделит его печаль. А единственное сокровище, которое стоило бы хранить, отняло...

– Подлое время, – плакал старик, – где исполнение моей надежды, где всё то, что я сеял и сохранял? И не сберёг лишь самого лучшего. Время, отдай!

Он зарыдал, как прежде ещё не плакал. О, почему ни одна птица не сказала ему правду, а вода не умоет от слёз?

В полном молчании обошёл старик свои траурные покои, и лишь запустение встретило его. Понял маркиз, что вся былая слава и величие их рода уж, верно, погибнут с ним вместе. Если бы можно было не умирать, если бы вновь возвратилась весёлая юность в его опустевший дом!

Но у высоких зеркал почудилось человеку, что вновь вопрошает неведомый голос:

– Кто ты?

Лишь зеркало знало ответ.

Грация хмыкнула, как будто услышала неудачную шутку, приевшуюся от повторений. Но Клариче даже не рассердилась. Совсем не о хозяйке думала в то мгновение моя сестра. Совсем не о ней.

– Говорят, – не то прошептала, не то прошипела Грация, – незадолго до смерти он взмолился в последний раз, этот свирепый и гордый человек: «Возвратите мне мою юность!»

Вот так вот, в конце возвращаемся мы к своему началу. Вновь открывается нам блаженное царство Утра, где загорается всякая жизнь. А войти – воли нет. И когда в ответ на мольбу старика распахнуло Небо ворота Зари, понял маркиз, что страна эта не для него. Загубив и сад, и самое бережёное своё, ничего не оставил он на земле, кроме тени.

Прекрасная хозяйка провела рукой по блестящей столешнице.

«А ты и того не оставишь!» – подумала моя сестра, глядя, как под ладонью лукавой синьоры течёт красноватый свечной свет.

– И так страшен был отблеск того неземного огня, – продолжала Грация, – что старик не решился пойти за ним, а может быть, устыдился. Жаль.

Но не было сожаления в её голосе, только печаль и скука человека, вынужденного говорить то, что принято.

– До сих пор та самая дверь, за которой пылает юное солнце, распахнута настежь. Молитва повисла в тиши покоев. Только вот умер маркиз, оставив всё, что берёг. И некому отозваться на голос, вопрошающий каждого.

Закончив речь, дама посмотрела на мою сестру так, будто душу хотела вытянуть из Клариче. Но она молчала, крепко задумавшись.

– Потому-то печальный сей дом, – молвила напоследок Грация, – и стал мне прибежищем и надеждой. Вновь распахнутся врата в царство Утра перед храбрецом, который от света не отвернётся.

И тут моя сестра поднялась с тахты и быстро заговорила; слова полились потоком, словно Клариче вновь торопилась пересказать учителю братний урок:

– Сударыня, я смущён, вы просите о неслыханном и славном деле! Ужели пламя, о котором твердят поэты и философы, таково, как вы говорите? Ужели его можно коснуться? Ужели можно сгореть? Если это так, сколь дивные вещи вы мне открываете! Но если встану супротив такого огня, как это вам поможет? Разве не вы жаждете тень обрести?

Тут Клариче похолодела. Лицо красавицы, спокойное и гордое, исказила страшная гримаса. Горечь, страх, отвращение или, быть может, боль...

– Нет, – ответила Грация очень печально, – мне бы хватило и случайной искры, чтобы получить желанное. Но поймите, как выстоит против пламени жизни тот, кто, тот, в ком...

Дама запнулась и сурово взглянула на Клариче.

– Так и быть, скажу. Тот, кто сам не оставил тени, такого огня не вынесет никогда.

Клариче пребывала в крайнем смятении. Если бы можно было разорваться пополам, одна её часть бросилась бы бежать к Дзани, ликуя и смеясь. Ведь коли даже Тень ожила от искры пламени, то и Тень тени – вполне может объявиться на земле. Но другая...

Другая часть хотела кричать, плакать и сыпать проклятиями! Нет, подумать только: как долго эта синьора искала человека, готового пойти в огонь за неё. И, быть может, такие были...

– А если я не вернусь? – прошептала Клариче, затаив загоревшийся гнев. И тут же подумала она о старом отце, который в последнее время совсем исхудал, подумала и обо мне, потерянном брате.

– Разве есть на свете человек, способный вот так, без всякого страха встать перед истиной?

Клариче учтиво поклонилась:

– Боюсь, вы слишком высоко меня оценили. А я грошик простой.

Моя сестра еле заметно улыбнулась. Но дама, будто не заметив отказа, кротко сказала:

– Нет, синьор, человек не может знать свою цену. И вы не знаете. Но это пока...

Синьора Грация улыбнулась, так мягко и ласково, как улыбаются только те, кто видит счастливый сон.

– Благодарю вас, мой сердитый львёнок! Вы долго слушали о горьком, но и сладким я хотела бы угостить. Ступайте на праздник. Без вас он будет пуст и печален, как могильный холм. Я скоро приду.

Клариче вновь нехотя, но легко и гордо склонилась перед хозяйкой здешних чудес. Синьорой, не имеющей только самого скромного блага – тени.

– Как знать, – усмехнулась женщина, – не быть ли вам вскоре великим Львом Адрии?

22

Лев и Ничего

Моя сестра покинула покои Грации сама не своя. Хотя общество здешней хозяйки угнетало её, Клариче не могла отделаться от мысли, что допустила какую-то ошибку. Быть может, согласись она совершить подвиг во имя прекрасной синьоры, обманщица открыла бы ей больше.

Но даже странный рассказ, в коем обида и жёлчь звенели в каждом смешке, не так взволновал мою сестру, как дивное видение старого маркиза: два тонких ростка, пробившихся из-под спуда. Случайно или же нет, но так называл нас отец: «Два моих деревца». И всякий раз его суровое лицо, рассечённое шрамом, озаряла улыбка.

«О, если бы он и теперь улыбался так же...» – печально подумала моя сестра.

Сердце её сжалось. Право, за то, чтобы в старом отце вновь засияло юное пламя, а несчастная Тень обрёла лицо, стоило жизни не пожалеть!

Но притворяться трепетным юнцом перед ней... Той, кто от страсти да горя чужого хочет себе добра пожать.

«Брр... – как сказал бы Дзани. Нет уж, пусть лучше ломает голову над тем, как посадить синьора Фортеска на короткий поводок. Ведьма! А ручку ей пускай целует господин Скьяри».

Едва подумав об этом, Клариче обомлела.

«Проклятие!» – едва не выругалась моя сестра, когда распахнулась дверь, ведущая в бальную залу и вошёл юный господин Скьяри. Он явно был не в духе: опустив голову и глядя себе под ноги, быстрым шагом направился щёголь прямиком в покои хозяйки. И едва не налетел на Клариче.

– Синьор! – прикрикнула на него сестра.

Скьяри остановился и отпрянул, взглянув на молодого Фортеска.

На его лице, красивом и бескровном, отразилось крайнее замешательство, будто он увидал свою тень, призрака или ещё кого в этом роде. Выпучив пустые, точно у рыбы, глаза, Скьяри окинул фигуру юноши с головы до ног, и взгляд его остановился на шпаге.

– С-синьор, – вкрадчиво произнёс Скьяри, отвесив лёгкий и довольно небрежный поклон моей сестре, – я крайне сожалею, о том, что вас ввели в заблуждение, назвав моё имя. Но видит Бог, я в том не виноват. И счастлив видеть вас в добром здравии.

Голос этого красавца, ленивый и томный, показался Клариче смутно знакомым. Тот же мягкий говорок, что у Дзани, то же глубокое придыхание, с которым кавалер Домино рассказывал о том, что его томило или смущало, но всё не так. Будто какая-то карикатура на кавалера, да что там, на собственную Тень.

Клариче передёрнуло от отвращения. Биться с таким? Да ему бы скорее жабьей икры наглотаться пристало, как тому негоднику, что побил нашу молочную сестру в детстве.

Клариче даже не поклонилась в ответ.

– Не беспокойтесь, синьор, – холодно сказала она, – Мадонна сберегла и жизнь, и честь мою. А мне с вами сражаться незачем.

Клариче уже хотела пройти мимо, как Скьяри остановил её вопросом.

– Синьор, но я вижу, вы ещё не возвратили моей госпоже её шпагу. Почему?

Заглянув юному щёголю прямо в лицо, моя сестра увидела, как раздуваются его тонкие ноздри.

– Верну, – ответила Клариче, плохо скрывая раздражение, – как только синьора Грация того потребует. А покамест она не спешит забрать назад то, что отдала, не скупясь.

Как и ожидала сестра, господин Скьяри скрипнул зубами.

– Вот, значит, как? – пролепетал он.

Злой огонь блеснул на мгновение в его равнодушных серых глазах. Господин Скьяри вытянулся и положил руку на эфес своей шпаги.

– Ч-у-у-удно! – протянул он и обнажил в улыбке ровные зубы. – Синьора Грация так великодушна и добра! Такая шпага стоит многих имений, а госпожа моя и рада, что сокровище это носит мальчишка. Напомните, синьор, откуда наезжает в наши края ваша славная братия? Из Фьезоле? Или, может, Ассизи?

– Я... из женщины! – отвечала Клариче, прилагая немалые усилия, чтобы сдержать смех и не выбранить Скьяри на чём свет стоит. Ишь, как сжимает кулаки!

«Осёл! Даже в золотой шкуре всё равно ослом ты останешься!» – не без удовольствия подумала сестра.

Ещё бы! Старый бес, отмывший себя от времени добела, всё не мог успокоиться. Вечно же будут те, кто моложе и свежей! Разве может прекрасная синьора Грация позабыть о целом свете?

И вот теперь, глядя на мальчишку из деревни, хорошенького, словно Амур, и дерзкого, как молодой лев, господин Скьяри если не пылал, то явно тлел, как прогоревший уголь. Но ничего поделать не мог.

– Но вы угадали, – продолжала Клариче, гордо вскинув голову, – честная Тоскана – моя колыбель. Мать мудрецов, мастеров, поэтов. Светлый край, хранимый единой Госпожой моей, Марией Неувяданной!

Неживое лицо господина Скьяри стало наливаться краской.

– Воистину! – наигранно рассмеялся щёголь. – Цветущие флорентийцы стали пятой стихией! Куда ни глянь, повсюду они распускаются, как цветы, жаль, быстро вянут, как выйдут флорины.

Шутка эта показалась настолько грубой Клариче, что она даже оторопела. Вероятно, и явная глупость уже за остроумие сойдёт у этого человека. А какова тогда дурость у него?

Сестра в этот миг не ответила только потому, что вспомнила о кавалере Домино. Всё, что поведала тень о своём хозяине, было правдой, но Дзани, должно быть, не рассказал и десятой доли о негодяе, что изуродовал его.

Клариче сжала кулаки, на лбу у неё выступил пот. Лев и улитка, Тень и человек. Как она могла перепутать? Как назвала сладкое гадким? Даже в свой худший миг Дзани – всё-таки господин и кавалер, а этот Скьяри... Когда не мерзок, то мерзок сверх всякой меры.

Лицо щёголя озарилось торжеством при виде чужого замешательства. Вероятно, господин Скьяри решил, что одержал победу, хотя его всего лишь презирали, и с довольным видом направился в покои своей госпожи.

– Тьфу! – выругалась Клариче, когда за ним захлопнулась дверь. – Как им не тошно вдвоём?

Ещё содрогаясь от омерзения, сестра поспешила туда, где кипел сверкающий праздник. Будто он мог смыть грязные оскорбления господина Скьяри и унять ноющую тоску у самого сердца.

От света и музыки у Клариче закружилась голова. Теперь, когда некуда было спешить, сестра смогла наконец оглядеться. Но с каждым мгновением праздник всё больше и больше походил на волшебную грёзу; зал будто вырос перед ней, и конца ему не было.

Потолка словно не стало, музыка лилась отовсюду, точно пели сами стены и колонны из мрамора.

Клариче показалось на миг, что она вновь стоит на площади Сан-Марко, но не было тут того воодушевления, которое охватывает всех, пусть даже удручённых, людей при виде чужой беззаботной радости. За карточными столами и в танцевальных парах, за вином и за пиршеством никто будто не замечал ближнего. Это было воистину странно.

Клариче видела, как ставят на кон алмазы и золото, проигрывают и начинают всё заново: ни сожаления, ни радости. Точно менялы, занятые своим ремеслом. Про танцы моя сестра сказала бы так: можно танцевать, не зная ни единого па, нельзя, не слыша музыки.

«Господи, да в деревенской девке, что давит виноград, больше грации, чем в здешних грациях, – подумала Клариче с грустью и добавила про себя: – И благодати больше, чем в здешней госпоже».

– Синьор, почему вы так печальны, синьор?

Сестра вздрогнула. Первый человеческий голос, что к ней обратился, принадлежал пареньку в рогатой маске сатира с венком невянущих цветов на голове.

– Я скучаю по дому, – честно призналась Клариче и спохватилась. – Граф Алонзо Фортеска к вашим услугам, синьор.

– Тсс! – испуганно прошипел сатир, приложив палец к широкой улыбке своей потешной рожи. – Что сказано маской, будет сказано маской. Нечего тут стесняться.

Он лукаво хохотнул.

– К вашим услугам, маска синьора Алонзо.

«Ну вот, дожили! – хмуро подумала Клариче. – А ведь он прав, что ни говори!»

А вслух сказала:

– К вашим услугам, синьор. Только я не маска...

– Тише! – прошептал Сатир и глупо рассмеялся. – Ну конечно, конечно, как скажете.

Не хотите ли вина, синьор?

– Нет, спасибо, – ответила Клариче, хотя в горле у неё давно пересохло. Но словно ниоткуда явился кубок у Сатира, а турок поднёс золотой кувшин.

Плеск вина, алого, как мантия кардинала, привёл Клариче в восторг. Она зажмурилась и вспомнила ледяные ключи, бьющие близ родного дома, и спокойную ласковую Арно.

– Хочу домой, – прошептала Клариче.

– Не печальтесь, – с неподдельным сочувствием сказал Сатир, – выпейте, тоска утихнет.

Сестра приняла кубок, но пить не стала.

– Что вы думаете о нашей хозяйке, синьор, скажите мне, только честно. Ведь я здесь совсем новый человек.

– О, редкая маска Алонзо! – с придыханием начал Сатир. – Госпожа наша Грация – истинное сокровище. Венеция точно обернулась Колхидой, и со всего света плывут особы всякого звания, чтобы поглядеть на прекрасную госпожу.

– Это я... знаю, – усмехнулась Клариче. – И как вы её находите?

– Божественно! Великолепно! – нараспев протянул Сатир. – Во всём мире нет ничего прекрасней!

– Неужто?! – хмыкнула Клариче и улыбнулась.

– Вы сами всё увидите, – наставительно произнёс Сатир и вздохнул, покачав рогатой головой. – А-а-а, вам тяжело пока. На сердце у вас иное!

– Да! – созналась Клариче.

– Так пейте, о чём тут грустить?! Оставьте. Пустое всё.

И впрямь, недолго было взалкать: кто знает, какие радости обещал прохладный шербет или пирожные в миндальной крошке, что возвышались горой над столом?

«Только птичьего молока недостаёт, – подумала сестра, – или даже рагу из-не-могу... Его только Дзани довелось отведать. Интересно, что это такое? Надо бы его спросить!»

И тут Клариче рассмеялась, да так, что от человеческого смеха, живого и обжигающего, едва не вздрогнул весь чудовищный зал.

«Господи Боже! – думала она. – Дурак Бартоло! Дзани прямо сказал ему, что ни крошки съесть не может, а трактирщик и слышать не хотел! Вот ведь ненасытная Тень! Сколько ни подай, всё будет мало! А ничего не нужно, если просишь...»

Клариче хохотала так, что вино принялось танцевать у неё в кубке. А сестра все повторяла:

– Ни-че-го! Ничего! Ни-че-го.

Карты застыли в руках игроков, а танцоры, будто очнувшись, прервали тур. Даже музыка замерла.

Наконец, Клариче затихла, прислушавшись. Вздрогнула. Выпрямилась. Сверкающий морок отступил ненадолго, испуганный тем, что вошло в этот зал вместе с неистовым смехом. А когда смех отзвучал – осталось.

– Заберите, – хмуро сказала Клариче, возвращая Сатиру его кубок, – благодарю вас, синьор. Мне пора уходить. Дело не терпит.

Сестра и впрямь собиралась уйти. Только вот куда лучше отправиться сначала: в гостиницу «Золотое руно» или на остров Джудека, туда, где над вдовьей каморкой... Остановил её голос, ленивый, насмешливый:

– Юный синьор не желает вина?! Материнское молоко слаще любого нектара!

Клариче обернулась, стиснув эфес чудесной шпаги так, что пальцы побелели. А позади стоял Скьяри, прямой и статный, непреклонный и гордый, словно злой рок.

23

Вызов

Сестра с великим трудом сдержала поток брани, готовый вырваться на волю. Друзей у неё здесь не было, зато лукавых глаз хватало.

Но, разумеется, стерпеть оскорбление она не собиралась. Более того, едва подумав о том, что эта нечисть держала в повиновении благородного кавалера и до сих пор Дзани ещё не свободен до конца, Клариче ощутила бодрую львиную ярость.

Гнев – это слабое пламя, что будоражит тело и дух, но есть огонь иного рода. Сила его такова, что ум становится ледяным, а душа вспыхивает пожаром.

– Я же сказал вам, синьор, – отвечала Клариче с лёгкой усмешкой, даже не касаясь своей чудесной шпаги. – Я не буду биться с вами. Вы упустили возможность скрестить со мной клинок. Так зачем же бежать вслед уходящему дню?

Она с удовольствием отметила, что Скьяри будто сник.

– Конечно, я понимаю, – лукаво продолжала сестра, – очень великодушно было не принять вызов мальчишки. Но попрекать дитя мальчишеством грешно. Ужели вы, синьор, забыли: тонкая ветка вспыхивает быстро, только сырая головня долго коптит...

Скьяри начал багроветь. Это было очень странно: краска если не стыда, то гнева проступала на лице, как пятна на штукатурке.

– И всё не хочет догореть. Как по мне, лучше быть сухим углём, чем едким дымом. Но это к слову... Лучше вспомните, синьор, как давно вы сами были мальчишкой вроде меня?

Каково это, быть молодым?

Клариче была довольна собой, она уже собиралась уйти: пусть потом этот щёголь объясняет, как и зачем оскорбил юношу-графа.

Но Лодовико Скьяри преградил ей дорогу.

– Вы, вы не смеете! – произнёс он в полнейшем смятении. В этот миг молодой красавец чем-то вновь напомнил моей сестре кавалера Домино. Но сходство было, а подобия – нет.

– Что вам угодно? – вежливо улыбнувшись, спросила Клариче. – Мне провожатых не нужно. Раз мы с вами друг друга не приветствуем, так и прощаться нет нужды. Не так ли?

– Вы что себе позволяете? – прошипел Скьяри. – Кем вы возомнили себя, нацепив шпагу? Это благородный дом... А вы тут потешаетесь над... над...

Скьяри замялся.

– Над почтенными людьми! – выдохнул он наконец.

– Я, синьор? – не на шутку развеселилась Клариче. – Я? Упаси меня Господь и Мадонна от подобной дури. Им одним видны сердца наши, им решать, кто достоин почёта, а кто почтён без нужды.

Скьяри снова скрипнул зубами, а сестра невозмутимо продолжила:

– Вы же не станете отрицать, синьор; частенько нас обманывает зрение. Иное яблочко не стыдно и королю подать, ан нет, – внутри гнило. А сколько во всякое время в людском обществе ненагулявшихся старух, молодцев, закрасивших седины, толстяков, затянувших брюхо в корсет так, что дохнуть нельзя.

Говорят, во Франции один кудесник пришил разбойнику нос. И ничего, женился тать на графской дочке. Что вы молчите? Наверняка вы слыхали о таком?

Шея господина Скьяри сделалась совсем багровой, а вот недавняя краска совершенно сошла с лица. Только нижняя губа дрожала, словно у лошади.

Ярость Клариче сменилась радостью. Остановиться она не могла. Глядя на то, как трясутся руки молодого щёголя, а голова опускается вниз, Клариче позабыла обо всём на свете.

– Вот так, синьор, чужая кожа прирастает намертво. Чудеса, да и только. И ворона павлином заделалась и клюёт настоящую паву. Точно завистливая бабка юную красавицу, чистую, как родник Кастальский.

– Замолчите! – выдохнул Скьяри.

– И так повсюду, синьор, – самозабвенно продолжала Клариче, – завистливый бездарь помыкает художником, дурак и безбожник учит жизни честных людей...

– Вы меня слышите или нет?! – взвился Скьяри.

– А негодный трус, – продолжала Клариче, посмотрев с ненавистью на него, – непосильную ношу взваливает на плечи храбреца.

– Мальчишка! – закричал Скьяри.

Неизвестно, что бы произошло в следующий миг, если бы в зале не раздался окрик:

– Синьор Скьяри!

То была Грация. Гости расступались, отвешивая перед ней низкие поклоны. А хозяйка и не глядела ни на кого; подобрав юбки, она шла так быстро, что за ней не поспевали пажи.

Господин Скьяри склонился перед ней, а Клариче осталась стоять.

– Синьор Фортеска! – воскликнула она, ещё не отдышавшись до конца. – Это что же вы затеяли в моём доме, свару или драку? Как вам не стыдно? Вам...

Клариче не прочь была покинуть столь благородный дом, где вдоволь вина и нет ни капли радости. В конце концов, ей не за что было оправдываться. И она промолчала. А зря...

Вместо неё соловьём залился господин Скьяри:

– Любезная госпожа, синьор Фортеска собирался покинуть ваш праздник, никому ничего не сказав. Я хотел образумить его, но... юноша и слушать меня не пожелал.

Клариче оторопела. Верно всё сказал негодяй. Только про себя не поведал.

– Это правда? – дрогнувшим голосом спросила синьора Грация.

– Да! – с вызовом ответила Клариче. – У меня не осталось выбора. В самом деле, не биться же мне посреди бального зала? Если господин Скьяри во всеуслышание назвал меня молокососом, я отвечу ему своей шпагой! В любое время и в любом месте, которое он сам назовёт, но только не здесь!

Скьяри так и застыл с приоткрытым ртом. Клариче была уверена, что после такого её уж точно не станут уговаривать остаться, но вместо этого... Дама рассмеялась звонко и нежно, словно хорошую шутку услыхала в ясный летний день.

– Ах вот оно что? О, мой милый львёнок, умоляю вас, не надо сердиться! У господина Скьяри и правда дурацкие шутки, но глупо ложиться костьми из-за такого пустяка...

– Это была не шутка! – строго сказала Клариче и подумала с отвращением, что синьора Грация стоит своего поклонника.

Впрочем, на господина Скьяри сейчас было жалко смотреть. Но своего слугу притом он нисколько не напоминал.

– Неужели вы будете спорить с тем, что вы и впрямь мальчик, – ласково продолжала синьора Грация, – не знающий первого пушка? У которого впереди и радости, и битвы.

– Синьора, – холодно ответила Клариче, – для Мадонны и Господа все мы дети, но, если человек слишком юн для чести, ему не созреть никогда.

Клариче заглянула в лицо господину Скьяри, но тот даже не посмотрел на неё.

– Уймитесь сейчас же! – с показной злостью воскликнула Грация. – Если бы все так радели о чести, каждый праздник превращался бы в ристалище! Что мне делать с вами!

Дама улыбнулась, лукаво посмотрела на верного Скьяри и хлопнула в ладоши:

– Вот что! Я вас помирю! Если вам, синьор Фортеска, так не терпится принять вызов, пусть господин Скьяри назовёт любую игру, правила которой известны вам обоим.

– Сударыня! – возмутилась Клариче. – Кто же ставкой за ломберным столом или бириби^[10] делает честь?! Позвольте мне уйти. Сейчас же!

– Вы скверный, негодный мальчишка! – закричала Грация в непритворной обиде. – Разве я не хозяйка, не дама и слово моё не закон для всякого кавалера?

– Вот-вот, – ожил Скьяри и отвесил моей сестре поклон, – синьор, я сожалею, что ненароком обидел вас. Однако не кажется ли вам, что вы совершаете ту же ошибку, какую приписали мне: уклоняетесь от боя?

У Клариче от такой подлости захватило дух. Ужели тот, кто на бой ни в жизнь не выйдет, будет вот так стоять и ухмыляться?! Ничего не совершив, но одержав победу? Нет уж.

– Говорите! – произнесла Клариче скрепя сердце.

– Бириби, – улыбнулся Скьяри.

24

Игра в бириби

«Ну вот, – подумала сестра с горечью, – надеется на удачу. А чего ещё ждать от него? Кому Бог не указ, тому и случай за Бога сойдёт».

А вслух сказала:

– Только знайте, отец запретил мне проматывать добро. Ставка будет одна. И дам я не больше пятнадцати сольдо.

И впрямь, злосчастное серебро, что чародей не пожелал забрать, ещё было при ней, хотя и лежало оно в левом кармане. Нащупав монету, Клариче с облегчением подумала, что не будет ничего плохого, если она отделается от врага этой вражьей частью.

Скьяри присвистнул:

– Невысоко же вы меня оценили! А-ха-ха! Пятнадцать сольдо! Впрочем, зачем же мне грабить дочиста юношу, которому самому не дать больше пятнадцати?!

– Нет, синьоры, – не то сказала, не то пропела Грация, укоризненно покачав головой, – никто никого не станет обдирать как липку! Ставка будет одна, и награду победителю назначу я, а проигравший...

Тут она посмотрела на Скьяри так, что он как-то мигом поник.

– Исполнит одно желание победителя. Так, я думаю, ссоре придёт конец.

Клариче с большим удовольствием стерпела бы нудные причитания старухи-дуэньи, чем бросилась исполнять прихоть господина Скьяри. Но отступать было поздно. Вызов она приняла.

– А сколько дадите вы? – язвительно спросила Клариче. – Не стесняйтесь, Скьяри, дайте себе хорошую цену! Во много крат больше моей.

– Довольно, синьор Фортеска! – вспылила Грация. – Вижу, вы не уймётесь! Под вас двоих прогибаются правила. Так слушайте! Каждый может назвать лишь одно число из семидесяти. Верно? Вот и пусть каждый из вас положит предел другому. Какое бы число вы ни назвали, победит тот, кому выпадет меньше назначенного.

– Как это понимать, мадонна? – изумился Скьяри, недоуменно поглядывая то на Грацию, то на Клариче.

Сестра вдруг поняла, что и в нечистой игре Скьяри отчаянно боится быть обойдённым.

– А так и понимайте, – холодно сказала Грация, – в своём доме я – закон. Удачей мериться смешно. То ли дело благородством.

Клариче содрогнулась от омерзения. Блеск хрусталя и золота вновь обступил её со всех сторон, словно страшный мираж. Безликие гости под масками, едва ли помнившие самих себя, стояли стеной вокруг. Кричи не кричи – толку не будет. Если нынче кто-то проиграет свободу, что им до того?

Отчаянная мысль мелькнула у Клариче: бежать, выхватив шпагу, бежать во что бы то ни стало! Но сестра тут же устыдилась.

И, вздохнув, точно рыба, выброшенная на берег, она сказала:

– Начнём.

Гости расступились перед огромным столом, делённым на семьдесят клеток. И числа с одного по двадцать бежали от Клариче ровным рядом. Скьяри встал с другой стороны. Там, где на отметке семьдесят заканчивалась игра.

«Мадонна одна посылает победу, – печально подумала сестра. – Только вот битва нечиста. Избавь меня хотя бы от неволи, Благая!»

– Какое число вы назовёте? – лениво спросил Скьяри.

Клариче молчала.

– Ну же!

Даже гости заволновались: чего только люди не оставляли за этим столом, каких только сокровищ не теряли. Но такого ещё не было, чтоб каждый играл на собственную цену. Стоит ли удивляться тому, что такая особа, как Скьяри, сгорает от нетерпения?

– Семьдесят! – вымолвила Клариче. – Вот вам ваше число!

Охи, ахи, шепоты... И синьора Грация, казалось, была смущена более всего.

– Вы что же, не понимаете, синьор Фортеска, – воскликнула она, – что ставка всего одна?! Больше семидесяти выпасть не может, а от восемнадцати до последнего числа, почитай, вся игра.

– Скверно! – холодно произнесла Клариче. – Но я вообще не хотел играть. А если игра дурна, то победа ещё дурнее. Я только хочу быть честен, синьора. Семьдесят – его число.

И моя сестра кинула на ухмыляющегося красавца испепеляющий взгляд.

– Слышите, Скьяри? Больше вам не дашь. Вы стоите у самого предела. Победите вы или проиграете, уже неважно.

Скьяри оторопел на мгновение, но как-то взял себя в руки.

– Четырнадцать, пятнадцать, – прошипел Скьяри, барабаня пальцами по алому сукну, – пусть будет восемнадцать! Да, восемнадцать – славное число.

– Чудно! – обрадовалась синьора Грация и ударила в ладоши. – Быть по сему! Банк!

Клариче стало не по себе, когда очередной ряженый в белой маске встряхнул мешок, полный жетонов. Выпасть мог любой. Но Скьяри в этой нечистой дуэли назначил сестре пределом меньшее число. А значит, жетонов у него было больше. Выпади хотя бы девятнадцать – и он победит. Но тут...

– Хвала Мадонне! – засмеялась Клариче и захлопала в ладоши.

Банкомёт вытащил жетон с надписью пятнадцать. Видно, за каждую лепту, отданную на выкуп, посылают Небеса избавление в свой черёд.

– Проклятие! – застонал Скьяри, ударив кулаком по столу.

Он уже и не думал скрывать досаду и разочарование. Разгоревшись невзначай, алчное пламя теперь жгло его изнутри. Он и не мог поднять голову от стола, когда синьора Грация ласково обратилась к смущённому юноше, который и юношей не был:

– Вы победили, мой сердитый львёнок. А теперь примите из рук моих кубок.

И женщина хлопнула в ладоши. Звук этот прозвучал торжественно и страшно в наступившей тишине. Вскоре вновь появился Сатир, но на сей раз он принёс великолепную чашу, будто выточенную из стекла.

«Вот оно, птичье молоко!» – невольно подумала Клариче. Вино было совсем светлым и переливалось словно янтарь.

Казалось, кто вкусит его, навеки забудет всякое горе, чужое и своё, и даже смерть не вызовет у него ничего, кроме улыбки. Кубок был тяжёлым, но Грация взяла его легко. И Клариче почудилось, что он совсем ничего не весит. Сестра приняла кубок. Да, так и есть!

Глядя на безмолвные лица гостей и поблекшую от зависти рожу Скьяри, Клариче выстояла под взглядом прекрасной синьоры, нетерпеливым и радостным.

И произнесла первое, что пришло ей в голову:

– Только после того, как вы пригубите, госпожа.

И поднесла кубок хозяйке.

На мгновение Грация будто застыла:

– Что такое, сердитый львёнок? – не то пропела, не то прошептала она и рассмеялась. – Что вы такое говорите, разве принимают початый подарок? Или, быть может, так благодарят?!

То ли смех её подхватило эхо, то ли в огромном зале кто-то вторил своей госпоже; Клариче было не разобрать.

– Пейте! – повторила синьора Грация. – Ужели вы отказываетесь пить за здоровье хозяйки?

В голосе дамы послышался затаённый гнев:

– Или раз уж игра нечиста для вас, то нечиста и награда?

– Да... Нет! – совсем растерялась сестра. Именно это и было у неё на сердце, но сказать такое вслух немыслимо.

– Но.

Стоит Клариче только заговорить, и от мнимого синьора Фортеска не останется и следа.

– Вы говорили, что не желаете победы, что победа вам будет в тягость, так что ж, – произнесла синьора Грация и двинулась на Клариче. Никогда ещё не видела моя сестра, чтобы нежнейшая учтивость так быстро оборачивалась ядом. На прекрасном, воистину ангельском лице хозяйки злоба оставляла не больше следа, чем на маске. И всё же Грация была в ярости. Её дарами гнушаются. Её отвергают.

– Готовы ли вы принять поражение, синьор Фортеска? – с горчайшей издёвкой воскликнула она. – На это у вас хватит чести?

– Но я не проиграл! – закричала Клариче. – Ни в битве, ни в игре!

– Велика честь, когда всё Фортуна сделала! – прошипел Скьяри, воспрянув духом. – Ну что, мальчишка, ты готов? Так слушай... Я хочу.

Всё произошло очень быстро. Клариче и сама не поняла, что на неё нашло. Рука взметнулась вверх, и чудесное вино волной окатило довольную рожу Скьяри, пустую маску, которую не снять ему вовеки.

– Сперва ты хлебни победы!

И не помня себя Клариче прыгнула на стол для бириби и обнажила шпагу. А потом начался кошмар.

25

Бегом

Синьора Грация, казалось, вот-вот упадёт в обморок, Скьяри успел подхватить её, но вдруг разразился идиотским смехом. Смеялся, смеялся и всё остановиться не мог. И конечно, не видел, как еле заметно его дама махнула белым платком.

И тут пажи, одетые сарацинами, обнажили потешные сабли и бросились на Клариче. Сомневаться не приходилось: чудесной шпаге сестры с первого удара ответил вороной булат.

– Остановитесь! – крикнула Клариче. Но сарацины только разошлись ещё пуще.

Жутко и зло в прорезях тёмных масок сверкали глаза, колыхались на высоких тюрбанах страусовы перья. И вот уже арапы и карлики пошли приступом на игорный стол. А вокруг стояла стеной маскарадная толпа, немая и безучастная к чужой борьбе и свободе.

– Опомнитесь! – закричала Клариче, чуть не плача, ибо знала по горькому опыту: чудесной шпаге лишь волю дай – потом будет не унять. – Разве же это потеха?!

Она оттолкнула не в меру ретивого пажа-арапа, что уже забрался на стол.

– Или вы себя и честь позабыли?!

И тут Клариче впервые поняла, что никто помочь не шевельнётся. Скьяри продолжал хохотать как безумный, а вот синьора Грация... Она смотрела на юношу и улыбалась, охваченная совершенным восторгом. Будто не видела ничего подобного отродясь.

У сестры пересохло в горле. Не было никакой помощи и защиты от ряженых людей. Но даже у потешных сарацин мечи настоящие.

Отступая под натиском масок к самому краю стола, Клариче смутно различила в толпе что-то тёмное, но мысли её были заняты другим. С трудом сдерживая чудесную шпагу от гнева, она отражала удар за ударом, пока... Неведомая сила не стащила её со стола прямо в толпу.

В следующий миг безобразный крик возмущения и злобы огласил зачарованный зал:

– Негодный раб! Тень безродная! Да как ты... да как мог?

Конечно, кто же ещё, затерявшись в толпе ряженых, хоть за шкирку, но вытащит с эшафота!

Дзани!

– Свои! – шепнул голос Тени, и Клариче едва не рассмеялась от радости.

Продираясь через толпу, отбиваясь от сарацин и арапов, что пустились в погоню, они с трудом преодолели зал и ворвались в комнату с птицами. Кавалер Домино силой толкнул Клариче вперёд и принял добрую тройку сабельных ударов на себя. А вбежав следом, охнул.

– Проклятие! – вырвалось у моей сестры.

Комната пылала, как печь, озарённая множеством свечей. Ни тени, чтобы укрыться и пропасть, а верные слуги здешней хозяйки уже стояли у двери.

– Бегом! – воскликнул Дзани и потянул за собой Клариче.

В мгновение ока всю комнату наполнил разноголосый щебет.

Хлеб не есть... не сохранить.

От алчбы вкусит неволи...

Кто по собственной... не пить...

Клетки качались, птицы плакали в них. Арапы нещадно бранились на неведомом языке.

Только потом Клариче узнала, что кавалер Домино и колоть их не колол, лишь хлестал плашмя, не жалея шпаги. Даже в худший час он помнил, что люди – никакие не тени. А сейчас ему было не до битв.

Новая комната, и то же самое! Сияло всё кругом: и свечи, и мрамор, и золото. Будто сверкающий морок шёл следом за ними и не думал отставать.

В зале с фонтаном и драконами было и того хуже: ровный неживой свет шёл отовсюду. Блестели колонны и плиты, вода и мраморный бассейн.

Клариче услышала совсем рядом глухой протяжный возглас:

– Пить!

– Не останавливайся! – закричал на неё Дзани и потянул за руку ещё сильней. В голосе его был страх, но была и воля.

Скорее, скорее в следующий зал!

Клариче совсем запыхалась. Наиболее низкие и тучные из пажей и слуг уже отстали от погони, но даже кавалеру Домино нелегко было отражать удары и притом не выпускать руку моей сестры.

Вот и зимний сад наконец-то, ещё, ещё немного!

Апельсины и лимоны горели, как жар, листья были чернее ночи. Едва Клариче подивилась тому, что деревья тени не дают, как споткнулась, ощутив холод внутри.

«Господи! Всё обман и морок. Она не выпустит нас».

– Ах! – вскрикнул Дзани, поднял мою сестру и толкнул её в последний зал – зеркальный, а сам налёг на дверь.

– Выход! – прохрипел он. – Бегом! Живо!

Но Клариче не двинулась с места. Перед ней стоял господин Скьяри, всё ещё продолжая усмехаться.

Точнее так: добрый десяток Скьяри обступил её со всех сторон, улыбаясь из каждого зеркала.

– Вы что же, бежите от боя? – сладко спросил щёголь. Голос его звучал отовсюду, но, видя противника перед собой, сестра воскликнула:

– Защищайтесь!

Удар пришёлся в пустоту. В следующее мгновение едкая боль обожгла левый бок.

Клариче увидела частые чёрные крапины на полу, но не сразу поняла, что это такое.

Ослепительный режущий свет вдруг померк. Что-то тёмное горой стало перед ней.

И совсем рядом раздался сдавленный писк:

– Ты?! Ну-ка, сейчас же брось!

– Брось! – повторил совершенно другой голос.

О каменные плиты зазвенел металл. Затем какая-то сила подхватила Клариче, и всё провалилось в темноту.

– Проклятие! Проклятие!

Голос щёголя Скьяри летел ей вслед, но вскоре стих. А Клариче всё падала и падала.

26

Источник в тени

В прохладе и тишине было так хорошо и спокойно. Ах, до того хорошо, что почти не думалось ни об отце, ни о брате.

Страшный дом, полный плачущих статуй, неживых деревьев и птиц, канул в темноту, будто и не было его вовсе. Только вот откуда этот жар? Непонятно. Будто горячий коготь оставил след на теле.

А ещё чей-то голос не унимается: шепчет, нудит, просит:

– Помогите мне, синьора, ещё немного, вот так!

Нет, какой несносный! Неужели нельзя просто оставить её в покое в этой темноте? Нет, надо всёвремя тянуть и тянуть! Мучить. Да кто он такой? Тень? Глупости! У тени даже голоса нет. Это все знают.

В конце концов Клариче провалилась без остатка в забытьё, похожее на глубокий сон. Там не было ни красок, ни голосов, ни птичьего пения. Только от нанесённой раны тело медленно горело.

– Пить! – прошептала Клариче.

И поняла, что нечем остудить этот голодный жар, что за глоток воды она отдала бы сейчас и перстень, и голову, и свободу. Но пить было нечего.

И зачем она отказалась от кубка, полного несказанной прохлады и неги? Даже взгляда на этот чудесный нектар было достаточно, чтобы душа навеки потеряла покой. Ради одного глотка этого вина, бледного, сверкающего, как солнце в янтаре, не жаль было ни золота, ни корон, а вкусившим его не страшны никакие муки и преступления. Что на свете может быть слаще нектара, неслыханного, бесподобного птичьего молока!

Но его больше нет. Клариче отказалась. Да нет же: выплеснула, погубила чудесный напиток! А теперь вся горит, и нечем унять раскалённую рану. Разве такова должна быть свобода?

– Пить! – вздохнула она.

Все царства земные за каплю дождевую, за глоток из канавы застоявшейся воды!

– Пить! – эхом повторили вокруг глухие и тихие голоса.

И вот мрак поредел. Клариче вновь очутилась перед фонтаном в доме синьоры Грации. Во сне ли, в бреду, она не знала. Но, бросившись к воде, сестра увидела, что фонтан высох, и мраморные плиты его потрескались от времени.

Жар не утих, но отчаяние отступило. Дивный нектар, освобождающий от забот и тягот, не питьё человеку. Клариче знала, каковы на вкус мирные воды Арно в жаркий летний день, знала и ледяную сладость родников, от которой зубы сводит.

