Саша Хеллмейстер

Мистер Буги, или Хэлло, дорогая

Иллюстрация на переплете и внутренние иллюстрации – Nicta

Иллюстрации в блоке текста Евгении Лукомской

© Хеллмейстер С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Привет!

Меня зовут Саша, но вы также можете знать меня под псевдонимом Hellmeister.

Я лингвист, сейчас изучаю два индейских языка и дружу со своим бессменным «музом» – духом по имени Щорох.

Очень рада, что эта книга оказалась на твоей полке.

Приятного чтения, мой друг!

А-хо!

* * *

Плейлист

00 Suicide Squad – SLEEPING FOREST (Instrumental prod. by Leon)

01 Woodkid – So Handsome Hello

02 GXNRC – Hard Drive

03 Train to Mars – Daddy Issues

04 Bad Omens – The Death of Peace of Mind

05 HIM – Join Me in Death

06 Venax – After Dark Slowed

07 Alt-J – Bloodflood Pt. II

08 Carlos Nebot – All the good girls go to hell

09 Eminem – When I’m Gone

10 NLXTN – I Wanna Feel You

11 Sundazer – Closer

12 The Ring Soundtrack – Main Theme

13 Dark Tranquility – Auctioned

14 Isabel Larosa – Haunted

15 Gym Class Heroes – Cupid’s Chokehold

16 Lacuna Coil – My Demons

17 Les Friction – String Theory

18 Les Friction – Here Comes the Reign

19 SVDIST – Feeling (Extended)

20 Les Friction – Your Voice

21 Within Tepmtation – Say My Name

Предупреждения

Хэлло, дорогие!

Рада обратиться к вам со страниц книги и хочу предупредить читателей, которые могли посчитать, что это легкое дарк-романтичное чтение. Книга написана в жанрах психологического триллера с элементами эротики, слэшера и психологических ужасов, а потому повествование содержит ряд тем и мотивов, которые могут показаться некоторым читателям чрезмерно жестокими, морально тяжелыми и кровавыми. Напоминаю, что абсолютно все криминальные моменты, сцены, эпизоды и поступки героев и злодеев в книге ни в коем разе не одобряются и не подвергаются романтизации, поощрению и одобрению.

Немного пройдемся по триггерам:

• сексуальное насилие над женщинами;

• не кровный инцест (сводные дядя и племянница);

• моральное издевательство над героями;

• плен и нежелательная беременность от насильника;

• жестокие убийства с пытками (вырывание ногтей, зубов, физические истязания с применением посторонних предметов, удушье);

• секс с использованием посторонних предметов, который привел к летальному исходу жертв;

• возбуждение от убийства (не забываем, что речь идет о серийном убийце);

• сексуальные пытки;

• употребление алкоголя;

• пренебрежительные и уничижающие высказывания из уст злодея в адрес групп людей, различающихся по половым, социальным, расовым признакам и не соответствующих его искаженному представлению об «идеале»;

• секс с принуждением;

• многочисленные и подробные описания смертей.

И не забывайте: каким обворожительным ни показался бы вам злодей этой книги, помните слова, сказанные им самим о себе, – он монстр, неспособный к исправлению и прощению, и таких людей, как он, необходимо избегать.

С уважением,

Саша Хеллмейстер

Пролог

Интересно, успею я все рассказать? Надеюсь, да. Потому что у меня немного времени.

Меня зовут Хэл Оуэн. Мне тридцать четыре года. Я живу в Нью-Джерси, округе Кэмден, в маленьком городе Мыс Мэй. Нью-Джерси всегда был в тени огромного Нью-Йорка: в Нью-Йорке я появляюсь только по работе. Я работаю междугородним курьером и иногда езжу в Нью-Йорк на электричке, потому что там мой головной офис. Я зарабатываю очень неплохо и мало трачу. Еще у меня осталось кое-какое наследство от матери. Это приличная сумма. Матушка всегда учила меня бережливости. Она говорила: «Заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами». Она говорила еще, что человеку страшно остаться без денег и что все беды – тоже от них. Я так не думаю.