Нет. То, от чего раз отказался – вернуть нельзя. Даже если это собственная тень, даже если это избавление от всех печалей.

И последний раз заплакали и застонали шестилапые чудища и драконы на ветхих шпалерах.

– Пить... пить... пить!

И сестра догадалась: тоска их была о человеческом питье, а не о драконьей жажде. Просто не было там в помине ни капли воды. Не было. Клариче медленно опустилась возле пересохшего фонтана. Мрамор был так прохладен! Жар потихоньку стихал.

Когда Клариче открыла глаза, ей почудилось, что она дома, в своей спальне, в полумраке ночном. Пахло деревом, прохладным свежим ветром и чистотой льняного полотна, выстиранного добела. А ещё добрым теплом от железной жаровни и чем-то неуловимым, не сладким, но сладостным.

Этот запах был лучше всех, бодрящий и сытный; от него хотелось вскочить на ноги и танцевать; не так, как в доме Грации, а хохоча и хлопая в ладоши, как плясала Клариче со своей молочной сестрой без всякой музыки.

Моя сестра попробовала приподняться и встать.

– Лежите, лежите, синьора! – пролепетал над ней испуганный голос. – Вам ещё нельзя вставать.

Голос этот очень походил на голос нашей нянюшки. Клариче покорилась.

– Вот... – прошептала женщина, подходя ближе, – вы ведь просили пить.

Сестра оторопела. Быть может, это новое наваждение, но тот самый запах исходил от кружки. Он был такой земной, простой и знакомый, что Клариче припала к питью.

Нет, не вода... Молоко! Подлинно, молоко; как же прав был всё-таки негодяй Скьяри: вот напиток слаще всех нектаров.

Сестра едва не рассмеялась, но тогда ей пришлось бы поперхнуться.

– Ваш отец совсем извёлся, – грустно сказала женщина, – вторую ночь не спит и не ест.

Сестра похолодела.

– Отец?! – прошептала она.

– Не знаю, во что вы ввязались, – продолжала женщина хмуро, – но дело то скверное. Каким только оружием подлости ранили вас? И рана-то неглубокая, а кровь всё течёт, течёт, течёт...

Тут Клариче заплакала от бессилия и страха:

– Скажите, что с ним, где он? Я сейчас же к нему приду...

– Лежите!

В этот миг женщина склонилась над ней, и сестра поняла, что перед ней совсем не старая няня.

Лицо незнакомки оказалось кротким и худым. И невыразимо прекрасны были высокий лоб, тонкие черты и чёрные глаза газели. Куда там синьоре Грации!

«Мати смоковница!» – вспомнилось вдруг Клариче, и сестра опустилась на подушку.

– Кто вы, синьора? – мягко спросила она, уже предчувствуя ответ. – Как вы меня спасли?

– Я не синьора, – ответила женщина с ласковой улыбкой, – я – Мариам. Ваш отец вынес вас на руках из боя. Его благодарите.

– Где он?! – пролепетала Клариче севшим голосом. Рубашка на ней была свежа, рана перевязана и омыта, но что-то тёмное и страшное чернело на скомканной груде тряпья, лежавшей на полу.

Вдовье жилище ничего не ответило ей. Только женщина, склонившись над жаровней, сняла горшок.

– Ждите! – вымолвила она. – Синьор должен уже вернуться.

Ничего иного не оставалось. Сколько же времени Клариче лежала в тишине и покое вдовьего дома вот так, сгорая, но не горя? Бедный Дзани! Иной раз господа не прочней былинки. Тень и то долговечней.

Лунный свет падал из окон, узких, словно бойницы. Клариче успела поесть. То была простая похлёбка из всего, что припасено на чёрный день, но сестра даже не заметила, как съела всё до конца.

Время тянулось медленно. Вдова ни о чём не спрашивала Клариче, только иногда ворошила угли. Сестра даже задремала снова. А проснулась от того, что услыхала совсем рядом:

– Вот, с-синьора, я принёс...

– Её одежда?

– Да.

Молчание. А затем встревоженный шёпот:

– Чужое платье?! Опять? Так недолго и беду навлечь!

Вновь тишина. Глубокий вздох.

– Другого пока нет.

Голос Дзани был таким усталым и тусклым, что Клариче не сразу узнала его. «Будто и впрямь старик», – подумала она и ощутила сразу и жалость и страх. Так что глаза открыть не решилась.

– Ложитесь спать, Мариам, я посижу с ней. Вы и так...

– Она уже проснулась, синьор, поела, попила и уснула опять, – ласково сказала женщина; так уговаривают ребёнка, который испуган.

– Я посижу, – упрямо повторил Дзани и добавил: – Пожалуйста! Мне бы только посидеть рядом с ней...

– Хорошо, – согласилась вдова, уступая, и тихо добавила: – Только не забывайте и себя.

Только когда стихли шаги, голоса и шорохи, сестра приоткрыла глаза.

Всё оставалось прежним: скромным и простым, словно никогда в утлой вдовьей каморке женщина не говорила с Тенью.

Лунный свет лежал длинными белыми полосами. Посреди комнаты на бельевых верёвках сушилось бельё. Сама вдова спала прямо на полу, постелив себе ветхую циновку и укрывшись грубым полотном. Сон её был безмятежен и чист, она улыбалась.

Но тут Клариче увидала того, на кого ей было горько взглянуть.

Дзани сидел на краешке её постели. Маску он держал в руках, будто не зная, что с ней нужно делать. И если так можно сказать про существо, что юности не знало, он будто ещё больше постарел. Дунешь – и рассыплется. Одно слово – Тень.

Но боюсь, даже меня не желала так увидеть в тот миг моя сестра.

– Дзани, – прошептала она, – Дзани!

Нет ответа. Неожиданно старик вздрогнул и посмотрел на неё. Глаза его слезились, губы дрожали.

Клариче привстала на кровати, бледная в свете луны, укрытая белым покрывалом.

– Господи! – прошептал Дзани, счастливо улыбаясь. Его морщинистое лицо чем-то напомнило сестре ветхие портреты древних князей и графов, изрытые трещинами, но не утратившие былой красоты.

– Как хорошо!

Кавалер Домино протянул было руку, но, словно испугавшись, вдруг отдёрнул её и резко встал.

27

Вдогонку Клариче

Клариче изумилась. Дзани отвернулся от неё, плечи его поникли. Странная мысль мелькнула у неё в голове: а могут ли Тени плакать? Вроде бы Дзани говорил, что нет. Но это не означает, что не хотят.

– Дзани! – горячо зашептала Клариче, и голос её зазвучал скрипичной струной. – Ну не молчите так, Дзани, посмотрите, ведь я жива, ведь всё хорошо...

Дзани замотал головой и зажал рукой рот, будто и впрямь не хотел расплакаться, но вряд ли тут было дело в привычке, что заставляет теней подражать людям.

– Да, я виновата перед вами, – в отчаянии произнесла Клариче. – И я раскаиваюсь! Только скажите что-нибудь, Дзани... Да посмотрите же на меня!

Дзани стоял теперь у самого окна, и сестра видела, как он сгорбился, а лысая голова, похожая на жёлудь, поникла.

– Я не могу так, – прошелестел голос Тени, – простите меня, Клариче. Мне бы уйти, исчезнуть вовсе... На беду я встретил вас, хотя ничего лучше со мной не было.

Клариче так и застыла от ужаса.

– Я не чаял такого счастья, – продолжал кавалер Домино, – хотя нет, всё-таки мечтал. Эх, какой красавчик, сам себе господин и всем господам товарищ. Ха! Идиот!

Горько усмехнувшись, Дзани поджал сухие губы.

– А оно вон каким оказалось! Счастье. Лучше бы я вовеки оставался тенью без ничего, без жизни собственной! Когда ты никто, за тебя никто голову не положит, правда, Клариче?

С этими словами Дзани посмотрел на неё. В его словах не было упрёка, только тоска, но такая, что сестра не нашла, что возразить.

– А я не просил тогда, – прошептал он в ожесточении, – не думал даже! Разве у человека не одна голова? К чему же всякий раз отдавать её на откуп? Ну я-то не человек, тем более не благородный, откуда мне знать, как и кому собой распорядиться?! У меня и головы-то сроду не было. Но вы...

В голосе Дзани зазвучала бессильная злость.

– На что вы пошли размениваться? На слово, данное негодяям? И за это слово себя отдаёте в полон? Ну ладно, ладно, я – Тень, у меня нет и не может быть чести, но что хорошего в том, чтобы услужить подлецу? Чтобы за теми, кто совести не имеет, следовать, точно... я?

Нет, не понимаю, Клариче! Чтоб живой человек стал добровольно тенью... Много ли чести в том?

Дзани с трудом перевёл дух. Руки его дрожали.

– Был бы я человеком, – прошептал он, – то не пустил бы вас, видит Бог, но я промолчал. А ведь никто, кроме, никто, как вы...

Дзани замолчал, не в силах справиться с собой. Но после некоторых колебаний вымолвил наконец:

– Разве вы вольны сложить голову, которой поручились за другого? Нет, я не позволю это вам! Если бы вы знали, Клариче, что вы, у меня, кроме вас...

Кавалер Домино зажал рот рукой и отвернулся.

– Простите меня, Клариче! – еле вымолвил он. – Я думал, после того, как вы вступились за меня, я наново заживу, да только ничего не вышло. Я бы хотел вернуть вам ваш перстень, но, видно, не судьба.

– Дзани! – взмолилась Клариче, сбрасывая покрывало. – Дзани, о чём вы таком говорите? Побойтесь Бога, Дзани! Разве вы не избавили меня? Разве в том, что я поплатилась за собственную глупость, вы виноваты?

– А если бы я был человеком, – тихо произнёс кавалер Домино и посмотрел на Клариче, – вы бы послушали меня?

Моей сестре было что возразить на это. В самом деле, обязательно ли быть человеком, чтобы говорить правду? Ведь каждый день говорят с людьми и родники, и рощи, звёзды и всякое создание Божье, в котором лукавства нет. Разве не правду сказали ей тогда медные птицы во дворце синьоры Грации? Разве не правду сказала ослица пророку, когда застыла на дороге и закричала: «Стой!»

Но только человек способен правду отвергнуть.

Ничего такого Клариче не произнесла. Сердце подсказало ей, что дело тут не только в этом.

Она села на кровати. К её удивлению, рана не отзывалась болью во всём теле.

И сестра кротко сказала:

– А чем же вы не человек? Тем, что у вас нет горшка с углём вместо башки, как у чародейской куклы? Знаете что? Я больше не понимаю, кто же человек на самом деле, а кто – нет. Скажите мне, Дзани? Я обещаю, что впредь вас буду слушать! Нет никакой чести в том, чтоб зваться людьми; по крайней мере, пока средь людей разводятся скьяри. И пока я не отличаю одних от других, не оставляйте меня. Прошу... Дзани!

Старик задрожал, замотал головой и повернулся спиной к моей сестре.

– Не-е-ет! – протянул он и махнул рукой. – Не надо, Клариче! Не надо так говорить. Вы не понимаете, вы не знаете ничего... Тот, кто... Тот, в ком пламя жизни горит от рассвета...

– Так объясните мне, Дзани! – ласково сказала сестра.

Повисло молчание. Только сквозняк иной раз бродил среди белоснежных простыней, висящих на верёвке.

– Хорошо! – тихо сказал кавалер Домино и глубоко вздохнул. – Слушайте...

Дзани повернулся и прислонился спиной к стене. Клариче увидела, что в руках он всё ещё сжимает цепко, словно птица, большую маску с хищным клювом, будто раздумывая, стоит ли её надеть и пропасть без вести в городе, полном всяких личин.

– Когда вы ушли, я был сам не свой, – начал кавалер Домино, виновато опустив голову, – я и слов подобрать не мог, такой меня обуял ужас. Шутка ли, та особа, что вертит моим хозяином, как хочет, и вас желает полонить! Только иначе. И я увязался за вами. Украдкой, конечно; я, дурак, ещё и боялся, что вы меня прогоните, а надо было за руки вас хватать! Да если б я знал...

Но тогда думал, что говорить уж поздно, раз я вам не ровня. В общем, проводил вас до церкви Марии Избавительницы, где поджидала обещанная лодка. Опять же, надо было кричать вам, но я только стоял в полнейшей растерянности, не зная, что делать. Вторым ведь в лодку не сядешь. Приближалась ночь. Я мог пойти куда угодно, как всякий смертный, или очутиться в любой части города. Если б знать, куда вас повезут! И на что я только надеялся?

Но тут меня осенило. Где дама, там и поклонник, а значит... Только бы не опоздать! Укрывшись в тени, я представил дом своего господина на набережной. И Небо сжалилось надо мной! Оказавшись возле дома, где прежде томился, я увидал великолепную лодку, точь-в-точь похожую на ту, что ожидала вас.

Дзани посмотрел на Клариче, через силу улыбнулся и, кажется, покраснел.

– Выбора у меня не оставалось; я выпрямился, ухарски откинул плащ и сел в лодку, что не за мной приплыла. Гребец, тоже в маске, только охнул:

– Кто вы такой?

– Лодовико Скьяри, – холодно ответил я, – не стой столбом, болван ты эдакий! Я тороплюсь!

Тень так славно передразнила своего хозяина, что Клариче еле удержалась от смеха, дабы не будить уставшую вдову.

Но всё-таки сестра ехидно заметила:

– Так вот почему Скьяри сегодня весь вечер был не в духе! Не иначе как пришлось в гнилой лохани плыть через Гранд-канал?

– Ага! – весело откликнулся Дзани и тут же помрачнел. – Но что с того? Я-то не знал, куда везёт меня этот чёртов лодочник! А если бы даже и знал? А-а-а, неважно!

Дзани вновь отвернулся, глядя в окно.

– Самое главное, – еле вымолвил он, – это был тот самый дом. Где я вышел на свет. Всё было несколько иначе, чем тогда, но всё же я узнал его, Клариче.

И как только лакеи распахнули передо мной дверь зеркального зала, полного света, я так и обмер. Со всех сторон смотрело на меня какое-то нелепое существо в цветастом наряде с носом, похожим на кабачок.

И ещё называюсь господином Скьяри! Тут всякая малость меня изобличит, а без маски так совсем...

Дзани развёл руками:

– Одна надежда была на то, что загулявший маскарадный костюм хозяина будет признан за целого человека. Так и вышло.

Он медленно отошёл от окна и приблизился к моей сестре:

– Вы, наверное, думаете, – смущённо сказал Дзани, – что мне очень весело, если по ошибке меня принимают за господина? Нет. Ведь я один знаю, кто я такой на самом деле. Судя по тому, как склонились передо мной ряженые арапы, они уже видели и моего хозяина, и вот этот плащ.

Но я совершенно растерялся. Когда я впервые очутился в том доме, то не мог даже осмотреться толком. А в тот миг я стоял, точно громом поражённый; за всю короткую жизнь я не видел ничего подобного, Клариче! Я снова почувствовал себя тенью, какой-то дурацкой чёрной кляксой, которой не место среди всего этого блеска.

Дзани вдруг заволновался, заходил по комнате, то исчезая, то появляясь среди развешанного белья.

– Нет, я ничего не хочу сказать дурного о людях. Мне же не надо ни есть, ни пить, тем более до серебра и золота дела нет. Но мне стало очень страшно. Здесь привыкли творить всё что угодно. А я знаю, каково это.

Но мешкать было нельзя. Передо мной распахнули дверь, и я вошёл, а потом ещё одну и ещё... Будто надо было завести меня поглубже. Нет, скажу не так. Теперь я знаю, каково рыбе, выброшенной на берег. Ведь хуже всего было то... Вы ведь тоже заметили, Клариче?

Дзани остановился и посмотрел на мою сестру очень серьёзно.

– Заметили... Но было поздно. В общем, ни деревце, ни ваза, ни статуя, ни даже резной завиток – ни одна вещь в этом доме тени не давала.

Сперва я дивился: как же так? Иной раз хочешь коснуться персика на картине: такой он живой, важный, весомый. Эх, мог бы съесть – откусил бы! А тут и коснуться можешь, но всё ненастоящее. Вроде меня.

Дзани вздохнул:

– А как тут иначе скажешь, Клариче? Сам не знаю только, откуда посреди этого миража взяться свету, что оживил меня? Такое чувство было, что каждая статуя и гардина знают, кто я такой. Возьмись за дверную ручку, и она завопит, что я самозванец. Тень. Укрыться мне было негде. И нельзя.

Пока я не очутился в комнате с птицами. О, как там было прохладно и покойно! Даже дышать стало легче. Но тут я услышал шаги...

Голос кавалера сорвался, он тряхнул головой, силясь прогнать тяжкое наваждение, и заговорил снова:

– Шаги хозяина, господина Скьяри! Я так испугался, что тело едва не отказалось повиноваться мне. А оно могло, оно ещё помнило прежние повадки. Зажмурив глаза, я притаился в углу в полумраке, молясь всем угодникам и святым, чтобы Скьяри прошёл мимо. Так и вышло.

Мой юный хозяин вошёл в комнату, бранясь, как последний неаполитанский матрос.

– Негодная деревенщина! Жалкий молокосос! Его юность, видите ли, поярче моей! Да если бы... да вот бы я... Ну да я верну своё!

Так он прошествовал мимо меня, а я...

Дзани несколько смутился, но глаза его были ясны и серьёзны:

– Я последовал за ним. Не подумайте, не по привычке! Но только я понял, что он говорит о вас и...

Кавалер Домино глубоко вздохнул:

– Ни о чём другом думать не мог. «Скорее, скорее, лишь бы не упустить».

В огромном зале, полном ряженых, меня легко могли не заметить. Там были и Дамы бубён, и Бобовые Короли, и халифы на час, и шуты, и монахи. Словом, маски всех родов и сословий.

Я уж и рад был, что вас нигде не видно, Клариче. Но вот, добравшись до двери, за которой скрылся мой хозяин, я услышал, как он оскорбляет вас. Всего лишь, а я боялся иного и уже положил руку на шпагу. Но тут вышли вы, не заметив меня. Лицо ваше было печальным, но страха не выражало. Промедлив одну ужасную минуту, я вошёл, надеясь встретиться с чёртовым Скьяри. Думал, что ничего храбрее не сделаю за всю свою жизнь! А ведь я готов был, Клариче.

Дзани отвернулся:

– Только всё напрасно. Господина Скьяри не было в комнате. А я хотел биться с ним, я – старая развалина. Но вместо этого услыхал его голос, тихий, жалобный, плачущий. И припал к следующей двери, откуда донеслось:

– О, мадонна, как можно? Чем же его молодость ярче моей? Чем правдивей? Ха! Она же досталась ему даром, а я...

Скьяри даже не плакал, а выл.

– Всем даруется даром, – тихо произнёс женский голос, ледяной и высокий, – таково пламя жизни; лишь раз его можно зажечь и раз потушить. Вы не знали об этом? Разве может быть у человека вторая юность?

Послышался тихий смешок.

– О, мадонна, сжальтесь надо мной! – продолжал несчастный хозяин. – Я освободился от тени, от всего, что связывало Скьяри со мной, и теперь безобразный старик глумится над моим именем, как хочет. Да разве я виноват, что пустой призрак похитил у меня искру, на какую и права не имел!

«Вот оно, – подумал я, – прав был чародей. И во мне есть пламя жизни!»

– А как бы иначе он доносил бремя, согнувшее вас дугой? – неистово рассмеялась дама. – Или вы не знаете, чего хотите, господин Скьяри? И внутри, и снаружи быть одной масти? Так ведь никто вам не вернёт пламя, которое растрачено.

– О, прекрасная! – застонал Скьяри. – Неужели только потому, что во мне почти не осталось огня, вы от меня отвернётесь? Да ведь и то, что есть, я готов вам отдать без остатка. Я готов служить вам аки пёс...

Сказав такое, мой хозяин и впрямь заскулил. А я обомлел.

– И что же вы можете дать мне? Что есть такого у вас, чего у меня бы не было?

Едкое презрение говорило в голосе дамы.

– Всё!!! – возопил мой хозяин. – Всё, чего ни потребуете! Сжальтесь надо мной, мадонна! Можно ли пить вино и не веселиться, а только чуять, как тяжелеет голова? А глядя на расхваленную красавицу, улыбаться и шляпу снимать, даром что передо мной гусыня? Ужели на всём белом свете не осталось уже ничего, кроме постылой скуки? Как я устал! Устал притворяться. Но что, если кто-то поймёт, что я... я... О, прекрасная, разве может быть человек сродни горшку, из которого выплеснули суп?

Дама вновь захохотала, да столь неудержимо и некстати, что я подумал даже: «Не сошла ли она с ума?»

– Я верю вам, – ласково ответила женщина. – И знаю, друг мой, как вам нелегко. Быть может, взамен беглой неблагородной твари стоит попросить у юноши его доблестную тень?

Тут Скьяри закричал:

– Вы снова смеётесь надо мной, мадонна! Да разве он отдаст?

– А почему бы и нет, – пропела дама, – вы же отдали свою? Я сама слышала, как юноша сказал, что не стоит печалиться о таком пустяке. Нет, вряд ли она ему дороже славного коня, победы в поединке или глотка весёлого вина. Он же ещё не прожил жизнь и не успел насытиться.

Вы же прожили, и вот... сияете, словно начищенный грошик. Так почему бы вам не носить славную тень храбреца Алонзо?

У меня внутри всё похолодело, Клариче. Это у Тени тени быть не может, а если у человека нет... В чём же тогда разница? При одной этой мысли мне стало дурно. Не дай бог вы станете такой же, как я! Наверное, я попятился, задел какую-то вазу и выдал себя.

– Кто здесь? – прошипел за дверью бывший хозяин.

– Здесь! – охнул я и зажал себе рот. По дурацкой привычке я не смог сдержаться. И бросился наутёк.

Только бы найти вас в чёртовом бальном зале! Но кругом только маски. И вдруг смех! Как потеплело у меня на душе.

Я едва не закричал вам: «Клариче!»

Но тут увидел господина Скьяри рядом с вами и понял... Что пощады не будет, если только недруги поймут, что мы пощадили друг друга.

Дзани робко замолчал. Клариче тоже молчала. Оба думали о том сокровенном своём, что покуда не знало слов.

28

Пламя жизни

Наконец старик взглянул на мою сестру бесцветными, вечно плачущими глазами и шмыгнул носом.

– А потом началась эта дурацкая игра. От сердца у меня отлегло, когда вы победили. Но потом... Не знаю, что было в кубке, но точно ничего хорошего. Ах, слава богу, и тут вы упредили меня, сделав как нельзя лучше!

Дзани через силу улыбнулся:

– К вам было нелегко пробраться сквозь толпу, но я всё же пролез незаметно. Тень я, тень и есть. Худо только, что ведьма меня признала, ну точнее, не меня, а господский плащ.

Кавалер Домино похлопал себя по плечу и горько сознался:

– А ведь я был уверен, что мы убежим, даже если ни единой тени, чтоб укрыться, не будет! Но не вышло. Ах!

Дзани схватился за голову:

– Зеркальный зал... А меня уже мутило от света. И тут Скьяри встал перед вами, вызвал на бой. И вдруг вы, нет, не могу... качнулись, будто сломанный стебель. Не успел! И все, что я мог, это встать между вами, обнажив шпагу.

– Ну-ка, брось! – закричал мне хозяин.

– Брось! – повторил я.

И тут...

Дзани взволнованно заходил по комнате.

– Случилась страшная вещь: я повелел, а господин выронил шпагу! Я испугался больше его, Клариче. Но по другой причине. Вы падали.

Я подхватил вас, и на короткий миг у нас обоих появилась тень одна на двоих. И я канул в прохладную темень, словно камень, увлекая вас за собой.

Скьяри остался ни с чем, а я с вами на руках, не понимая, что делать. Потому что я, я...

Дзани отвернулся и задрожал всем телом.

– Я и не знал, что люди гаснут так быстро, – вымолвил он.

Ненадолго воцарилась тишина. Когда кавалер Домино заговорил снова, голос его показался Клариче надтреснутым и тихим, словно и впрямь говорил старик.

– Всё, что пришло мне в голову, всё, что я мог сделать, это просить... как вы просили за меня чародея, Клариче! Никого из людей я не знал. Выбирать не мог. Потому я забарабанил в дверь вдовьей каморки, над которой жил долгое время.

– Умоляю, синьора, откройте!

И мне открыли. Вдова страшно испугалась, я видел это на её лице, и понял, что всё погибло.

– Сжальтесь, синьора, у меня больше никого нет. Никого!

Дзани обхватил голову, похожую на жёлудь.

– Нет, – прошептал он, – я не помню, что говорил тогда. Мариам нас впустила. Боюсь, дальше от меня не было никакой пользы. Кровь всё текла и текла. Никак не удавалось остановить её. Смутно я вспомнил, как очень давно господин Скьяри похвалялся, что купил у араба снадобье, дарующее победу с первого удара. Но я был тогда безвольной тенью, откуда мне было знать, для чего этой дрянью смазывал он клинок.

Кавалер Домино запнулся, пытаясь перевести дух.

– И тут я спохватился, что и во мне есть пламя жизни, как в Карбоне, слуге чародея – кусок заворожённого угля. Так чем не обмен?!

– Дзани! – воскликнула Клариче.

Старик обернулся:

– Да! Я сказал Мариам, что схожу за доктором, а сам бросился к Исмаилу.

– А, пришёл, значит, – прошипел чародей, будто совсем не удивившись, – уж не торговаться ли?

– Хочу ответить за чужую поруку! – заявил я. – Так как погубил вашего слугу. Не дадите ли вы живого угля в обмен на мою искру? Только сейчас, немедленно!

Исмаил опешил, ничего не мог сказать, только смотрел на меня.

– Ну же! – не выдержал я. – Вам часом не нужна вторая тень? Слуга, что не знает собственной воли? Я такой! Соглашайтесь быстрее, пока вы молчите, она...

– Угаснет? – грустно сказал Исмаил. – Знаю. Ты, как и твой хозяин, хочешь купить то, что купить невозможно. Эх, люди... Да знаешь ли ты, что никто не в силах наново возжечь раз потухшее? К чему мне твой огонь? Ты и с ним всё равно что уголь, не дающий тепла и света. Иное дело те, в коих пламя зажжено от пламени, и свет горит от рассвета! Законные дети, званные в мир на брань и на пир. А ты что? Эх...

Мне показалось, что Исмаил отмахнулся от меня, и я готов был уже его растерзать, но вдруг он подал мне уголь.

– Возьми, старик, – произнёс чародей, – он потух, но коли хоть одну искру вырвешь из него, твоя возьмёт! Ей хватит...

Не помня себя, я нырнул в темноту и устремился обратно. Едва не наскочил на Мариам, которая вскрикнула:

– Я не заметила, как вы вошли, синьор!

Ничего не говоря, я положил уголь на жаровню, но среди других углей он даже не тлел, оставаясь ледяным. Совсем как ваша рука, Клариче! В ожесточении я ударил по жаровне железным прутом. Посыпались искры, и вдова взвизгнула:

– Что вы творите?!

Уголь чародея был чернее самой ночи. Я вытащил его из жаровни и, не чуя боли, сжал в руках.

Я склонился над вами, сложил руки в бесполезной мольбе. Вы были бледны, как полотно, как лунный свет. И тут я понял, о чём говорил чародей. Вы дитя дневное, любимое, лелеянное, разве можно выкупить вас головой безродной твари? Нельзя. За целый мир нельзя!

Я раздавил уголь. На мгновение (или, быть может, это видел только я?) грянул свет. От боли я вскрикнул, разжал ладони. Они были пусты.

И хоть вдова бросилась ко мне, я не шелохнулся.

– Да вы что как дитя малое? – закричала на меня Мариам. – Что вы делаете? Где доктор, она же, она вся горит!

– Ей холодно, – тихо сказал я, – она не может согреться.

А вы уже спали. И едва мы поняли это, как не о чем стало спорить.

Только тогда Клариче заметила: кавалер Домино всё ещё носит её перчатки. Она вскочила на ноги.

– Дзани! Покажите свои ладони, Дзани! – произнесла в страшном волнении моя сестра. Ещё жива была память о клинке, оставившем рану на руке Тени.

– Э-э-э, нет, не покажу! – промямлил он и попятился. Будто бы очень смутился.

Странная мысль закралась в голову Клариче: неужели таковы все незаметные ничтожные вещи? Вроде и чернее сажи, а коснись, и... брызнет свет.

– Послушайте! – ласково сказала она. – Дзани! Что бы ни говорили о вас, вы – человек! Ведь рождаются у нежных матерей и такие, как Скьяри, и много хуже. Почто тогда вам отказано в благородстве? Много понимает этот колдун с его углём, коли перед собой не различит ни человека, ни тени?

А эта Грация? Да какая же она грация? Ведьма, змея сарацинская! У неё самой сроду не было неразменного блага. Эта синьора просила меня тень для неё достать...

Да разве они понимают, что...

У Клариче перехватило дыхание. Только не слёзы. Не надо. К счастью, Дзани ничего не заметил.

– Как это, тень достать? – опешил он, и все его морщины пришли в движение. Любопытство и растерянность читались на его лице так же явно, как у ребёнка.

Клариче вкратце пересказала свой разговор с госпожой Грацией, не забывая величать синьору ведьмой, бесовкой и другими славными титулами.

Дзани заохал и заходил по комнате:

– Так, значит, это возможно?! И даже если прав Исмаил, что нет на свете тени от Тени, это не значит, что её не может быть...

– Дзани, – испугалась не на шутку Клариче, – подумайте, ведь эта мерзавка за свою прихоть готова бросить других в огонь. Она и с тенью мерзость, и без неё. Разницы нет! И если для того, чтоб человека посчитали истинным, ему надо непременно войти в пламя, то ничего человеческого я тут не вижу. Вы и так...

Но Дзани ничего не ответил. Он смотрел, как медленно светлеет небо над чешуйчатыми крышами Гетто. Занималась заря.

– Да не молчите вы! – вспылила в конце концов Клариче, позабыв обо всём на свете. – Дзани! Скажите что-нибудь! И... и покажите вашу ладонь!

Моя сестра подбежала к нему и схватила за руку. Дзани охнул и отступил в сторону от окна. Перчатка соскользнула. Клариче выронила её.

Солнечный луч лёг между ними. И сестра увидела, как свет нового дня упал на длинную белую ладонь кавалера Домино.

Дзани даже вздохнуть боялся. Моя сестра взяла его за руку. И улыбнулась.

29

Тень старого Фортеска

В бедной каморке вдовы было тепло от света и свежо от выстиранного добела полотна. Простыни раздувались как паруса, рубашки плясали знамёнами на ветру.

Но прекраснее всего (о, в этом нет сомнений!) была ожившая Клариче. И по-другому не скажешь! Ибо крайний испуг Мариам сменился изумлением. Худая девочка в рубахе не по росту, бредившая в горячечном сне, стояла перед ней, сияя неподдельной радостью.

– У меня уже есть молочная сестра, а ныне вы мне вторая мать, синьора! – приветствовала её Клариче очень серьёзно.

И поклонилась растерянной вдове.

В том не было никакой светской учтивости. Просто оказавшись в этом приюте, где пахло молоком, покоем и чистотой, сестра с огромным облегчением ощутила себя среди людей. Подлинных, от жён рождённых, знающих телесное тепло и вдохновение, способных делить радость и горе на двоих.

Мариам была прачкой, и руки её, не по-женски сильные, покрытые узелками тугих вен, напомнили моей сестре руки кормилицы. А лицо было юным. Мариам оказалась ненамного старше Клариче.

И вот, пока над жаровней пеклись лепёшки, моя сестра не переставала говорить и петь. А вдова не могла надивиться: сколько жизни в этой девчонке! Только недавно она угасала беспомощно и тихо, а ныне уже смеётся над собой, мол, сколько суеты из-за несчастной царапины!

– Ах, сколько же я гостила у вас, синьора! – сокрушалась Клариче. – И всё во сне... Вовек не сыскать мне хозяйки благороднее вас! Вот я несчастная соня!

«Что за диво! – подумала вдова. – Неугомонная какая! Точно солнце взошла, и на тебе: смеётся. Будто и не верит, что могла не проснуться!»

Мариам поневоле подхватила этот лёгкий восторг. В конце концов, никто так не жаждет всего на свете, как человек, вернувшийся из страны теней.

Они даже спели вместе. И Клариче похвалила вдову за голос. А затем спела и сестра:

Дзани стоял в тени, смущённый, притихший, будто не в силах ещё прийти в себя до конца.

Он то и дело поглядывал на руки, которых коснулось пламя жизни. То были руки испанского принца, нежные, белые, холёные. Совсем не руки старика.

– Что вы там увидали, синьор? – шутила над ним Клариче. – Не иначе наново пролегла линия жизни у каждого из нас? Это даже мне видать, хоть я не гадалка. Так улыбнитесь хотя бы!

– Не смейтесь, синьора, – строго возразила вдова, – господин не отходил от вас весь день и всю ночь, пока вы спали. А вам и горя мало! Наверняка он совсем извёлся? Скажите же ей, господин!

Но Дзани молчал в крайнем замешательстве. То ли радость его была какой-то совершенно новой, то ли (помоги мне Аполлон найти нужное слово!) было тут что-то ещё...

Что чувствует поэт, обнаружив, что ему покорилась новая мысль, которая раньше неизменно ускользала с кончика пера? Что чувствует художник, когда сознаёт, что может писать совсем не так, как раньше? Удивление, счастье, страх от того, что почва ушла из-под ног? «Это весьма хорошо!» – вот и всё, что приходит в голову.

– Синьор, да как же ваша дочь пойдёт в мужской одежде? – укоризненно поглядывая на Дзани, спрашивала вдова. – Что ещё за блажь нашла? Если у неё одно баловство на уме, так я дам ей свой передник. Всё лучше! А то, не ровен час, она опять в битву ввяжется.

Клариче расхохоталась. А кавалер Домино пристыженно опустил лысую голову.

– Это лучшее, что я смог найти. Поймите, так мне спокойней. Кто же в здравом уме вызовет на бой такого задиру-храбреца?!

Конечно, Дзани умолчал, что одежду сестры он принёс из гостиницы «Золотое руно» под покровом ночи, резонно полагая, что днём там не ждут ни чертей, ни теней.

Клариче, впрочем, не могла не признать своих вещей и всё поняла. От её взгляда Дзани и сам улыбнулся до ушей.

– Так ведь уже, – вздохнула Мариам, вороша уголь в жаровне.

Но Клариче будто не слышала её. Она вскочила на ноги и почти что повелела:

– Знаете что, синьор? Пока солнце не поднялось ещё слишком высоко, давайте отправимся на Пьяцетту. Это же надо отметить!

– Что отметить? – испугался Дзани. – Где?

– Ну как же! – рассмеялась Клариче. – Моё избавление и вашу «обнову»! Где же ваша благодарность Мадонне и святому Марку? Что вы такой скучный, синьор? Если бы вам можно было позволить себе хоть глоток вина, то я бы раздобыла столетнюю бутылку из папского погреба! Ну разве вы не рады? Сегодня же справим вам именины!

– Да вы... Вы что?!

Дзани совсем сомлел. Его лицо, и так изрытое морщинами, казалось, вот-вот растрескается, как ветхий фарфор.

– Что за глупости ещё! – сказал он и отмахнулся. – Взбрело вам в голову! Ай, ну вас к чёрту! Пойдём.

После этого моя сестра вновь поклонилась вдове:

– Вас, мадонна, я не забуду, жаль, что пока не ведаю, смогу ли как следует отблагодарить.

Вдова хотела уже рассыпаться в поклонах беспокойной синьоре, чудом вырванной из беды. Но Клариче ей не дала.

Они простились слишком поспешно, скрывая растерянность и робость. Клариче втайне успела оставить четыре серебряных сольдо под подушкой. Жалкое серебро!

Ей хотелось бы дать больше, но кто знает, сколько ещё предстоит искать брата. А пока...

На сердце у моей сестры было неспокойно. Ещё один день потерян безвозвратно, и всё из-за раны, нанесённой подлецом!

Ранним утром город был прохладен, пуст и радостен, словно дом, готовый для новоселья. И бедные лачуги Гетто ничуть не уступали золотым дворцам.

– Ты только подумай, Дзани! – веселилась Клариче, пока они шли к церкви Спасителя. – Назло всем витиям, этим чернокнижникам, жадным до чужого огня... Что они знают о жизни? Тень безродная, уголь сухой!

Ничего... Вы добыли себе славные руки, синьор, живые, тёплые. Будет и остальное. И тогда-то я окрещу вас в солёной волне за островом Лидо!

Дзани уже не мог ни говорить, ни улыбаться. Счастье, слишком большое, чтобы его осмыслить, сделалось похожим на страх. Он шёл без маски, забыв напрочь про гнусную рожу господина Скьяри, которую носил по его произволу.

Вскоре Клариче и Тень вышли к набережной близ Реденторе.

Город, словно диковинный лебедь, плыл им навстречу в утренней дымке. От радости жить и дышать, от крепости солёного морского ветра хотелось немедленно распустить паруса и отправиться в путь по водам, прозрачным и чистым, как небо. Тем более что на волнах мерцали дворцы и соборы. И не было ни конца, ни начала земной красоте.

Однако надо было спешить. Солнце медленно поднималось над городом, а тени убывали.

Дзани торопливо надел маску и, согнувшись в поклоне, протянул руку моей сестре.

– Я ещё не бывал там вот так, – тихо признался он, – без господина.

Кавалер Домино закрыл глаза и представил прохладную галерею, где среди множества колонн гуляют нарядные дамы, пряча за веерами улыбки, где на площади дни и ночи напролёт играет музыка и пахнет подогретым вином.

Город на мгновение исчез и вновь возник перед моей сестрой и Тенью, но уже совсем иным.

Площадь была пуста и торжественна, словно зал или церковь перед мессой. Первые торговцы тащили на себе нехитрый скарб, дьякон спешил в собор Святого Марка, да голуби ворковали на мостовой, золотой от солнца.

Даже колокол, прозвонивший на часовой башне, не нарушил её покоя.

– О-о-о! – вздохнул Дзани и больше ничего не сказал.

Он молчал очень долго, так, что моей сестре затишье показалось тягостным.

– Вы ещё не думали, что станете делать, как выйдете из тени к людям? – задорно спросила Клариче. – Как будете прозываться? Об этом хорошо бы подумать заранее.

– Да мне как-то всё равно, – пролепетал он. – Кто спросит? Ну идёт себе долговязый старик.

– Подождите, нет. Не пойдёт! – возмутилась моя сестра. – Дза... Джиани, Джованни, Джанино, Джанбатиста...

– Да что вы издеваетесь, Клариче! – воскликнул кавалер Домино. – Какой ещё Джанино? Джанино Скуро? Джанино Из-ничего-то? Ха-ха!

Он даже не улыбнулся, только сощурился от удовольствия.

– Мне ничего из этого не подходит... Мне, мне не нравится! Ха-ха-ха-ха!

Они стояли в тени дворца дожей, укрывшись среди его частых колонн. Возможно, эта аркада, помнившая триумфы, богатые посольства и великих князей прошлого, такого бесстыжего смеха ещё не слыхала:

– Какой же я вам Джованни? Джованни – сопливый мальчишка, которого хорошо на побегушки посылать, но я-то старше вас! Ха-ха! Как вам не стыдно, Клариче? Синьор Скуро! На меньшее я не согласен!

– Будет вам врать! – с напускной строгостью сказала сестра. – Вы младше любого дитяти в приходской школе, а на вид старше моего отца! Вы обманщик, синьор Тень. Ах!!

Хлопая крыльями и беспокойно ворча, стая голубей разлетелась перед дворцом в разные стороны. Клариче отпрянула от колонны с таким испуганным и несчастным видом, что Дзани вмиг перестал смеяться. Он отошёл вглубь галереи вслед за моей сестрой.

И было от чего насторожиться.

К шёпоту воды, воркованию голубей добавился звук новый и тревожный: мерное постукиванье трости по камням мостовой. А за каждым таким ударом следовал тяжёлый и важный шаг.

– Дзани! – горячо зашептала Клариче. – О господи! Спрячьте меня, Дзани!

– Да куда же я вас спрячу? – пролепетал кавалер Домино, сам не на шутку испугавшись. – Вы и так в тени! Что случилось-то?

– Там, там... – произнесла Клариче, закрывая лицо, – там мой отец!

Стук, шаг, стук, шаг. Стук.

Дзани обернулся и понял, о чём она говорит. Вдоль бесчисленных арок дворца в лучах утреннего солнца медленно брёл человек. Длинная тень бежала впереди него; так перед могучим князем всюду шествует герольд.

– Какая у него тень! – восхитился кавалер Домино, позабыв на миг даже о Клариче. – Невероятно! Божественно! Всем теням Тень. Куда мне?! Эх! Потрясающе...

Вы посмотрите, Клариче! Идёт рядом с ним не как слуга, а как друг или родич! Никогда не видел столь благородной тени.

Но сестра видела другое. Наш отец, прямой и гордый, словно клинок, нынче совсем иссох и согнулся. Шаг его, прежде чеканный, походивший на скорую барабанную дробь, впервые напомнил ей унылое шарканье старика, неспособного разогнуть колени. Когда он стал таким? Давно ли? Когда отца покинули дети? Когда от меня, сына и брата, перестали приходить письма... или раньше?

Всё перевернулось у Клариче внутри. Нет, не может быть, так не бывает! Её отец – бесстрашный воин со строгим и гордым лицом и вечно смеющимися глазами. У него страшный шрам на всё лицо от кривой турецкой сабли, но нет во всей округе синьора щедрей и великодушней.

Это нечестно! Несправедливо то, что сделалось с ним.

Сестра сжала кулаки в напрасной бессильной ярости. Что поделаешь? Время всегда, как вор, стоит у нас на пороге. И мы не желаем его замечать.

Так в то утро Клариче увидела своего отца будто впервые. И непонятное тягостное чувство шевельнулось у неё в душе.

«Вот, значит, как! А ты старайся, борись. И всё равно чего-то не удержишь!»

Да что же это?!

– Дзани! – прошептала моя сестра, хватая за руку Тень. – Дзани, идём! Скорее, Дзани!

– Куда?! – растерялся кавалер Домино, всё ещё не в силах оторвать восхищённого взгляда от тени старого Фортеска.

– За ним, за моим отцом! – взмолилась Клариче, забыв обо всём на свете. – Боже мой! Что привело его в Венецию?!

30

Два старика

И сестра потянула Дзани за собой с такой силой, что тот невольно охнул. Они бежали вдоль старинных колонн, а позади солнце медленно поднималось над морем.

То замирая на месте, то невольно обгоняя отца, Клариче всё больше ужасалась и дивилась произошедшей перемене. Нет, как такое возможно; даже в Тени больше было живого пламени, чем в старом графе!

Уже забежав под сень Святого Марка, сестра увидала, что отец идёт не поклониться Мадонне, как было у него в обычае перед ответственным делом. Нет! Граф Фортеска направлялся туда, где, покидая площадь, люди проходили через арку часовой башни. А над огромным циферблатом на самом верху два бронзовых мавра, молодой и старый, зорко следили за всем. И каждый час били в колокол.

И стоило только старому графу под ними пройти, как сестра вновь потянула за руку перепуганного кавалера Домино.

– Пойдём! Скорее!

– Клариче! Там свет! – выдохнул Дзани в ужасе, но сопротивляться не мог. И всё же им повезло, что час был ещё сонный; прохожих мало, да и те, что были, видели летящий за моей сестрой плащ с почтительного расстояния.

Ну и кому придёт в голову, что карнавальный наряд пойдёт средь бела дня гулять на Пьяцце?

Зато стоило только Тени вместе с моей сестрой нырнуть в прохладный полумрак, и Дзани упёрся, тяжело дыша, словно вол:

– С-стойте! У меня голова кружится! Это ужас, как всё бело! Ох!

Но боюсь, Клариче не могла в такой миг подумать о нём.

– Стойте... – прошептала она, а сама устремилась за отцом по узенькой мерчерии, боясь потерять его из виду.

– Клариче! – не то всхлипнул, не то прошептал кавалер Домино.

Сестра вскоре нагнала отца и, увидав пред собой его согнутую спину, замедлила бег. Теперь она шла чуть поодаль, то и дело останавливаясь, прижимаясь к закрытым дверям. Ведь стоило только обернуться старому графу, и её маскарад окончится. Родители узнают нас в любом облике и совсем не глазами.

Утро входило в свои права. Отпирались кофейни и лавки, торговцы готовились к новому дню. Навстречу стали попадаться первые прохожие. А кто-то, напротив, обгонял Клариче, спеша на Риальто, к старому рынку. Неожиданно отец свернул в переулок. Клариче последовала за ним и увидала с изумлением, что отец остановился с благоговением и страхом перед скромной беломраморной церковью, снял шляпу и низко поклонился, опираясь на трость, но не рассчитал силы.

Старый граф покачнулся, как дерево, готовое упасть. Клариче обо всём забыла и подалась вперёд. Но её опередил юноша, что беседовал с хозяином кофейни. Он помог старому графу подняться и прикрикнул на хозяина:

– Живо, дубина, принеси стул для благородного синьора! И кувшин воды!

Клариче обомлела. Тем доброхотом оказался Лодовико Скьяри! Собственной персоной. Сестра схватилась за шпагу и готова была уже закричать, но кто-то резко потянул её назад, увлекая за угол дома.

Дзани!

– Стойте! – горячо прошептал он.

– Пусти! – рассердилась Клариче и попыталась вырваться. Разумеется, и она не могла говорить громко.

– Не сейчас! – стойко возразил кавалер Домино. – Умоляю! Стойте, Клариче! Вы же обещали прислушиваться ко мне. Нет, что ли?

Ничего не поделаешь. Сестра застыла на месте, и в следующий миг лязгнула шпага, так и не освобождённая из ножен до конца. Пожалуй, даже слишком громко. Но больше Клариче не сказала ни слова. Только заглянула за угол.

Отец и господин Скьяри сидели на стульях перед кофейней, и старый граф с жадностью пил прямо из глиняного кувшина. Оба смотрели на белоснежный фасад, освещённый солнцем, и не могли видеть Клариче и её спутника.

Отец поставил наземь кувшин и заговорил. Голос у него был зычный и глубокий. Таким голосом хорошо отдавать приказы, но дело в том, что граф Гвидо Фортеска давным-давно оглох на одно ухо и потому иной раз говорил громко, сам того не желая.

– Благодарю вас, молодой синьор! В наше время трудно встретить человека столь благородного воспитания. Простите меня! Я бы не хотел досаждать никому своей немощью и жалким нытьём. Но нынче, увидав церковь, где я венчался с женой, утратил присутствие духа.

Я забыл о том, сколько времени прошло. Для меня тот день будто ожил снова. Я стоял перед алтарём с повязкой через всё лицо, и даже старенький францисканец, что нас венчал, старался не глядеть в мою сторону. Только Эмилия смотрела, не отрываясь. Церковь была пуста: ни гостей, ни зевак. Свидетелями были только мои сослуживцы и её крёстная с двумя своими сёстрами. Одна Эмилия в полумраке церкви сияла как утренняя звезда. Ведь ей говорили, что я не вернусь, каких только женихов не пророчили! Она никого не послушала. Вышла замуж за калеку, а Мадонна сохранила мне глаз. Хоть я и не ждал того.

Отец замолчал ненадолго, а потом произнёс в глубокой задумчивости:

– Никто не благословил нас хмелем и серебром на долгую и счастливую жизнь. Но так полна была наша радость, что даже Бога мы не решались просить ни о чём. Она поныне греет меня, не ведая дня и часа. Уже сколько лет.

И старый граф затянул, медленно и совсем не громко:

– Вы пишете стихи? – угодливо поинтересовался Скьяри. – Чудесно!

Моей сестре чуть дурно не стало. Неужели отец не видит, какое лицо у этого щёголя? Неподвижное, пустое, ничего не выражающее, точно у рыбы на прилавке рынка Риальто. Маска, да и только. И как же о радости, любви, стихах и детях говорить вот с этим?

– Простите, синьор, – сладко заговорил Скьяри, – не сочтите за праздное любопытство, но что привело вас на закате лет навстречу тягостным воспоминаниям?

– Не извиняйтесь, – отвечал отец, – само Небо, вероятно, послало мне вас, господин...

– Лодовико Скьяри, – ответила личина благородного юноши. На бескровном лице появилась вежливая улыбка, настолько неживая, что Клариче сделалось страшно.

Отец будто ничего не замечал.

– Граф Гвидо Фортеска к вашим услугам, синьор. Позвольте мне не кланяться, хотя рад был бы вам поклониться. В город, полный светлых воспоминаний, привело меня несчастье. Как знать, быть может, вы что-то и слышали. Я ищу своего сына, Алонзо, что приехал в Светлейшую полгода назад и пропал.

Клариче не знала, что испытал Скьяри, услыхав ненавистное имя. Гнев или страх разоблачения, ярый, безжалостный, свойственный всем убийцам? Уже нельзя было прочесть его выражения, ибо пламени, согревающего всякое сердце, почти не осталось у этого существа.

– Стойте! – прошептал перепуганный Дзани, но сам на всякий случай положил руку на эфес.

Но Лодовико Скьяри только выгнул тонкую бровь и протянул:

– Вот как? Это большое несчастье, синьор! Но ведь не бывает так, чтоб человек ушёл и... даже тени не оставил. Кто-то наверняка что-то слышал о вашем сыне...

– Это меня и беспокоит, – хмуро произнёс старый граф. – О, если бы он, как блудный сын, расточив имение, вернулся домой... Разве я не принял бы его? Человека, покинувшего свиной хлев, можно признать, но того, кто обратился в свинью, признать уже невозможно. Увы, когда-то имя благородного человека много значило. Ум, честь, воспитание – всё это не валяется на дороге, но легко может прахом пойти от глупости или ошибки.

Клариче густо залилась краской. Ей вспомнилась постыдная дуэль, подлая игра на собственную свободу и честь, и моя сестра ощутила приступ удушающей дурноты.

Отец прав более чем. И как теперь смотреть ему в глаза? Нельзя же чужим грехом оправдать собственную дурость?

– Я прекрасно понимаю, о чём вы говорите, – с готовностью сказал господин Скьяри, – нынче стоит только надеть господское платье, и всякий подлый лакей лезет в кавалеры...

Гвидо Фортеска молча кивнул и сложил руки на груди.

– Хуже, когда благородный человек становится безвольным рабом прихотей и удовольствий. И я не знаю, чему верить, синьор; я не так давно в Венеции, а уж наслышан о юном Алонзо, друге гребцов и прачек, что поит чёрный люд, не зная меры, но притом без всякого рассуждения принимает любой вызов. А иные вовсе рассказывают дикие сказки о юноше, что сразился с самим чёртом у церкви Реденторе, а дьявол бежал от него. Как это понимать?

– Люди всякое говорят, – лениво заметил Скьяри и ухмыльнулся, кажется, вполне искренне. – Необязательно верить всякому слуху. Тем более такому.

– Вот и я так же думаю, синьор! – воскликнул старый граф. – Вот и я! Как же может сбыться такая небыль, чтобы юноша в один день бился с чёртом, а в другой отдавал голову в залог?

Клариче и Дзани переглянулись в крайнем недоумении. Откуда только слухи берутся? Уж не волны ли морские правду говорят, всем сомнениям и разуму вопреки? Боюсь, Дзани вспомнил тогда про лихой ужин в «Золотом руне», но было поздно.

– Но что бы там ни говорили, – проговорил наш отец, – он мой сын, и если он только жив, я его верну! Если нет – сделаю то, что должен. Слава Господу и Мадонне, моя дочь отбыла в Ассизи на богомолье! Она бы не пустила меня. И если всё обернётся худо и я буду сражён убийцей сына, быть ей новой графиней Фортеска. У великих королей не бывало таких принцесс, какова моя Любезная!

Клариче отвернулась и, задрожав, залилась слезами:

– Что я наделала? Что же?!

– Тише! – прошептал Дзани, взяв её за руку, и взмолился: – Ещё чуть-чуть потерпите, синьор. А сейчас крепитесь.

И сам заглянул за угол, продолжая слушать.

Удивительно! Но господин Скьяри на сей раз не выказал ни тени волнения или страха, хотя храбрецом его не назовёшь.

Мог ли он понимать, что перед ним великий воин, стоявший без дрожи под пушечным огнём и готовый принять всякий вызов? Похоже, что нет. Так, променяв на труху собственное своё сокровенное, господин Скьяри не мог теперь увидеть ни одного человека в подлинном свете.

– Но синьор, – произнёс красавец, подперев подбородок рукой, – простите мне мою дерзость, и, видит бог, глядя на вас, я верю, что сын ваш жив и ничем не запятнан, но... Как же вы в вашем почтённом возрасте думаете биться супротив убийцы?

– Понимаю, – грустно сказал Гвидо Фортеска, – всё правильно, юноша. Вы видите немощного старика, что не может дойти до конца переулка. Но кроме меня это больше некому сделать. От славного рода воинов остались только три ростка: юноша, девушка и горький старик. Но и мне недолго осталось, синьор. Скоро я предстану на Страшном суде и, встретив Эмилию, что скажу ей? Что не сберёг нашего сына? Так пусть же убийца заплатит сполна, хоть гибель негодяя – так себе утешение. Это бесславный конец, но я его приму. А с моей дочери начнётся новая жизнь и новая поросль, сильней и прекрасней прежней. Я убеждён в этом.

Старый граф будто расправил плечи, выпрямился на стуле и поднялся, опираясь на трость.

– Вы простите меня, благородный синьор? Вам незачем было слушать стариковское нытьё и жалобы на жизнь. Я не хотел отяготить вас, но из воспитания вы промолчали. Я признателен вам.

С этими словами наш отец поклонился мерзавцу, не так ловко, как хотел бы, но почтительно и с достоинством.

– Синьор, – с холодной учтивостью вымолвил Скьяри, отвечая поклоном на поклон, – я хотел бы помочь вам; если мне что-то станет известно, я вам немедленно сообщу. Скажите, где вы остановились?

– Близ Марии Преславной, у монастыря братьев-миноритов, у своего старого друга Басьенде. Благодарю вас, синьор, я поставлю свечку за вас в церкви Дзаниполо. Прощайте, благородный юноша.

С этими словами старый граф медленно направился к церкви, где проходило его венчание в ту пору, когда жизнь, только начинаясь, каждому обещает счастье.

– Папа! – охнула Клариче и едва не выскочила из укрытия перед собственным убийцей, но Дзани её упредил.

Все провалилось в темноту, и заплаканная Клариче ощутила спиной мраморный холод. Она снова стояла в тени колонны, а клювастая маска смотрела ей прямо в лицо. Кавалер Домино крепко держал её за плечи.

А моя сестра не могла уже ни браниться, ни плакать. Только повторяла: «Пусти!» Но с каждым «пусти» голос её слабел. Время уходило. А Клариче под сенью дворца преславных Дожей держала Тень. Мимо брели нотариусы и судьи, торговцы и слуги. Утренняя суета захватила город.

– Я буду биться с вами! – прошептала она. – Зачем вы это сделали, как вы могли... как?

– Я знаю, где монастырь миноритов, – шептал Дзани, – я обязательно проведаю вашего отца. С ним ничего не будет. Но вы... Поймите, Скьяри не знает, что вы живы! Пока не знает... А если поймёт?

– И что?! – с вызовом спросила Клариче, отталкивая кавалера.

– На всё пойдёт! – сказал он таким голосом, какого моя сестра не слышала прежде. Клариче замерла:

– Я убью Лодовико Скьяри...

Она не договорила. До чего же мерзкое чувство, будто ледяные когти впиваются в горло!

– Вы думаете, он жив?

Дзани отвёл взгляд, и длинный клюв птичьей маски опустился на грудь.

– Да, – вздохнул кавалер Домино, – у меня дурное предчувствие, Клариче. Только недавно мой господин пожелал носить тень храбреца Алонзо, но так и не получил её. Конечно, куда ему? Он и со мной-то не справится больше, мало в нём жизни и огня. Но Скьяри уже не понимает. Захотел, и всё. Пусть будет славная тень от чужого пламени. Подумаешь, не по плечу.

31

Эврика!

Они замолчали. Торопливые прохожие распугивали голубей, а балаганный зазывала вовсю драл горло, скликая праздных зевак, охочих до развлечений:

Клариче вздрогнула и тихо произнесла:

– Я во всём виновата сама. Если бы можно было... нет, я не жалею уже, что сразилась с вами, Дзани! Иначе мы бы не встретились. Другое печально. Я стала дурной тенью Алонзо Фортеска. Пошла за ним по пятам, и всё без толку! Кто ж поверит теперь, что брата и дворянина я ходила искать среди чёрного люда, раз нет его посреди господ? Ведь он, быть может, рухнул вниз и сам подняться не в силах. Тогда бы я помогла ему встать. Но что, если папа прав, и он улёгся навеки?

Сестра сказала это голосом ледяным и ровным. Будто и слёз не осталось вовсе.

– Клариче, – испугался Дзани не на шутку, – вы же помните, что сказал чародей? Хотите, мы пойдём к нему и спросим снова?

– Нет, – покачала она головой, – нет, довольно. Лучше перенесите меня к Святому Варнаве. Я расплачусь за ночлег с Бартоло, а затем отправлюсь к отцу и повинюсь перед ним. Больше ничего иного не остаётся.

– Расплатиться с этим мошенником? – хмыкнул кавалер Домино. – Ну допустим... А мне что прикажете делать? В сторонке постоять?!

– Именно так! – строго сказала Клариче.

– Воля ваша, – мрачно согласился Дзани, – меня всё равно не рады видеть в «Золотом тельце». Но я боюсь, что без помощи чёрта не обойтись благородному человеку. Ах, как знаете!

Кавалер Домино нехотя подал руку моей сестре, согнувшись в полупоклоне. И укрытые сенью колонн, они пропали, не замеченные людьми, коим хватало своих забот. Стоит ли беспокоиться о чужой тени?

А перед Клариче возник узкий переулок, прохладный и тихий. Развешанные на верёвках распашонки и простыни трепетали на ветру, словно птичьи крылья. Где-то плакал ребёнок, и разбойничий колокол Святого Варнавы бил к заутрене.

– Подождите меня здесь, Дзани! – велела моя сестра. – Я скоро вернусь.

С этими словами она вошла в луч ослепительного света и пропала за углом.

– Эм... синьора, синьор...

Дзани шагнул на мостовую, озарённую солнцем, и горько выругался:

– Проклятие! Синьор, ну и куда мне без вас?

Клариче не слышала. Она брела по узкой набережной, а впереди уже показался смешной барашек на вывеске гостиницы. Больше всего он походил на лимон. Обычный лимон без всякого золота. На душе у сестры стало полегче. В конце концов, не надо больше притворяться и прятаться, а увидав свою дочь, старый граф наверняка откажется от гибельного, непосильного дела.

При виде Клариче сын Бартоло, игравший на пороге, вскрикнул (от радости или страха, не поймёшь) и забежал внутрь. Ранним утром в тесном обеденном зале было пусто, одна служанка Бартоло протирала столы. Но стоило ей увидать Клариче, как женщина забыла тряпку, перекрестилась и поспешила уйти. Да что ж такое?

– Эй, позовите хозяина! – закричала Клариче.

Никто не ответил.

Она обошла весь зал и, заглянув на кухню, обнаружила юного слугу, что уснул прямо за столом. Мальчик медленно приподнялся на зов Клариче, протёр глаза и сладко зевнул:

– Ох, синьор! Где вы были! Вчера тут такое случилось... Приходил молодой господин и, говорят, страшно ругался с хозяином из-за вас. Будто бы вы – это вовсе не вы! А потом я столкнулся с ним в дверях, и грубиян сунул мне записку.

«Передай, – шипит, – негодяю, когда он вернётся!» Вам то есть.

Слуга вынул из кармана крохотную бумажку, сложенную вчетверо. Уши у него покраснели.

– Простите меня, синьор! Я-то знаю, вы – господин добрый, но плохи ваши дела. Как бы драть не начали.

Клариче приняла записку, не сказав ни слова. Она затаила дыхание, но так и не успела развернуть листок.

– Где он? – проревел во всю мощь голос хозяина. – Где этот висельник? А какая приличная наружность... Кто бы думал! Где?

Сестра смяла записку в кулаке и вышла навстречу Бартоло. На мгновение хозяин онемел, увидав перед собой юного воина с огненным взглядом. Так и замер вооружённый вертелом толстяк, точно соляной столб.

– Я здесь, синьор Бартоло! – сказала моя сестра громче и пламенней, чем сама того хотела. – Я пришёл расплатиться за кров и пищу! И проститься с вами.

Хозяин ответил не сразу. Клариче видела, как дёргается у него глаз. С большим трудом Бартоло прошипел сквозь зубы:

– Расплатиться... Вы?

И тут его прорвало. В ход пошла неистовая брань. Видать, и страх имеет свои пределы, даже у самых боязливых.

– О, вы мне за всё заплатите, чёртов синьор Фортеска, или как в-вас лучше называть? За всё: за дружбу с чертями, за ужин на двенадцать персон, за позор на мои седины!

Но чем больше бранился Бартоло, тем веселей и радостней улыбалась Клариче. Это привело хозяина в ярость.

– Вам смешно, синьор самозванец?! Ну, как вам будет весело, когда вас поставят меж двух колонн? Вы мне за всё заплатите!

– Конечно! – воскликнула Клариче. – Я за тем и пришёл! Я-то знаю, кто я, и дам за себя свою цену. Бейте во все колокола! Явился настоящий Фортеска! Второй не нужен...

Но обозлённый Бартоло уже ничего не видел и не слышал. Девичий смех, и звонкий, и мягкий, привёл его в замешательство. Наверное, хохот гиены не так испугает странника в пути, как хозяина «Золотого руна» устрашило веселье человека, не боящегося кары.

– Негодяй! – взвизгнул он. – Ты мне ответишь вчетверо за то, что меня осрамил. А иначе не выйдешь отсюда! Проходимец! Выдавать себя за дворянина... Держите вора!

Тут, как бы ни было радостно моей сестре, пришлось признать, что дело принимает худой оборот.

Бартоло сделал выпад вертелом, и притом довольно неуклюжий. Ну разве можно драться с ним, да ещё неотразимой шпагой?! Ах, бестолковый! Только почуял, что человек ему не ровня, а уж в драку полез! Да у безродного проходимца шпага ранит не хуже дворянской!

Впервые Клариче пожалела, что нет у неё именного перстня. И как вот говорить с дураком?

– Не забывайтесь! – закричала она, отступая к стене. – Бартоло! Я и сама за себя отвечу! У вас ведь сын есть, осёл вы экий...

– Я осёл? – заорал хозяин, утратив последний разум. Он едва не бросился на Клариче, но тут прямо в лицо ему прилетела тряпка, доселе мирно лежавшая на столе.

– Не надо так кричать, господин Бартоло, – произнёс ленивый спокойный голос. – У меня уже голова болит.

Голос доносился от окна.

Скинув тряпку, трактирщик обомлел и пошатнулся от страха. Над полосой утреннего света парила шпага, направленная на него. От всего невидимки только и можно было различить две тонкие кисти, походившие на белые перчатки, если бы, конечно, перчатки умели летать. Одна рука невидимого духа твёрдо сжимала эфес, а другая... другая пригрозила пальцем ошалевшему трактирщику:

– Не надо так ругаться, синьор Бартоло, я призрак лёгких денег, пришёл, куда меня позвали. Мой друг Вельзевул много о вас рассказывал...

На сей раз у хозяина «Золотого тельца» задёргались оба глаза одновременно. Он дико заорал и бросился навстречу подоспевшей жене, едва не сбив её с ног.

– О, Пречистая! – заголосила та, увидав, что вмиг, будто ниоткуда, появился в стороне от окна сухопарый старик, хохочущий во весь голос.

Дзани уставился на трактирщицу:

– Я – дух ненакормленного странника...

– Бежим скорее! – крикнула на «чёрта» Клариче и, улыбаясь вовсю, схватила его за руку.

Вслед за тем призрак лёгких денег пропал в тени, а самозваный синьор Фортеска растворился в утреннем свете на глазах Бартоло, его домочадцев и слуг. Что тут скажешь? Каковы хозяева – таковы и гости у них. Видать, не всякая ослина за говядину сойдёт.

А меж тем узенький переулок близ Святого Варнавы огласился раскатистым хохотом.

– Как видите, и от чёрта бывает польза, Клариче! – веселился кавалер Домино, набрасывая цветастый плащ, припрятанный за разбитой бочкой. – Как я его! А?

– Умница, Дзани! – надрывалась от смеха Клариче. – Славно вышло. Никто не осмелится биться с вами! Настоящий кавалер!

– Ага... – смущённо протянул Дзани, нахлобучив шляпу. Он совсем сомлел от подобной похвалы и даже не нашёл, что на неё ответить.

А Клариче просто сияла изнутри. Любовью, красотой, радостью, такой сильной, что она походила на глубокий покой.

– Что вы молчите, Дзани?! – сказала она. – Ну же, веселитесь, пойте! Только не молчите. А то я уже не могу, сердце лопнет. Мой брат...

Сестра вдруг замерла, боясь спугнуть неверное счастье. Только тут кавалер Домино увидал измятую бумажку в руке Клариче.

Она прочла записку. И теперь стояла гордо и прямо, готовая с весёлой улыбкой встретить любую напасть.

– Брат мой пропадал и нашёлся, оплакан, но жив!

Дзани онемел. На старческом лице застыла улыбка. Но ни смеяться, ни петь он не мог. А потом вздрогнул будто бы от страха, и улыбка сошла на нет.

Клариче не видела этого. Смеясь от радости, она прочитала вслух:

– «Человек ты или бес, я, подлинный Алонзо Фортеска, жду у церкви Спасителя. Если у тебя есть хоть капля чести, явись, подлый вор, отнявший моё имя! Иначе разделишь участь всех воров!»

Ты слышал, Дзани? У Реденторе! Какое совпадение! И сегодня. Ну хорошо...

– Чего же тут хорошего? – грустно сказал кавалер Домино, торопливо надевая маску. – Вы посмотрите, как он зол, Клариче! Бес, подлый вор... Нет, вы послушайте? Мы тут с ног сбились! Хотите, я выйду против него?

И совсем тихо Дзани добавил:

– Грубиян...

– А ведь можно, – задумчиво произнесла Клариче и расхохоталась так, что с бельевой верёвки вспорхнули перепуганные голуби.

– Дзани! Вы подали мне славную мысль, Дзани! Эврика!

– Кто же сказал, что не бывает чертей, и доблестный юноша не мог одолеть нечистого у церкви Реденторе, защитив своё имя? Да будет так! А что сделано маской, пусть будет позабыто! Так было, а значит, будет снова, только... Вы не одолжите мне свой плащ, синьор Тень?

Дзани оторопел:

– Да вы, вы... Вы сумасшедшая, вот что! Как вы можете вдруг сделаться... мной?

Клариче так позабавило его замешательство, что вид у Тени стал совсем растерянным и жалким.

– А ну вас к чёрту! – рассердился он под конец. – Нельзя же не услужить даме! Только верните в целости! Ваша взяла.

32

По следам самозванца

Так в этой истории появился я, Алонзо, потерянный и найденный.

Сказать по правде, Дзани ошибся, думая, будто господин Скьяри не знает, что Алонзо Фортеска жив. Увы, мне тоже довелось повстречать этого негодяя, хотя, сам того не ведая, Лодовико Скьяри привёл меня к добру. Но обо всём по порядку.

Я вернулся в тот самый день, когда моя сестра под кровом вдовы лежала в беспамятстве и забвении.

На рассвете наш корабль причалил, и я сошёл по сходням на берег острова Лидо. Сошёл совсем иным человеком, чем прибыл в Венецию. Уехал мальчик, вернулся мореход, крещённый в солёной купели. Побывавший в порту Триполи и жарком Марокко, на жуткий рёв пиратов отвечавший гортанным воем: «С нами Мария!» Умеющий выстоять против бури и ветра. Даже внешне я изменился. Загорел и окреп, а в ухе у меня блестела полумесяцем золотая серьга.

«И теперь-то, – думал я, – мне будет не стыдно стоять перед гробницами предков – полководцев и рыцарей!»

Простите меня, я на самом деле не понимал, что по-прежнему остаюсь мальчишкой, который более занят собой, чем другими.

Когда я покинул дом и отправился в город, родной для нашей матери, то представлял себя ни больше ни меньше странствующим рыцарем. Томик Петрарки за пазухой, звёздное небо над головой и верное перо да записная книжка. А ещё дорога среди долин и рощ с каждым новым шагом обещала какое-нибудь необыкновенное диво, чудесную встречу или счастье. Я крепко помнил наставления отца: быть милостивым к малым (ибо и малая соломинка может избавить от гибели) и нигде не забывать родного дома. Ни в лесной глуши, ни среди палат. И до поры я следовал этим советам; улыбка не сходила с моего лица, и всякому спутнику, посланному мне Богом, я без раздумий обещал дружбу.

Наверное, это меня и подвело. Когда я прибыл в Светлейшую, очень быстро оказалось, что доброе имя нашего рода ничего не значит, над воспитанием смеются, как над сущей нелепицей, а ни о каком праве и слышать не хотят, пока мошна не заговорит. О доме же, что остался от матушкиных родичей, я не смог даже правды узнать. Одни говорили, что сей дворец давно отошёл городу, другие – что дальняя родня наша уже его прибрала к рукам, третьи и вовсе рассказывали небылицы: будто нечистая сила поселилась в том выморочном доме и каждую ночь справляет балы.

Разные люди предлагали помощь, но на деле только опустошали и без того невеликий мой кошель. Скверно обернулись для меня даже добрые советы. В итоге я лишился всего, но справедливости не добился. Что же? Явиться домой, как блудный сын, в дорожной пыли, опустив голову...

Невозможно! Это такой срам, что даже смерть казалась мне желанней и слаще.

Отдав хозяину гостиницы последний солид, я поклялся себе, что отцу не придётся стыдиться, что бы ни было со мною. Тогда же принесли письмо от незнакомой синьоры, но я даже не открыл его: настолько осточертела обманчивая любезность. И сам я был себе в тягость. Посули мне золотую гору в тот миг – и то не вернулся бы к жизни.

И вот я предложил свою шпагу капитану брига «Стерегущий», как простой солдат, и был принят на службу. Нам предстояло охранять торговый караван из трёх судов. Пока мы заходили в родные гавани, я успевал отправлять весточки отцу и Клариче. Но потом... Потом всё.

Боюсь, когда началось «настоящее» плавание, я стал думать о доме всё реже и реже. Я не ищу оправданий. Море захватило меня целиком. Такое чувство, что я вернулся на родину, где давно не бывал. Она ожидала меня всю жизнь и не отпустит больше. О, какая женщина на земле может сравниться с такой красотой?

Море, сверкающее днём, а ночью – беспокойное, шепчущее, полное сокровенной жизни. Как я жил без него? Я не знаю.

Говорят, богиня красоты вышла из вод солёных и бурных. Наверное, это так. Там, в море, пришли ко мне новые стихи, обжигающие, как пламя, честные, словно соль. Там я узнал, что значит стоять накрепко, когда уже десять раз мог бы рухнуть навзничь.

И как же мне льстило моё воображение! «Граф Алонзо Фортеска, морской лев, защитник Адрии». Я вернусь, и отец скажет: «Вот мой сын!»

Да, так всё и будет. И вот я вернулся. Вошёл, как был, в скромную кофейню, в сверкающем нагруднике, с тяжёлой саблей у бедра, радуясь обращённым ко мне лицам и родному говору. И сам напевал:

– Эй, христиане! – весело крикнул я. – Не найдётся ли несолёной воды для синьора Фортеска?

При этих словах хозяйка, косая Роза, выронила кувшин, а её гости принялись охать и креститься:

– Фортеска?! Он?

– Не может быть!

– Живой! Мария Пресвятая!

А я стоял, смущённый и сбитый с толку таким радушным приёмом. Этого ли я ожидал? А от меня открещиваются будто от чёрта!

Я и не знал, чем обязан такой славе, а меж тем народ потихоньку начал обступать меня со всех сторон, и перешёпот сицилийцев, генуэзцев и лихих неаполитанских моряков слился для меня в одну скороговорку.

Я кинулся на помощь пошатнувшейся хозяйке.

Прошло немало времени, прежде чем уговорами, увещеваниями и посулами я вынудил косую Розу поведать: почему же так взволновало всех моё имя. Так я узнал историю о самозванце, что вызвал на бой человека в птичьей маске.

Признаюсь, меня охватил ужас. Ужели я столько трудился лишь для того, чтобы, пока меня не было, наглый выскочка творил от моего имени все, что хочет? Я не охоч до чужих подвигов: за то, чего не совершал, ни чести, ни осуждения не может быть. Ведь есть у меня и собственные радости, честные и славные дела, которые сам отец похвалил бы!

Нет, какая подлость! Наглый ухарь под моим именем ввязывается в драки, подкупает дружбой слабых телом и духом, а сильным бросает вызов на каждом углу! Такая слава горше позора!

«Ах, провались, самозваный Фортеска! Коли так дёшево тебе мужество, то на что тебе чужое имя?»

Усадив плачущую хозяйку на стул, я попросил её открыть мне хотя бы имя человека, которого обманщик вызвал на бой. Косая Роза причитала, что больше ни о каких Фортеска не желает слышать, ибо их развелось в Венеции столько, что они скоро начнут драться между собой. Но в конце концов рассказала, что человек в маске назвался Лодовико Скьяри.

Страшные мысли овладели мною: что, если по вине лжеца я нанёс, сам того не ведая, оскорбление человеку, которого не знаю? Он ведь не сделал мне ничего худого? Или хуже того: что, если я стал убийцей? Если честное наше имя будет запятнано невинной кровью, отец не переживёт...

С того самого часа я уже не помнил себя. Не мог ни о чём думать. Я закричал:

– Полную горсть цехинов тому, кто укажет мне, где искать господина Скьяри!

Это была треть моего жалованья! Но поймите, в тот час я готов был отдать всё своё наследство вместе с именем, лишь бы убедиться, что самозванец не повесил на меня бремя худшего греха!

Я обошёл всех гребцов, что ещё не успели отплыть на заработки или чинили свои лодки на берегу. И мне улыбнулась удача. Один из них сказал:

– Обратитесь к Джакопо, синьор. Он давно мечтает утопить известную особу. Вон он идёт...

Джакопо и впрямь вызвался мне помочь, но, увидав мою радость, только покачал головой, а на цехины посмотрел как-то странно:

– Он столько не стоит, – вздохнул Джакопо, – впрочем, каждый мерит по себе. На что вам это, синьор? Это худой человек... Ах, как знаете!

Но я не обратил внимания на ворчание гребца. Так стыд, страх и надежда всю дорогу боролись в моей душе.

Я даже не заметил, как лодка ударилась о причал. Джакопо взял только один цехин, от всего остального отказался, а монету попробовал на зуб.

Убедившись, что всё в порядке, гребец вздохнул:

– Берегись, сынок, не всякий золотом за золото заплатит!

– Благодарю, синьор! – ничего не расслышав, ответил я, прыгнул на причал и быстрым шагом направился к чужому крыльцу. По правде сказать, я и не знал, как после всего, что было, представлюсь незнакомому дворянину. Вполне возможно, что меня прогонят от дверей, но выбора не было; если худшая участь минует, только господин Скьяри может помочь мне выйти на след самозванца.

Вот почему без всяких обиняков, называя своё имя и призывая Господа и святых в свидетельство моей правды, я вступил в препирательство с ливрейным лакеем Лодовико Скьяри.

Отворив дверь, бедный слуга наотрез отказался пускать меня в дом и будить хозяина. Конечно, худо стоять между двух господ, но ведь и мне было нельзя отступить:

– Как это спит? – грохотал я, а про себя радовался, что свободен от крови. – Разве солнце не высоко? И потом: дело чести не разбирает ни дня, ни ночи!

Смутно я различил, что в доме началось какое-то беспокойное движение. Слуга совсем скис при виде молодого воина, готового целый ад поднять на бой. Но, в сущности, я лишь негодовал на бремя, навязанное мне.

Сложно сказать, что творилось в душе человека, отринувшего неразменное своё. Даже его мысли так непроницаемо темны для нас, что и Тень по сравнению с ними светла, как белая голубка. Но каково же было услыхать Лодовико Скьяри, что граф Алонзо Фортеска, несомненно погибший от ядовитого клинка, стоит на пороге и криком сотрясает весь дом:

«Солнце высоко! Дело чести времени не разбирает!»

Честно говоря, когда мне рассказали всю правду об этом человеке, я подивился: как ему хватило выдержки не прыгнуть в окно.

Вот ведь! Губишь, губишь храбрецов и отравой, и ложью, и завистью, а они всё равно множатся. Ну как же так!

Наконец я не выдержал. Увидав в глубине дома неясное мерцание серебряного шитья, я оттолкнул лакея и ворвался внутрь. Был я притом не лучше любого разбойника. Потому ничуть не удивился, когда побледневший от ужаса человек в дорогом камзоле поверх ночной рубашки с криком отшатнулся от меня.

Я стоял в полосе солнечного света, и длинная тень Алонзо Фортеска упала на человека, который тени не имел.

– Господин Скьяри! – воскликнул я и, к изумлению подлеца, снял шляпу и склонился перед ним в низком поклоне.

Я заговорил в сильном волнении, даже не успев перевести дух:

– Любезный синьор, я прошу прощения за то, что ворвался к вам. Но дело моё исключительное и касается нас обоих. Ибо я – подлинный граф Алонзо Фортеска! Скажите, правы ли лукавые слухи о том, что некий мерзавец, прикрываясь именем моим, оскорбил вас и вызвал на бой? Я только нынче утром прибыл в Венецию, синьор, и не мог оскорбить вас ни словом, ни делом! Но если я нынче нарушил всякое приличие, то готов дать вам ответ, какой вы хотите и где пожелаете!

Клянусь, мне было стыдно даже поднять взгляд на хозяина. Я ожидал со страхом, что вот-вот услышу о новых каверзах моего двойника. Но что поделать? Подлинному синьору приходится и за чужой грех мучиться совестью.

Но Скьяри не потребовал меня к ответу. Он далеко не сразу обрёл дар речи, и, возможно, только моя согнутая в поклоне спина убедила его распечатать уста.

– Что же это? – выдохнул хозяин, обращаясь скорее к себе, чем ко мне, и отступил ещё на шаг. – Один человек не может раздвоиться!

При этих словах я в отчаянии заглянул в лицо господина Скьяри, оно было бледным, как непропеченный хлеб.

– Так значит, всё правда! – прошептал я в полнейшем унынии. – Всё-таки кто-то похитил моё имя.

Господин Скьяри пристально посмотрел на меня, его бледность несколько отступила.

– Два человека и так похожи! – пролепетал он, изобразив подобие улыбки. – Вот это да! Чудеса, да и только! Встаньте, синьор, я ни в чём вас не виню и, боже упаси, не требую ответа.

Я тяжело поднялся, всё ещё сам не свой.

– Знайте же! – прошипел господин Скьяри, стиснув кулаки так, что побелели костяшки. – И сам я негодую не меньше вашего, ибо подлого самозванца ввёл поневоле в благородный дом. Это надо же: достойного человека перепутать с бесом в людском обличье...

Так я впервые услыхал странную и страшную сказку о нечистом духе, принимающем облик синьора. Правда, в изложении Скьяри выходило, что чёрт сперва вредил ему, затем по какой-то причине обернулся Алонзо Фортеска. И так достиг немалой славы, объявив, что одолел самого себя. А кроме того, нисколько не стыдясь, хозяин Тени поведал мне обо всех обидах, истинных и мнимых, нанесённых ему самозванцем. Я был сам растерян и сбит с толку таким потоком жалоб. Признаюсь, что я не распознал в них тогда лютой злобы и зависти старика ко всему молодому и сильному. Я бы очень хотел ему посочувствовать, но... Возможно, я наивен, но всё-таки не глуп.

Наслушавшись галиматьи и видя, как без всякого стеснения господин Скьяри пугается историй, над которыми мы с сестрой хохотали в детстве, я усомнился.

Во-первых, я ещё не забыл, чему меня учили: и человеку бывает себя не одолеть, так где же чёрту сдюжить? А во-вторых...

– Нет, господин Скьяри, – твёрдо возразил я, – судя по вашим словам, этому дьяволу нужно и пить и есть. Судите сами, вы ввели его в общество, а он считает солиды! Как-то несолидно, вы не находите? Ему нужен кров и отдых, и вот ваша знакомая присылает ему в гостиницу письмо. Простите, но тут что-то нечисто! Это явно человек. А вы не помните, как называется та гостиница?