Все беды от разнузданности. Оттого, что люди перестали быть достойными. Оттого, что нас трудно посчитать цивилизованными. Жак Фреско – жалко, он уже умер – однажды сказал, что человечество еще совсем не цивилизованное. Что мы только идем к этому. Согласен ли я? Да. Но мне кажется, что не к, а от. Вот как мы стагнируем.

Женщин больше не назовешь «леди». Побойтесь бога, они все сильные и независимые! Я однажды открыл перед девушкой дверь, а она ударила меня по пальцам – мне было не больно, но как-то мерзко. Но я их понимаю. Они не виноваты. Всему виной мужчины... Мужчины больше не ведут себя как джентльмены, в том все и дело. Оттого и они осучились.

Вся эта новая философия – сильные женщины, немужественные мужчины. Все это – и громкие слова, что ты можешь все, и все тебе дозволено, и всего добьешься, стоит только захотеть, – дерьмо собачье, которое показывают в рекламе прокладок по центральному телевидению. Тех, кто говорит такое, нужно казнить, как в Древнем Китае, бамбуком. Знаете, как это делали? Сначала затачивали ростки молодого бамбука, чтобы из них получились копья. Затем подвешивали казнимого над ними горизонтально, спиной или животом – ну это неважно. Бамбук быстро рос вверх и прорастал сквозь человека, в брюхе его, значит. Вот всех этих говнюков, которые делают из людей моральных уродов, тоже хочется туда. Говорят, так пытали пленных японцы во Вторую мировую. Что ж, не зря мы по ним шарахнули «Малышом».

Молодых людей этим смущают, им нагло лгут. Пудрят мозги. Мне тридцать четыре, и я знаю, что один хороший электрик стоит двадцати политиков и что любая женщина прекрасна, когда ждет ребенка. Это святая истина. Потому что вы все в курсе, что такое добро и зло, что такое хорошо и плохо, если, конечно, у вас были хорошие родители и учителя, в общем, те, кто это мог пояснить. А если нет, что ж. Не завидую, если однажды наши пути пересекутся.

Я знаю, что не терплю цветных, особенно черных, хоть и не всех. Среди них бывают исключения. И не потому, что я расист: просто большинство из них – наглецы и говнюки и у них отсутствуют какие-либо манеры и принципы. Они плодятся как кролики, трахают своих и наших женщин, а потом бросают их с детьми одних барахтаться в этой клоаке. Они сколачиваются в банды и устраивают разборки в любом месте и в любой час. Они насилуют, убивают, спиваются, обвиняют полицию в расовой ненависти и потом громят магазины других цветных. Если была бы в мире кнопка, уничтожающая всех таких ублюдков, – я б ее нажал не задумываясь. Да. Я голосовал за правых, кстати, на последних выборах, но победили все равно леваки.

Раньше я работал на Ю-Пи-Эс, но в конце концов ушел оттуда. Мне не понравились поправки в выплате соцпакета. Три года я работаю на «ФедЭкс» и ношу их форму с фиолетовым логотипом. Комбинезон в последнее время мне жмет в груди. Я стал уделять своей форме больше внимания. Много бегаю, занимаюсь спортом, прошлой весной был на соревнованиях штата по триатлону и занял второе место. В местной газете даже напечатали мою фотокарточку. Серебро – это хорошо, но хотелось бы, конечно, победить.

Я не ем все это фастфудовское дерьмо из «Бургер Кинг», «Чикерс», «Шейк Шэк» и «Вотэбургер». Мое тело – мой храм. Все дела.

Я стригусь только в парикмахерской у Клары Бург, сколько себя помню. Ей пятьдесят два. Она делает лучшую стрижку. Она точно знает, что мне нужно. Я просто сажусь к ней в кресло, она накрывает мне плечи специальным воротником, говорит: «Какой ты большой стал, Хэл, еще больше прежнего», – и начинает очень аккуратно мыть мою голову. Каждый раз после ее мягких рук с меня словно груз спадает. Так хорошо становится, как после исповедальни. Даже лучше. Потом она берет машинку и очень коротко меня стрижет. Это называется «бокс». Я стараюсь не запускать волосы и не отращивать их. Мне не идут длинные. Я всегда стригусь только так: бокс или полубокс. Зимой и осенью – второе, потому что все равно чаще ношу бейсболки.

У меня дом на Холлоу-драйв. В нем два этажа и подвал. Чердак технический. Есть небольшой дворик. Лужайка, клумба, почтовый ящик – все как у всех. Недавно я поменял окна на отличные, звукоизоляционные. Они блокируют любой шум изнутри и снаружи. В гостиной они пластиковые. Захочешь разбить... ну удачи тебе. Я и новые двери поставил, тоже с шумоизоляцией. В подвале дверь такая же, как входная. У нее широкий профиль и внушительный набор замков. Я всегда держу ее закрытой.

Езжу я на старом коричневом «Плимуте Барракуда». Ну и что? Подумаешь. Денег хватает, чтобы я просто так пришел в дилерский центр и выбрал любую тачку среднего класса. Неплохую какую-нибудь. Но я не хочу. Мой «Плимут» бегает очень бодро, я каждый сезон езжу в автомастерскую. Хотя я уже говорил, у меня есть накопления. С этим порядок.

Однажды какой-то урод черножопый битой снес у «Плимута» боковое зеркало. Ему просто так вздумалось. Он не знал, куда девать эту дурь у себя из башки. Выбежал от подружки и – бам! – просто выместил злость на «Плимуте». Он потом пожалел об этом. К слову, я хорошенько застраховал дом и машину, в наше время без этого никуда.

И тут меня перебили. Это значит, мое время кончилось.

– Пожалуйста, – сказала она очень сипло, – пожалуйста...

Я немного задумался и не выпустил ее горла из ладони, когда стоило бы. Она вся выгнулась мне навстречу, выпучила глаза. Ее красота куда-то мигом делась: из-за глаз она стала похожа на рыбу без воды; открытый рот, которым она хватала воздух, добавлял сходства. У нее из промежности тоже пахло рыбой. Она вся была скользко-красивой, блестящей, перламутровой. Манящей, но нечистоплотной.

– Ты меня удушишь... – снова сипнула она, схватившись за мое запястье всеми десятью пальцами.

И я ее отпустил.

Она сделала хриплый вдох и села, держась за шею так, словно защищала ее. От меня защищала. Я пристально посмотрел на нее.

– Сволочь, – сказала она с ненавистью, смаргивая слезы. Длинные накрашенные ресницы осыпались черными мушками на смуглое лицо, щеки были в туши, а губы – в красной помаде, как в крови. Я вытер ее с собственных губ запястьем и поморщился. От ее языка на моем остался вкус клубники, а еще – несвежего дыхания. Этот запах, он шел откуда-то изнутри. Из нее. И я подумал: ну надо же. Эта сука воняет, будто уже сгнила.

Я молча встал с дивана и прошел в угол комнаты. Я трахал Клэр – ну она сказала, что ее так зовут, не вижу смысла в этом сомневаться – в собственной гостиной. Она безо всяких проблем поехала ко мне домой. Она не проститутка, в общем понимании, конечно. Просто женщина в поисках свободных отношений. И приключений на свою задницу. Мы познакомились с ней в «Тиндере», она написала, что хочет развлечься. Она была не местная, а из Ламбертвилла. Я оставил свои фотографии, две: одна портретная, по плечи, другая – с заливом Делавэра, на мысе Кейп-Мей. На ней был красивый красный закат. В этом закате моя белая короткая стрижка казалась затканной в розовый. Странно и смешно: я подумал, это развеселит девушек, и не ошибся. Она написала мне: привет, клубничный красавчик. Я сразу понял, что она любит таких. Что она не леди, мать вашу. Что она, в общем, мой клиент. Я предложил ей встретиться. Она сразу согласилась. Она попросила мое фото – я сделал и отправил. На снимке я был в белой рубашке, на две пуговицы расстегнутой на груди. Я так часто ношу: не люблю воротники, они меня душат. У меня открытая улыбка, я в курсе этого, потому что так часто говорили все, кто меня знает (плохо знает): со школы еще. А вот на днях, кстати, сняли на рекламу штата для ФедЭкс. Там просили сделать пару фотографий сотрудников. Они сочли меня достаточно фотогеничным, чтобы поместить на листовки с акцией компании. Потом эти листовки они рассовали по коробкам, и когда мы доставляли их в офисы или дома, выходило, что всюду была теперь моя физиономия. Я там в форменном комбинезоне с фиолетовой нашивкой, в бейсболке, в рабочих перчатках. Улыбаюсь и показываю большой палец, типа, с вашей посылкой все в порядке.