Господин Скьяри едва не захлебнулся от злости:

– Да разве я помню, синьор? Я говорил синьоре Грации: не пристало знатной даме писать бедному юноше, что поселился у Святого Варнавы, среди обломков дворян. То ли «Золотой осёл», то ли «баран» – не помню! А кончилось тем, что проходимец обчистил честную женщину, присвоив себе драгоценную шпагу! Ах, грехи!

Чтобы не дожидаться новых причитаний, я поспешил откланяться:

– Благодарю вас, благородный синьор! Я непременно накажу подлого обманщика...

Я поклонился как можно ниже, желая скрыть невежливую улыбку.

– Вы и сами увидите, за все грехи в ответе люди. Нечего бояться горшего зла.

Я сказал это совершенно искренне, ибо нисколько не сомневался в том, что собираюсь сделать.

Я повернулся к двери, но господин Скьяри окликнул меня голосом совсем слабым и каким-то бесцветным:

– Постойте...

Я обернулся и поразился тому, как согнулся и съёжился с виду молодой и крепкий человек.

– Вы же не знаете, – прошелестел он. – Всё может случиться, вдруг на бой явится не человек, а кто-то, эм... иной...

Жадный блеск появился вдруг в равнодушных глазах господина Скьяри:

– Хех, бывает, и чёрту хочется сразиться за другого. Назначьте ему встречу. У Реденторе. На исходе дня. Завтра. Быть может, я приду, это дело и меня касается тоже.

Вопреки собственной воле, я ощутил отвращение. Не иначе как этот человек ищет отмщения своим обидам через меня. Но ведь и моё имя нуждалось в защите. Скрепя сердце я обещал.

А дальше было просто. В приходе Святого Варнавы, где сроду не водилось ничего золотого, я нашёл самую «золотую» из гостиниц Светлейшей, хоть и пришлось мне долго плутать вдоль грязных улиц.

Хозяин, сперва оробевший от моего вида, был весьма не рад услыхать фамилию Фортеска. Мол, один негодяй привёл к нему другого – сущего чёрта в дорогом плаще и при шпаге, который обобрал его, честного христианина, до нитки и был таков.

Наслушавшись за день о самозванцах и чертях всех мастей, я забылся окончательно:

– Вы что же, идиот, на кафтан смотрите, а человека от нечистого не в состоянии отличить? Или у вас одни оборотни на постое? Или вы сами трактирщик только на вид?

Милейший Бартоло покраснел как рак под хохот постояльцев и любопытных зевак, сбежавшихся на крик.

– Надо запретить ослам держать гостиницы! – возмущался я. – То-то я смотрю, у вас хоть и золотая, но конюшня!

Вскоре, впрочем, Бартоло опомнился и сам перешёл в наступление. Мол, ещё неизвестно, кто я такой, а раз уж я тоже Фортеска, то хоть один из нас должен ему заплатить.

Это была горькая правда. Тут я впервые осознал, что полгода пропадал без вести и за этот срок вполне мог даже... умереть.

И тогда я с ожесточением бросил хозяину пару полновесных золотых дукатов. (Хоть что-то теперь оправдывало название сего места!) Глаза у Бартоло засияли. Видать, ничто не могло его так убедить в чужой истинности, как золото.

Я же, всё ещё пылая от злости, начертал записку на столе.

– Никому не говорите обо мне, – хмуро предупредил я хозяина, – не смейте запугивать самозванца или выгонять его! Не трогайте его вещи. Не то он поймёт, что дело нечисто, и тогда я его вовеки не сыщу. Ясно вам?

И хотя хозяин кивал и льстил мне напропалую, я не поверил ему. А отдал записку мальчонке, с которым столкнулся в дверях.

Так, сердитый и сбитый с толку, я отправился восвояси. Хорошо, что мой сослуживец любезно предложил мне кров. Я остановился у него, но едва ли мог уснуть той ночью. И даже другу не поведал о чёрте и дуэли близ Реденторе, которая предстояла мне на следующий день. Как о таком расскажешь? Алонзо будет биться против Алонзо. Человек против тени своей...

33

Дуэль двух теней

Стоит ли говорить, что весь день перед дуэлью я провёл в беспокойном ожидании, не находя себе места! Конечно, совсем иначе ожидала этой встречи моя сестра. Вечером, вслушиваясь в тревожный бой колоколов Реденторе, возвещавших окончание мессы, она стояла на крыше в тени огромного купола и улыбалась.

Его Сиятельство господин Солнце низко склонился к горизонту. Не иначе как повинуясь даме, пусть даже иной просьбы человеку не высказать.

– Да вы совсем меня не слушаете, Клариче! – проворчал кавалер Домино. – Вот именно поэтому из вас никогда не выйдет хорошей тени! Вы поёте, вместо того чтоб говорить, и молчите, когда вас спрашивают!

Клариче обернулась. Дзани стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Скажите на милость, как вам в моём плаще? – жалким голосом спросил он и отвёл взгляд. – Хотя бы не холодно?

– Чудесно! – усмехнулась она, резко откинув шёлковую ткань, и золотые ромбы заплясали искрами от костра. А на поясе моей сестры блеснул серебряный эфес чудесной шпаги.

– А вы чего брюзжите, словно...

Клариче хотела сказать: «старый хрыч», но поймала себя на пугающей мысли, что её Дзани и впрямь больше, чем когда-либо, напоминает ей настоящего старика. Этот взгляд, заискивающий и влажный... Как давно она не видела такого?

А сгорбленная спина и полусогнутые колени... Брр...

– Да что с вами, Дзани?! – спросила она в некотором замешательстве. – Ну же! Только попробуйте сказать, что мне не идёт ваш великолепный плащ! Ну, может, чуточку не по росту... Ну хорошо, признаю, великоват! На вас он смотрится лучше... Дзани! А вот ваша маска – это кошмар! Боюсь, упаду, если загляну за край карниза; клюв перевесит! Как вы ещё видите что-то, кроме своего носа?

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Дзани голосом своего господина и, сложив руки на груди, добавил с обидой: – Не такой уж и большой у меня нос, просто... О-о, я хочу сказать...

Клариче засмеялась. Живое счастье и только оно одно говорило в ней без всякого повода. Дзани совсем скис.

– Понимаете, – начал он, будто стыдясь, – вас, как ни одень, вы хороши будете! Это ясно и так. Чего же вы хотите услышать от тени?

И добавил со вздохом:

– Боюсь, я начинаю понимать господина Скьяри. А это совсем не смешно. Скажу по совести: вы и чертовский наряд носите лучше меня. Каково же будет вашему брату, я и представить не могу.

– Не одежда красит человека, – мягко возразила сестра.

– А человек! – перебил её Дзани и махнул рукой. – Знаю! Только кто-то более людской, кто-то менее. Не обращайте внимания, Клариче.

С этими словами Дзани скользнул на самый край карниза и свесился вниз, нисколько не боясь, что приличных размеров нос его перевесит.

Клариче совершенно растерялась.

«Несносный! И на что он только вздумал обидеться?» – с раздражением подумала сестра и вдруг ощутила тревогу.

– Дзани, – позвала она, – идите сюда! Ну что вы вбили себе в голову?! Дзани! Да посмотрите же на меня!

Он не откликнулся. Так и стоял, уставившись вниз.

– Нет, это уже никуда не годится! – рассердилась Клариче и, спускаясь к нему, оступилась на скользкой черепице. Дзани успел её поймать и оттащил от края.

– Тише! – прошептал он в смятении. – Никуда я вас не пущу. С самого начала был против этой затеи! Не бывать вам Тенью.

– Дзани! – возмутилась моя сестра. – Ведь вы сами согласились!

– Тише!

Старик снова заглянул через карниз. И поёжился.

– Мало ли что я обещал. Там господин Скьяри! Плохи наши дела.

– Да как же это? – охнула сестра. – Ведь Алонзо должен вот-вот... Дайте я посмотрю.

Кавалер Домино подал руку Клариче.

– Алонзо! – пролепетала она. – Живой!

И умоляюще поглядела на Дзани.

– Что же этот Скьяри делает рядом с ним? Ужели больше никого не осталось в Венеции?

– Ага! – хмуро согласился тот. – Куда ни пойдёшь – всюду встретишь господина Скьяри!

На самом деле, я тоже был удивлён, что повстречал эту особу на месте боя в закатный час. Я сомневался, выйдет ли мне навстречу бес или самозванец, но в том, что не придёт господин Скьяри, был уверен. Ох, как же он утомил меня, рассыпаясь в любезностях, поминутно заискивая и озираясь по сторонам. Хорош союзник: такой под сильной рукой громко лает, а случись тебе пасть – и свечи не поставит за упокой.

– Я уверена, он сговорился с чёртовой ведьмой! – причитала Клариче. – Она с самого начала хотела погубить его! Алонзо!

Моя сестра ошибалась. Сдаётся мне, синьора Грация не обрадовалась, что храброго льва загрызла шелудивая шавка. Той ночью, ранив мою сестру, Скьяри в жажде победы себя самого обобрал. Обманщица осталась ни с чем: храбрец погиб, а её раб и воздыхатель был не толковей болонки.

Но Клариче снова чуть с крыши не сорвалась.

– Стойте! – горячо прошептал Дзани. – Слушайте внимательно! Сейчас мы спустимся, вы побежите к брату и всё, всё ему расскажете! А с господином Скьяри встречусь я... Я не пущу его к вам, Клариче.

Моя сестра застыла на месте и сняла маску.

– Да как же вы, – пролепетала Клариче, – а если он...

– Знаю, – вздохнул Дзани, – знаю. Но я уже ослушался дважды. А третий раз, как известно...

– Да вы, вы...

Клариче не договорила. Вместо этого случилось нечто из ряда вон. Она заплакала, беззвучно, нисколько не стыдясь.

– Ну что вы... – испугался Дзани, но возразить ничего не успел. В следующий миг он уже прижимал к щеке бледную ладонь. Солнце село, а на щеке горел поцелуй. Горький. Прощальный.

– Благодарю! – прошептала Клариче.

А меж тем я подходил к церкви Спасителя. Мой непрошеный спутник шёл чуть позади, не переставая сетовать на то, что его обокрал слуга, дворяне укрывают изменников и нет верности на свете. Всем этим упрёкам не было ни начала, ни конца.

– Но вы уже говорили это! – возмутился я, в очередной раз услыхав, как лакей стащил плащ у душки-господина.

– Вот и я о том же, – прошипел сквозь зубы юный красавец, – подлый люд, он таков. Милости не помнит! Только и ждёт, как бы вылезти в господа.

После нашего знакомства Скьяри пребывал в скверном настроении. А в таком состоянии духа (как позже поведал мне Дзани) хозяин Тени был скор на расправу и гнев, если, конечно, рядом не окажется бутылки вина.

История про потерянный плащ повторилась снова. Я уже и не знал, что думать, глядя на бледное лицо красавца, неподвижное, словно маска. Стыдно сказать, но я ощутил страшное отвращение к незнакомому мне человеку.

Наблюдая за тем, как бестолковым повторением он пытается придать смысл пустым и мелочным обидам, я подивился: неужели, кроме этой дряни, его ничего не занимает? Если не мертвенным холодом, то чем-то глубоко противным живому веяло от господина Скьяри.

Я поневоле вспомнил греческого мудреца, над которым призрак потрясал железными цепями, а философ продолжал работать. Но у меня не хватило терпения последовать сему достойному примеру. Вместо этого я запел:

На сердце у меня стало полегче, а тоскливый морок несколько отступил. Однако господин Скьяри обозлился окончательно:

– Вы чертям изволите петь, синьор? А вот как чёрт посмеётся над вами?

Но я притворился, что ничего не слышу.

Противная мысль промелькнула у меня в голове: а что, если противник не явится, и я всю ночь прожду напрасно в обществе человека, который мне осточертел?

А в узеньком переулке, почти у самой церкви Спасителя, Клариче и Тень господина Скьяри поджидали нас.

– Вы, главное, сразу бегите, – нашёптывал Дзани, – всё равно мой хозяин за вами не погонится, а будет выжидать. Так у меня появится фора.

Моя сестра опустила голову, от чего огромный клюв птичьей маски упал на грудь.

– Я думала, будет легче. Трудно сыграть чёрта, когда рядом настоящий чёрт... Ой, это не про вас, Дзани.

– Ну же, выше нос, главное, помните: не спешите завязывать бой.

Дзани заставил себя улыбнуться, но моя сестра даже не посмотрела на него.

– Вы готовы, Клариче?

Сестра робко кивнула.

– Да! – сказала она. – Покончу дело, и сразу к вам.

– Тогда... Бегом!

И в этот миг моё пение прервал воистину разбойничий свист. Прямо передо мной промелькнула тёмная фигура, взметнув целый ворох золотых искр. Признаюсь, я обомлел. Позади жалко охнул господин Скьяри, и больше ни звука я не услышал от него.

А незнакомец в дурацкой маске стоял и потешался надо мной.

– Вы звали меня, синьор Алонзо, и я пришёл. Такого ещё не бывало, чтобы чёрт не явился на зов!

– Сними маску, мерзавец, – заорал я, – погляжу, какой ты чёрт! Ни лица, ни имени, трус несчастный!

– А как не подобрать того, что плохо лежит? – хмыкнул наглец, отвесив небрежный поклон. – Пойдите и возьмите! Славное имя Алонзо, годится для Вельзевулова пажа!

– Но не подходит висельнику! – возмутился я, обнажая шпагу. – Снимите маску! Говорят, вы похожи на меня. В последний раз предупреждаю...

– Иначе что? – рассмеялся бес (истинный или мнимый, я уже не знал) и обнажил шпагу, блеснувшую белым лучом. – Молчите? Ха-ха! Так и знал.

Душа у меня ушла в пятки. Ведь кто лучше дьявола знает чужие грехи? Но сообразив, что какой-нибудь негодяй мог, ведая о моём положении, воспользоваться чужой бедой, я бросился на самозванца, забыв обо всём на свете.

Чёрт в цветастом плаще кинулся бежать самым постыдным и подлым образом. А я – за ним.

«Чего ещё ждать от нахала, скорого на язык! – думал я, вконец обозлившись. – Какая дуэль? Ему бы розог... А не шпагу носить!»

Но просто так нельзя спускать такие шутки. Имя нам тоже даётся один раз.

Так, увлекаемый нечистым, я вскоре исчез в тени Реденторе, скрывшись в одном из переулков. Так что господин Скьяри потерял меня из виду. Должно быть, его посетили те же сомнения, что и меня, хоть и был он больше искушён в делах нечистых. Полагая, что неверная тень, подражая новому господину, явится на бой, Скьяри явно не ждал истинного пажа из преисподней. (А моя сестра с детства была тем ещё бесёнком!)

Ну в самом деле, поймите господина Скьяри! Он даже не звал чёрта на бой, а пришёл нечистый. Вот как теперь быть?

Но то ли жажда вернуть беглую Тень, то ли страх остаться в одиночестве там, где вовсю разгулялись духи, в конце концов сподвигли господина Скьяри последовать за мной.

– Я здесь, синьор! – завыл он побитой собакой и вытащил шпагу.

Но не успел он подбежать к Реденторе, как споткнулся, наткнувшись на что-то в темноте.

И пока господин Скьяри чертыхался и отряхивал полы своего кафтана, кто-то вдруг закашлялся.

Тут хозяин Тени увидел, что напротив него медленно поднимается, опираясь на стену дома, тощий человек, вероятно, весьма почтенного возраста.

– Помогите мне подняться, юноша! – запричитал старик и вдруг заголосил: – Ах, вы едва не убили меня! Да что ж такое; ещё и с обнажённой шпагой! Ах, разбойник!

Не знаю, собирался ли Дзани перепугать весь остров Джудекка, от Реденторе до Гетто, но своего хозяина он точно испугал.

– Закрой рот, старая развалина! – прикрикнул на него господин Скьяри. – Это ты на меня напал, а я лишь защищался!

– Кто-нибудь, на помощь! – громко завыл старик, закрывая от страха лицо.

– Осёл дряхлый! – взревел хозяин Тени. – Да на что тебе ещё жить на свете? Кому ты нужен?

Господин Скьяри захотел схватить старика за воротник и встряхнуть как следует, но вдруг попятился в ужасе. Ясным, прямым взглядом, полным затаённого огня, на него посмотрела отринутая Тень.

– Это, хозяин, вам видней, – проговорил Дзани. И отошёл от стены.

34

Скьяри и Скуро

Скьяри зашатался. Но всё же злоба пересилила страх в его душе.

– Так я и знал, – прохрипел он голосом, похожим на скрип несмазанных петель, – сам пришёл, худой обломок. Ну что? Каково без хозяина? Думал, нового найдёшь?!

Несомненно, Скьяри было не по себе, он отступил ещё на пару шагов и поднял шпагу. Дзани сделал то же самое.

– Опусти, – кротко сказал господин Скьяри (ни в жизнь никто не смог бы поверить, что этот человек способен на такую речь). – Если бы меня не было, где бы ты был? Правильно! Не был. Разве хоть одна Тень до тебя получила столько благ? И жизнь, и место рядом с хозяином, и господское платье! Дурак! А что дал тебе мальчишка?! У него даже имени своего нет, так, одна видимость. Чего же тебе не хватало?

Рука у Дзани задрожала.

– Шестнадцать... сольдо, – с огромным трудом вымолвил он.

– Что?!

– Полная ваша цена, – выдохнул Дзани, – всем вашим дарам; и та вам не по карману.

Лютый гнев вдруг исказил мёртвое лицо щёголя Скьяри. Ничего безобразней, чем застывшая маской злость, и представить себе нельзя.

– Ты что же, захотел сделаться тенью благородного юноши? Ты?!

Гнев потух так же быстро, как разгорелся. Лицо господина Скьяри вновь стало неподвижным.

– Предатель! Думаешь, украл чужое пламя, и всё? Тебя ждут с распростёртыми объятиями? Разве оно по чину тебе? Дёшево мальчишка тебя купил. Он, как солнце, приветлив и юн. Только ты – тень рядом с ним. Тень, как никогда прежде.

Дзани охнул и выронил шпагу. И не потому, что господин ему повелел. Нет. Кто, как не хозяин, знает каждое мимолётное движение своей души, ловит любой её порыв, словно эхо – человеческий голос? Даже не понимая толком ничего.

Рот господина Скьяри растянулся в бескровной безобразной улыбке.

– Тень, тень, – продолжал он, – а совсем забылась. Мимолётную милость за правду приняла...

– Замолчите! – пролепетал Дзани, чувствуя, как предательски подгибаются колени. Господи, только не вниз, не наземь. Только не возвращаться обратно в...

– Тень! А за человека сойти хочет.

И тут Дзани понял со всей безнадёжностью летящего вниз то, чего не раньше не сознавал. Всякая его мечта, желание и надежда отзывались в господине Скьяри; так прежде всякий жест за человеком тень обречена была повторять. Только так он и мог ещё вкусить мимолётной жизни. Отбросив тяжесть её, Скьяри лишился навек своей подлинной, неизгаженной юности, в коей были радость и новизна, озорство и удаль. Осталось только голодное ледяное нутро. И потому хозяин грохотал, словно пустая бочка, о чужой надежде и любви. Ибо сердца у него не осталось. И ничего сокровенного он больше не пощадит.

Господин Скьяри презрительно вскинул бровь.

– И где тот юноша, чья тень тебе не чета? Господин с господами и слуга среди слуг?

– Жив! – закричал старик. – Слышишь, ты, шкура? Я не дал угасить!

– Сколько ни ищи себе добрых господ, – проворковал хозяин Тени, – всё равно пребудешь тенью моей. Никто не поможет. Каждого угашу. Снова, и снова, и снова...

Голос господина Скьяри походил теперь на сквозняк в опустевшем доме. Ни страсти, ни жалости, только ненасытная тоска. Будто сама пустота вдруг заговорила.

Но Дзани уже не слушал. Ему было так худо, что он пошатнулся и на мгновение закрыл глаза.

Но в тот же миг предстало перед ним бледное лицо Клариче; точь-в-точь лепесток свечного пламени. Неведомый доселе страх охватил Тень господина Скьяри. Ничто не повторится снова.

Никакая победа, никакая встреча, никакое людское дитя. Особенно Клариче: свет лунный, смех солнечный. И вот ее-то в ничто?!

Дзани поднял руку, будто желая ударить наотмашь. И открыл глаза. Послышался звон. Господин Скьяри выронил шпагу и теперь стоял, покачиваясь, словно худой тростник.

Ни слова, ни звука, только в ледяных глазах недоумение, смешанное с испугом. Хозяин уставился на свою руку, что перестала повиноваться ему.

И тут тень старика будто выросла над ним:

– Не бывать! – проговорил Дзани.

Его господин резко подался вперёд, сам не понимая зачем. Старик поднял руку, затем опустил. Сомнений не оставалось.

Хозяин повторял каждое его движение. Вот оно: Тень тени, из Ничего-то – Ничего! Дзани даже не удивился и не испугался. Странное, пусть и не радостное упоение охватило его.

Стоило топнуть ногой – и хозяин согнёт колено. А если только повелеть – может и на голову встать. Да какой из него теперь господин?

Дзани подошёл так близко к Скьяри, что едва не наступил на носок его великолепной туфли. А что, если сказать ему...

– Наземь, – прошептал старик, – передо мной.

– Что?! – выдохнул господин Скьяри, но было поздно. Юный красавец ахнул и опустился на колени перед собственной Тенью.

Страх наконец покинул Дзани. И не осталось у него ни капли благоговения перед бывшим хозяином. Глядя в лицо господина Скьяри, уже нельзя было подумать, что этот человек умел желать и плакать.

Единственное открытие заставило Дзани позабыть обо всём на свете. Что, если у него тоже может быть Тень, пусть и такая?

Если Скьяри вытянется на мостовой, покорно исполняя волю слуги, то не встанет больше. И тогда никто не посмеет сказать Тени, что она всего-навсего тень. А господину Скьяри, чтобы подняться, никогда не хватит пламени.

Но чёрт возьми, почему же этот негодяй только стоит и смотрит? Хоть бы шпагу поднял!

«Если я подниму, – подумал Дзани, – схватится и он. Нет уж».

– Тень тени господина Скьяри, – произнёс он, – сейчас ты...

Старик не договорил, испугавшись своего голоса, высокого, с придыханием, и какого-то ледяного.

Одно только слово – и господин Скьяри будет следовать за ним неотступно. Гнусная тень, совсем иная, чем у Клариче и её отца.

Дзани застыл. Нет, это ужасно, несправедливо! Неужели, даже перестав быть тенью, господином Скьяри он останется навеки? Вечно таская хозяина за собой? И что тогда скажет Клариче, как на него поглядит? Тогда бесполезен будет её выкуп; она даже Тени не признает в нём!

Дзани отшатнулся и взмахнул рукой. Его хозяин вытянулся и затрепетал, будто тростинка.

– Прочь! – зарыдал старик и попятился.

Господин Скьяри тоже отпрянул, но, коснувшись руками щёк, обнаружил, что не плачет. Зато Дзани обливался слезами.

– Я не хочу! – повторял он. – Убирайся, слышишь? Оставь меня навеки, Скьяри!

Хозяин тени будто очнулся ото сна. Он закричал, словно его режут, и мигом поднял упавшую шпагу с земли. Но так и не решился напасть.

– Всё-ё равно приползёшь, – пролепетал господин Скьяри, – ещё просить будешь, чтобы вернулось всё прежнее!

– Прочь, – повторил Дзани, стиснув кулаки.

– Ты всё равно пребудешь Тенью.

– Знаю!

Господин Скьяри сделал шаг назад, потом ещё... Темны мысли этого человека; не знаю, понимал он или нет, что слишком туго натянутый поводок однажды разорвётся. Скорее всего, нет. Скьяри только беспомощно наблюдал, как вожделенная вещь выскальзывает у него из рук. И назад её не вернёшь.

Что-то человеческое последний раз мелькнуло на красивом равнодушном лице: крайняя растерянность, смешанная с обидой. Господин Скьяри совсем по-детски приоткрыл рот, будто желая спросить: «Ну как же так?» А затем бросился бежать, сверкая пятками. И скоро пропал в полумраке.

35

Алонзо и чёрт

В тот вечер ни Дзани, ни мы с сестрой больше не видели господина Скьяри. Увы, я преследовал мнимого чёрта, не ведая, что привёл за собой настоящего.

Всё, что я видел перед собой, – это полыхающий десятками искр плащ Вельзевулова пажа. И больше ни о чём не мог думать.

В конце концов я настиг самозванца и навязал ему бой. Наглец испуганно вскрикнул: «Стой!» Но было поздно.

Как, должно быть, в тот миг моя сестра кляла самоё себя за то, что неотвратимая шпага осталась при ней! Клариче хотела отдать её Дзани, но тот отказался наотрез. Да, да, несмотря на то, что пламя жизни коснулось его рук, он всё ещё не считал, что такое оружие ему пристало. Хотя позже, познакомившись с кавалером Домино, я понял, что дело было не в этом.

Случись мне забыться или Скьяри его одолеть, Дзани был бы спокоен за Клариче. Но, конечно, ни в жизнь он в таком не признался бы.

А Клариче надеялась, что чудесную шпагу не придётся пустить в ход.

Но тут мой клинок встретился с тем, закалённым не от земного пламени. Сестра не успела даже скинуть маску. Сталь запела пронзительно и страшно, и Вельзевулов паж начал теснить меня так, что я подивился: откуда такая бодрая львиная ярость взялась у того, кто пытался сбежать?

Такова была эта шпага, на каждый удар отвечавшая ударом ещё сильней. Но клянусь вам, я и подумать не мог, что оружие зачаровано!

– Славно же ты бьёшься за чужое имя! – вскрикнул я, с трудом отбивая выпад. – Жаль, своему ты изменник!

– Изменник?! Я! – воскликнул самозванец, и шпага его вспыхнула, будто от гнева. – А ты не изменил, синьор? Оставив имя своё в пыли, а отца – в слезах. Или мало мертвецов на свете, чтобы ещё плакать о живых?

Я застыл как вкопанный и едва не пропустил удар.

– Да брось ты шпагу, дурак! – со слезами в голосе взвыл незнакомец. И я уверился, что передо мной не чёрт, а какой-то мальчишка, ещё не бривший усов. – За что тебе биться! За свою гордыню, за честь, которую ты растратил?

Гнев охватил меня; дурно было то, что самозванец, зная о моей беде так много, не преминул этим воспользоваться. Но ещё хуже оказалось горькое чувство стыда. Ухарь в цветастом плаще сказал мне правду, а я набросился на него.

– Кто б ты ни был, – разозлился я, – бес или человек, я не дам тебе потешаться надо мной! Мой грех только мой! Я заплатил за него. Довольно!

– Как же? – удивился незнакомец, отражая мои удары один за другим, так, словно ему это ничего стоит. – Самого себя не оплачешь! Брось шпагу!

– Не брошу! Уж лучше мёртвый сын, чем блудный, – не выдержал я. – Мертвец отца не осрамит!

Шпага незнакомца вспыхнула в полумраке так, что глазам стало больно.

– Гордыня, Алонзо! – прокричал самозванец. – Такой сын хуже беса.

И я уже не мог сдержать его натиск. Удар за ударом я отступал. А чёрт всё умолял меня остановиться.

– Дурак! – плакал он под маской. – Брось шпагу! За имя, что ли, умирать, пока живой отец как свеча ещё не истаял? Всего дороже ему тот, кто дальше.

Господи! Уж не снится ли мне это? Неужели и впрямь я стою супротив своей совести, ибо какой ещё чёрт будет упрашивать человека одуматься?

Да разве я не хотел вернуться домой? Сколько раз я вспоминал о родной Тоскане, об отце. Думал, что больше его не увижу, глядя на то, как волны накатывают на корабль. Ужели нынче дрогну?

Но почему же тогда чёрт плачет надо мной?

– Я ни в чём тебя не виню. Каким бы ты ни был, каким бы ни пришёл! Довольно! Брось шпагу. Пойдём домой. Брат.

Этот голос! Нет, пусть даже дьявол им позовёт, всё отдашь. Море пощадило меня. А сердце предало. Вот как мне биться против него?

Я выронил шпагу. И остриё чудесного клинка остановилось у моего плеча. А я не мог поднять взгляда на единственного беса, который мог обставить меня в любой игре.

– Чертовка!

Самозванец, заливаясь слезами, бросился мне на шею. Маска полетела прочь. Сестра целовала и целовала меня, точно король своего рыцаря, в обе щёки. Смеялась, ещё не успев всласть наплакаться.

– Ты победил, синьор! Нельзя обуздать эту шпагу, пока не проиграешь ей! Ты освободил меня!

А я не знал, что и думать. Но чему я, право, удивляюсь? Сестра всегда была такой: вроде озорной бесёнок, а случись беда – вспыхнет, как серафим.

И вот мы захлебнулись словами. Перебивали друг друга, путались, переспрашивая снова и снова. Только и звенели по всей улице вопросы, каждый, как полновесный дукат.

– Где ты был?

– А ты?

А потом и вовсе слилась наша речь в одну скороговорку:

– Я, ваша честь,

Целый месяц здесь!

– Век минул, а не полгода.

В море!

– Вольному – свобода!

Вести нет, а совесть есть?

– Ты всегда был такой, Алонзо! – грустно сказала Клариче, наругавшись и наплакавшись вволю. – Тебе всегда был тесен и дом и сад, тебя влекло то, чего нельзя объять или увидеть. Помнишь, какие игры ты придумывал? О разбойниках и пещерах, о кладах и странах, которых нет на земле! А какую игру ты нынче сочинил для меня: девушка в мужском платье ищет брата в Светлейшей! И сам не поверишь, когда узнаешь до конца собственную пьесу. Папа вечно ворчал, что ты в облаках витаешь, под ноги не глядишь, но знаешь, брат...

Огромные глаза Клариче засияли той улыбкой, ради которой не жаль всех на свете корон.

– Как он хвалился перед другими синьорами, когда тебя не было рядом. «Только свиньи не видят ничего, кроме корыта, а сын мой видит и дальше и выше, чем отпущено мне».

– Это правда? – прошептал я.

Клариче кивнула:

– Отец тоже в Венеции, чтобы найти тебя, Алонзо. Жив ты или мёртв! – с трудом сказала сестра. – Он не мог ждать тебя дольше!

Теперь уже я залился слезами.

Господи, в самом деле, если бы отец мог увидать сына в море, среди света и волн, разве не порадовался бы он за меня? И не пришлось бы ему так угасать.

Я и не видел, как сестра, обняв меня, улыбнулась тому, кто стоял в тени дома. Терпеливо ожидая, когда посмотрят и на него, Дзани не решался подойти.

А маска с длинным клювом лежала на мостовой рядом с моей шпагой. И две чёрные тени – моя и моей сестры – слились в одну. Но что такое Тень без человека?

Клариче выпустила меня из объятий, но я взял её за руку.

– Как давно, говоришь, ты приехала в Венецию?

– Почти месяц, – ответила она, на меня не глядя.

– Как только отец тебя отпустил?

– Я сказала ему, что отправлюсь в Ассизи.

– Богомолка!

– Ещё бы! – хмыкнула Клариче. – От иных и весточки не вымолишь!

– Хочешь сказать, никто во всей Венеции не знает, что Клариче Фортеска приехала к брату? – улыбнулся я сквозь слёзы.

– Чёрт знает, – бросила Клариче, порываясь уйти.

– Так я это исправлю! – засмеялся я, преграждая ей дорогу. – Только подумай, Клариче: у моего друга тоже есть сестра. У него найдётся для тебя платье получше, нежели мужские обноски. А там и объявим, что Клариче Фортеска нынче в Светлейшей. Иначе, боюсь, отец убьёт меня за то, что о тебе не забочусь. Суди сама, зараз к нему явятся сразу два Алонзо!

– Ну хорошо, – уступила она, пожалуй, даже слишком поспешно, – только отпусти меня, Алонзо, у меня есть очень важное дело.

– Какое же? – удивился я, выпуская руку сестры.

Клариче подняла с мостовой упавшую маску.

– Жди здесь! – крикнула она на бегу и обернулась. – Скоро вернусь!

А затем скрылась в темноте.

36

Как мы поссорились

Наверное, ожидание показалось Тени господина Скьяри невыносимо долгим. И всё-таки, едва завидев, что Клариче бежит к нему, Дзани поспешил укрыться за поворотом улицы.

– Дзани! – кричала она ему, – Дзани, Дза...

Старик провёл рукавом по лицу и улыбнулся через силу.

– Вы победили, Дзани! – радостно крикнула ему Клариче. – Вы...

Она не договорила; что-то неуловимое, совершенно незнакомое таилось в самом молчании Тени. И старческие глаза были влажны совсем по-другому. Но ведь не может плакать бестелесная тень? Или...

Дзани поспешно отвернулся.

– Ваш плащ, – произнёс голос у него за спиной, ласковый, тёплый, – ваша маска...

Старик принялся поспешно облачаться, по-прежнему стараясь не глядеть на Клариче.

– Я уж думал, что всё, – оправдывался он, – прибегаю, а тут... Хорош брат! Только приехал – и сразу в драку.

– Дзани, ведь я...

– Я всё слышал, Клариче!

Дзани поспешно накинул плащ, наверное, даже чересчур поспешно, так как треуголка съехала с лысой макушки на лоб и едва не упала. Кавалер Домино успел её подхватить.

– Я уже вмешаться хотел!

– Не ворчите, – сердито сказала Клариче и произнесла совсем иначе: – Не пойму, вы же одолели хозяина? А на вас лица нет... Где сейчас господин Скьяри?

– Вышел весь, – тихо произнёс старик и надел свою маску, – простите меня, Клариче, я не хочу говорить об этом. Радости тут никакой!

Клариче так и застыла, не зная, что сказать. А когда пришла в себя, возмутилась:

– Да вы, вы... Вот что! Пойдёмте!

И сестра потянула его за руку.

– Куда? – испугался кавалер Домино.

– Я представлю вас брату! – важно заявила Клариче. – Идём!

– Ни за что!

Однако спор их был недолгим. Его прервал мой оклик:

– Клариче!

Ужели вы думали, что, заварив всю эту кашу, я спокойно останусь в стороне? Нет. Я и так совершил довольно ошибок! Хватит и того, что моя сестра одна скитается по Венеции, затевая драки в мужском обличье.

Потому, немного погодя, отправился следом за ней. Так я впервые увидел рядом с Клариче долговязого тощего незнакомца в цветастом плаще. Он походил на огромную птицу, даже та маска, что совсем недавно была на моей сестре, будто приросла к этой странной особе. Точь-в-точь хищный клюв.

Клариче и кавалер Домино уставились на меня.

– Познакомься, Алонзо, – гордо сказала сестра, поглядев с торжеством на человека в маске, – это Дза...

– Синьор Скуро, – перебил её Дзани, выпятив грудь, – для вас, молодой человек!

Он потянулся, чтобы снять шляпу, но вдруг передумал.

– Единственный чёрт, что избавляет честных христиан от погибели, – договорила за него Клариче. Вид у неё притом был весьма довольный.

Я уже снял шляпу, поклонился и хотел произнести по-заученному «к вашим услугам». И только нелепость всего происходящего заставила меня задуматься: а на самом деле передо мной маска или синьор? Или, быть может, праведный бес, обитающий близ Реденторе?

Но это уж точно совершенная чертовщина.

И спросил я другое. Совершенно невпопад:

– Так вы и есть тот кавалер в плаще домино? Господин Бартоло говорил о вас...

– О-хо-хо, – рассмеялся Дзани смехом высоким и полным горечи, – так милейший хозяин гостиницы вам друг? Ну так он ещё не то порасскажет! А про себя Бартоло поведать не забыл?

– Дзани! – прикрикнула на него сестра. В голосе её зазвучала обида.

– Как? Вы актёр? – удивился я (и, признаюсь, порядочно растерялся).

– Нет, я... – начал кавалер Домино, подступая ко мне почти вплотную, и с нескрываемым удовольствием протянул:

– Я – настоящий, всамделишный чёрт!

Клариче нахмурилась.

– Прекрати мальчишничать, – строго сказала она и еле заметно улыбнулась. Так порой успокаивают расшалившегося дитятю.

– Не слушай его, брат! Он врёт всё! Внутри ни капли сажи, а снаружи и то чуть-чуть.

Даже сквозь прорези маски было видно, как глаза «синьора Скуро» сощурились от удовольствия.

– Я лгу? Я лгу, Клариче?! – воскликнул он, сомлев от похвалы. – А что, разве не собирались вы подарить брату победу над чёртом у церкви Спасителя? А кто одержал её? Вы! Свидетельствую об этом!

И гордо прибавил:

– Больше не получите моего плаща!

Признаться, я пришёл в ужас, как, впрочем, и Клариче.

– Он, он знает, кто ты! – простонал я и, схватив за руку сестру, громко вскрикнул:

– Встаньте вон там, синьор! Дальше, ещё дальше! Чтобы я мог видеть вас. Хорошо.

Дзани покорился.

– Так вы что, бились против моей сестры?! – вспыхнув краской, спросил я. – Да или нет? Если да, готовьтесь к бою!

– Ага! – хохотнул Дзани, сложив руки на груди.

– Помолчи! – крикнула на него моя сестра и умоляюще посмотрела мне в лицо:

– Не слушай его, брат! Это я его оскорбила, а он пощадил меня. Господи, да тут и за день не расскажешь всего! Повремени с дракой, Алонзо!

– Отчего же, Клариче! – раздался вдруг высокий насмешливый голос, полный скрытой обиды. – Я не трус и буду рад всякому вызову. Посмотрим, как ваш брат совершит чужой подвиг. Но что-то подсказывает мне, синьора, что вы больше Алонзо, чем он. Я готов сразиться за это. Ну, посмотрим, так ли храбр «настоящий» Алонзо против истинных чертей. Или он только сестры ни черта не боится! Я сам его вызываю!

– Совсем рехнулся! – выкрикнула Клариче и добавила сквозь зубы еле слышно:

– Старый хрыч!

Дзани вздрогнул от её взгляда. И виновато опустил свой огромный клюв.

Я не сразу нашёлся, что ответить на такую наглость, и едва не задохнулся от возмущения.

– Ты, ты, ты, – повторял я без толку, пока не выпалил: – Сам хорош против девушки драться!

И хотел уже вытащить шпагу, но сестра толкнула меня.

– Да, – согласился «чёрт», – и проиграл. И с радостью проиграл бы снова. Только не вам, синьор! Что? Думаете, вас никто не накажет за битву с сестрой? Я передумал, Клариче, не отдам ваш подвиг! Пусть заслужит сам.

– Какой несносный! – воскликнула Клариче и нехотя улыбнулась. – Ну так сразись со мной, мы с братом всегда всем делились. В конце концов, я тоже Алонзо.

Кавалер Домино хмыкнул и отвернулся.

– Воля ваша! – кислым голосом протянул он. – Всё равно все черти останутся при вас. Что так, что эдак.

Я уже ничего не понимал. Что за ухарь такой: защищает сестру от родного брата? Или бесы нынче горой стоят за чужую честь? Кавалер, тоже мне! Собственному плащу сродни: ни чёрный, ни золотой, а такой, что не поймёшь...

Ох, не носите одежду из двух ниток! Даже если суконце одно. Трудно человеку с теми, кто сам себе рознь.

– И ты открылась ему, Клариче? – обречённо прошептал я. – Как так?

– Он честный человек, Алонзо! – взмолилась она. – И бесстрашный воин, клянусь.

– А лицо прячет! – злобно заметил я.

– Алонзо...

В голосе моей сестры зазвучало отчаяние.

– Ну вот, что, – горько сказала Клариче, – я никуда без него не пойду. Так и знай. Придётся тебе исхитриться и явить миру синьора Скуро заодно с Клариче! И не смотри на меня так! Это справедливо. С мнимым Алонзо мой друг честно делил все труды и горести. Вот пусть разделит и почёт.

Тут я увидел, что сестрин товарищ смотрит на нас, прислушиваясь к разговору самым беззастенчивым и наглым образом. Нет, ну каков! Большего нахала я в жизни не встречал. Да я со стыда сгорю, если представлю такого грубияна! И самое обидное: он за честь моей сестры стоит крепче меня.

– И что же я должен сказать? – возмутился я. – Как мне величать синьора Скуро? Кто он вообще такой? Бес из церкви Реденторе? Актёришка? Слуга? Кавалер, тоже мне... Кавалер Домино.

Сестра нахмурилась и посмотрела на меня недобрым взглядом.

– Всё так, Алонзо! Только я всё сказала. Теперь думай сам. Не верю, чтоб не нашлось нужных слов для человека. Впрочем, если тебе не по нутру лицо моего Дзани...

Тут Клариче запнулась и глубоко вздохнула.

– Бери себе Скьяри в приятели. Он куда милей. Кстати, где тот храбрец? Что-то его не видно.

Я опешил. А сестра уже порывалась подойти к своему товарищу, который едва на месте не прыгал.

– Послушай! – пробормотал я, краснея. (До чего же неприятно сознавать, что кругом не прав, хоть и намерения у меня благие.)

– Клариче! Ты сроду не терпела ни трусишек, ни подлиз! Я-то знаю! А как я поручусь за него?

Сестра остановилась и взглянула на меня с радостью.

– Чем хочешь могу поручиться! Всякую тайну он сохранит, как свою и... Ах!

Клариче подняла руку, на которой прежде носила именной перстень.

– Не можешь ты поручиться, – возразил я. – Никому не известна в Венеции Клариче Фортеска. А слово безродного самозванца – не порука. Это я должен явить всем тебя, Клариче! Тогда и выводи на свет кого хочешь! Едва только всё встанет на свои места!

Клариче задумалась. Опустила глаза. Повисло молчание, полное липкого беспокойства для каждого из нас.

– Хорошо, Алонзо, – с трудом согласилась она, – если иначе нельзя...

Клариче медленно подошла к своему спутнику. Он стоял, отвернувшись к стене.

– Дзани!

Кавалер Домино не обернулся.

– Вот и кончилось моё покровительство, – прошептала моя сестра. – Но не огорчайтесь вы так! Скоро станет оно совсем не нужно. У вас появится настоящее имя. И тени не будет на вашем лице, вот увидите. Ой!!!

Она оговорилась, коснувшись его плеча, и тут же отпрянула. Дзани молчал.

– Да посмотрите на меня, Дзани! – взмолилась Клариче. – Скажите же что-нибудь!

– Я слышал всё, – произнёс он голосом, похожим на шелест, – одного не пойму, почему людям не довольно вашего слова? Даже чернокнижнику... – Дзани глубоко вздохнул. – Хватило слова, сказанного от сердца. О чём только думает ваш брат? Чему и кому он поверит? Я бы ни за что вас не повёл к таким людям. А что, если я не пущу вас, Клариче?

Моя сестра стояла ни жива ни мертва.

– Вы в самом деле плачете, Дзани? – спросила она. – Ну что же вы? Снимите маску. Взгляните на меня. Скажите, я вас обидела?

Кавалер Домино поспешно отвернулся:

– Нет! Глупости какие, разве может плакать Тень? У неё же ни радостей, ни горестей собственных.

Сказав это, он махнул рукой:

– Сам виноват, дурак старый... Ступайте, Клариче! Ужели снова ночевать у вдовы? Я вас всё равно проводить собирался. Вдруг там плохо!

– Дзани, – тихо и очень серьёзно сказала она, – я хочу попросить вас...

– Да?!

Дзани посмотрел на неё с надеждой и страхом:

– Всё, что угодно...

Клариче опустила голову, будто стыдясь.

– Прошу вас, проведайте моего отца у монастыря меньших братьев. А потом приходите к нам.

Она легонько положила руку на его сутулую спину.

– Я буду ждать! – молвила она. – Не забывайте об этом.

После этого сестра возвратилась ко мне. Никогда я не видел её такой серьёзной и взрослой.

– Идём, – коротко сказала она. И больше я не услышал от неё ни слова за всю дорогу. И сам не пытался заговорить.

Только дивился тому, сколь странные перемены происходят с моей сестрой. Но ведь и я изменился не меньше. А может, каждому человеку приходится однажды креститься второй раз. Кому в море, а кому...

Пока я думал об этих вещах, мы с Клариче успели уйти достаточно далеко, чтобы Дзани, оказавшись один, смог снять маску. Он разрыдался. Громко, неудержимо, как дитя. Так, что слеза за слезой падали на мостовую: одна серебряная капля за другой.

Но стоило ему только вытереть глаза, и старик увидел, как тонкий влажный след на рукаве и впрямь блестит. Словно зыбкая дорожка луны на воде или хвост пролетевшей кометы.

Так в старых сказках слёзы невинных душ превращаются в жемчуг.

37

В чужом платье

Признаюсь, я ожидал нового дня, затаив в душе неприятный колючий страх. Ещё бы! Поздним вечером я привёл в дом моего друга Чезаре безусого юношу, и сонная служанка, вышедшая с фонарём нам навстречу, не хотела нас пускать! Но вот вместо незнакомца наутро должна была объявиться девушка, и притом прехорошенькая. Как не быть кривотолкам?

К счастью, сестра Чезаре уехала за город той порой. У мужчин одни дуэли, у красавиц – другие; даже от одной женщины можно покой потерять.

Но всё обошлось. Конечно, пришлось посвятить горничную в нашу тайну, но мой друг убедил меня, что старуха неболтлива. И всё пошло как по маслу! Похоже, и сама горничная обрадовалась присутствию в доме юной девушки.

– Как она натерпелась, бедняжка, – причитала старуха, искоса поглядывая на меня. – Это ж надо! Из-за брата совсем себя позабыть. Как вам не стыдно, синьор!

Конечно, мне было стыдно, но стыд ещё не кров и не хлеб. А в том и другом Клариче нуждалась так же, как последний нищий у Санта-Кроче.

Я попросил не тревожить сестру, пока она не проснётся.

Горничная Чезаре вспыхнула:

– Я, синьор? Да как можно! Да чтобы юная девушка, да такие тяготы терпевшая...

Таким образом, в доме своего друга я потерял некую долю уважения. Зато сестра смогла в кои-то веки выспаться на чистой мягкой перине. Хоть где-то я не оплошал.

Клариче встала довольно поздно, долго одевалась под причитания горничной, но к завтраку так и не спустилась.

– Странное дело, синьор, – сетовала мне сердобольная старуха, – сначала весела была, смеялась и пела. Вместе выбирали наряд. Синьора всё хотела, что построже да попроще. Насилу нашли. И что же? Оделась, и хоть сейчас на картину! Это синьора, я вам скажу! А потом вдруг затихла и попросила оставить её одну. Ну да я не утерпела, заглянула в комнату. Стоит красавица ваша, опираясь на стол, и не глядит на меня.

«Будете завтракать, сударыня?» – спрашиваю.

А она как сомнёт в руке носовой платок.

«Что, – говорит, – вы сказали, бабушка?»

Мой друг не удержался, чтобы не пошутить, мол, женщина как море: нынче бушует, а завтра улыбается. Но я-то знаю свою сестру. А когда она не явилась к обеду, даже хозяину стало не смешно.

– Пойду, приглашу её, – сказал Чезаре и подмигнул мне, – я ведь хозяин, а даже не видел этой дамы до сих пор в собственном доме!

Однако из покоев моей сестры он вышел весьма понурым и растерянным, точь-в-точь школяр, которого отчитали:

– Не пойму, синьор, – вздохнул мой друг, пожав плечами, – уж не было ли в роду вашем королей?

– А что такое? – подивился я.

– Точно у королевы побывал, – признался Чезаре. – Я только вошёл – она сразу же обернулась, улыбается. А потом вдруг погрустнела и спрашивает с поклоном:

«Чем я могу служить вам, синьор?»

Я оторопел и говорю:

«Ничего не надо, сударыня, это я весь к вашим услугам».

И вышел, как полный осёл. Такое чувство, будто ожидала она не меня.

Тогда-то я впервые подумал о кавалере в плаще домино. Уж не заявится ли этот ухарь сюда? Всё может быть. Признаться, эта мысль не порадовала меня. Знакомство наше не задалось, а с таким товарищем моя сестра не иначе как угодит в новую переделку.

Прошло немало времени, прежде чем горничная попыталась вновь посетить Клариче в тщеславной надежде разгадать, что на сердце у юной девушки.

Но добрая старушка вернулась к нам ни с чем. Вид у неё был глубоко обиженный.

– Поговорите с вашей сестрой сами, – сказала она, поджав губы. – Я, когда вошла, подумала сперва: она плачет. Но нет. Только шептала чуть слышно:

«Он не придёт».

«Кто?» – спрашиваю.

Синьора даже на меня не обернулась.

«Ступайте, – говорит, – и не входите больше!»

Это и меня не на шутку встревожило. Я уже собирался было подняться к сестре, но меня отвлёк Чезаре.

– Какой-то человек поджидает в гостиной. Говорит, принёс тебе весточку.

– Что за человек? – насторожился я.

– Не знаю, – был ответ, – на вид постарше твоего отца. Говорит, пришёл от него.

Я помчался в гостиную. Но никого там не нашёл. Решив, что пожилой синьор меня не дождался, я принялся расспрашивать о нём. Но как на грех его никто не видел, а тем временем...

Тем временем Клариче не находила себе места. Выгнав горничную, она и впрямь готова была расплакаться.

Сестра подошла к зеркалу. В пышном платье темно-синего цвета она показалась себе ещё тоньше и бледней, чем на самом деле. Словно её облачили в грозовую тучу или непроглядный ночной мрак. Что ж поделать? И королевская мантия не к лицу, если она чужая. Клариче посмотрела на себя с отвращением.

Она рывком вытащила из причёски костяной гребень и вдруг услыхала:

– О-о-о, не надо!

Лицо её озарилось.

– Дзани!

Клариче повернулась к нему. Кавалер Домино стоял в тени, без маски, смущённо глядя в пол. Их разделяла полоса света, падавшего из окна.

– Вы такая красивая, – робко пролепетал он.

– Где же вы пропадали, Дзани! – воскликнула сестра, подбегая к нему. – Я волновалась! О чём вы только думали и...

– Ну, ну, Клариче, – запричитал Дзани и по-настоящему растерялся, – я в первый раз в этом доме, ничего здесь не знаю. Одни зеркала кругом.

Он положил руку Клариче себе на ладонь, и в голосе его зазвучала горечь:

– А здешний кавалер вообще пускать меня не хотел. «Синьор, что вы здесь делаете, да в вашем возрасте...»

Он так похоже передразнил Чезаре, что моя сестра улыбнулась. Но глаза её были печальны.

– Враки всё, – покачала она головой.

– Меня спасло то, – продолжал Дзани, – что кто-то принёс письмо для вашего брата. Я сказал: «это я». Вот.

Он вынул из-за пазухи крохотный конверт и передал Клариче. Но сестра, вспыхнув от радости, не глядя положила конверт на стол.

– Наверняка от папы! – произнесла она так же твёрдо, как если бы прочла «Аве Мария». – Вы ведь видели его! Скажите, Дзани, как он?

Клариче взяла за руку Тень. На бледную длинную ладонь Дзани упал солнечный свет.

«Человек!» – подумала она с удовольствием.

– Жив, здоров, – бодро начал кавалер Домино, – только очень грустит. Вам бы поспешить, синьора... О-о-о!

Дзани отдёрнул руку. В тот самый миг взгляд его упал на зеркало. Он отшатнулся от Клариче.

– Что случилось, Дзани?! – пролепетала она. – Что-то с моим отцом или...

Клариче обернулась и увидала в зеркале самоё себя: высокую тонкую девушку в платье, слишком уж вычурном и тяжком для неё. А позади стоял Дзани, и такого выражения лица прежде не было у него. Какое-то время человек и Тень молчали, глядя на чужое отражение.

Наконец Клариче спросила очень серьёзно:

– Кого вы там увидали?

– Скьяри.

Моя сестра посмотрела на него с недоумением и страхом.

– Вы с ума сошли?! Дзани! Там, где вы, Скьяри в помине быть не может! Я вижу только вас.

– Нет, Клариче...

Голос Тени прозвучал совсем глухо.

– Я вижу лишь хозяина, того, прежнего.

Клариче совсем перепугалась, но со стороны могло показаться, что она сердится.

– Да опомнитесь вы, Дзани! Нельзя же увидеть то, чего больше нет?

Старик долго молчал, глядя на Клариче с изумлением. А потом... расхохотался. Смех его был высоким и странно походил на плач:

– Ох-хо-хо! А вы, Клариче, знаете господина Скьяри лучше? Немудрено, вы и меня, дурака, убедили в этом. А я рад был пойти у вас на поводу. Даром я прожил вместе с хозяином его жизнь?! Каждая его повадка, каждая складочка мне как родная! Честь и слава для всякой тени – её человек. Даже если это Скьяри. А-ха-ха-ха!

Дзани заходил по комнате в сильном волнении. А моя сестра застыла от ужаса.

– Лучше бы, лучше бы я тенью оставался при вас, а теперь, теперь-то я кто?

– Дзани! – пролепетала Клариче. Язык её не слушался. – Вы что же, с ума сошли? Ведь вы победили Скьяри! Прежнее прошло. Так что же вы не улыбнётесь? Чего же вам ещё?

Он резко остановился и посмотрел Клариче в лицо. И тогда сестра увидела, как плачет бестелесная Тень. Она охнула, но ничего не сказала. Дзани сорвал треуголку с головы:

– Чего же ещё! – воскликнул он. – Ну конечно, конечно, мне довольно и так! Кто я такой, в конце концов? Хотите посмотреть, чего мне недостаёт? Я покажу! Смотрите!

И Дзани глубоко вздохнул и вошёл в полосу света, зажмурившись. Но, к вящему своему горю, услышал вздох изумленья и радости:

– Дзани! Господи, какое счастье, Дзани!

Старик тряхнул головой и шагнул в тень.

– Вы не исчезли!

Он отвернулся и заревел совершенно по-детски:

– Да-да, вы что, издеваетесь надо мной, Клариче? Хорошенькое дельце, да? Вот это свобода! У меня ни тени, ни образа своего! Это вы... вы убедили меня, что Тень кавалеру не уступит, а что вышло?

Клариче хотела подойти к нему, но Дзани отступил.

– Но ведь вы никогда не бежали от боя, – сказала она, и собственный голос показался ей совершенно новым. Будто струна, которой ещё не касались, вступила в лад.

– Прошу, поглядите в зеркало снова, – прошептала Клариче, – вы увидите там кавалера, которого самый яркий свет не заставит исчезнуть. Я клянусь!

Она протянула руку и склонилась в глубоком реверансе перед Тенью. Дзани посмотрел на Клариче с тоскливым отчаянием:

– Вы что же? Не понимаете...

Он махнул рукой в сторону зеркала.

– Сами глядите. Вот. Видите? Отражение старого Скьяри стоит позади? Оно... навеки моё!

Однако Клариче не обернулась. Всё так же смотрела на перепуганную Тень. И земля плыла у неё под ногами так, словно канет вот-вот в темноту. Что-то страшное, немыслимое до сих пор и потому не находившее слов, стояло у самых уст.

Клариче вздохнула, заставив его отступить.

– Я не вижу никакого Скьяри, – повторила она упрямо, – там, где его нет.

Дзани вздрогнул всем телом, он уже хотел подать ей руку, как вдруг...

– Клариче!

Это я стучался к своей сестре. Признаться, исчезновение письма и таинственного вестника не тревожило меня так сильно, как поведение сестры. И я решил выяснить дело.

– Сейчас, Алонзо! Не шуми, я выйду, – взмолилась она и прошептала Дзани: – Дождись меня, я скоро приду! Обещаешь?

Но сама ответа не дождалась.

– Иду, Алонзо! – крикнула она.

Дзани только и слышал, как хлопнула дверь. Медленно он разогнулся и посмотрел на большое зеркало в деревянной раме. Приблизился. Шагнул в луч дневного света и...

– Отвратительно... – прошептал он, зажмурившись. – Тень старого Скьяри, Тень от тени. Тень от ничего...

Дзани открыл глаза, провёл рукой по морщинистой щеке и всхлипнул. А затем схватил со стола чернильницу и выплеснул её содержимое на стекло. Чёрное пятно немедленно поползло вниз, но даже оно не могло победить ни бесплотный образ, ни солнечный свет, заливавший комнату, заставлявший переливаться каждую вещь, пусть и самую обычную, как драгоценный камень.

Дзани задрожал всем телом. Кажется, вид осквернённого зеркала привёл его в чувство. Он выронил чернильницу. Та упала на ковёр.

Старик пошатнулся и припал к столу. Как на грех, пальцы в чернилах оставляли пятна на блестящем дереве. А хуже того, Дзани оставил грязный след на белоснежном конверте. Но сделанного не воротишь.

Он перевернул конверт. И замер. Сургучная печать показалась ему странно знакомой. И непонятное волнение поднялось в его душе. Будто письмо это предвещало внезапную радость после долгой горечи. Или горькую радость... Не поймёшь.

Промаявшись немного, Дзани не без содрогания освободил письмо.

Читать он не хотел, ибо знал, что это бесчестно. Но стоило только ему взглянуть на первую строчку, как остановиться было уже нельзя.

Дзани читал и читал. Негодуя, мучаясь и в то же время...

Вы же знаете, как тлеет надежда даже в самой чёрной тени. Что и говорить о такой Тени, где жизни больше, чем в ином создании?

О боже! Ведь если бы ещё хоть одну искру добыть от пламени жизни. Всего-то! И встать рядом с Клариче. Лицом к лицу.

38

Лицом к лицу

Только вот Дзани не подозревал, что, покинув комнату, Клариче залилась слезами. Да, да, самым постыдным и жалким образом, так, что даже я обомлел.

– Что случилось, дорогая! – еле вымолвил я, обняв сестру. – Кто обидел тебя?

Вопрос этот был дурацким; ужели Клариче не нашла бы, чем ответить обидчику? Но тогда что же? Я терялся в догадках. Уговаривал её, улещал, даже горничная Чезаре робко попыталась помочь мне. Но лишь когда старушка, ничего не добившись, оставила нас, Клариче тихо призналась:

– Как же так, Алонзо? Ничтожество мнит себя господином, а кавалер видит, что он... Нет, не могу! Не знаю, брат, как показать ему то, чего нельзя увидеть. А без этого всё напрасно. По свету ходит людская шкура, опустошённая до самого дна, а благородному человеку тошно взглянуть на себя. Честь, правда, благородство. А ему – Пус-то-та... Понимаешь? Пустота!

– Да что ты говоришь? Клариче...

Как ни было мне страшно, а всё-таки я возмутился:

– Это кому это благородство – пустяк? Кто не желает видеть и слушать? Ну, вытри слёзы! И скажи мне, о ком речь? Уж не о том ли грубияне в пёстром плаще? Ему всё объяснит моя шпага!

– Не смей! – разозлилась Клариче, ударила меня в грудь и тут же поникла. – Ты и не знаешь, Алонзо... Шпага тут не порука.

В её чёрных блестящих глазах застыло отчаяние.

– Потому что сколько раз ни пришлось бы одержать верх, победу всё равно справляют такие, как Скьяри. Кому сладко в любом создании честь растоптать.

– Тише, тише, – приговаривал я, а сам не на шутку встревожился; утихнув было, дурное предчувствие напомнило вновь о себе.

– Расскажи мне толком, что случилось? И... и не пересекалась ли ты раньше с господином Скьяри?

Клариче начала понемногу рассказывать. История получалась путаная и притом довольно скверная. Выходило, что сестра вызвала Скьяри на дуэль, а явился на бой под его именем и платьем невинный человек. Тот самый кавалер Домино, который биться не желал, пощадив её жизнь и душу. И вот этого-то благородного воина Скьяри жестоко оскорбил, не боясь ни мести, ни гнева Божия, объявив изменником и даже... чёртом.

Я смотрел на сестру и совершенно не узнавал нашу Клариче. Никогда прежде не отзывалась она ни о ком с такой похвалой, но никогда ещё не была столь безутешна. Раньше сестра не усомнилась бы в том, что честь можно защитить и смыть унижение.

«Только вот... Расколотое сердце не сделаешь целым, даже если поплатится негодяй», – говорила она с таким обречённым упорством, что я уже и не знал, о чьём сердце именно речь идёт.

Но тут я вспомнил рассказ Лодовико Скьяри, и у меня зародилась догадка:

– Уж не тот ли это лакей, похитивший у господина платье и шпагу?

Клариче резко толкнула меня:

– Это Скьяри – лакей! Нет, хуже лакея...

Но тут до меня донёсся голос моего друга:

– Алонзо, к вам гость, он ожидает в прихожей. И требует вас...

«Что за чёрт, – подумал я, – ведь никого не звал!»

А сам крикнул:

– Как зовут этого человека?

Ответ заставил нас остолбенеть:

– Синьор Лодовико Скьяри.

Даже я вздрогнул будто от холода. По собственной дурости я доверился человеку, которого лучше бы не знать. Он отправил меня на бой, дабы я отомстил за его обиды, а сам исчез. И теперь Лодовико Скьяри как ни в чём не бывало стоит на пороге.

– Убийца! – прошептала сестра.

Она хотела привычным жестом схватиться за шпагу. Но её рука повисла в пустоте.

– Ч-что? – еле вымолвил я.

Клариче взглянула на меня с тоской.

– Да, – вымолвила она, – это правда! Хоть и не докажешь... Как жаль, что я в женском облике! Но ничего! Спускайся, Алонзо, узнай, что ему нужно. Я скоро приду... Сам всё увидишь.

Ледяная решимость горела в глазах моей сестры. Но сама она казалась на диво спокойной. Чего нельзя сказать обо мне. Ибо только тут я осознал: бесконечное нытьё и жалобы Скьяри на юношу, что обидел его, не что иное, как... Ненависть.

И ещё не зная до конца обо всём, что случилось, я почувствовал: он мог это сделать. Голова у меня гудела.

– Оставайся здесь, Клариче, – сухо произнёс я, сражаясь с чувством подступающей дурноты, – если он, если хоть...

Но тут снова раздался оклик:

– Алонзо!

И я побежал вниз по ступеням лестницы, перепрыгивая их одну за другой. Это что же получается? Если Скьяри ослеплён ненавистью, то сделал её игрушкой и меня? Вынудил драться с собственной сестрой, но всё равно дрожал от страха. Не иначе, сам был тому виной.

Я остановился перед тем, как войти в прихожую. До меня донёсся перепуганный голос друга, убеждавшего гостя подождать ещё немного. Я с трудом сдержал желание выпроводить господина Скьяри пинками с чужого порога. Но, чёрт возьми, ему же и правда что-то нужно! И лучше уж знать об этом наверняка.

Глубоко вздохнув, я вошёл.

– Вы хотели меня видеть, господин Скьяри?

Я даже не поклонился. И голос мой был бескровен. Но непрошеный гость, чуть подавшись вперёд, склонил передо мной голову.

А когда Лодовико Скьяри посмотрел на меня, я испытал странное чувство. Его бледное красивое лицо показалось мне совершенно ужасным. Даже мёртвый мрамор, которому мастер дарует своё дыхание и тепло, становится человечен. И уже никто не помнит, что камень – это прах земной, так же, как мы. Даже сам мастер. И мягкость губ, и тонкий женский локон останутся прекрасными вовек.

А теперь представьте себе лицо, лишённое дуновения любви. Где каждая черта заострена до предела, будто на смертном одре.

И хотя господин Скьяри мне улыбался, не было ни тепла, ни притворства в его улыбке. Всего-навсего изогнулись губы. Лицо ни о чём не говорило. Оно было мертво.

– Синьор, я счастлив видеть вас в добром здравии после вчерашнего боя, – заговорил Скьяри.

Голос его тоже был лишён тепла.

– Не сомневаюсь, что Небо вас защитило. Даровало вам победу. Я же спешил к вам на помощь, как мог, но, на свою беду, столкнулся с одним негодяем...

Скьяри ненадолго замолчал.

– Когда подоспел к вам, уже не нашёл ни вас, ни чёрта близ Реденторе.

– Благодарю, – еле ответил я, – ваше беспокойство было напрасным. Как вы видите, я жив на следующий день после боя. Если бы умер – волноваться было бы поздно.

Чезаре не выдержал, усмехнулся, прикрыв рот рукой. Честно говоря, я ожидал, что Скьяри, по крайней мере, смутится. Но нет! Прямо и гордо, будто пришёл взыскивать долг, он уставился на меня.

– Я здесь не только ради вас, юноша, – произнёс Скьяри, плохо сдерживая раздражение, – есть ещё одно дело, оно касательно вашей чести... Но сперва ответьте, получили вы нынче письмо от госпожи моей?

Мы переглянулись с Чезаре. И вот как я мог сказать при хозяине, что письмо в его доме исчезло?

– Только что, – хмуро ответил я, – даже не успел прочесть. Но я не понимаю, что нужно от меня вашей даме. Мы ведь даже не знакомы.

– Не понимаете, синьор Фортеска?! – протянул господин Скьяри, и его губы вновь изогнулись в улыбке. – Жаль, жаль, а ведь это касается вашей чести... Помните ли вы, что самозванец взял у благородной женщины шпагу, которой нет цены...

– Припоминаю, – согласился я, убирая прядь со лба. – Каким же образом чести моей касается то, чего я не совершал?

– Он поклялся именем вашим её вернуть, – почти пропел Скьяри, заложив руки за спину, – и теперь, когда вы одолели самозванца, имя это свободно, но ещё не очищено. Готовы ли вы возвратить синьоре Грации её шпагу? Она у вас?

Я так и обмер. Мало того, что речь идёт о шпаге сестры; ещё и со мной говорят так, будто я обчистил прохожего на большой дороге.

– Это возмутительно, синьор, – рассердился Чезаре, – как можно взыскивать с человека за чужой грех?! И потом, дворянин – не мародёр, чтобы грабить побеждённых.

– У меня нет этой шпаги, – с трудом произнёс я. – И клятвы своим именем я не давал.

– Так что же, синьор...

Впервые в голосе Скьяри зазвучало что-то похожее на радость.

– Выходит, имя ваше продолжит жить отдельно от вас? Как Тень или призрак. Шпага, которой у вас нет, слово, которое не вы дали... А как без имени понять, что вы – это вы?

Господин Скьяри хрустнул пальцами и как-то сгорбился. В его равнодушных глазах промелькнул жадный блеск.

– Ну что? И недорого-то просишь за честь человека. Всего-то кусок закалённой стали! Довольно просто отдать его мне, а уж своей госпоже я передам...

– Говорят же вам! – не выдержал я. – Нет у меня этой шпаги. Считаете меня вором, будем биться, и...

– Мальчишка, – хмыкнул Скьяри, – сначала признайте, что ваше имя вам больше не принадлежит. За что вы драться-то будете? За честь ничего?

– А вы, господин Скьяри? Или вы думаете, что имя без чести стоит защиты!

Это была Клариче. Мы с Чезаре замерли перед ней. Мой друг учтиво поклонился. Я покраснел и посмотрел на сестру с молчаливым укором. Наверняка она слышала, как треклятый Скьяри отчитал меня, словно школяра!

«О-о-о, уходи отсюда, – взмолился я, – к чему тебе это? Не для твоих ушей».

Но самая страшная перемена произошла с господином Скьяри. Впервые на его бледном неживом лице проступил страх, такой явный и бесстыдный, что невозможно было обмануться. Клариче двинулась на него, и он отступил. Словно привидение увидал.

– Вы требуете шпагу, которую не вам доверили, которую не вы одолели в честном бою...

Голос Клариче звенел среди всеобщего молчания. Но не гневом и не страстью... Иное чувство, много сильнее и того и другого, пылало у неё внутри. Я не видел такого раньше. Не каждый день пламя нашей собственной души обретает голос. Это оно говорило в Клариче, так громко и надрывно, что было бы смертным грехом притвориться, будто ничего не слышишь.

И странно было видеть рядом два столь несхожих лица: юное, нежное моей сестры и опалённое, неживое господина Скьяри (бледность его теперь напоминала о пепле в давно прогоревшем костре).

– Чести вы жаждете? Зачем, господин Скьяри? Вы не пощадите её ни в ком! Так или нет?!

– Вы кто такая? – пролепетал Скьяри, запинаясь. – Ваше лицо... Почему вы смеете так со мной говорить? Я... я уважаемый человек!

– Это моя сестра, Клариче, – вмешался я, встав рядом с ней, – вы до сих пор были грубы, а теперь стоите перед дамой. Не забывайтесь, Скьяри.

– Вам знакомо моё лицо?! – улыбнулась с торжеством Клариче. Глаза её вспыхнули тем самым огнём, что в своё время поразил чернокнижника. – Вы его узнаёте? Немудрено. Схожи меж собой люди, рождённые под одной звездой. Вы же умеете считать и до восемнадцати, и до семидесяти. До любого числа, кроме своего. Так сосчитайте до двух. Ну же!

Я жду!

Скьяри уже не помнил себя. Вместо ответа он схватился за эфес, но мы с другом оказались быстрей. И я, и Чезаре выхватили шпаги. Клариче не дрогнула, осталась стоять.

– Это возмутительно! – заорал хозяин. – В моем доме угрожать гостям? Да ещё даме! Вон! За порог! И немедленно готовьтесь к бою!

– Нет, сперва со мной! – прорычал я.

Клариче молчала. Глядя на трясущуюся тварь, которая чудом сбросила ношу жизни людской, сестра не испытывала уже ни гнева, ни отвращения. Будь у неё шпага, рука бы не поднялась.

Только бесконечная печаль овладела её сердцем. Да, это существо – человек, но рядом с ним никто уже человеком себя не назовёт. Свобода от унижения не лечит. Каким-то образом он всё-таки победил свою Тень, пусть и оружием подлости.

Скьяри вовсю причитал:

– Почему вы позволяете так говорить? Девчонке?! Выходит, она смеялась надо мной? Она! Двуличная! Хитрая! Или я не дворянин? Или не могу мстить за обиду!

– Ещё одно слово, – заявил я, – и мы кликнем слуг и свяжем вас, как обычного буяна...

– А-а-а, чертовка! – завопил господин Скьяри. В мгновение ока он очутился у самой двери и выхватил шпагу.

– Хоть ты и женщина, а тебе это с рук не сойдёт! Украсть у меня Тень! Ну а как один старик пойдёт в расход за другого? За лакея – граф!

– Не смей! – закричала Клариче.

Я и мой друг бросились к Лодовико Скьяри, но было поздно. Трус распахнул дверь и помчался от нас, как заяц по улице, с прытью нечеловеческой. Чезаре побежал за ним, я хотел сделать то же, но услыхал голос Клариче.

– Стой!

Вид у моей сестры был такой, будто она сейчас упадёт.

– Не надо гнаться за ним, – произнесла она, меня обнимая, – не теряй времени, поспеши к делла Фрари! Там остановился нынче у полковника Басьенде наш отец!

– Скьяри знает?! – воскликнул я.

Сестра кивнула. Сомнений не оставалось. Не помню, как выскочил из дома и, добежав до пристани, кликнул гребца. Там же я встретил Чезаре, встревоженного и злого.

– Исчез, нечисть! – проворчал он. – Бес, что ли, в него вселился? Не пойму!

Сестра тем временем кинулась наверх.

– Дзани! – крикнула она, рывком распахивая дверь в свои покои, – Дза...

Крик застыл у неё на губах. Комната была безмолвна и печальна. И абсолютно пуста. Чернила давно стекли на ковёр, и в осквернённом разводами зеркале отражался город, умытый золотым предзакатным светом. А на столе лежал распечатанный конверт.

– Что я натворила? – пролепетала Клариче.

Вот оно, письмо от синьоры Грации! Её печать с изображением горящего факела была вскрыта. Само же письмо так и осталось лежать на столе.

Клариче принялась читать. Всё, как и говорил Скьяри: синьора Грация писала истинному синьору Фортеска, просила вернуть похищенную шпагу, лестью и правдой уговаривала посетить её скромный дом, дабы оградить честь юноши от всяких покушений.

«Нынче же вечером, – писала она, – вас будет ждать моя лодка у Марии Избавительницы. Приходите на закате. Жду!»

Клариче содрогнулась от омерзения. Взгляд её ненароком упал на зеркало. На обратной стороне письма было написано что-то ещё, какие-то каракули. Клариче перевернула лист и залилась слезами. Буквы перемежались с крупными кляксами. Но нетрудно было понять: речь идёт о пламени, из которого все мы вышли, и в каждой строчке повторялось кроткое «прости». А в самом конце неразборчиво и бегло, так, будто писало дитя, было нацарапано:

«Мне нЕт места рЯдОм с ТаБой».

39

Дзани решается

А где же тогда это место? Бедный Дзани! Откуда ему было знать, что человек, не гнущий спину, часто не ведает, где голову преклонить. Все сердца, все люди на свете – его, но сам он – ничей. Разве любить и быть свободным не одно и то же? Так чего ещё желать?

Но в глубине души, там, где я сам во веки вечные останусь мальчишкой, я могу понять Тень господина Скьяри. Его неутолимое желание быть для людей своим. А ведь каково же сиротство: знать, что тебя бросили в мир, как дотлевающий огарок, никем не согретый?! Ни строгости, ни милости, ни материнской любви. Только ради того, чтобы ты носил чужую тяготу!

Лишь тот воистину человек, кто сознаёт, чего лишён. И когда Дзани понял, то увидал, что оно было совсем близко. Со всеми, кроме...

Мерно стучались о причал привязанные лодки, волны перешёптывались возле деревянных бортов так, будто вторили бормотанию Тени, ставшей чересчур явной:

«Никогда не встречать Клариче. Никогда не видеть. Вообще! Никогда! Ничего!»

Кавалер Домино шёл по набережной Джудекки, не догадываясь, как рыдает Клариче над корявой строчкой в конце чужого письма. Его лицо закрывала маска.

В городе-празднике мерно танцуют огни. Незнакомец берёт незнакомку под руку. И кроме нынешнего дня и часа у них – ничего. Даже Время не может их обокрасть.

А над всем этим буйством, над вечными: «Поцелуй меня, голубка!» или «Когда возвратится жених...» плывёт неотступный и тяжкий колокольный звон.

И вот посреди карнавального веселья, поющего сотнями голосов о счастье, бродит призрак с беззубым ртом и трясущимися руками. Лишь бы вкусить мимолётной радости, которой он сам лишён, лишь бы...

Дзани стало противно до дрожи.

Представить, как это вывернутое наизнанку нутро господина Скьяри, изъеденное, несытое, всем и каждому открытое нараспашку и потому смешное, встанет вдруг подле неё... Невозможно! Сколько раз гибли счастье и радость, будучи только надкушенными, таяла, словно воск, поруганная красота... Не сосчитать! И только Тень знала про это.

«Я не пущу его к вам. Не пущу, не пущу, не пущу...» – упрямо повторял себе Дзани, зная, что изолгался до дна. Можно ли было выбросить Скьяри навек из души, оставив одну только искорку жизни, так же, как и его господин, воротив себе юность, отринул людское бремя?

«Так пусть уж он останется со мной! Не для тебя эта тяжесть, Клариче».

Как хорошо быть всего лишь тенью, жаль, что нельзя назад. То, чего один раз коснулось живое пламя, навек одухотворено.

«Чародей был прав, – думал Дзани, – я просто уголь, из которого поди ещё выведи огонь! Так и буду тлеть в теле старика, так и буду... Кому оно нужно такое пламя: ни света, ни тепла!»

Мимо шли и шли люди, которых он не замечал. Одни торопились домой, другие спешили из дому играть и веселиться. И сплетались воедино голоса и пение лютен. А мирская суета поневоле уступила кантате:

Только раз Дзани не удержался от искушения и посмотрел на своё отражение в воде.

Нелепое, тощее существо с длинным носом, похожим на клюв, уставилось на него. Но уж лучше это, чем Скьяри. Вечно слезящиеся глаза, лицо, изрытое хитрыми морщинами. Страшный призрак, проевший до дна себя самого. Ничего и никого вокруг не пощадивший.

– Я... – вздохнул Дзани, с удивлением отметив, что этот облик ему тоже постыл. – Зачем я только поверил тебе, Клариче?

Медленно, гулко и страшно зазвонили колокола церкви Спасителя.

Дзани уставился на огромный чёрный купол, вокруг которого небо пылало золотым огнём. На миг он поколебался. Надо ведь было сказать Клариче, что...

«Не скажу!

Брр... Что ни говори, а всё равно изогнутся губы Скьяри, мерзкие, привыкшие только к лести и чепухе. Бог знает, что разглядела она? Бог знает».

И сказать-то нечего. Разве только...

– Прощай! – прошептал Дзани, не сводя глаз с Реденторе.

Минувшее счастье ещё стояло рядом, его можно почуять, но нельзя увидать. Оно вот-вот испустит последний вздох.

Кавалер Домино медленно обошёл вокруг церкви Спасителя. Его родная стихия – тень ещё не потеряла власть над ним и могла укрыть его везде и всюду. Но надо было спешить.

Впрочем, я думаю, Дзани был не совсем прав: не внутреннее ли пламя мчит нас туда, куда сердце зовёт? Но о том пусть спорят учёные люди. К свету или к тени тянет больше, решать только человеку.

Но стоило Дзани оказаться вдали от людских взглядов и зажмуриться, как...

– Проклятие! – простонал он, срывая маску.

Снова, закрыв глаза, увидал Клариче! Нет, только не сейчас, когда уже решился, когда...

Вот только захочешь пропасть, истаять, как свечка, и тут же приходит Та, что никогда не сгорит ни в каком огне, и никакие воды Её не потушат. Нечестно! Что же это выходит? Даже в темноте нельзя укрыться. И некуда убежать.

И тогда Дзани зажмурился снова и представил ужасный огонь, из которого вышел.

«Больно!» – прошептал он и стиснул зубы. Затем открыл глаза. Правда, ему пришлось сощуриться.

– Удалось! – вздохнул Дзани и безрадостно улыбнулся.

Он стоял посреди зала, залитого обжигающим светом. Вокруг были зеркала. Часто моргая, будто только-только проснулся, кавалер Домино огляделся по сторонам. Отовсюду смотрел на него плешивый сухой старик в пёстром наряде. И ни души вокруг.

Неожиданно в тишине раздался голос:

– Вы снова пришли, господин Скьяри?

Дзани поневоле посмотрел вниз и увидел карлика, лицо которого походило на грецкий орех. Лакей синьоры Грации гадко ухмылялся.

– Я – Тень господина Скьяри, – произнёс Дзани, – вашей синьоре о том известно...

– Это всё равно...

Карлик говорил так, будто и впрямь настоящий Скьяри стоил для него не дороже поддельного.

Кавалер Домино не смог дальше сдерживать волнение. Он вспылил:

– Я – Тень господина Скьяри! Отведите меня к вашей госпоже! Я добуду тень для неё, если только это возможно!

В ответ молчание. Дзани почудилось, что зеркальный зал проглотил его слова. Ах, если бы от всего этого света так не кружилась голова и не дрожали колени!

– Идёмте! – бросил карлик и, ухватив край черно-золотого плаща, потянул Дзани за собой.

По щелчку безобразного лакея перед ними открылась дверь, и кавалер Домино вышел вместе со своим провожатым на мощёный двор, где возвышалась статуя дракона. Каменное чудовище высунуло язык, словно радовалось наступившей вечерней прохладе. Но Дзани заметил то, чего не увидала Клариче: на каменном щите под левой лапой дракона проступал еле заметно герб, стёршийся от времени. Так, что теперь ничего было не разобрать.

Дзани внезапно подумал; ведь когда-то в этом доме могла быть иная жизнь, совершенно не схожая с нынешней. Где были и смех, и горе, дети и родители. Вода, что утоляет жажду, и апельсины, которые можно съесть. А теперь даже слёзы каменного дракона иссякли.

Миновав мощёный двор, они снова вошли в дом. Двери из красного дерева распахивались одна за другой, салоны и кабинеты открывались, словно шкатулки, но... Ни слуг, ни лакеев. Казалось, огромный дворец вымер, но всё равно у Дзани было такое чувство, будто каждая вещь смотрит на него и посмеивается:

«Хи-хи-хи, какая гадкая плешь!»

«Ноги, что у цапли!»

«Нос величиной с кабачок!»

Всё равно как заявиться ко двору королевы в жалких обносках. Дзани положил руку на эфес шпаги.

Он потерял комнатам счёт, как вдруг перед запертой дверью карлик согнулся в низком поклоне. Дверь отворилась. И Дзани застыл на пороге огромного зала, где колонны уходили в пустоту.

40

Тень и «ведьма»

Кавалер Домино не сразу понял, что перед ним бальный зал. Всё переменилось совершенно.