Поэтому она легко согласилась со мной встретиться. Я заехал за ней на машине. Конечно, она немного скривилась, когда увидела мой «Плимут». Это был второй звоночек для меня, похоронный колокол – для нее. Пошлая, вульгарная, алчная сука. Я сидел за рулем и щурился, пока разглядывал ее. Она была в коротких джинсовых шортах и открытой блузе. Кажется, ничего особенного – все так ходят, осень выдалась слишком жаркой. Хотя в прогнозе погоды говорили, это последний день «индейского лета». С завтрашнего сразу сильно похолодает. Предпосылки есть: нынче к вечеру поднялся сильный ветер с залива. Там же Атлантический океан.

Мы съездили с ней в кафе в ее городишке. Потом, после, когда я заплатил за обед, долго целовались прямо в машине. Я был джентльмен, ну вы знаете: ухаживал за ней, слушал все, что она там молола. У нее были красивые темные волосы, но – увы – смуглые женщины мне не нравятся. Я и сам загорелый, даже очень. Не сразу люди соображают, что я белый парень.

Она уже в машине хотела сделать мне... ну вы понимаете. Приятное ртом. Но не уверен, что от нее это было бы таким уж приятным. Единственный раз, когда мне было хорошо, – с Хейли. Она была идеальна во всех отношениях. Почти абсолютно во всех.

Не то что это шлюха Клэр. Я мягко улыбнулся ей тогда, взял за плечи и сказал: «Милочка, давай лучше прокатимся до залива». Ехать час, а у меня там дом. В доме все удобнее, есть кровать и всякое такое. Она сказала мне, что хочет сейчас, и у нее в глазах мелькнуло что-то жадное. Я понял: она не знала, ехать со мной или нет. Стоит ли того потраченное время. Я поднял ее на руки, вжал спиной в руль, и она ощутила, что я возбужден. Клэр откинула голову. Обняла меня за шею и положила ладонь на затылок. Это было слишком: слишком лично, слишком интимно. Так было делать нельзя, но она не знала, конечно, и я взял ее за руку и просто убрал себе на плечо. Я знал: сейчас опасно начинать, опасно, потому что она может встать и уйти, получив свое. Я ссадил ее с рук и, нежно поцеловав, сказал, что хочу еще и хочу больше, но не так.

Она еще посмеялась: романтик, значит. Я скромно опустил глаза. Вообще-то да. Если дело касается женщины, которую я люблю, весь мир вокруг нее я буду подстраивать так, чтобы она жила в нем легко и счастливо. Ну да, я отдаю себе отчет, кто такой, кем работаю. Я не богач, не изобретатель, не филантроп, не крутой парень. Просто Хэл Оуэн из округа Кэмден.

Итак, мы с Клэр привели себя в порядок, сели на свои места и поехали на залив. Она вся разрумянилась. Я старался сохранять спокойствие. Это получалось хорошо. Я ее даже не хотел. Не было никаких причуд от незаконченного секса. Мы доехали за час, погуляли по пляжу. Я был с ней ласков и обходителен и снял рубашку, чтобы накрыть ее плечи от ветра. Она очень внимательно посмотрела на мое тело: на торс, обтянутый футболкой, на руки. Она не знала простой истины. Сильный мужчина хорош, только когда он на твоей стороне. Иначе – подумай, хватит ли у тебя сил завалить меня нахрен, чтобы в случае чего сбежать.

После залива мы поехали ко мне домой. Уже вечерело, но было такое прекрасное время, когда все только через час возвращались с работы, и улицы оставались пусты. Она хотела побродить по моему двору. Я не стал рисковать. Просто взял ее на руки у машины – она еще взвизгнула, – и отнес прямо в дом. Там, в коридоре, мы начали снова целоваться. И вот так мы оказались здесь.

Пока она всхлипывала и ощупывала свое горло, я подошел к углу, взял железную кочергу – камином я не пользовался вечность, но кочерга осталась – и пошел к Клэр обратно, опустив руку вдоль бедра. Она не сразу заметила, что я держу при себе. А потом мне стало все равно.