Длинный стол был заставлен кубками, блюдами, драгоценными графинами, но кроме объедков не осталось ничего. На полу два ряженых карлика возились вокруг серебряной тарелки, сражаясь за жирную гузку.

Синьора Грация дремала в кресле. Среди всего этого запустения она казалась зачарованной принцессой. Дзани хотел окликнуть её, но, к счастью, этого не сделал. Потому как в следующий миг красавица открыла глаза, и тут же хрустальный кубок полетел оземь.

– Дармоеды! – взвилась она. – Ужели за свой хлеб я не могу иметь даже забавы?!

Шуты синьоры Грации кинулись прочь так быстро, как только позволили им короткие ноги и раскормленные животы. Грация наступила каблуком на осколки разбитого кубка.

– Ты?! – воскликнула она, взглянув на обомлевшего Дзани. – Зачем ты пришёл, старик? Снова!

Кавалер Домино так и не смог заставить себя поклониться. У синьоры Грации было какое-то странное сходство с его хозяином. Её точёная ледяная красота ни о чём не говорила, словно не ведала никогда эта женщина ни горя, ни радости и никакой ноши не касалась.

– Я пришёл предложить вам свою шпагу, – с трудом произнёс Дзани, стараясь не замечать издёвки, – свою службу...

Голос его сорвался, а женщина расхохоталась так, что едва не зазвенели графины и хрустальные кубки.

– Ты? Плешивый, гнусный старый чёрт! Да тебя лакеем не сделают в приличном доме! А говоришь, пришёл служить? Ты?! Скьяри!

Дзани в замешательстве не нашёл, что ответить. Смех синьоры затих так же внезапно, как разразился. Воцарилось молчание. Только осколки разбитого стекла хрустели под каблуками хозяйки.

– Я не Скьяри! – выдохнул он, наконец. – Я...

– Тень? – договорила за него синьора Грация и усмехнулась. – А чем ты не Скьяри? Как докажешь? Ну же, где твоя шпага? И какие слова! Можно подумать, это не тот клинок, что ты утащил у господина?

Дзани стоял мрачнее тучи. Недолго думая, он отстегнул свою шпагу и бросил её оземь.

– Вы правы, – тихо сказал он, – и всё-таки я не Скьяри!

– Так тебе и нечего предложить! – хмыкнула Грация. – Старый дурень! Меня не проведёшь, ты пришёл просить! Как некогда и твой хозяин. Что ж, хорош кавалер! Ноги трясутся, гудит голова, подагра скрючила пальцы! Какова воля без свежести? Не в радость?!

– Да! Нет. Я...

Дзани отвернулся, ища, что бы ответить. Лишь бы ведьма не видела, как он смятен.

– Тап, тап, тап...

Стучали каблуки по мраморным плитам пола. Издалека доносился мерзковатый смех шутов синьоры Грации.

– Будешь лить амброзию на лысую плешь до тех самых пор, пока не истаешь вконец! – с удовольствием протянула хозяйка. – Сам знаешь! Вино хорошо, пока оно не прокисло. Да!

Грация неторопливо приблизилась к Дзани, обошла его и презрительно бросила:

– Слушай! Я говорю с тобой, Тень, идущая вослед господину, забравшая себе сердцевину хозяина. Ты – юный Скьяри, вечно жаждущий очаровывать всех!

Кавалер Домино вздрогнул. Впервые, заглянув в лицо человека, женщины, он ощутил такой страх. Ведьма говорила уверенно и гордо, будто выносила приговор:

Грация хмыкнула:

– Кому же, как не душе, носить бремя жизни, усталости лет? Хочешь его скинуть? А на кого, если сам для себя последний грош? Кому-то приходится всё нести до конца!

В её словах не было даже яда. Только сухой смешок. Так снисходительно и кротко объясняют что-либо дураку, так иной пастор повторяет изо дня в день набившее оскомину поучение, пока мудрость не превратится в пошлость.

– Да послушайте, вы! – вскрикнул Дзани, хватаясь за голову. – Я ничего ещё для себя не просил! Я-я-я устал быть стариком, это правда. Но Скьяри я быть не хочу! Я добуду вам тень! Мне нужно знать, что это возможно.

Он резко обернулся к синьоре Грации.

– Вы ведь ещё хотите тень получить? Ну же!

Она отступила. Лютый гнев на мгновение вспыхнул в её глазах. Но потом угас столь же быстро. А Дзани, напротив, вспыхнул как порох:

– Да! – воскликнул он. – Ваш секрет давно известен. Не попрекайте меня чужим безобразием, не вините в том, чего я не делал! Я...

Дзани запнулся, стараясь не разрыдаться, как дитя, от безнадёжности и стыда. Он уже успел пожалеть, что заявился к ведьме: милосердия от неё ждать не приходилось, да и сам поступок был его господину под стать. Но делать нечего...

И Дзани выпалил на одном дыхании:

– Я отлично знаю, кто я такой! Вы правы, я не красавчик, не душка! И рожу свою видеть не могу. Так ужели я не хотел бы стать красивым и молодым?! Да, у меня нет другой тени, кроме меня самого. Всю грязь, порчу и тяжесть навьючили на меня, как на осла! Но знаете: проживу как-нибудь, лишь бы без господина. Я не Скьяри, от жизни я не бегу, но вы...

Тут Дзани ехидно усмехнулся:

– Если у вас нет тени, так, вероятно, и печалиться нечего. Все беды как с гуся вода. Не имеете, так и не будет. Счастливо вам оставаться! Без ничего!

Дзани отвернулся и сделал вид, что хочет уйти. Конечно, он знал, что его уже не отпустят. И ничуть не удивился, когда услыхал за спиной торжествующий голос:

– В моём доме меня никто не минует, господин Скуро! Все двери ведут ко мне! А вы к тому же сами пришли. Хотите разменять себя на ничто – милости прошу! В первый раз вижу, чтобы кто-то так жаждал сходить в огонь. И кто же? Тень!

Кислый смешок вырвался у синьоры Грации, и хозяйка добавила со злобой:

– Пеняй на себя, охальник! Скьяри и Свет?! Как же, как же! Хозяин не вынес, куда там тени его...

Дзани оторопело посмотрел на неё. Брр! До чего же сладко она говорила раньше! И теперь прекрасное лицо хозяйки не выражало даже гнева. Но было страшно смотреть ей в глаза; таким жадным и в то же время невидящим взглядом она уставилась на Тень, свободную от господина Скьяри.

– Что вы имеете в виду? – слабым голосом спросил кавалер Домино.

Синьора Грация взяла со стола канделябр. Теперь и старик и женщина, стоя друг напротив друга, могли видеть, что тени и правда нет ни у кого из них. И в этот миг Дзани понял: чертовка возненавидела его. Ещё бы! То, чего она не имеет и не может получить, нынче стоит перед ней, возвысив голос! Тень! Сама по себе! И нет над ней хозяина.

– Вы изволили насмехаться надо мной, синьор Скуро? – прошипела она. – Вы?! Сказали: «Оставайтесь без ничего»? А ведь, своего не имея, вы готовы последнее неразменное бросить в огонь!

Тут весь зал наполнился шипением, бормотанием, топотом десятков ног и писклявым хихиканьем, больше похожим на плач. В мгновение ока серебро на столе почернело, в канделябрах оплыли свечи, а в стеклянных кубках высохло вино. Огромный чёрный гад медленно и тяжело сполз с того блюда, где прежде возлежал остов молочного поросёнка.

Если бы Дзани был человеком, ему было бы много страшней. Но того, у кого не было ни лица, ни жизни собственной, угасанием не испугать. Много раньше он видел, как господин Скьяри высох, точно финик на солнце.

«А я финик и есть! – подумал с грустью старик. – Под стать всему, что здесь. Вот оно какое на самом деле! Хорошо, что Клариче меня не увидит больше!»

Вскоре от всего великолепия не осталось и следа. Только сквозняк заставлял трепетать живучее свечное пламя, задувая из всех щелей. И среди этого уныния, среди былой роскоши, пожравшей без остатка себя саму, раздавались голоса, нет, не людей, но духов. Не желавших расставаться с ушедшим.

– Красавчик, умница Скьяри!

– Как он хорошо придумал! Снова стать молодым!

– Ах, какой кавалер! Душка! Душенька!

Дзани стоял, не шелохнувшись. Он шмыгнул носом и уставился прямо в лицо Грации. Интересно, какова же тогда сама синьора? Впрочем, это неважно. Стоит закрыть глаза, и снова появится из темноты дивный образ чистоты и света. Клариче!

Кавалер Домино вспомнил, как раздавил сухой и холодный уголь. Кто знает, если ведьма раздавит его, может быть, грянет свет. Хотелось бы верить. И он улыбнулся своим мыслям.

41

Рассказ Грации

Синьора Грация пришла в бешенство.

– Негодный раб! Ты ещё смеялся над тем, что я не имею Тени. Да будь в тебе хоть искра чистого пламени, разве ты, ты посмел бы потешаться над моей бедой? У вас на двоих с господином ни капли благородства. Или я не дама? Не женщина? И слово моё не закон для всякого рыцаря? А ты позволяешь себе ухмылку. И лишь потому, потому...

Грация запнулась. Впервые (и это было ужасно!) её страшное надменное лицо тронула скорбь, так, что у Дзани вырвался испуганный вздох. Быть может, вероломная ведьма не так уж и не права.

Он уже собирался раскаяться, как синьора Грация заговорила вновь. Голос её был глух, словно ветер, гудящий в ненастную ночь на чердаках бедняков:

– Последняя прачка из Гетто, – произнесла прекрасная хозяйка, с ненавистью выплёвывая каждое слово, – кривобокая и худая, и та владеет сокровищем, которого вообразить не в силах. Она тепла, как собака, возле которой пригрелись щенки. А меня ничто не может согреть. Ни в чём нет проку!

Она стояла, тяжело переводя дух, а Дзани подумал, что он даже знает одну такую прачку. Гм... И почему только Грацию почитают красавицей? Она холодна, словно кусок стекла. Или, точнее сказать, как лицо Лодовико Скьяри. И впервые Дзани подумал о том, что же такое её красота?

Стоило Грации прийти в себя, как неподдельный гнев сменила привычная насмешка.

– А твой господин, изглодав под конец корку жизни, сломал себе зубы. Ничего толкового от него не осталось. Щепка старика, возомнившего, что ему восемнадцать, знаешь ли ты, что значит поистине быть молодым?

Молчал кавалер Домино. Не потому ли так убивался его господин по утраченному огню? Пламени удали и задора, желания и отваги, что говорило в нём, когда он молил о юности неведомый голос.

Но этой чертовке оно на что? Чего ей недостаёт?

– Не-е-ет! Не зна-а-а-ешь! – с едкой обидой продолжала дама. – Даже пламя только снаружи опалило твоего хозяина, выдув из него последние искры, как сор. Разве он мог сохранить хоть немного огня? Или даже им поделиться? Старик! И на пороге смерти вцепился в свою шкуру, словно пёс в обглоданную кость.

– Он обещал принести вам искру жизни! – догадался Дзани.

Сказать, что он был удивлён, это не сказать ничего. Впервые Тени довелось встретить кого-то ещё более обездоленного. Хоть и сочувствовать Грации было трудно.

Женщина скривилась.

– Обещал?! Обещал! – язвительно отвечала она. – Да что с него ещё взять, кроме обещаний? Сколько раз за день можно отдать жизнь до последней капли крови, честь и душу ради...

Тут Грация запнулась.

– Но слов никому и никогда не жаль. Можно ли ожидать подвига от людей теплохладных и сырых? О любви твердящих, но любить не могущих. Прошли времена... И второй юности быть не может. Одна роза дважды не цветёт. И то, что истлело, не светит больше.

Она презрительно посмотрела на Тень. Дзани сжался под этим взглядом, полным высокомерного превосходства.

Конечно, он понимал: глядела она на гнусную рожу Скьяри. Понимал и то, что так настойчиво алчет чужой любви до подвига, до муки адовой лишь тот, кто любить не может. И всё-таки глубокая уязвлённость звенела дукатом в каждом её слове. Разве не хороша синьора Грация, разве не стоит того, чтоб за неё проливали слёзы, сжигая себя без остатка?

Не в этом ли тайна её беспощадной красоты, что привлекает сердца людские? Так пленяет хлёсткая фраза в устах невежды, трубный глас и плеск боевых знамён, даже если зовут они на разбой. Порой, утратив сердцевину и смысл, вещи отжившие сохраняют прелесть. Да нет же! Становятся желаннее и дороже. Как глупая песенка, или бестолковая пьеса, или правитель, давно ставший тираном.

Но всё же Дзани сделалось очень стыдно. Вряд ли он когда-либо вернёт Клариче перстень, отданный на выкуп. А ведь единым махом отдала, боясь опоздать! И хоть бы раз пожалела, посетовала, что не избавила кого получше! О, куда этой даме до Клариче!

«Впрочем, и сам-то я Тень без лица!» – почти насильно напомнил себе кавалер Домино. И всё же...

Несправедливо! Если он и впрямь отцветшая роза, почему же тогда решился явиться сюда? Почему от пламени жизни его руки сделались совсем человеческими? Чем быть подобием Скьяри, уж лучше вовсе не быть.

И Дзани заговорил:

– Я не насмехаться пришёл. Велика ли вам беда, если слуга управится за господина? Со мной такое не впервой. И хоть я не Скьяри и никаких обещаний не давал, я ...

Дзани взглянул в лицо хозяйке и опустил голову:

– Всё исполню за него! Лишь расскажите, что надо сделать!

Синьора Грация удивилась. Ничего не говоря, она посмотрела на сморщенное старческое лицо и будто бы испугалась. Но вскоре справилась с собой.

– Что ты за Тень такая! Не терпится тебе исчезнуть! – певуче и мягко произнесла она обычным своим голосом, журчащим и нежным. – И на что тебе это? Ужели ты и впрямь похваляешься отдать то, что не удержишь? А коли удержишь, зачем отдавать?

Дзани понимал: нельзя медлить с ответом, но всё же замешкался. Просто прежде кавалер Домино не думал, что будет, если он в самом деле получит искру, которую божился добыть для здешней хозяйки. Мечтать он мог, а вот представить – нет. Если пламя пощадит его, сможет ли он войти в него третий раз?

Брр! Одно воспоминание об этом огне пугало Тень.

– Я бы хотел, – тихо признался кавалер Домино, – хотя бы коснуться снова пламени жизни. Я ведь всё-таки уже видел его. Разве оно кого погубило?

Грация расхохоталась:

– Нет, вы только поглядите! Думает, что в огне не сгореть можно?! Да ты и не знаешь, рухлядь, что каждый человек в нём горит, пока живёт. Оттого и угаснет однажды! А в ком нет огня, и тени не даст! Один раз увидал из-за спины господина и думаешь выстоять! Храбрец! Кавалер!

А вместе с хозяйкой гоготал незримый хор сквозняков и шепотов, скрипов и скрежетов, словом, всего, что ни мертво ни живо. Будто само запустение вдруг получило голос, только вот не ведало, что сказать.

– А если и сгорю, – крикнул Дзани, – вам-то что за дело? Был – и нет! Как всякий смертный!

Смех в одночасье замер. Словно ни в жизнь не слыхала бесплотная, лживая небыль подобной дерзости. Даже Грация нахмурилась. Нет, если всякая тень возомнит себя вправе повершить хозяина...

– Что ж! – произнесла она вкрадчиво. – Хочешь – ну так будь по-твоему. Идём!

Синьора Грация высоко подняла канделябр. И шуршание, и ворчание полетели со всех сторон.

Медленно женщина проплыла через бальную залу, сама словно язык красного пламени. За ней, стараясь не отставать и притом не наступать на её длинный шлейф, шёл долговязый Дзани.

По мановению руки синьоры перед ними распахнулась дверь анфилады, холодной и тёмной, словно колодец. Но едва рыжеватый свет свечной озарил первую из комнат, как у Дзани вырвался вздох.

Он узнал комнату медных птиц. Конечно, теперь она показалась ему заброшенной, тихой и пустой, но, когда на клетки падал свет, было видно, как птицы переминаются на жёрдочках, чистят перья или спят, спрятав голову под крыло.

«Они тоже живые! – с ужасом и тоской подумал Дзани. – Но никто никогда не узнает о том».

Возле одной из клеток он задержался. Маленькая птичка смотрела на него умными печальными глазами. А что, если незаметно откинуть крючок?

– Синьор Скуро! – окликнула его Грация. – Вы уже передумали?

– Иду, иду, – протянул Дзани и, стыдясь, отвернулся от птицы.

Неожиданно поднялся такой щебет и писк, что кавалер Домино перепугался не на шутку и нагнал Грацию в три прыжка.

– Что вы наделали, старый дурень! – рассмеялась она. – Одной посулили волю и не открыли. Теперь все сойки набросились на соловья. Думают, их не освободили из-за него!

– Да как же это? – воскликнул Дзани и обернулся.

Тут же среди птиц воцарилась тишина.

– А вот так, – хмыкнула Грация, – там, где кто-то один свободен, остальным ещё горше в плену. И пока никто не вырвался. Не отставайте, а то с ними окажетесь.

Дзани покорился. Опустив голову, словно нашкодивший мальчишка, он понуро поплёлся за хозяйкой, стараясь не смотреть по сторонам. Но вслед ему долго ещё доносилось одинокое пение соловья, певшего человеческим голосом:

Дзани шёл и шёл. Когда песня умолкла, он пожалел об этом. В безлюдных покоях стало ещё более бесприютно и сиро.

Пламя свечей не разгоняло окружающий мрак. Напротив, он будто сделался совсем неотступным и липким. Очертания предметов было не различить, или они преображались до безобразия.

Так, в зале, где бил фонтан и висели шпалеры с изображением чудищ, морды драконов показались Дзани совсем уж людскими. Такими же сморщенными и по-человечески некрасивыми, как его собственное лицо.

И едва только алый отсвет падал на шпалеры, как чудовища вздыхали:

– Пить!

«Кто по собственной по воле от алчбы вкусит неволи...» – вспомнилось Дзани. Не это ли он собирается сделать? Пойти в услужение ради...

Да! Как ни тягостно было слышать драконий плач, отвращение сменилось жалостью. Ведь и у него нет выхода. Негде взять то, чего не имеешь, разве только пойти просить у имущих. Каково это – вечно смотреть на источник, который высох? Видеть жизнь, которую не вкусить?

Дзани прекрасно знал.

– Не отставайте! – прикрикнула на него Грация.

Кавалер Домино ускорил шаг, но за спиной услыхал всхлип:

– Вернись!

«Постараюсь», – подумал с грустью Дзани, толком не зная, куда и его заведёт жажда человеческой жизни.

Конечно, он не обернулся. Чего доброго, вместо драконьей морды отвратительная жадная рожа Скьяри поглядит на него!

И вот, дойдя до последней комнаты в анфиладе, там, где дремал в полумраке зачарованный сад, Грация остановилась. Скудный свет не мог озарить кроны неживых деревьев, листва которых оставалась чернее самой темноты. Зато плоды сверкали во мраке ярко, словно искры.

Лицо прекрасной хозяйки, освещённое алым огнём, сделалось совсем страшным.

– Птица сказала вам правду, – произнесла ведьма, и рот её растянулся в улыбке, столь похожей на бескровную ухмылку Скьяри, что Дзани вздрогнул.

Последние слова Грация будто выплюнула.

«Вот оно что! – подумал Дзани с негодованием. Он уже видел такую ненависть ко всему молодому и чистому у господина Скьяри. Это она заставила его прошептать: «Каждого угашу!»

«Ах, чертовка, – безмолвно выругался кавалер Домино, – где ты, там всегда будет только плесень, а ты даже не видишь этого!»

– Вам стоит знать, – продолжала синьора Грация, – что через одни врата люди входят в мир, покидают через другие. И если последний из благородных маркизов ушёл через Закатную дверь, затворив её за собой, то поныне открыты врата Рассвета, через которые дети должны войти в мир. Законные господа земли и прошлой славы.

Хозяйка кисло хмыкнула:

– Только вот задержались они в пути, и вотчина их навсегда пребудет пустой. Тщетны без них голоса пророчеств. Само Время не в силах воскресить то, что мертво, а Любовь привести сюда небывалое раньше. Поумирали в своих колыбелях наследники-принцы, а вельможные дочери увяли, словно цветы. Никого не осталось. Только я...

– Я-я-я! – запели вместе с Грацией невидимые духи и сквозняки. А хозяйка вытянулась струной. Была она впрямь королеве подобна. Только вокруг неё мёртвый сад и бестолковый лепет не то восхищения, не то несказанной тоски.

Содрогнулся Дзани. Верно, и тенью не могло быть это создание, ведь никакая тень не обрадуется, коли пламя чужое угаснет.

Видя его замешательство, дама пропела, тонко и сахарно, словно десяток хрустальных колокольчиков зазвенело разом:

Так ничего не смущается тать ночной, зная, что некому уличить его. И кавалер Домино признал: обманщице незачем с ним чиниться. Скорее всего, он уже не покинет проклятый дом.

– Пустая корона опустилась мне на чело, – похвалялась нечисть. – Все сокровища, скоплённые понапрасну, все диковины прежних господ по праву мои. То, чего не видать ни торговке, ни лодочнику, то, о чём только можно мечтать на земле. Но даже капли вина нельзя ощутить без капли тепла человечьего. А ведь я знаю, есть и такое, рядом с которым всё сущее – вздор. Такое, ради чего можно всё на свете оставить. От него загораются щеки у бледных невест. О нём день и ночь поют молодые повесы. Я хочу, я...

Она захлебнулась, не в силах совладать с той алчностью, которая и на исходе пиршества требует ещё и ещё.

– А теперь слушай или пеняй на себя... старик! – прошептала хозяйка, медленно приближаясь к Дзани.

– Ток, ток, ток, – стучали её каблуки, точь-в-точь маленькие копыта. Да нет же, копыта и есть! А лицо чего стоит! Рот точно прорезь, а в глазах ни капли тепла, только блеск стеклянный. Ни дать ни взять никакая не женщина и не колдунья, а самый что ни на есть сущий черт! Тот, которым пугают детишек актёры и сказочники, о коем твердят старики с высоких кафедр. Но теперь это всё далеко.

Одно дело карнавальная площадь, полная пёстрого народа, пения и смеха, и совсем другое здесь...

Вот уж невидаль поселилась на запустенье! На славе и счастье былом окрепла и требует, чтоб её, жизни и пощады не ведающую, почитали как человеческую дочь. Такую, как...

У Дзани перехватило дух, он отступил и впервые пожалел, что всё это затеял. Добыть уголь жизни для Клариче было счастьем. Но как поставишь вровень с ней эту особу?

Грация подняла канделябр так, что пламя свечей окрасило алым перекошенное лицо Тени.

– У Врат, что ведут в страну Рождения, – сквозь зубы произнесла Грация, – стоит неусыпный страж и требует к ответу каждого, кто жаждет заглянуть туда, откуда пришёл. Что ж такого? Ведь всякой природе свойственно обновление, и весна приходит на землю не один раз.

В голосе ведьмы зазвучала неприкрытая горечь.

– И тот, кто хотя бы увидит сияние Рассветной страны, стряхнёт бремя лет, хотя и духа в себе не удержит.

– Ток, ток, ток, – стучали копытца по мраморному полу.

Грация обошла вокруг Дзани, не без удовольствия глядя, как он растерян. И впрямь, худой оказался подвиг. Совсем не таким представлялся он Тени.

– Твой господин, синьор Скуро, волей, отчаянием, силой жажды своей умолил стража отворить врата для него. Только огня испугался. Чем убедишь стража ты, в мир не званный, матерью не рождённый, не знаю. Но если убедишь...

Канделябр задрожал в руках Грации. Теперь, когда за спиной ведьмы была анфилада зачарованных комнат, Дзани был вынужден пятиться к последней из дверей, где поджидало его то самое, чего он боялся и ждал.

– Ток, ток, ток, ток, – всё быстрей и быстрей стучали каблуки-копытца...

– Знай, – прошипела Грация, – что никакая ложь того пламени не вынесет. Не вздумай лукавить. А если попробуешь удержать то, чего себе не оставить – вовеки пребудешь ни мёртвым ни живым! Печальной тенью, что плачет о былом. Таким останешься. Здесь. Со мной. Согласен?

И глядя на искажённое алчностью лицо Грации, Дзани подумал с усталостью, что грозит ведьма без толку. За свою глупость он сейчас расплатится сполна. И, вероятно, сгорит. Право слово, человек, который служит чёрту, ничем не лучше нечистого. Что уж говорить про Тень!

Зато самый лучший поступок его останется только Клариче. И больше никому. За это и сгореть не жаль!

– Согласен! – выдохнул Дзани и хотел уже толкнуть тяжёлую дверь, но она сама отворилась перед ним.

И, согнув спину, старик пропал в непроглядном мраке.

42

Страж Рассвета

Сначала Дзани показалось, что он снова нырнул в густую прохладную тень.

Страшная колдунья осталась позади. Она не войдёт за ним туда, где нельзя лукавить. А лгать Дзани было незачем; только недавно даже солнечный свет обнажал его до конца.

Однако что за комната! Даже если закрыть глаза, темней не станет. Будто и не было тут в помине зеркал и десятков свечей. И если можно представить себе такое небо, на котором никогда не горело ни одной звезды, то эта комната весьма на него походила.

Дзани глубоко вздохнул и закрыл глаза, силясь в последний раз увидеть ту, что поручилась за него именем и головой. Но воображение отказывалось повиноваться.

Неожиданно негромкий, но твёрдый и какой-то тяжёлый голос спросил:

– Кто ты такой?

Дзани вздрогнул, открыл глаза и на шаг отступил.

– Кто? – повторил голос.

– Я – Дзани! – выкрикнул кавалер Домино и тут же прибавил, боясь допустить оплошность. – Бесплотная Тень.

– Зачем ты пришёл?

– Я... я... я...

Тут Дзани стало страшно по-настоящему. Любой ответ, какой ни назови, покажется лукавым. Ведь не для того, чтоб услужить ведьме, он пришёл, на самом деле? И притом даже искру живого огня не в силах оставить себе! Не в поисках ли собственной жизни, нерастраченной, чистой, явился он сюда, совсем как его господин? Ах, пропади всё пропадом! И так, и эдак скверно!

– Зачем? – повторил голос чуть тише.

Дзани облизал сухие старческие губы.

– Я хочу коснуться пламени, из которого вышел, открой мне дорогу туда, где...

Но голос его перебил:

– А разве не от чужого огня ты горишь? И не родился, и не рос, и бремени своего не носишь! Так почему же ты рвёшься туда, откуда не вышел?

Ни упрёка, ни гнева. Как спорить с таким? Это была чистая правда. Дзани вспомнил слова чародея: «Уголь ты, и нет от тебя ни тепла ни света». Его затрясло. Ужели напрасен был выкуп Клариче, а сам он зря отказался от собственной тени?!

– Да, я... я...

По старческим щекам покатились слёзы.

– Я не родился, не рос. Но ведь и во мне есть пламя, а значит, я живой. Да, я не сын, я раб и пёс плешивый, но разве я виноват? Ни радости детства, ни тепла первой любви! Что это за жизнь такая? О-о-о!

Старик закрыл лицо руками и горько заплакал. Так всё и закончится, бесславно и тихо, теми же словами, которые некогда произнёс его господин.

– Я тоже живой, – шептал в отчаянии Дзани, – я тоже... Неужели есть какое-то иное пламя жизни, не от вашего огня? Ведь и Скьяри был человеком, рождённым, лелеянным. А во мне его искра подо всей этой сажей. Сжальтесь хотя бы над ней!

Ответа не последовало. Это было хуже, чем все подземные голоса, все раскаты грома на свете.

Дзани не мог унять омерзительную дрожь в коленях. Он медленно и с трудом разогнулся, опустил руки... и замер.

– О-о-ох! – вырвалось у него.

Тонкая бледная нить, похожая на полосу рассвета, прорезала комнату, и в неё ворвался свежий, бодрящий ветер.

Дзани вдруг осознал, что зеркального зала больше нет. А кругом бескрайний простор, и с каждым мгновением всё ярче и ярче разгоралась заря над горизонтом.

Это было так прекрасно, что у него захватило дух. Точно такой же рассвет он видел, когда плыл в лодке с острова Джудекка вместе с Клариче. О, хоть бы это не кончалось никогда! Даже если придётся сгореть, свет стоит того, чтобы его видеть! Какой дивный прощальный подарок. Откуда-то, издалека или вблизи – не поймёшь, доносился шёпот волн, но... Где же море?

Как зачарованный, Дзани пошёл навстречу заре. Солёный ветер трепал седые пряди на висках, и это было восхитительно.

– Ах! – вскрикнул он, когда ему показалось, что... Да нет же! Весёлая волна и вправду лизнула носки его башмаков.

– Да какого пса! – выругался кавалер Домино, и тут...

Из-за горизонта, в невообразимой дали показалось солнце. И оно было гигантским, не красным, а белым, как огромная лилия, как фасад мраморной церкви в летний день.

Дзани зажмурился, но скорее от страха, а не от боли.

– Стой! Подожди! – закричал он в ужасе. – Ведь не могу я так! Я не сказал! Прав ты. Ведь я и собственной искры удержать не смогу. Я обещался отдать её! Солгал я... А ты...

Тут неожиданно долетел до него исступлённый крик:

– Что ты наделал, трусливый раб! Мог взять и не пошёл, на пороге остановился! Мне даже искры не добыл и теперь сам зазря угаснешь. Непокорный! О-о-о!

Крик сменило глухое утробное рыдание, будто разом заплакали все драконы в зачарованных комнатах. Но потом стихло и оно, растворившись в мирном лепете волн и чаячьем говоре.

И голос глубокий, словно рокот моря, и чистый, словно хрусталь, не человеческий и не призрачный, произнёс:

– Да, ты солгал!

Дзани, как мальчишка, опустил голову.

– Тот, кто чужую искру сберёг, как свою, не угасил, а сделал пламенем – не раб. Тот, кто, обретая, отдать не боится, свободен. Так почему ты говоришь, что ты не сын?

Свет меж тем разгорелся так ярко, что, даже зажмурив глаза, Дзани не мог его вынести.

– Я... я, я, – лепетал он, часто-часто моргая, стыдясь поднять голову.

– Иди ко мне!

Никому иному, кроме Солнца, не мог принадлежать такой голос. Вздох сорвался с пересохших губ старика. В следующее мгновение неведомая сила едва не сбила его с ног.

– А-а-ах! – закричал Дзани, чувствуя, что могучая волна увлекает его за собой навстречу заре. И никто бы не смог устоять.

Он поднял голову и взглянул в последний раз в сторону восхода. Целое море света хлынуло на него, будто радуясь такой добыче. Дзани исчез, словно перстень, брошенный Дожем в глубины морские.

А потом свет померк. Снова ослепительное сияние сжалось до тонкой полоски. И в тёмной комнате не осталось никого и ничего.

– Безумец умер, – произнесла над этим запустением хозяйка, – даже не родившись. Он так хотел жизни, что и тенью быть перестал! Воистину, повершил своего хозяина!

Тихий хор сквозняков завыл собачьим воем. Медленно, будто опасаясь неведомо чего, Грация, согнув плечи, вошла в зал, где прежде творились великие чудеса. Но только печальный призрак женщины плыл в зеркалах, и красноватые огоньки свечей, горящих на канделябре, смотрели на неё отовсюду, точно крохотные глаза, но света не давали.

– Пусть это послужит уроком, – вещала Грация пустоте. – Такой трусости, такого вероломства, клянусь Гекатой, я не прощу и через сотню лет!

Канделябр дрожал у неё в руках, голос звучал надтреснуто и слабо. Уж на что был слуга, раб из рабов, своей жизни не имеющий. И тот предпочёл сгореть. Сгореть, но не подарить ни единой искры её особе. И теперь ничего с него не взыщешь и никак не отплатишь ему.

Неожиданно лютый грохот прокатился по комнате. Задрожали зеркала в своих рамках, драконы заревели «Пить», и птицы в клетках подняли переполох.

– Дзани! Дза...

Человеческий крик, непрошеный, резкий, оборвался на полуслове.

На пороге зеркального зала, сжимая в руках шпагу, раскалённую добела, стоял юный синьор Фортеска. Тот, кого ранил Скьяри отравленным клинком, кто умирал, но не умер. Тот Алонзо, что был на самом деле Клариче.

43

Тень Клариче

Так и досужий слух иной раз становится былью. Разве не может раздвоиться один человек? Конечно, может. Вы же не думаете, что моя сестра так и осталась рыдать?

Спросите лучше горничную Чезаре; старушка отправилась проведать девушку, но встретилась на пороге с молодым синьором. Глаза у него были заплаканы.

– С дороги! – воскликнул он и пустился бежать по лестнице, не обращая внимания на испуганные крики: «Да кто вы такой? Почто ты взялся, чёрт, на мою голову!»

Клариче не слышала ничего. Уже на улице, сбивая с ног прохожих, она не оборачивалась на грубую брань. И не думала о том, что на щеках мальчишки до сих пор блестят нелепые девичьи слёзы.

«Боже мой! Если для того, чтобы перестать быть Скьяри, надо войти в огонь, напрасна будет моя порука. Милость, честь, отвага... Какой во всём смысл, если человека нет? Тебя – нет?!

Да как же ты мог так забыться? Разве Скьяри способен кого-то пощадить или избавить! Можно ли голову за него заложить?»

И чем больше сестра думала об этом, тем страшнее ей становилось. Что, если Дзани ушёл не от горя и не от стыда за себя? Что, если так мучается всякое чистое пламя, запертое под сырой и гнилой корой? Бьётся, пока не погибнет или не воссияет, но как ни грей, ни утешай – не удержишь его. И собственные слова, сказанные недавно, показались Клариче лживыми до тошноты.

«Почему ты не стал меня слушать? – негодовала Клариче. – Я-то прислушалась к тебе! Благородный человек считает себя Тенью! Да будь он трижды светел, но тенью останется, в конце концов. Что ты наделал, Дзани... Что ты...»

У Марии Избавительницы поджидала синьора Алонзо Фортеска лодка с молчаливым гребцом. Увидав Клариче, он остолбенел и едва не поднял лютого крика. Но моя сестра схватилась за эфес и, не обнажая клинок до конца, показала ряженому, как сверкает лезвие.

– Плыви! – холодно велела она, и безликий гребец не посмел прекословить.

А когда лодка ударилась о причал, никто не встретил у дверей Клариче. Окна проклятого дворца были черны и пусты, как прорези масок. А двери, тяжёлые, разбухшие, не желали поддаваться.

– О-о-от-крой-ся! – кричала Клариче, колотя по упрямому дереву.

Будто целый век никто не входил и не выходил. Но внезапно дверь отворилась, и сестра провалилась внутрь безмолвного дома.

Молчание и затхлость встретили её. Клариче стояла, тяжело дыша. В огромных зеркалах, как в мутных озёрах, плясали блики свечей. А в глубине зала горел живой колючий огонь, и какая-то фигура, согбенная, дрожащая, смотрела в зеркало, высоко подняв канделябр. Была она столь безобразна, что походила просто на ворох старого тряпья.

Красные отсветы пламени бежали от неё во все стороны, но тени у существа не было.

– Дзани! – закричала Клариче. – Дза...

Никто не ответил, только странное создание вдруг обернулось и посмотрело на неё. И сестра увидела перед собой Грацию, прекрасную, гордую, как прежде. Будто всё убожество только почудилось Клариче. Или синьора лишь на миг приоткрыла свою изнанку, не чая, что её застукают.

– Синьор Фортеска! – пролепетала она так, что едва ли можно говорить слаще. Казалось, голос её звучал не один, но сотни колокольчиков подпевали ему из ниоткуда.

– Вы явились вернуть мне долг! Славно, славно! Человек вы, может, и ложный, а слово ваше – истинно.

– Где он?! – выдохнула Клариче.

– Кто?

Каблучки хозяйки медленно и глухо застучали по плитам пола.

Ток... ток... ток...

– Так вы пришли не шпагу отдать, вы за чужой тенью явились! Да ещё и беглой! Толку вам в том! Совсем верности не стало: к чужому рабу отнеслись по-людски, а он...

– Где? Отвечай!

– Всё добро позабыл, лишь бы стать господином! – сказала хозяйка с лёгким укором. – Вы, скверный, негодный мальчишка! У самого рыльце в пушку, а с меня – чужую тень требуете! Ай-ай! А по какому праву?

Клариче плохо понимала, что делает. Она подняла шпагу.

– Хватит оскорблений, – глухо сказала она, – легко вам было глумиться над беззащитным человеком? По какому праву вы требуете от других подвига, который ни в жизнь не понесёте? Огнём вы жаждете испытывать людей, а в благородном воине...

Голос Клариче сорвался, с трудом удержав готовый сорваться всхлип.

– Растоптали самую честь, самую сердцевину, синьора! Я вас не прощу. Вы, вы ответите мне... Такие, как вы, говорить о благородстве не до...

Клариче понимала, сколь пустой и жалкой кажется её угроза. Перед ведьмой стоял всего-навсего зарёванный мальчишка, умоляющий, чтобы ему вернули друга. И проще было сдвинуть скалу, чем просить о справедливости существо, что не ведало пощады. Но так ли важно, глупо или умно мы говорим, для пламени, которым освещается всякое сердце?

– Опустите клинок, синьор Фортеска! – с презрением сказала ведьма. – Хотите взыскать за обиду – взыщите с себя! За кого вы мстить собираетесь? Как Скьяри пожелал вкусить лишний раз молодости, так и слуга его ударился вслед, махнув рукой на вашу милость! Лишь бы заделаться юным красавчиком! Куда хозяин, туда и тень! Это вы ничтожество за человека приняли!

Клариче задрожала от гнева. Да нет же, от чувства, сильнее, чем гнев.

– А вам всё едино, синьора?! Что человек, что шкура?! Мольба обездоленного и блажь того, кто никак не нажрётся? Слепы вы, в самом деле? Или просто глупы? Или, своей тени не имея, решили чужую извести!

Грация вздрогнула. Пламя свечей из алого стало вдруг багровым. Хозяйка смотрела на юного воина, отвергнувшего её, не мигая, с такой испепеляющей ненавистью, что у Клариче захватило дух. Лишь тонкие ноздри хозяйки часто-часто раздувались, лицо оставалось неподвижным, бесчувственным. Вот она, вечная алчность к тому, чего не удержишь, что даётся всякому лишь один раз.

Клариче вспомнила невесёлый праздник в доме Грации, когда непрошеный смех помог прогнать наваждение. Но только сейчас было уже не до смеха.

– Я слепа?! Я? – вскрикнула женщина, и голос её утратил всякую сладость. – Глупец! А тебе ли не знать, что лишь человек движим своей волей, тень – чужой. И живёт не по своей мерке. Ты и не видел, как явился раб просить у меня доли господской. Мол: «Что бы ни было со мной, а повершу хозяина... Пусть и придётся сходить в огонь».

– Что ты ему сказала? – слабым голосом вымолвила Клариче. Шпага едва не выпала у неё из рук.

Грация растянула в усмешке рот:

– А то же, что и Скьяри! Правда, Тень не лучше хозяина: от господина толку не было, и тень его даже искры унести не...

– Змея!

Клариче уже не помнила себя. Она набросилась на ведьму, но тут случились две странные и страшные вещи. Клинок, ложь обнажающий, ослушался Клариче, звонко ударился о золото канделябра и отскочил. Но даже такого удара было довольно, чтобы из-под рукавов синьоры Грации показались сухие безобразные руки с ногтями сродни птичьим когтям.

Грация вскрикнула и оттолкнула Клариче. Уже очутившись на полу, моя сестра поняла, отчего чертовка кричит. Клариче не успела подняться на ноги и схватить шпагу, как услыхала над собой:

– Ты – женщина! Девчонка! Так, так!

Проклятие! Шляпа, упавшая у неё с головы, лежала тут же на полу.

– Да! – крикнула моя сестра и, призвав в мыслях Мадонну, снова встала против ведьмы. Клариче трясло. Возможно, пожелай она убежать, ноги бы ей не подчинились. И мужества у неё уже не осталось. Только тоска. Если нельзя ничего защитить, то и бежать от зла смысла нет. Лучше уж видеть его. Вот так, стоя лицом к лицу. И Клариче заговорила:

– Я сестра-близнец Алонзо, единственная дочь и первенец старого графа. Я – Клариче! Смотри на меня, нечисть! Это я твоим наущением билась против чёрта у Реденторе, но бес меня пощадил. Я победила в игре, где честь была ставкой. Я умирала от ядовитого клинка твоего лакея Скьяри. Но Дзани не дал мне угаснуть. Где он?