Она завизжала, закричала и упала на локоть, закрываясь руками. Я занес кочергу и с силой опустил ее на колени Клэр – несколько раз. От боли она рыдающе завопила, и впервые что-то во мне на самом деле поднялось. Я вскинул подбородок и схватил ее рукой за горло, как прежде. Клэр вцепилась ногтями мне в эту руку, но я отвел ее от себя и сломал запястье.

Хрусть, хрусть – как сладкий хворост.

Боже, как она орала. Меня мурашками пробрало, пока не начала сипеть. Я за горло нес ее до двери в подвал и держал на вытянутой руке, пока не открыл замки. Затем спустился с ней по лестнице. Она качалась в моей руке, как дохлая рыба, и была уже вся синяя. Прекрасно.

В подвале у меня все было по полочкам. Все – очень аккуратно. Но если кто чужой посмотрит, подумает: ну обычный подвал, чего в нем такого? Я специально устроил все неприглядно. Ни в жизнь не скажешь, что здесь я убивал людей.

На столярный стол, весь в стружках, я кинул Клэр. Она ударилась о доски спиной и застонала, хныча от боли. Баюкая, прижала свою сломанную руку к груди. Я с отвращением посмотрел на нее. На темные волосы, разметавшиеся по плечам, на такой же точно треугольник внизу живота. На дрожащие пальцы с длинными алыми ногтями.

– Боже мой, – сказал я вслух, – вот это безвкусица.

Я притянул ее к себе за лодыжки, не слушая, что она кричит, как плачет и отбивается. Пусть. Мне так даже лучше. Она что-то сказала про ребенка. Я спросил: у тебя есть ребенок? Она ответила: да. Девочка, четыре года. Я покачал головой. Я не поверил ей. Но даже если дочка есть, ей лучше не смотреть на такую мать. Спросил, почему она скрыла это в анкете. Тогда Клэр зло заорала, что с женщинами с детьми знакомятся куда реже.

Тогда я снял ремень из петель джинсов и накинул ей поперек шеи. Пряжка вонзилась в гортань; Клэр начала биться и синеть, дрыгала коленями, махала руками, как припадочная, и даже полоснула ногтями мне по плечу. Я в бешенстве убрал ремень и врезал ей в челюсть кулаком. Что-то хрупнуло. Она выплюнула густую слюну с кровью, и там было что-то белое. Два зуба. Она заплакала было, но это уже поздно – я просто схватил ее за руки, сломал второе запястье (оно тоже хрустнуло, как хворост из упаковки) и поискал на полках плоскогубцы.

Сказал ей, что она виновата сама, и ухватил ноготь на правой руке, на указательном пальце. Пришлось здорово попотеть. Сначала щипцы откололи кусок ногтя, потому что он был акриловый, плотный: со второго раза удалось поддеть его весь и сорвать с пальца. Она выла, как сука, и молила остановиться. Я сказал: как только, так сразу, и взялся за другой ноготь.

И так еще девять раз.

Когда у нее нечем было больше меня расцарапать, я в нее вошел. Член стоял колом; мне нужно было погрузить его куда-то, в любую узкую глубину. Я представлял, как Клэр хрипнет и задыхается, и от этого голова тяжелела. Тогда взял ремень и сунул его ей в зубы, чтобы она не стонала так громко. Входил и выходил, погружался и вынимал. Я имел ее, словно ножом резал. И вот это было прекрасно. Ее глаза стали багровыми. Ее лицо обрело кроткое выражение. Она не двигалась подо мной и не трогала: раскинулась на столе и смотрела в потолок, постанывая.

Как и всегда, я кончил единственным возможным образом. Положил руку ей на горло.

– Тебе есть что сказать? – спросил я напоследок.

– Ты сгоришь в аду, Гейб, – бросила она. На губах где-то была кровь, а где-то – ее эта пошлая клубничная помада.

Я равнодушно пожал плечами. Встал ей на ноги коленом. Чтоб не брыкалась.

– Забавно, – сказал напоследок, прежде чем сломать ей шею и со стоном долго кончить внутрь. – Но меня как раз зовут Хэл.

Глава первая

За неделю до Хэллоуина

– Бруно?