Сил у моей сестры почти не было. Она знала, что худшее не сказано ещё. Но, взглянув на Грацию, Клариче увидела на вечно неподвижном лице ведьмы смятение.

– Так, значит, и-из-за тебя? – прошептала Грация, и канделябр выпал у неё из рук.

Она закрыла высохшими руками прекрасное лицо и глухо завыла. Совсем как безумная старуха, которую видела Клариче как-то раз на церковной паперти.

– О-о-о! Худой обломок негодного человека, бесплотная тень! Тот, от кого даже хозяин отрёкся, выходит, меня обманул. Ну откуда бы взяться живому огню в таком человеке! Проклятый род! Любви жаждущий, но любить не могущий! Пока не лишатся собственной шкуры. О-о-о-о-о!

И вместе с ведьмой завыли все сквозняки и заплакали в зачарованных комнатах все пленные твари.

Но Клариче не стало даже страшней. Просто огромная тяжесть легла ей на сердце. Потому что она поняла: и ведьма на свой лад оплакивает Тень, хоть и не ведает к нему жалости. Так всякий, кто жаждет власти над другими, однажды понимает, что нельзя уловить самую суть человека.

Только вот у Клариче уже не осталось слёз.

– Девчонка, что даже облик женский отринула, – прошипела ведьма, – и та...

Грация в бессилии опустила руки, похожие на узловатые ветви, и посмотрела на мою сестру.

На полу догорали свечи. В их тусклом свете лицо Грации показалось Клариче осунувшимся и неживым.

– Знаешь ли ты, дура, – произнесла ведьма, подавшись вперёд, – что своими руками ты погубила Тень! Да! Внушила ему, что он человек, а бедняга поверил. Опалила огнём человеческой жизни, не ему предназначенной!

– Неправда! – вспыхнула Клариче, чувствуя омерзительную слабость во всём теле. – Он живой, он подлинный, он... Замолчи!

Клариче пошатнулась.

– Ток... ток... ток.

Грация медленно приближалась к ней.

– Никто так не жаждет жизни, как нищий, коему она улыбнулась. Иным лучше вовсе счастья не знать. А теперь, когда он сгорел, кого винить будешь? Брось шпагу.

Клариче и впрямь не могла больше поднять клинок. Она отступала.

– Ток, ток, ток, – стучали по мёртвому камню каблуки-копытца. На полу потухла одна из свечей.

– Жестокая девчонка, – проговорила Грация, – а что подлинного в тебе? От чужого имени дала ты клятву, что не оставишь себе мой клинок? А разве сказали её не твои уста? Ужели тебе не жаль и чести братней? Как не жаль и тени чужой?

Рука Клариче задрожала. В свете умирающих свечей моя сестра увидела, как улыбается ведьма, и смотреть на это было невмоготу.

– А всё-таки он больше не Тень! – вымолвила Клариче из последних сил. – Он...

– Смертный?! – хмыкнула Грация.

– Кавалер!

– И где же теперь? Ужели вошёл в огонь, чтоб не стоять гнилым пнём рядом с Клариче Фортеска?

Моя сестра выпустила шпагу и опустилась на колени. То самое, несказанное и страшное, переполнило душу. И заглушить его было нельзя. И оправдаться перед ним – тоже. Она поняла, что больше уже не встанет, чтобы сражаться. Ибо незачем.

– Как же так? – прошептала она.

– Так ты не знаешь? – удивилась ведьма. – Сама приняла обломок за целого человека, а не догадываешься почему?

Грация тихо рассмеялась, и смех её походил на треск горящего хвороста.

– Воистину:

А я думала, ты горячее Солнца, и стоит тебе попросить огня и света, как хлынет самое яркое пламя жизни, но не опалит! А что же я вижу?! Ты холодна, как Луна. И тебя я боялась! Так ведь славная из тебя получилась бы Тень! Тенью и пребудешь.

Клариче почти не слышала ведьму, не смотрела в её лицо, обезображенное алчностью. Что бы с ней ни было, Дзани она ничем не поможет больше. Плакать и радоваться вместе с ним, говорить и молчать – теперь уже поздно. Жаль, что так мало счастья он повидал, даже если оно его погубило. В конце концов, и погибнуть может только живое существо. А Дзани ещё и не боялся смерти. А то, чего он боялся, вот-вот случится.

– Наземь! – прошептала Грация и протянула сухую руку так, словно собиралась потянуть Клариче за волосы.

Но прежде, чем потух последний огонёк свечи, моя сестра ухватила запястье ведьмы и поднялась.

Свет угас, и в непроглядном мраке прозвучал голос, могучий и глубокий, как бездна бесчестных лет.

– Кто ты?

Клариче из последних сил держала ту, что встретила неведомый зов истошным писком. К счастью, сестра не видела больше облика ведьмы, зато Грация вырывалась отчаянно.

– Так и быть, – прошептала сестра, – пламя так пламя, но тенью Клариче не будет.

И закричала:

– Я не Тень!

Но тут же охнула от боли. Противница тоже вцепилась в неё мёртвой хваткой. От неё веяло холодом, слезами и сквозняком.

– Пусти... – прохрипела Клариче, чуя, как силы начинают её покидать.

– О чем ты просишь? – спросил бестелесный голос.

Ответить сразу Клариче не смогла. Вырываясь и громко дыша, нечисть не думала сдаваться. Грация истошно завопила:

– Ложь! Она моя! Моя тень! Никому не отдам её! Прошу тебя, у-у-у-моляю! О, на что же ей сердце, что не ведает неразменного своего?!

В то мгновение подумала моя сестра, что не о чём спорить с ведьмой. Как возразишь чертовке, коли она права?

Ледяная тоска подступила к самому сердцу, которое не хотелось уже беречь. В душной кофейне на острове Лидо, окатив незнакомца из кружки, Клариче, не зная того, крестила бесплотную тень человеческой жизнью. Вот бы вернуться туда...

Если бы можно было снова крестить бестелесный призрак, похитив у Ничего! Для той радости, какую ни с кем не разделишь. Тайной для брата и для отца. Сокровенной даже для Клариче.

– Не-не-не стоит жалеть, – пыхтела нечисть, дрожа от страха, – ту, в коей нету...

– Огня! – взмолилась моя сестра, и ноги её провалились во мрак.

Дрогнули ветхие стены. Последним, что услыхала Клариче, был жуткий вопль, полный изумления и гнева. Хуже, чем у нищенки, которую гонят с церковной паперти, тоскливее, чем у голодной собаки у лавки мясной. А потом он превратился в плач.

Комната раскололась, и хлынул свет. И в тот же миг нечисть разжала свои тиски. Холод исчез. И смолкло рыдание.

44

Врата Моря

Клариче так и осталась стоять, зажмурившись. Но свет был неодолим, он проникал до самого нутра. Так, что и закрыв глаза, нельзя было не видеть его. Лился и лился могучим потоком. Пока наконец...

Не почувствовала сестра, что стала сродни тонкому перу, подхваченному ветром. Дивная прохлада омывала её, а после тоскливой затхлости мёртвых покоев ни с чем не спутаешь запах чистоты.

Клариче открыла глаза и замерла от восхищения и страха. Страшный дом исчез. Его хозяйка тоже.

Моя сестра стояла на песчаной косе острова Лидо, и у самых её ног плескались мелкие волны.

Она не ведала, почему здесь оказалась. Не потому ли, что в последнее мгновение пожелала вернуться сюда? Так может быть, он ожидает. Как тогда, так и нынче.

– Дзани! – закричала моя сестра, сама не своя от разгоревшейся надежды.

Но в ответ... Молчание.

Шелестела пена белей молока, и дальние волны набегали одна на другую, и больше ни звука.

Самое удивительное, что на светлом сияющем небе цвета нежной, чуть зеленоватой бирюзы не было солнца.

Только на самой границе с морем протянулась длинная узкая полоса бело-золотого света. А над горизонтом огромной слезой блестела утренняя звезда. Но если рассвет не наступил, а уже так светло, каково же будет, когда взойдёт солнце? И есть ли вообще время здесь?

Клариче медленно побрела вдоль берега. Волны едва касались носков её туфель. А душа будто онемела. Если это – смерть, почему она оказалась не такой, как все говорят? Если пламя расступилось, как и предсказывал чародей, то зачем? Может, ведьма права, и дело в том, что сырое дерево не горит.

Знать бы, куда уходят тени, когда не остаётся людей? Столько огня, смелости было у Дзани; ведь не может быть, чтобы все пропало напрасно? Чтобы он исчез. Или...

Ветер крепчал. Свет зари разгорался все ярче, и первые прозрачные тени пролегли от рыбачьих лодок, сгрудившихся на берегу. Волны теперь набрасывались на берег с каким-то исступлённым весельем. Клариче посмотрела назад и ахнула.

Позади неё море пожирало остров. Песчаная коса, лачуги и пристани – всё исчезло, и только серебристая рябь играла на водах. А волна, словно гончая, шла по следу Клариче и остановилась лишь у самых ног.

И впервые после всего, что с ней случилось, сестра поняла, что есть у неё ещё силы бояться и она хочет жить. Неужели только и остаётся смотреть, как всё-всё медленно уходит? И дорогое, и близкое. И даже... Клариче задрожала.

Выходит, даже Скьяри был в чём-то прав, хоть и утратил вовек всякую благость. Вот так и не скажешь «прощай» в надежде, что никто тебя не покинет. А стоит оглянуться – и нет никого.

Клариче посмотрела по сторонам. Слева от неё блистал в бело-золотом свете город, похожий на видение. Он будто поднимался из воды и напоминал диковинное ожерелье. Царица Адрии. Удел Венеры земной.

Внезапно лютый ужас охватил сестру, ибо увидела она, что тени у неё нет. Значит, значит...

Клариче протянула руку в сторону восходящего солнца. Ладонь её оказалась прозрачной насквозь.

– Я не тень, я не тень, я не...

Она затряслась от беззвучного плача. Всё-таки нечисть взяла своё! Как так?

«Боже мой! Я ведь не отступила, я ведь ещё могу быть, могу...»

Издалека долетел до Клариче колокольный звон. Тихий и ласковый вначале, он скоро сделался торжественным, громким, непрерывным. Словно великую победу праздновал город, как в дни своей славы былой.

Откуда-то из жизни минувшей припомнилось моей сестре, что нынче Жирный вторник, а в день сей всякая христианская душа должна от маски обнажиться.

И так как назад пути не было, да и со всех сторон, кроме одной, Клариче окружала вода, оставалось только одно. Идти дальше вперёд. Пусть и без всякого намерения.

И сестра повернулась лицом к самым Воротам моря, до которых оставалось всего ничего. И обомлела.

По самому краю песчаной косы навстречу рассвету шли люди. Нарядной пёстрой толпой со знамёнами и барабанным боем встречали они великолепный корабль.

Словно праздновали не канун Поста, но светлый день Вознесения, когда сам Великий Дож обручается с Царицей Адрией, бросая в море свой перстень.

– Люди! – выдохнула Клариче и сама не своя от радости бросилась к ним. Ибо никто так не жаждет быть с человеком, как бесплотная тень.

– Стойте! – кричала сестра, хоть и понимала, что шествие не остановится. До неё доносились грохот барабанов и пение флейт.

Огромная лодка с крылатым львом медленно двигалась на восход и наконец замерла. Ещё не добежав, Клариче с изумлением увидала, как много в толпе детей. Смеясь и ликуя, нисколько не смущаясь и не стыдясь, они принялись плескаться в набегающих волнах, словно стайка неугомонных птиц.

И вот, когда оставалось пройти не более тридцати шагов, Клариче остановилась. Край солнца показался над морем, и воды обратились в расплавленное золото. Однако свет не обжигал, а был кроток и ясен.

Тут на носу лодки встал высокий старец в золотом одеянии. Грянуло пение. Пели волны, пели люди, и, быть может, пело само Солнце на свой никому не понятный лад.

Но прекрасней всего пели дети. И лица их светились от счастья. Так, что Клариче едва не зарыдала. Она узнала радость, которой сама была лишена. То было чистое счастье, предвкушение скорой встречи детей с их матерями.

Старик в золотом хитоне поднял руки в жесте благословения и подобно великому Дожу бросил морю свой перстень.

– Что отдано даром, воротится вновь, – прогремел его голос над водами, – что потеряно, тому нет возврата. Несите угасающим пламя жизни. И всё уцелеет.

И тут случилась удивительная и страшная вещь. Смеясь и обгоняя друг друга, дети, подпрыгивая на волнах, устремились по солнечной дорожке прямо к рассвету. Путаясь в длинных полах белоснежных рубашек, сами бледные и ещё не связанные с землёй, дети бежали и бежали, пока не исчезли в солнечном пламени, словно в родной стихии.

А меж тем в толпе пробежал изумлённый ропот:

– Графиня! Это она... Графиня Фортеска.

И впрямь, люди расступились, и к берегу моря вышла высокая женщина в серебряном платье, а весёлая волна разбилась на тысячи искр возле её ног.

Волнение, несравнимое ни с чем, охватило Клариче. На миг она позабыла все свои горести, забыла, что сама стала тенью. Странное чувство, что прежде не знала она никого роднее и ближе, захлестнуло её с головой. Так, может статься, радуешься человеку, с которым прожил бок о бок всю жизнь, деля и невзгоды, и счастье. И хотя моя сестра видела эту даму впервые, надежда, неистовая, как пожар, снова вспыхнула в ней.

– Мама! – вскрикнула Клариче. – Мама!

Другого слова она не могла подобрать. И ринулась к серебряной даме. Тем временем старик в золотом одеянии важно сошёл по сходням на берег.

– Мама! – в последний раз вскрикнула Клариче, перед тем как замереть.

Женщина обернулась к ней, и сестра увидала перед собой Мариам, прачку из Гетто, но лицо её сияло такой красотой и покоем, что едва ли походило на человечье.

– Здравствуй, дитя! – кротко сказала она. – Хоть я и не та, кого ты чаяла видеть, я приветствую тебя! Ибо и я – Мать! Здравствуй, ветвь благородного древа, здравствуй, дочь, данная в утешение. Первенец, ставший вторым. Луна, которая мрак ночей разгоняет.

И не успела женщина договорить, как десятки дам склонились в поклоне перед Клариче.

– Вот и сбылось, – произнёс старец в золотом одеянии, выступив из толпы. Сестра с изумлением узнала чародея Исмаила, только вот он переменился не меньше, чем бедная прачка. Исмаил, суровый и крепкий, как древнее дерево, походил теперь на могучего владыку больше, чем на сварливого старика. Золото его хитона напомнило Клариче о полях спелого хлеба. И вместо шпаги на поясе старца висел крестьянский серп.

– Огонь расступился, как я и говорил, – протянул чародей, лукаво улыбнувшись, – перед синьором, что имя своё оставил в заклад, а чести не отдал. Здравствуй, дочь, за малую кроху огня живого давшая царский выкуп!

И благородные синьоры, маркизы и князья сняли шляпы и склонились перед бесплотной тенью Клариче Фортеска. А моя сестра стояла ни жива ни мертва. Почему все эти незнакомые люди смотрят на неё с такой радостью и любовью? Или всё-таки знакомые...

И тут снова заговорила Мариам, обращаясь к собравшимся людям:

– Вот она, долгожданная заря, наследница славы былой, живой побег от вашего корня. Радуйтесь и не ропщите больше! Ничто благое гибели не знает!

Тут же берег огласили приветственные крики, а шляпы полетели вверх. Клариче совсем растерялась, а Мариам ласково поглядела на неё и сказала так:

– Ты права, дочь, для Господа и Мадонны все мы пребудем детьми. И там, где восходит Солнце всякой жизни, могут встретиться былое и небывалое прежде. Внуки и прадеды могут сесть за одним столом. Взгляни же на близких, на родичей матери твоей, той, что ныне в раю! Какое ты утешение им принесла, уверенным, что род их отцвёл, слава забыта и честь умерла!

Клариче затряслась, стараясь не разрыдаться в голос, ибо тень и слезинки пролить не может. Хорошо утешение! Ведь её больше нет на земле. Что же теперь брат и отец, особенно отец... Что с ним станется?

– С-сударыня, – слабым голосом произнесла моя сестра, – вы так много знаете обо мне, но не сказали главного. Какое тут утешение, если больше меня нет? И разве пламя меня пощадило?! Нет, я только лишь Тень Клариче. И всё потому, что я...

Тут сестра запнулась и глухо зарыдала.

– Где уж мне против огня выстоять! Права была ведьма! И тень может стать кавалером, а вот поверить в это – нет. А я вот поверила, с самого начала. Я... если бы я знала, что сказать, чтобы он послушал! Ведь прежде такого не было со мной!

– Дочь! – строго сказала Мариам. – Всякий раз происходит на свете то, чего не было прежде. Но посмотри на меня внимательно. Ты меня не узнаёшь?

Клариче вгляделась в прекрасное лицо женщины. На неё хотелось смотреть и смотреть бесконечно, позабыв обо всём на свете. Это ли бедная вдова Мариам?

– Конечно, – пролепетала моя сестра, – вы помогли мне выжить, синьора, вы...

– Я обновляю всякую природу, – проговорила женщина, и голос её зазвучал серебряной флейтой, – и тёмное отмою дочиста, а невзрачное одену красотой. И хоть скорая юность смывает всё отжившее и наносное, без меня она сродни господину Скьяри, сверкает, но не греет.

А я – Душа каждой души и Тень всякой тени. И я – Тень твоя, Клариче Фортеска. Узнаёшь меня?

И впервые моя сестра отступила, потому что проще выстоять против огня и сил вражьих, чем встать лицом к лицу со своей душой.

– Вы, вы, синьора, лучше знаете, что у меня на сердце, – тихо сказала Клариче. – Да, узнаю, но только поздно, я ведь...

– Любовь? – произнесла прекрасная синьора, и волны повторили эхом её слова. – Та, что отринула имя и облик ради брата, – Любовь. Та, что головой поручилась за того, кому надежды нет, – Любовь. И та, что бесплотную тень нарекла чистым светом...

Тишина настала на земле. Только волны набегали на берег. И Клариче не смела поднять глаза.

– Ужели от слов лихих засохнет цветущее сердце? – улыбнулась прекрасная синьора. – Не надо оплакивать ускользающую тень. Её не стало, а жив человек.

Клариче подняла голову, в тот же миг вспыхнув не хуже костра.

– Так он здесь? – вскрикнула она. – Где же он? Дзани!

– Проклятие! – выругался старец Исмаил. – Всё повторяется снова. Ужели вам, сударыня, на блюде подать того, кто ныне гуляет по белу свету? Нет уж, пусть сам идёт к вам!

И чародей хитро усмехнулся.

– Так нет меня больше, – прошептала Клариче в глубокой печали. – Ни тела, ни имени. Он не найдёт...

Клариче покачнулась, словно ива, и вдруг заметила, что из толпы с благоговением и страхом на неё смотрят дети, прячась за спинами взрослых. Дети как дети, в длинных белых рубашках до земли. Но у Клариче перехватило дух. В наступившем молчании было слышно, как они шепчутся:

– Смотри, смотри, это она! Какая хорошенькая!

– Что такое? – с напускной строгостью возмутилась Царица Любовь. – Ну-ка, поклонитесь, дети! Не скоро вы увидите её снова.

Но дети засмущались ещё сильней. Лишь один мальчик вышел вперёд и неловко поклонился.

– Здравствуйте, синь... Мама!

Клариче вздрогнула, и в этот миг солёная пена захлестнула её ноги. Сестра вскрикнула. От радости ли, от страха, она и сама не знала. Но великое счастье видеть, как пламя твоей жизни горит в другом человеке!

– Да! – улыбнулась Любовь. – Разве не знаешь ты, Клариче? Там, где нет времени, нет у нас ни имени, ни тела, ни славы. И все мы как Тени. Только такие, как Скьяри, дуют до последнего на угасающее пламя, пока духа не лишатся. Но кто всё отдал, кроме неразменного своего, тот обретёт снова. Время, отдай!

– Время, отдай! – повторили волны, набежавшие на остров Лидо.

– Время, отдай! – закричали благородные князья и маркизы.

– Время, отдай! – кротко прошептали нерожденные дети, а за ними дети детей.

И тогда рассмеялся старец в золотой одежде, да так, что земля и море подхватили его хохот.

– Исполнилось до конца! – воскликнул Время. – Нет у меня власти над тобой!

И Старец простёр руку свою, и стоило ему только разжать ладонь, как золотистый песок побежал меж его пальцев, осыпаясь прямо в воду.

А женщина в серебряном одеянии тихо запела, но голос её, ласковый и журчащий, подхватили волны.

Волна снова захлестнула Клариче и, окатив её белоснежной пеной, потянула за собой. Туда, где живым огнём полыхал свет восходящего солнца.

Последним, что видела Клариче, были люди, стоявшие на берегу, и Любовь и Время посреди них.

А потом расступились воды, и сестра с головой погрузилась в ледяную и солёную купель.

45

Дзани и птицы

Видно, не исполнилось бы обещание Клариче крестить синьора Скуро в море за островом Лидо, если бы ей самой не пришлось креститься второй раз.

Вряд ли Дзани желал ей этого. Но поймите, тот, на кого господин свалил своё тяжкое бремя, и представить не мог, что по доброй воле кто-то захочет разделить его удел. И не просто кто-то, а Клариче! Этого Дзани не смог бы снести. Но ведь всё пошло как-то неправильно, вкривь и вкось.

Ожидал встать супротив огня – а встретил воду. Говорил искренне, а всё равно всей правды не сказал. Но и не сгорел.

Так и придётся прожить весь век старым господином Скьяри! Что ж, поделом! Тому, кто пошёл за посул служить чёрту, только Скьяри и оставаться. О, лучше вовек пребывать в проклятом доме, чем после всего, что было, заглянуть Клариче в глаза!

Волна накатывала за волной, и Дзани потерял им счёт. Свет слепил его, а солёные брызги летели прямо в лицо. Если бы не было так страшно, он бы порадовался: в жизни Тени ещё не было ничего подобного. Но, жмурясь до боли и пытаясь бороться с волной, что увлекала неведомо куда, Дзани совершенно выбился из сил. Он повалился то ли на песок, то ли просто наземь, и невыносимый свет, проникавший даже сквозь веки, наконец померк.

Стало очень холодно. Дзани боялся открыть глаза. А что, если ничего ещё не кончено? Что, если он, как и обещала ведьма, теперь бесплотный и печальный дух. А то и хуже: какой-нибудь из драконов в её покоях. Брр... Вот так, стоит только забыться... Права Клариче! Ну, по крайней мере, она больше не обманется в нём.

Дзани приоткрыл глаза. Кругом был сплошной серый камень. Куда же выбросило его?

Рядом лежала шляпа, и кавалер Домино приподнялся, чтобы надеть её. И глухо застонал. Ещё бы, попробуйте полежать на камне!

– О-о-о! Чёртово колдовство! – простонал Дзани, напяливая шляпу. – Ведь сам виноват!

Но тут же охнул. Ибо понял, что лежит посреди мощёного двора в доме синьоры Грации. Да-да, там, где и должен был оказаться, если бы прошёл зал огня насквозь. Выходило, что он и не покидал колдовского дома. Ужели сбылась над ним воля Грации?

Должно быть, рассвет только-только занялся; в тусклом предутреннем свете все казалось ещё смутным и серым. Огромная статуя дракона возвышалась над ним, глядя в звёздное небо. И как ни было страшно Дзани, а всё-таки он улыбнулся дракону, как старому другу:

«Оба мы всё ещё здесь, старина. И на лицо друг друга стоим».

Впрочем, это была не совсем правда, ибо вид у каменного чудища, преданно глядящего на далёкую звезду, был такой величественный и печальный, что поневоле захватывало дух.

Дзани попытался подняться, и... ничего не вышло. Он рухнул вниз. И больно ударился.

Это было очень страшно. Чего стоило прежде одним усилием воли скользить по краю карниза, да хоть бы и стоя, как цапля, на одной ноге? Неужели он и впрямь стал стариком, самым настоящим, у которого одышка и подагра, да ещё и ноги не гнутся в придачу?! О, пропади всё пропадом!

Дзани попробовал снова. Снова упал. Шмякнулся, словно куль с мукой. И когда это он так отяжелел! Всё колдовство виновато!

Силясь одолеть подступающую злость и едкий, скребущий страх, Дзани нахлобучил снова слетевшую шляпу и попытался подняться опять. На сей раз он не спешил. Благо, о пьедестал каменного дракона можно было опереться. Если бы не этот шум в ушах, будто внутри кто-то молотом колотит, было бы совсем хорошо... И что это вообще такое?

Наконец кавалер Домино встал в полный рост и перевёл дух. По всей видимости, ноги его запутались в плаще, хотя прежде такого срама с ним не бывало. Зато теперь он мог различить знаки, начертанные на каменном щите: звезду и шпагу, а также слова:

«Берегущих берегут».

Дзани тихонько вздохнул и посмотрел на небо. Оно начинало помаленьку светлеть.

Кавалер Домино невольно согласился с надписью. Как ни мало надежды на лучшее, а ведь огонь-то его пощадил. Ужели теперь не попытаться хотя бы вырваться от ведьмы? В рабстве Дзани уже побывал, и право, лучше уж сгореть, чем вернуться туда снова.

Очень осторожно он сделал шаг, потом другой и немного успокоился. Ноги будто вспомнили, каково это – ходить, и теперь несли его сами. Всё не так плохо, хотя страх ещё не совсем прошёл, и где-то внутри продолжал ухать тяжёлый молот.

Дойдя до конца двора, Дзани налёг на дверь, ведущую в зеркальный зал. Неяркий свет хлынул в непроглядную темноту, где бестелесный голос испытывал его.

Кавалер Домино нехотя задрожал, но встретили его только пустота и затхлость. Смутно можно было различить тяжкие вычурные рамы огромных зеркал, но вот сами зеркала будто ослепли от пыли.

Лишь на полу лежал пронзительный луч, упавший неведомо откуда. Что-то грустное было в том, как белел посреди запустения осколок чистейшего света, тонкий, словно...

Шпага!

Дзани подбежал к ней и рухнул на колени. Та самая чудесная шпага, что ранила его. Почему здесь? Почему лежит?

Как же...

Он поднял прекрасный клинок так, будто собирался подать его королю. Эфес и лезвие вспыхнули весёлым огнём, но не обожгли ему рук. Шпага словно обрадовалась знакомцу; так преданный пёс счастлив видеть и друга своего хозяина.

Но Дзани будто ударили.

«Что же я сделал с тобой? Как я мог? Я?!»

Его затрясло, он едва не выронил шпагу.

– Клариче!

Никто не ответил ему. Видно, некому отозваться.

Дзани застыл. Если бы сейчас на него сошёл огонь, ложь ненавидящий, или здешняя хозяйка обернула бы его снова в раба, он был бы только рад.

«Господи, да кто же за старую плешь платит юной жизнью! Клариче! И так уже выкуп уплачен, куда ещё! Могла быть счастлива – не захотела. Из-за меня!»

Слёзы брызнули у него из глаз, а молот внутри загрохотал так, что резкая боль оглушила его. Дзани вскочил на ноги и стиснул эфес чудесной шпаги.

– Не может этого быть! Неправда! Не хочу!

Будто пламя охватило его. Одна мысль обгоняла другую, пока единственный голос не заглушил все:

«Ты не можешь погибнуть! Не можешь! Берегущих сберегут! Света твоего никто не затмит! Чародей признался... И если даже ты зачарована или в неволе, я допрошу тут каждого нечистого духа, каждую пленную тварь!»

– Клариче! – заорал он снова.

И клинок в его руке вспыхнул нестерпимым светом. И впрямь, на что ещё нужна шпага, обнажающая от личин?

Дзани на ощупь отыскал дверь, ведущую в анфиладу, и налёг на ручку.

Очутившись в мёртвом саду, он хотел снова позвать Клариче, но крик замер у него на устах. В бледном свете зари, лившемся сквозь мутные стекла, кавалер Домино увидел отвратительное зрелище.

Все деревья засохли и погибли, но их чёрные корни высовывались из кадок, словно скрюченные старческие пальцы, и сплетались в тугие узлы на полу. Будто искали воды, но так и не смогли напиться. Только золотые апельсины по-прежнему, как жар, горели на голых ветвях.

Но хуже всего было то, что два дерева плотно обвивали корнями и ветками следующую дверь!

– Клариче! – крикнул Дзани, не помня себя, и побежал вперёд, от души честя всех колдунов и всякое колдовство на свете. Попутно срубая ветви с прекрасными плодами. И от каждого удара ветка падала, всхлипывая: «Ах!»

– Отзовись! – воскликнул Дзани, дёргая за ручку изо всех сил.

Однако, как на грех, оказалось, что жадные корни пронзили дверь насквозь, словно птичьи когти. Ей-ей, два дерева стерегли проход не хуже стражи.

– Проклятие! – вспыхнул кавалер Домино и наотмашь отсёк один из корней. – Придётся заделаться дровосеком!

Шпага вспыхнула ярче прежнего, и ещё два корня под её ударом рассыпались, словно труха.

– Древо худое в далёкие дни... – усмехнувшись, затянул Дзани, – так-то лучше!

Нисколько не смущаясь, он срубил ствол одного из деревьев.

– Плода не дало, не дало тени!

И второе дерево упало рядом с первым. А Дзани изо всех сил налёг на дверь.

– Проклял Сын Божий его красоту:

«Мёртвым пребудешь и стоя в цвету!»

Дверь жалобно скрипнула и поддалась, а Дзани побежал дальше по анфиладе. Но везде его встречали только убожество и ветхость. И чем ярче становились за окнами краски рассвета, тем печальней и безответней казалось всё вокруг. Каждая вещь грозила рассыпаться в прах, но не от удара чудесного клинка, а сама по себе.

– Клариче! – надрывался Дзани.

Но ни души. И в каждой комнате липкий тошнотворный страх накатывал на него с новой силой. Где же пажи, арапы и карлики? Где все и всё, что здесь было? Ужели то было только бесчинство духов, искусных в обмане?

– Клариче!

Молчание в ответ.

В зале фонтана от бессилия и злобы Дзани едва не порубил в куски гобелены. Однако один взгляд на драконью морду, высунувшую язык, его остановил.

– Кто скажет мне, где она? – всхлипнул он и взмолился: – Где Клариче? Ну же, невольники! Чего вам терять!

А в ответ лишь бессильный шёпот пронёсся по залу:

– Пить, пить, пить...

– Да как же я вас напою, коли ни у кого даже глотки нет! – разозлился Дзани. – Или вам уже и сказать нечего! Совсем как мой хозяин: хотите того, чего не понести вам. Совсем как...

Он покачнулся, словно былинка, и отступил к самому краю сухого фонтана.

– Совсем как я.

Дзани с отвращением обернулся. В самом деле, хорош фонтан! Только зовётся источником, но никого не поит! Под стать тому мёртвому саду.

От досады и злости кавалер Домино снёс чудесной шпагой резное навершие фонтана. Хлынула вода. Смеясь, танцуя и переливаясь, она наполнила до краёв первую чашу, затем хлынула во вторую, а оттуда пролилась частым дождём на сухое дно.

– О-о-о-о-о!

Вздох пронёсся по залу. Затрепетали шпалеры, словно паруса, почуявшие попутный ветер.

И впервые посреди вымерших покоев повеяло свежестью и чистотой.

– Где Клариче! – воскликнул Дзани.

– Дзани... Дза... – прозвенел в ответ тонкий девичий голос.

Кавалер Домино едва не подпрыгнул на месте от радости.

– Клариче!

– Где он! Отвечай! – закричало ему гневное эхо.

И Дзани понял это. И поник.

– Он живой, он подлинный, он... – пропел в последний раз самый желанный голос и замер.

Вновь стало тихо. Только звон воды разносился по комнате. Дзани обхватил голову руками. Что-то большое и страшное гремело в груди, и резкая боль вторила ему, как барабанная дробь.

Он с трудом поднялся и двинулся дальше, рывком отворив новую дверь.

Солнечный свет ворвался в безлюдные покои и длинными коврами протянулся на полу от самых окон. Даже пыль блистала в лучах солнца, что уж говорить об остатках былой позолоты?

Добравшись до комнаты медных птиц, Дзани закричал снова, впервые после долгого молчания:

– Где Клариче?

Тишина. Медные птицы сверкали перьями на солнце, словно дорогие игрушки, но ничего не желали сказать. Напрасно Дзани пытался их пробудить, встряхивая клетки.

Ссутулившись и опустив голову, кавалер Домино вошёл в бальный зал.

Здесь также царили уныние и старость, но тем ясней становились приметы былой роскоши и красоты в лучах радостного утреннего света. На расписном потолке среди пышных облаков боги справляли свой праздник, но краска облупилась и начала отходить, как змеиная кожа.

Пыль покрывала полы сплошным полотном. Только колонны из непорочного каррарского мрамора сверкали как встарь.

Воистину, дом этот был кладбищем своей славы, прежней жизни, весёлой и радостной.

И странная тоска охватила Дзани, человеческая и неведомая до сих пор. Печаль о минувшем и не житом, о том, чего не случилось и не будет уже никогда.

На полу кавалер Домино заметил свою шпагу, ту, от которой отрёкся вчера. Он поднял свой клинок и залился слезами. Так снова встретились две шпаги: Света и Тени. Жаль, что не в бою.

Дзани покинул бальную залу, не зная, что будет делать дальше. В комнате медных птиц он замер у соловьиной клетки. Вчерашний стыд остановил его. Возможно, теперь уже слишком поздно. Ведь, глядя нынче на медного соловья, нельзя было даже подумать, что совсем недавно он пел человеческим голосом.

И всё же Дзани захотел откинуть крючок его клетки. Но крючок не поддался.

Тогда кавалер Домино взмахнул чудесной шпагой, и...

Клетка рухнула с жалобным лязгом. А вслед за тем грянул такой невообразимый гвалт, что Дзани сам едва не закричал. Оглушительно гремели медные крылья, скрипели, шипели, звенели и выли неживые голоса:

– А я! А я! А я!

Даже у Скьяри и Грации никогда не слыхивал Дзани такой исступлённой ненависти к освобождённому, как у этих пленников.

– Сейчас, сейчас! – простонал он и принялся рубить клетки. Одну за другой, одну за другой.

Но, к его ужасу, каждая освобождённая сойка налетала на него в порыве запоздалой ярости. Ведь не она была первой.

– А я! А я!

– Что вы делаете! – кричал в негодовании Дзани, не зная, то ли отбиваться от птиц, то ли продолжать своё дело. – Я же помочь хочу! Сжальтесь хотя бы над другими!

Но птицы его будто не слышали, они налетали друг на друга, бились, пищали. И Дзани испугался в какой-то миг, что они заклевали единственного соловья.

А когда упала последняя клетка, кавалер Домино насилу добрался до окна и налёг на рассохшуюся раму. Окно распахнулось, и настоящий солёный ветер, блаженный и бодрящий, ворвался в дом.

Дзани тяжело дышал, прислонившись к стене. Весёлый живой щебет в одночасье сменил жадный разноголосый крик. Птицы устремились на волю всей стаей; стоило сойке покинуть зачарованный дом, как медный блеск обращался живым мягким оперением прямо на глазах.

«Хорошо вам», – подумал Дзани, вспомнив невольно, что потерял свою маску где-то у церкви Спасителя.

Неожиданно на подоконник вспорхнула крохотная птичка и посмотрела умными печальными глазами на кавалера Домино.

Это был соловей, вполне живой и настоящий. Дзани улыбнулся и протянул ему ладонь. Птичка прыгнула на неё без всякого страха.

– Ты чего не летишь? – пролепетал кавалер Домино. – У меня ведь ни крошки, а на воле всяко лучше!

Соловей чуть склонил голову набок и мягким журчащим голосом произнёс:

– Что?! – выдохнул Дзани и подскочил.

С этими словами соловей спорхнул у него с ладони.

– П-постой! – еле вымолвил Дзани. – Ты что же? Птица, что правду говорит?

Но соловей не стал ему отвечать и вылетел на простор.

– Да что же это? – протянул кавалер Домино, чувствуя, как непрощеное, неловкое счастье загорается изнутри. – Я просто... Не там ищу? Клариче!

Наспех пристегнув обратно к поясу собственную шпагу, Дзани бросился бежать назад по анфиладе. Конечно, ведь если тут всё мертво и немо, значит, она не здесь, она с людьми, там, где и место ей. Как хорошо!

Комнаты мелькали одна за другой. Дзани бежал, как никогда в жизни не бегал, даже когда за ним гнались. Миновав анфиладу, он пролетел без оглядки зеркальный зал. И, толкнув дверь на улицу, застыл на пороге, выронив чудесную шпагу.

– Клариче! – вскрикнул он, не помня себя, и рассмеялся до слёз, до боли внутри. Он кинулся на причал, где едва не столкнул в воду зазевавшегося гребца.

– Потише ты, парень! – рассердился тот и добавил: – Бес в тебя, что ли, вселился?

Дзани был так рад, что не поленился ответить:

– А коли и та... Ох!

В тот же миг, повернувшись, кавалер Домино увидал своё отражение на воде и попятился.

– Да ты, видно, пьян! – с удовольствием отметил гребец и сплюнул. – Одни забавы на уме! Сопляк.

Дзани стоял, будто его оглушили. В груди громко стучало сердце.

– Нет, не может быть, не верю! Ах!

Он обернулся. Длинная тень лежала позади него королевской мантией.

– Ты кто? – прошептал он в изумлении и страхе.

И откуда-то из тени или, напротив, от огня, что горит в каждом существе, прозвучал ответ:

– Кто ты.

Дзани остолбенел, вновь подошёл к самому краю причала.

Никогда ещё не было ему так радостно, но радость эта была такой горькой, что хотелось рыдать. Вот оно счастье; то, чего тщетно желал себе Скьяри, сбылось для его слуги. И не стоило оно даже локона с головы Клариче.

Дзани задрожал от стыда и страха. Тот незнакомец, едва не сбивший гребца, тот, глядевший на него из отражения, ничем не лучше прежнего старика. Но следующая мысль, пришедшая ему в голову, была едва ли не худшей из всех.

Клариче его не знает. Да, нет... Она больше никогда не признает его.

И, сдавленно вскрикнув, Дзани попятился. Юное сердце стучало как бешеное, а солнечный свет, тёплый и ласковый, казался ему ещё страшнее, чем раньше, когда заставлял Тень исчезнуть. Недолго думая, испуганный и смятенный, он скрылся в глубине дома.

46

Из пены

Впрочем, утро это и впрямь выдалось необычайным. Для всей Царицы Адрии, а не только для одного Дзани. Хотя чего только не случается на земле!

Лишь там, где восходит солнце над всякой человеческой жизнью, времени нет. И день никогда не угаснет.

Но в мире бренном каждый рассвет приносит нечто новое. Воистину удивительный случай произошёл близ острова Лидо. При свете утренней звезды, когда заря ещё толком не разгорелась, из моря якобы вышла девушка. Так, во всяком случае, божились простые рыболовы и моряки.

Зато много позже диковинный слух немало переполошил остряков и поэтов. Одни похвалялись, что нет на свете рыбаков искусней венецианцев: все ловят рыбу, а наши поймали прекрасную синьору. Другие дивились: что за новая Венера вышла из пены морской на песчаный берег?

Не иначе как посетить свой земной удел.

И тогда-то никто не знал подоплёки этого странного дела, а сейчас, когда многое позабылось, уличные зазывалы ещё распевают такой стишок:

А на самом деле было так. Ранним утром в полосе прибоя четверо рыбаков увидели девушку. Она стояла неподвижно, будто навеки застыв, тонкая, как шпага, и белая пена шелестела у её стоп. А над её головой в синем небе повис одинокий Веспер, словно провожая донну до самого конца.

Увы, на девушке был мужской камзол, но тем ясней было всякому взору, что никакая одежда не способна осквернить её красоты. То была моя сестра.

Всё это походило бы на песню или на сказку о том, как море пощадило королевскую дочь, если бы Клариче так не дрожала. Но когда люди подбежали к ней, оказалось, что её одежда совсем сухая.

И к чести этих бедняков я должен сказать, что они весьма испугались.

– Что с вами, сударыня?

– Кака беда...