Несносная собака снова куда-то делась, но на этот раз, кажется, с концами. С тяжким вздохом Констанс разогнулась. До того она прижалась ладонями к гравию, где стояла машина: вдруг пес залез под джип? Он любил так делать раньше. А вообще, за ним нужен глаз да глаз: он ужасно неприспособленный и не вылезет, даже если джип по нему проедется. Бруно – настоящий глупыш. Он добряк, но у него напрочь отсутствует чувство самосохранения. Наестся и спит где попало, даже в небезопасных местах. Или спрячется нарочно, заигрывая с хозяевами. Чтоб его!

– Бруно! – Нет, его нигде не было. Констанс встала и отряхнула джинсы. Затем сложила ладони рупором. – Бруно-о!

Куда мог деться ласковый домашний кавалер-кинг-чарльз-спаниель? Маленький добрый компаньон, бело-коричневый друг, пожиратель конфет и кружочков свежего огурца, его любимого лакомства? Констанс запахнула на груди свитер: похолодало, даже очень, притом со вчерашнего дня. Вот только прошлым утром было так жарко, что она в летнем платье и кедах спасалась в тени с холодным кофе. А сегодня уже нет.

– Бруно! – позвала снова, пытаясь найти его взглядом во дворе.

Папа объявился на крыльце. Он держал в руке черный старомодный рабочий чемоданчик, прямо как кейс из девяностых, когда адвокаты носили в таких документы.

– Ты что-то потеряла? – спросил он.

– Свою совесть! – мрачно сказала Джорджия у него за спиной.

Она была ему женой, а Констанс – мачехой.

– Семь часов утра, а ты орешь так, что я встала без будильника. Хотя поставила два.

– Говорят, первый будильник нужен для человека, которым ты мечтаешь стать, – невинно прокомментировала Констанс, – а второй – для того, кто ты есть на самом деле.

– Очень остроумно.

– Что такое, милая? – отец спустился во двор и захрупал по гравию ботинками. – Что стряслось?

Констанс вздохнула и сложила на груди руки.

– Утром или ночью... не уверена, когда именно... но кто-то зашел ко мне в комнату и забыл закрыть дверь. И Бруно, наверное, оттуда сбежал.

– Ну ты искала в доме?

– Там его нет. Он мог просочиться в собачью дверцу и дать деру. Он еще очень глупый. – Констанс взглянула на наручные мамины часики на кожаном шнурке. – А Стейси приедет через полчаса. И я еще не собралась.

– Я уверен, Бруно найдется, – заверил отец. – Обязательно. Поезжай, милая. Мы с Джо за ним присмотрим.

– Он маленький, – небрежно сказала Джорджия, убирая черные волосы в хвост. – Запрятался куда-нибудь и спит. Или выбежал на дорогу. Ты там смотрела? А то, может, по твоему Бруно уже проехались раза...

– Джо, – перебил отец и сделал особый взгляд. Словно говорил: не нужно ей знать ни о чем таком, ты с ума сошла? Даже если пса раздавили, как пакет с йогуртом.

Констанс остолбенела, но не потому, что была шокирована словами мачехи. Она давно знала, что та точит на Бруно зуб. Сейчас Констанс подумала: а не Джорджия ли постаралась, чтобы веселый спаниель, этот вечно гавкающий звоночек, куда-то делся?

Она не показала виду, что эта мысль пришла в голову, и не показала, что отец тоже хорош, вообще-то. Кем он ее считает, ребенком? Думает, она не заметит эти переглядки?

– Пойду еще раз поищу его в доме, – сказала Констанс. – И оденусь.

– Ну вот и правильно, – пробормотал мистер Мун и проводил глазами дочь. – И, дорогая, не забудь снести вещи вниз, Джо одна не справится. Ты уже освободила комнату?

Конни напряженно кивнула.

– Славненько! – папа обрадовался. Пошел к машине. – На Хэллоуин уже не увидимся, так что – пока, дорогая!

Он не обнял напоследок, и Конни только помахала рукой, зная, что они не увидятся дольше, чем до Хэллоуина. Гораздо, гораздо дольше.