– Крушение?

– Измена?

– Пираты?

Вопросы посыпались со всех сторон. Да и как было не напугаться добрым людям, видя, как безучастна девушка, словно совсем и не рада чудесному спасению своему. А в том, что дело тут именно в спасении, рыбаки не сомневались. Крупные слёзы катились по щекам Клариче, и ни на один вопрос она так и не дала ответа.

– Да взгляните же! – воскликнул один из рыбаков, сбрасывая свой грубый плащ. – Ах, бедняжка, она совсем замёрзла! Рука ледяная, а мы – стоим! Прости, Мадонна, нам грехи наши!

И с этими словами добрый человек накинул плащ на плечи моей сестры. Он был ей слишком велик, и бледное сукно лизнула морская пена.

– Идёмте, идёмте, синьора! – наперебой уговаривали Клариче рыбаки. Она покорилась. Так люди повели её в мир людей, а морская пена бежала за ней шлейфом.

Остров Лидо просыпался засветло. В тяжёлых корзинах несли рыбацкие жёны ночной улов своих мужей, дабы отвезти его на рынок Риальто прежде, чем солнце подымется. Шли вперевалку моряки, возвращаясь к своим кораблям. Шумело море. Но не одно оно. Ворчали сонно и деловито женщины, собираясь на торг, подгулявший матрос пел дурацкую песенку, где-то плакал ребёнок.

Тем не менее рыбаки всё же переполошили своим приходом хозяйку прибрежной кофейни, которая никак не ожидала, что в столь ранний час из моря начнут доставать девушек. Хозяйкой была не кто иная, как сама косая Роза. Воистину, мы в самом конце возвращаемся к началу.

Именно здесь Клариче повстречала чёрта, который оказался всего-навсего... несчастной душой. А ведь так бывает чаще, чем утверждают иные моралисты. Даже после всего того, что было с нами, я верю, что большинство христианских душ много лучше, чем сами о себе полагают.

Но, может, дело и в том, что свят нынешний вторник, когда всякий христианин от личины освобождается. Впрочем, не ради праздника обнажаются лица.

Вот и косая Роза, увидав мою сестру, всплеснула руками:

– Ах ты, бедненькая моя!

Клариче и вправду замёрзла. Уже в тепле и покое пережитые горе и страх дали о себе знать. Сестра залилась слезами. Даже добрый стакан подогретого вина со специями не принёс утешения.

Ведь что делать дальше, Клариче попросту не знала. Конечно, ей хотелось во что бы то ни стало вернуться в зачарованный дом, где пропал Дзани. Но как, если всякий раз Клариче оказывалась там по милости ведьмы, а чертовка мертва?

И хотя не приходилось сомневаться в словах Старца-Времени, моей сестре было недостаточно одних только слов. Наверное, таковы все пламенные души: если в будущем забрезжит свет, они не станут просто дожидаться, а побегут к нему, обгоняя часы. А ведь Клариче была куда больше мужем и дворянином, чем юный блистательный Скьяри, и куда больше женщиной, чем самая прекрасная дама Венеции. Лишь потому, что была человеком.

Крупные слёзы капали и капали в стакан.

«И как же найти того, кто сам тебя разыщет? – думала Клариче. – И хочется спорить со Временем, а не выходит. С Алонзо вот не вышло».

Мысль обо мне, собственном брате, заставила Клариче вспомнить про иную горесть. Но тревогу на сей раз удалось отогнать: должно быть, брат уже отыскал отца у монастыря миноритов и обо всём ему рассказал. Скорее всего, худшее уже не сбудется.

Клариче осушила стакан до конца.

Рассудив, что негоже человеку полагаться на чёрта больше, нежели на Бога, Клариче стала упрашивать добрых людей отвезти её к делла Фрари. За всякое избавление нужно благодарить, тут спору нет. Но вернувшись к людям после всех ужасов, пережитых в мёртвом дворце, сестра отчаянно желала видеть невредимыми отца и меня. Жаль, что на Дзани так просто не взглянешь.

Сухой и хмурый гребец вызвался помочь:

– Я отвезу вас, красавица. Денег не нужно... тут такое дело. Только ради Господа нашего, помяните дурака Джакопо.

И вот, зябко кутаясь в старый плащ, который рыбак не пожелал взять обратно, Клариче села в лодку.

Мерно разгорался рассвет, от воды веяло прохладой, и волны разбивались о борта не с привычным шелестом, а с мелодичным и грустным звоном.

Гасли звезды одна за другой. Только Веспер, звезда утренняя и вечерняя, все смотрел и смотрел на Клариче. Так и растаяла Денница в лучах нового дня. Свет, прозрачный и юный, хлынул в мир. Из воды поднимался город, будто зачарованный отражением своим. И никогда ещё он не казался Клариче таким бесприютным и гордым. Или лучше сказать пустым. Конечно, Светлейшая только пробуждалась. Да и Джакопо вовсю рассказывал морской синьоре о новых постановлениях Дожа, о нечистых на руку менялах и о том, что вот прежде в заливе водилась рыба, а сейчас...

Но Клариче мало его слушала, а всё глядела на волны, бегущие вперёд. И куталась в плащ.

Всё сделалось совершенно иным и незнакомым. Гранд-канал походил на блестящую атласную ленту, и разноголосица городского шума не тревожила вод. Словно не было никогда мешанины красок и звуков, музыки и суеты. Кончилось!

Но нежданно пение струн донеслось до Клариче. Какой-то бедолага изливал тоску запоздалой альбе^[11]:

Клариче вздрогнула, но не от холода. Что же делать, если душа ни петь, ни плакать больше не может? И не верит, что сдержит Время обещание своё.

Клариче вздохнула с облегчением, когда впереди показался розоватый фасад делла Фрари. Ударил колокол, созывая братьев к молитве. Лодка причалила.

Сестра скинула грубый плащ и на всякий случай попросила гребца её подождать. Ещё бы, случись ей не встретить здесь ни отца, ни брата, пришлось бы возвращаться в дом Чезаре.

Джакопо согласился и тем немало нас выручил.

К счастью, разминуться нам не пришлось, ибо, ещё не сойдя на берег, Клариче увидала меня у входа в церковь. Но не успела сестра выкрикнуть: «Алонзо!», как я уже ступил под своды Марии Преславной. И Клариче устремилась за мной.

47

Путь к мёртвому дому

Признаюсь, я горько подвёл сестру, хотя ещё не подозревал об этом. После того как мы встретились у причала с Чезаре, друг по моему наущению отправился сторожить Скьяри у его собственного дома, не желая, чтобы вызов пропал втуне.

Я же поспешил к монастырю миноритов, в окрестностях которого без труда отыскал дом полковника Басьенде. Но когда я увидел отца, то ужаснулся... Мой отец никогда прежде не ходил с клюкой! У него не дрожали руки.

Лучше бы я был блудным сыном, он, по крайней мере, не мнил себя молодцом. Какими никчёмными показались мне все мои подвиги и заслуги! Да будь они прокляты, если принесли такое горе! Настоящая честь – это не то, отчего перед тобой склоняются головы, это – когда ты сам держишь голову высоко.

А я уже не мог взглянуть на отца. И не нашёл в себе сил открыться ему. Что я с ним сотворил, Боже! Если вы упрекнёте меня в малодушии, соглашусь с этим. Поверьте, я и сам был мерзок себе.

Всю ночь я провёл без сна, охраняя от Скьяри дом полковника Басьенде. Лишь три или четыре раза беспокойная, тягучая дрёма накатывала на меня, но всякий раз я пробуждался. Скьяри не было. А я всё надеялся, что вот-вот найду слова, чтобы просить прощения. Но ничего не выходило.

Впоследствии я узнал, что мой друг Чезаре тоже напрасно простоял всю ночь в ожидании душегубца. Из чего следует, что Скьяри дома так и не был. Не знаю, догадался ли трус, что его поджидают, или затеял новое нечистое дело.

Во всяком случае, с наступлением утра у меня стало легче на душе. Хорошо бы, все угрозы так и оставались пусты.

Тут я увидел отца. Он вышел из дома своего друга и, опираясь на трость, медленно отправился в сторону монастыря меньших братьев. Сердце моё сжалось. О, мне бы кинуться к нему, заплакать... Но вместо этого я остолбенел. Весёлый и щедрый синьор, удалой воин превратился в трясущегося дряхлого человека. По моей вине.

Нет, я не смог подойти к нему. Вместо этого пошёл следом до самых дверей Марии Преславной. Лишь возле церкви я ненадолго остановился, умоляя Мадонну послать мне мужества. И вошёл.

Месса уже началась, и было видно, как в полумраке у самого алтаря клубится ладан. Дивно пели нищие братья, и голоса всего хора сливались в один.

Я затаился за колонной. Отец остановился почти у самого алтаря, и я был уверен, что знаю, о чём он хочет просить. Пора! Но я не смог ступить и шагу. Кто-то обнял меня.

Уж не ангел ли Божий? То была Клариче.

– Алонзо, – шептала она, – братик, как хорошо... Где папа?

Я тоже обнял её.

– Здесь, всё хорошо. Не надо плакать. Вон он, смотри!

Однако Клариче не плакала. Глаза её были ясны. Чего о моих не скажешь.

В столь ранний час людей было мало. Несколько старух, пожилой синьор, по-видимому, задремавший, и наш отец, опустившийся на колени перед алтарём.

– Ты всё рассказал ему, Алонзо? – с тревогой спросила моя сестра. И тут же все поняла, заглянув мне в лицо.

– Как ты мог, Алонзо! Как ты...

Она потянула меня за руку решительно и твёрдо:

– Вот что! Идём! Умоляю, идём! Он простит тебя! Я... тоже буду просить!

Но я не шелохнулся. Потому что увидел то, отчего не поверил своим глазам.

– Стой! – прошипел я и вынудил сестру спрятаться за колонной. – Смотри!

Мимо нас прошёл не кто иной, как Лодовико Скьяри. Какой-то длинный узкий свёрток нёс он под мышкой, но что это такое, мы даже не догадывались до поры.

– Ужели исповедоваться пришёл? – произнёс я с досадой.

– Какое там! – зло возразила Клариче. – Незачем. Есть ли ему что спасать?

Но стоило только Скьяри приблизиться к отцу, как сестра едва не бросилась к ним. Я схватил её.

– Стой! Не пущу! Ты же сама вынудишь труса напасть. Смотри, тут кругом люди! Разве решится он на убийство перед очами Мадонны?

– А разве очи Её не везде? – рассердилась сестра и вырвалась у меня из рук. Она уже хотела выхватить шпагу, но... шпаги не было на боку.

– Хорошо, что у тебя нет клинка, – горько вымолвил я, – а то ты совсем забыла, что здесь запретна всякая кровь!

Сестра отвернулась и приникла к колонне. Я не видал её лица и не знаю, что творилось у неё в душе.

Тем временем Скьяри прошептал что-то нашему отцу и помог ему подняться.

Вместе они прошли мимо нас, причём отец шёл почти так же скоро, как прежде. И едва он покинул церковь вместе со Скьяри, как мы пустились за ними в погоню.

– Проклятие! – вскрикнула Клариче, увидав, как отец садится в лодку негодяя. – Остановись, папа!

Но отец будто не слышал её. Гребец в белой бауте оттолкнулся веслом от причала, и лодка отплыла.

– Проклятие! – простонал я.

– ...Да падёт на Скьяри! – договорила сестра за меня. – Бегом!

И правда, нельзя было медлить. У причала и нас поджидала лодка, а в ней – наш старый знакомец Джакопо, кутаясь в плащ. И я смекнул, что ничего ещё не потеряно.

– А-а-а, – протянул гребец, увидав меня, – это вы, добрый синьор. Вижу, вижу, два дерева, значит, от доброго корня.

– Джакопо, – начал я, – можешь ли ты плыть за той лодкой, не отставая и не теряя из виду её, но притом держась на расстоянии?

На морщинистом лице гребца появилось удавление, смешанное с обидой:

– Я, синьор? Да как прикажете! Я в двенадцать лет обгонял самых сильных и ловких!

И ворча о том, как худо господа знают тех, кто родился с веслом в руках, Джакопо поплыл вместе с нами вслед за лодкой душегубца.

Оказалось, что он не забыл высокомерного юного щёголя, что был вместе со старым Скьяри. И узнал Скьяри молодого, лишь только его увидал. Но то прояснилось позже.

Город неумолимо оживал, и многие лодки встречали нас на Гранд-канале. А со всех колоколен лился торжественный перезвон. Казалось, будто поёт само безбрежное небо, сам воздух над Светлейшей.

К счастью, Джакопо своё дело знал и не хвалился напрасно. Лодка, в которой плыли отец и Скьяри, всё время была видна впереди.

Как вдруг...

Свернула с Большого канала, исчезнув в тесном ущелье меж двух дворцов.

– Не пугайтесь, любезные, – ухмыльнулся Джакопо, – я всё видел.

И повторил тот же манёвр.

На самом деле, Клариче уже плыла этим путём, и не раз. Но в свете дня ничего признать было невозможно. Ажурные аркады высоких белых колонн возвышались по обе стороны.

Я поймал себя на мысли, что дома напоминают скалы Симплигад, угрожая сойтись и нас раздавить. Здесь было удивительно прохладно и тихо. И лишь две лодки скользили по мутной глади неширокого канала.

Но вот лодка отца и господина Скьяри вошла под свод точёного белого мостика и... пропала.

Сказать, что мы с Клариче испугались, это ничего не сказать.

– Терпение, синьоры, – промурлыкал Джакопо.

Миновав мост, мы очутились в удивительном месте. Несколько тонких каналов сходились здесь воедино. Перед нами словно открылась площадь бирюзовой воды. Зеркало неба в оправе старинных домов.

– Алонзо, смотри! – слабым голосом вскрикнула моя сестра.

Лодка, в которой плыли отец и Скьяри, уже подходила к причалу. А над ним возвышался ветхий, но всё ещё величественный дом. Клариче его узнала и поднялась. То был несчастный дворец синьоры Грации.

Увы, сам вид проклятого особняка не вызвал никакого трепета в моей душе. Но я не на шутку встревожился, как бы душегубец нас не заметил.

– Клариче, надень мою шляпу! – перепугался я. А сам накинул плащ.

– Лисица ведёт льва в капкан! – прошептала моя сестра в отчаянии. – О, проклятый дом! Если отец войдёт туда, негодяй как пить дать его погубит!

– И впрямь, худое место, – вмешался вдруг Джакопо, – а ухарь сей, видать, знатный подлец и ваш недруг. Как же, знаю таких! Скьяри от Скьяри.

– Но отец посчитал его благородным человеком, – вздохнула Клариче.

– Ну, это мы поглядим... – произнёс Джакопо и презрительно хмыкнул.

У причала возле безлюдного дома стояло множество лодок, ожидавших неведомых гребцов. Сиротливо они покачивались на воде, будучи надолго заброшены, однако пристать рядом с ними было невозможно.

И лодке господина Скьяри пришлось причалить значительно дальше от заветного места, чем хотел бы хозяин. Это нас и спасло. Пока Скьяри честил своего гребца, не желавшего ни в какую подходить к запретному дому, Джакопо шепнул нам:

– Синьор и синьора, сейчас я пристану к большой чёрной лодке. Вы прыгайте на неё. И бегите к дому, куда болван тащит вашего батюшку. Вот и будет хороший капкан. И пойдёт всякий господин Скьяри по цене своего тумака!

Что и говорить, совет пришёлся по вкусу.

– Да хранит вас Бог, – выдохнула Клариче и первой перескочила в чёрную лодку, а оттуда – на причал. Я скинул плащ, силясь поспеть за ней. Но будто ветер нёс мою сестру. Лишь на мгновение она застыла, склонившись над порогом, а потом исчезла в распахнутом зеве мёртвого дома. Так чудесная шпага вновь обрела хозяйку, ведь именно её, лежавшую у самого входа, Клариче и подняла.

И хоть я того не видел, прошептала:

– Веспер!

И поцеловала клинок.

Скьяри всё ещё бранил гребца, к немалому изумлению нашего батюшки, и я успел прошмыгнуть в дом следом за сестрой. Так милостью Неба и с помощью добрых людей мы опередили Лодовико Скьяри.

48

Опалённый

Зеркальный зал встретил нас полумраком и слабым запахом сырости. А ещё ледяной тишиной. В самом дальнем его конце сияла узкая щель. Дзани в своё время оставил приоткрытой дверь во внутренний двор.

– Клариче! – позвал я шёпотом.

– Я здесь!

Ответ прозвучал слева от входной двери. Выходило, что нас разделяет длинная полоса дневного света. Это было хорошо, ведь случись что, Скьяри никуда бы от нас не делся. А заметить после яркого солнца стоящих в полумраке людей непросто.

– Тох... тох... тох, – долетел до нас мерный стук трости.

Длинная чёрная тень медленно вытянулась на солнечном ковре. Вошёл отец. Следом за ним – Скьяри и затворил дверь. Сразу же всё погрузилось во мрак, только узкая нитка света белела впереди, но темнота, похоже, нимало не смущала выворотня. Наши глаза ещё не успели привыкнуть, а Скьяри уже прошмыгнул к одному из зеркал и нащупал огарок свечи в канделябре. Щёлкнуло огниво. Вспыхнула свеча.

Отец, понурый и сгорбленный, стоял посреди зала, опираясь двумя руками на трость.

– Вы сказали, – тихо произнёс он, – что вам стало известно о моём сыне, но поведать о нём вы можете лишь там, где нас никто не услышит. Это...

Голос отца ослаб.

– Это касается его чести?

Скьяри стиснул в руке огарок свечи и обратил к отцу своё страшное бескровное лицо.

– Жизни! – произнесла опалённая личина. – Мужайтесь, благородный синьор, ибо то, что вы слышали, – правда!

– Что – правда? – вымолвил наш отец.

– Ваш благородный сын, узнав, что имя его пятнает лихой самозванец, водя дружбу с гребцами, рабами и прочей негодной чернью...

В голосе Скьяри зазвучали козлиные нотки.

– Вызвал чёрта на бой у Реденторе.

На отца было страшно смотреть. Он, как хищная птица, вцепился в свою трость.

– Я видел его, – напевно продолжал Скьяри, – пытался отговорить, но юноша не верил в могущество сил вражьих, а честь была ему жизни дороже. И не смел он опозоренным возвратиться к вам.

В этот миг мы с сестрой поняли, что негодяй скажет дальше. Тоскливый страх охватил нас, ведь нет горше лжи, чем полуправда.

– Увы, я подоспел слишком поздно...

– Да что вы такое говорите! – вскричал отец и резко покачнулся, ударив своей тростью оземь. – Ужели вы только стояли свидетелем, так ничего и не сделав?! Или всё же не видели ничего?

– Мне горько сообщать такие вести, славный синьор, – молвили губы Скьяри, – но я не лгу, хотя желал бы солгать. Вот моё свидетельство!

И с этими словами он уронил на пол свой длинный свёрток. Жалобно звякнул металл.

– Вы узнаёте это?

Отец рухнул, словно подрубленное дерево. Отбросил трость. И вот из тряпья показалась шпага, та самая, которую Клариче оставила Грации как залог.

Сестра сдавленно охнула.

– Узнаю, – прошептал отец, – я... я сам заказал эту шпагу у доброго ломбардского мастера. Это был подарок Алонзо на шестнадцать лет! Я думал... Он не взял её, она была ему слишком дорога. А-а-а!

Клинок выпал из рук нашего отца. Мы замерли, оглушённые этой подлостью. Отец опустил голову, казалось, ему уже никогда не хватит сил подняться.

– Мёртв ваш сын, – бескровным голосом произнёс нелюдь. Даже скорби не могло изобразить это существо, в коем тепла совсем не осталось.

Сказав то, что сказал, негодяй дошёл до конца зала и затворил дверь во внутренний двор.

Теперь только красный колючий огонь горел во мраке зала. Скьяри медленно воротился к нашему отцу.

– Желаете ли вы, синьор, найти и наказать убийцу?

– Да! – мёртвым голосом произнёс отец, поднимая голову. – Да! Хочу!

Жадная, нечистая радость обезобразила лицо господина Скьяри, но лишь на миг. А потом пропала.

– Знайте же, что есть тайна у места, куда я вас привёл. Здесь в темноте обитает дух, что испытывает каждого, кто приходит наново возжечь в себе пламя жизни. И если сильно желание человека и крепка воля его, то новую жизнь получит он и вторую юность. Снова рука ваша обретёт прежнюю силу. Вы одолеете чёрта, не то что чёрта – десять чертей. Только взамен...

– Что? – глухо спросил мой отец, даже не глядя на людскую шкуру.

– Уступите мне свою тень! – прошипел Скьяри, плохо сдерживая нетерпение. – Чего вам стоит? Такая малость! Вы ведь не удержите её в конце концов. Тень такого огня не вынесет! Ну же! Разве это великая плата за новую жизнь?!

Мы обомлели. Вот чем угрожал нам Скьяри: не гибелью, а нежитьем. Проклятый чёрт!

– Какая жизнь? – спросил отец еле слышным голосом и склонился над шпагой. – Вот моя жизнь.

Он бережно взял в руки клинок и посмотрел прямо в лицо господина Скьяри. В глазах отца вспыхнул прежний огонь.

– Велик Господь, – начал он, приподнимаясь, – даровавший мне сына, что, не дрогнув, стоял противу полчищ адовых! Я ничего не хочу на земле, а желаю только, расставшись с телом, увидеть мою Эмилию, идущую в свите Мадонны среди чистых жён. Прочь, нечисть!

Голос отца громом разлетелся по залу. Словно вместе с человеком заговорила и его тень. Вечно стояла она за спиной: и под градом турецких ядер, и у гроба любимой жены. А нынче возвысила голос противу несытой твари, во всём согласная с господином.

Отец поднял клинок и направил его на Скьяри. А во мраке сверкнули ещё две шпаги: моя, красноватая от свечного огня, и белый заговорённый клинок Клариче.

В мгновение ока мы встали перед нашим отцом. Скьяри отскочил и выхватил своё оружие. Даже будучи отравленным, оно бы его не спасло. С трёх сторон благородные люди теснили одного подлеца. Такого не бывало с ним прежде!

– Брось шпагу, трус! – закричал я. – Кто ты такой, чтобы с тобой биться?! Тебе бы как убийце и татю держать ответ!

– Вы не смеете т-так говорить, – проблеял Скьяри, запинаясь на каждом слове, – п-пусть опустят шпаги двое из вас. Ведь это не бой! Это вы – убийцы! Я дворянин, в конце концов.

– Дворянин – это человек! – возразила Клариче, и шпага её вспыхнула нестерпимо. – По какому праву вы зовёте себя дворянином?

Скьяри бросился к двери, ведущей во внутренний двор. К нашему ужасу, дверь распахнулась сама, но тут... Прянул свет. Навстречу негодяю вышел высокий человек с поднятой шпагой и преградил ему путь.

– Брось! – закричал он.

Скьяри был пойман, со всех сторон смотрели на него клинки, но, лишь увидав незнакомца, он испугался по-настоящему.

– Т-ты! – выдохнул он.

Незнакомец охнул, но не потому, что был узнан; едва взгляд кавалера упал на Клариче, как рука его задрожала.

– Кла... – сорвалось с его уст, и внезапно он опустил клинок.

Скьяри двинулся на него, сделал выпад, поспешный и злой. К счастью, промахнулся. И вновь занёс руку.

– Стой! – закричала, не помня себя, Клариче. Она ударила негодяя шпагой плашмя, как некогда куклу чародея. Господин Скьяри даже не вскрикнул. Но и не остановился.

А будто продолжил падать вперёд, медленно истончаясь, словно надеясь последнюю живую искру обнять всем телом, впитать в себя, обхватив того, кто встал у него на пути.

Незнакомец отпрянул, вскрикнув от омерзения. Свет упал на его лицо. И никто уже не сомневался, что это юноша, кудрявый и черноволосый, ровесник нам с Клариче.

Но кричал он напрасно. Видели вы, как истаивает летучий пепел от жара костра? Как бежит от лица огня воск? Подобное случилось у нас на глазах.

Господин Скьяри не успел даже прикоснуться к благородному юноше.

Исчез.

Вот так, не оставив ни праха земле, ни имени людям, ничего вернулось в Ничего. Как пустой и лживый призрак. Мы замерли, поражённые невиданным зрелищем. Только Клариче дышала часто-часто, взволнованная, но не испуганная ни разу.

Жалобно звякнул металл. Это чудесная шпага выпала из рук моей сестры.

– Почему ты плачешь? – тихо спросила она неизвестного человека. – Посмотри на меня! Дза...

Незнакомец попятился.

– Стой! Подожди! – взмолилась Клариче, но он бросился бежать так, что взметнулся плащ и вспыхнули огнём золотые ромбы. Незнакомец выскочил на внутренний двор.

Сестра бросилась за ним, но...

Только дракон печально и жалобно смотрел в лазурное небо. Кругом не было ни души.

– Ты больше не хочешь меня видеть? Не хочешь! – еле прошептала она.

Дзани не слышал её. Он стоял, укрывшись в тени каменного дракона. И думал о последнем на свете, что нельзя ещё разменять на сольдо, имя и красоту, глядя на то, как застыла статуей моя сестра.

Длинная тень лежала у ног её, словно поверженный воин. Та, что выше своей хозяйки не и больше любого из нас. Всё как во сне. И некому больше сказать то, о чём ведают только Клариче и тень её.

Дзани ждал не напрасно: моя сестра отвернулась от каменного дракона. И всё же двор опустел быстрее, чем хотел того молодой кавалер, хотя навряд ли в подобных делах властно Время.

Она ушла. И хвала Небесам, уже не услышит, как возле мёртвого чудища плачет над ней человеческий голос:

– Клариче, Клариче!

В глубокой печали возвратилась моя сестра в зеркальный зал. Там я уже стоял на коленях перед отцом.

– Не могу больше называться сыном. Я принёс вам такое горе, что мёртвым вы посчитали меня...

Сказал и больше не смог произнести ни слова. Дрожащие руки легли мне на плечи.

– Встань! – произнёс тихий голос.

Я поднялся. Отец обнял меня и заплакал. Не знаю, сколько мы простояли так. Время замерло, и только отец всё шептал и шептал: «Прости меня!»

Наконец, будто очнувшись от сна, он взглянул на Клариче, что стояла чуть поодаль как заворожённая.

– Любезная моя! – улыбнулся старик. – Ужели у меня теперь два сына? А где же дочь утешения моего?

Клариче бросилась к нам. Много ещё было слёз и радости, но прощение никого не отяготило. И в конце концов наступил такой миг, когда никому не хотелось слов. А в душе у каждого из нас воцарилась тишина. Так дышит покоем уставшее море или полотно, выстиранное добела.

Глава последняя.

49

Перстень Клариче

Молча мы вошли в запустение комнат, дивясь на сокровища прежних времён. Всё, что осталось без хозяев, превратилось в ничтожество. Воистину, тот потерял, кто думал сохранить своё вовеки. Рано или поздно придёт упадок, а уж его-то никто не пожелает с тобой разделить, как некогда богатство и славу.

Но отец видел иное. И тут я узнал, что дворец этот принадлежал родне нашей по матери. О том говорили и чудеса, схороненные в нём. О них гремела слава во всей Венеции и за её пределами: зимний сад, поющий фонтан и учёные птицы, не глупее папских писцов.

Отец рассказывал нам о славных маркизах, гордых принцах, что приходились нашей матушке дядьями и пращурами. Много этих благородных людей разошлось по христианскому миру: во Франции они были прославлены принцессой Бель-Этуаль, а в наших краях возводили своё происхождение к легендарному королю Провино. Эх, нянюшка, как не верить сказкам твоим? Тут и королю бобовому ненароком присягнёшь!

Но глядя на печальную Клариче, я вспоминал того незнакомца, вставшего на пути негодяя. На все вопросы: «Кто он?» и «Куда убежал?» сестра отвечала молчанием. Что же за доблесть такая: перед злом стоит, а к людям выйти не хочет?

Я хотел бы окликнуть его, перекинуться с ним хоть словцом. Того же мнения был и отец, да только средь мёртвых покоев никто нам не отозвался. И я плюнул на это неблагодарное дело. Стало быть, наш синьор Ничего говорить не хотел.

Однако, из комнаты в комнату встречая молчание и пыль, я вот о чём подумал. Ведь и сад погиб, и птицы улетели... И хотя фонтан снова забил в сердце дома, не скоро мы высадим новый сад. А может и так случиться, что судьба позовёт нас от старых вотчин к новым делам. Тут я вспомнил о море, вечно юном и радостном в красоте своей. И никакому дворцу не сравниться с ним! Жаль былого, но ничто не повторяется на земле.

Несколько позже открылась и тайна чудесной шпаги. Уже в доме Чезаре отец осмотрел клинок и сказал с удивлением:

– Это же... Веспер! Шпага вашего деда, мы думали, она пропала!

Так, сама того не чая, Клариче угадала имя сего оружия. Дело в том, что последний маркиз, носивший клинок, не от земного огня закалённый, однажды услышал пророчество. Мол, после него чудесной шпагой мужу не владеть. Увидев в этом скорый знак угасания всего славного рода, маркиз страшно испугался и никогда больше не брал в руки того клинка, схоронив его от глаз подальше. Видимо, понадеялся, что пророчество не сбудется, если шпагу не станет носить он сам. И говорят, он потом пожалел об этом. Три дочери было у старого маркиза, младшая из которых стала нашей матерью. Волею судеб лишь она подарила ему наследников-внуков. А шпага пропала. Время жестоко посмеялось над гордецом.

Так дивное оружие, обнажающее от личин, сделалось игрушкой беспамятства и тлена, а ещё тех сил, что вечно всё искажают, не понимая смысла.

Чудесная находка немало обрадовала и взволновала всех нас, смятенных и подавленных зрелищем упадка. Значит, всё-таки благое и подлинное не пропадает во времени!

– Носите, сударыня! – с немалой гордостью сказал отец, возвращая шпагу Клариче. – Во исполнение всех пророчеств и надежд. На радость покойному маркизу!

Клариче слабо улыбнулась. Однажды отказавшись от неё, она снова могла шпагу принять. Но уже мало верила в её чудесное достоинство. Всё-таки, чтобы обнаружить суть всякого создания, клинок годится плохо.

Последующий день был наполнен суетливым весельем, новостями, визитами, встречами. Оказалось, что злобная ханжа-дуэнья, увидав у гроба святой Клары, как дочь служанки обернулась госпожой (или напротив, кто ж знает?), тут же постриглась в монастыре, впечатлённая великим чудом. Ну или попросту испугалась графского гнева. Надеюсь, умеренная жизнь умерит её нелюбовь к хорошеньким девушкам.

И, как писала Клариче, а точнее «Алонзо», нянюшка: некий молодой человек из Сиены положил глаз на нашу молочную сестру. Скоро все они прибудут к нам. И наконец увидимся.

Целый день отца посещали его товарищи и сослуживцы, и, скажу я вам, дом моего друга Чезаре скоро стал известен чуть ли не всей Венеции, ибо там никогда не бывало прежде столько славных и знатных гостей.

Ради такого случая, исполняя волю хозяина, горничная Чезаре расстаралась и достала из закромов одно из лучших платьев модницы-госпожи. Из перламутрового шёлка, расшитое серебряными цветами и звёздами, с вуалью из тончайшего газа. Такое под стать самой принцессе Бель-Этуаль!

И Клариче старалась казаться весёлой. Ради отца и меня. Шутила и улыбалась. И никто из гостей не мог бы сказать, что моя сестра была с кем-либо угрюма и неприветлива. Более того, она совершенно обворожила друзей и родичей Чезаре. И даже исполнила серенаду гостям, чего давно не делала, странствуя в чужом обличье.

Но когда окончилась песня, внезапно лопнула струна, зажатая сестрой слишком сильно.

И ни кровинки не было у Клариче в лице. Меня не обманешь! И вот, не слушая похвал, она поднялась в свои покои. Я – за ней.

И обомлел, стоя у самых дверей, потому что услышал, как моя гордая сестра рыдает в голос, словно кухонная девчонка!

Тщетно крутилась возле неё старуха-горничная, пытаясь хоть немного успокоить. Сестра была безутешна. Но мне почудилось, что я слышу тихий ответ Клариче:

– Он не придёт.

– Кто? – не удержался я и вошёл к сестре в комнату. – Что же случилось, Клариче? Почему ты...

Она посмотрела на меня глазами, полными слёз. Было ясно, что сестра совершенно не желает никого видеть.

– Я потеряла свой перстень, – сказала Клариче, – не знаю, как так...

В голосе её была бесконечная грусть. Такого мне ещё не доводилось слышать.

– Ну, ну, сестра, – протянул я, на самом деле испугавшись не на шутку, и снял свой перстень с аквамарином, – плачут от горя, а худшее не сбылось...

Я надел свой перстень ей на палец.

– Об этом ли плакать?! Завтра мы пойдём на Сан-Марко смотреть канатоходцев. А прошлая утрата стоит ли слёз твоих? Было – и нет.

Но сестра расплакалась пуще прежнего.

– Идите, идите, синьор, – напустилась на меня горничная Чезаре, – вы совсем ни черта не понимаете!

Я вышел весь багровый. Где уж мне понять? Я только догадываюсь. Если дело в том наглом ухаре, что носит цветастый плащ и не отзывается на окрик, я вызову его на бой, несомненно! Ещё ни один кавалер не заставлял мою сестру плакать. Смеяться – это пожалуйста! Да кем он себя возомнил, этот кавалер Домино!

Но на следующий день сестра снова была спокойна, хотя мало говорила. После торжественной мессы в Сан-Марко мы вышли на площадь, полную народа. Карнавал подходил к концу, и христиане торопились нагуляться вволю. Каждого жонглёра и акробата приветствовали словно короля, а после прославленного на весь христианский свет Пролёта ангела площадь обратилась в бурлящее море. В этой мешанине звуков и красок уже не понять было, где господин, где слуга, словно вернулся золотой век Сатурнов. Но в удалое, разухабистое пение то и дело вплетались великопостные гимны:

Что поделаешь? Не так полна была бы радость, если не знает человек, что она пройдёт.

Но увы, ничто не трогало Клариче. Я видел, как томится на чужом празднике её душа. До самой Пьяцетты сестра не сказала ни слова ни мне, ни отцу. Как вдруг со стороны аркады Дворца Дожей до нас долетел высокий, мягкий и чуть взволнованный голос:

Клариче ускорила шаг, будто окликнули её, да так, что мы с отцом отстали.

Тут-то мы все увидели стоящего возле колонны человека в плаще, усеянном золотыми ромбами. Теперь я наконец мог разглядеть этого молодца! Гладкая смуглая кожа, крупный нос с горбинкой, глаза, что маслины, весёлые или грустные – не поймёшь. А ресницы густые, что у стыдливой барышни. Такому бы прельщать цыганок да бренчать под чужими окнами. Хлыщ! Хулиган! Чёрт карнавальный! Никогда не понимал, что в таких дамы находят...

– Проклял Сын Божий, – подхватила Клариче.

– Её красоту.

Мёртвой пребудешь в цвету...

Песня оборвалась, едва этот ухарь увидел Клариче. Он сразу опустил взгляд и как-то ссутулился, но потом опомнился и снял шляпу перед моей сестрой. Тут я заметил чуть поодаль две высокие фигуры. Один был старец в золотом одеянии с лукавой улыбкой на устах. Он словно хотел усмехнуться: «Иди, иди!» Так, что сперва я решил: это – отец юноши. А рядом со стариком стояла прекрасная особа в платье цвета серебряной чешуи.

Молодец даже не поклонился Клариче, только, потупившись, протянул ей что-то на ладони.

– Я достану тебе перстень со дна моря, – робко начал он, – как и обещал.

Однако, увидев на пальце моей сестры новый перстень, юноша совсем раскис.

– Оставь, – ласково сказала Клариче, – я отдала его с радостью. Тому, о чём не жалеют, какой же возврат?

– Зато я жалею, – ответил парень, шмыгнув носом, – заклад уж больно хорош за слугу, что не умней господина. Сбежал от хозяина, чтобы всё за ним повторить.

Клариче взяла его за руку и погладила длинную белую ладонь. Затем заглянула в лицо. Щеки её покраснели.

– А разве ты сам не господин себе? – спросила она с улыбкой. – Дзани! Если и повторится что на свете, пусть будет так. Мёртв был, но жив, пропадал и нашёлся!

И сестра надела ему свой перстень. Дзани сдавленно охнул, а Клариче засмеялась, заливисто и легко. У меня потеплело на душе. До чего же приятно видеть сестру такой! Эх, подождёт мой вызов!

– Любезная моя! – воскликнул отец и, держа трость, как маршальский жезл, подступил к незнакомцу. – И как это понимать? Значит, снова проделки?

– Нет же, папа, – сияя улыбкой, отвечала Клариче, – этот кавалер нашёл мой перстень!

– Так-так! – с напускной строгостью начал отец. – Вы, сударыня, взялись за старое и высмеиваете в Венеции молодых людей так же, как в Тоскане? Надеюсь, несчастному юноше не пришлось из-за вас наглотаться солёной воды?

– Клянусь вам, синьор, – не на шутку перепугался Дзани, – я нисколечко не...

– Молчите, юноша, – оборвал его наш отец, – я лучше знаю свою дочь. Но понимаю, что вы её защищаете, это говорит о вашем воспитании. Что ж, хорошо! Что схоронено чести ради, пусть остаётся в тени.

Отец улыбнулся Клариче.

– Вы хоть знаете, как зовут этого кавалера? – весело спросил он. – Не представите ли?

– Папа, это Дза...

Клариче не договорила.

– Джованни делла Скуро, – произнёс юноша, низко кланяясь, и добавил: – К вашим услугам, синьор.

– Как, как вы сказали? – удивился отец. – Я что-то не припомню таких дворян.

И задумался. Возможно, собственная тень прошептала ему: «Мессир, мне этот человек видится знакомым!»

– Но, кажется, я что-то когда-то слышал, – протянул отец, – возможно, где-то на юге... Вы не оттуда ли родом? Неаполь, Сицилия...

– Сицилия, точно, – встрепенулся юноша и покраснел, – вы угадали, синьор! Не смотрите, что я... э... смуглый, как финик, мой отец был сущий мавританин!

– Дзани! – вздохнула сестра, покачав головой.

Мы рассмеялись. Юноша покраснел ещё сильней.

– Не слушай его, папа! – с жаром возразила Клариче. – Это давний и славный род. Да из него кто только не вышел! И поэты, и художники, и воины, и мудрецы! Да и сам синьор делла Скуро немало известен. Да что там, давно ходит молва о его подвигах! Как он бежал из плена нехристя, бился один против десятка мавритан, как спас жизнь безвестной девушке...

– Это правда?! – изумился отец.

– Люди... больше врут, синьор, – еле вымолвил делла Скуро. – Как, наверное, обо всех, кто только вышел из наших.

– Не знаю, кто вы, синьор, – шутливо вмешался я, – но ещё ни один кавалер не заставлял краснеть мою сестру, обычно случается наоборот.

Джованни делла Скуро совсем смутился. Он шмыгнул носом и сжал треуголку побелевшими пальцами. Наверное, его ошеломлённый вид растрогал нашего отца.

– Ну же, не смущайтесь так, благородный юноша, я не стану больше пытать вашу скромность. Приходится и подождать, чтобы из тени вышла правда.

Дзани воспрянул.

– Благодарю вас, синьор, – прошептал он счастливо, – благодарю!

– Идёмте с нами! – произнёс наш отец.

А тем временем две высокие фигуры стояли и смотрели на нас. Высокий старец в золотой одежде с крестьянским серпом на боку и женщина, чья красота навеки отражена в море, людях и небесах. И пока длится короткий праздник человеческой жизни, они вечно стоят посреди нас, только мы их не замечаем.

– Надеюсь, мне ты откроешь правду, – шепнул я Клариче, – у нас не было тайн друг от друга, сестра! Что за дворянин такой Скуро?

– Самый настоящий! – беззаботно отвечала она.

Дзани шёл вместе с нами к лодкам, смятенный, не верящий себе самому. Рядом медленно, словно королева, шла Клариче и, не отрываясь, смотрела на него.

Ослепительно сверкала вода, солёный ветер разметал его чёрные кудри. Дзани щурился, и не только от солнца, но от чего-то сильнее и пламенней, глубоко внутри. Оно заставляло его улыбаться и плакать сразу. Но назвать это новое он ещё не умел.