Констанс Мун было двадцать лет. Двадцать один должен был исполниться пятого ноября: она планировала отметить с подругами. Зная, что до Рождества домой не доведется больше приехать, она три дня провела здесь, в Ламбертвилле, потому что хотела еще немного побыть с отцом, прежде чем тот вычеркнет ее из своей жизни, как вычеркнул мертвую первую жену. К тому же Джо попросила ее освободить от вещей старую спальню. Там теперь будет детская.

Очень скоро, через три месяца, этот дом перестанет быть ее в полной мере, потому что комнату займет младшая сестра. Новость, что у отца с Джорджией будет общий ребенок, здорово выбила Констанс из колеи. Она поняла, что с тех пор мечтать о разлуке между этими двумя бесполезно. Что она останется почти совсем одна, и это навсегда. Что младенец потребует всех отцовских сил, его заботы, его любви и ласки. Она знала (наверное) – он не перестанет любить ее, но разделит эту любовь и будет совсем иначе относиться к Констанс. И к Джорджии тоже.

Она перестанет быть просто мачехой. Она станет матерью его ребенка.

К Рождеству малышка родится. У Джо под свитером уже был заметен округлившийся живот. Констанс иногда смотрела на ее узкое красивое лицо и ненавидела за то, что Джорджия по иронии жестокой судьбы была отчасти на нее похожа. Ей было только тридцать два, и многие считали их с Констанс сестрами. И хотя сама Констанс предпочла бы никаких дел с Джо не иметь, понимала – не ее ума теперь это дело. Отец выбрал эту женщину. И точка. У него новая семья, жизнь с чистого листа – они говорили об этом. Папа пояснил, что дома часто гостить теперь нежелательно и приезжать – тоже: это раздражает Джо, поскольку напоминает ей о первом браке, а она бы этого так не хотела. Задача же Конни – учиться как следует. И больше никогда не возвращаться домой.

Конни взбежала по ступенькам, толкнула дверь и вошла в дом. За спиной услышала, как переговариваются отец и Джо. Констанс на мгновение обернулась и в узкую щель закрывающейся двери увидела, что Джорджия подошла к Гарри Муну и обняла его за талию. Он обнял ее в ответ, прислонил ладонь к округлившемуся животу. Констанс скривилась.

«Иногда ненавижу их обоих за то, что поступают так», – подумала она, но тут же постаралась отбросить эти мысли. Глупые. Неправильные. Опасные, опасные мысли.

– Да кто я такая, чтобы вмешиваться, – пробормотала она и пошла к себе наверх.

Он счастлив. Остальное – не мое дело. И пусть это так, но – дьявол – они все равно злят ее!

Констанс раздраженно выдохнула и заперлась в спальне. Вчера она забыла закрыться на замок, и вот результат. Она готова была клясться – это Джо нарочно распахнула дверь настежь, чтобы Бруно убежал. Она терпеть не могла эту собаку. Отец относился к Бруно как к неизбежному бедствию: дочка получила его полтора года назад в подарок на выпускном балу от своего кавалера. Ну не выкидывать же на улицу щенка! Его оставили дома, в Ламбертвилле, потому что в общежитие с животными было нельзя, даже с такими милыми. Констанс училась в колледже Санта-Роза в Олбани и жила в корпусе Пайн-Хиллс. Там было много направлений, но она выбрала факультет искусств и гуманитарных наук, мечтая однажды стать профессиональным художником-аниматором. В ее планы щенок от бывшего парня, Харви Китона, который в первую же неделю студенческих вечеринок изменил с ее бывшей подругой, никак не входил.

Но у Бруно были смешные рыжие бровки запятыми на молочной шерстке и висячие карамельные ушки. Мокрый нос и теплый взгляд. Даже отец полюбил этого весельчака. Бруно с веселым повизгиванием бросался ему на грудь всякий раз после работы. Встречал у двери, лаял, и его коротенький хвостик нетерпеливо вилял из стороны в сторону.

Привет, дорогой хозяин! Я тебя так заждался!

Констанс сглотнула горечь и достала из-под кровати, на которой остался только пустой матрас и две подушки без наволочек, спортивную сумку. Туда она сложила все заранее приготовленные вещи: и кофр с предметами личной гигиены, и свитер, и худи, и пару футболок, и платье, и джинсы, и, конечно, костюм на Хэллоуин. Она осторожно разгладила черную ткань, затянула плотнее прозрачный пакет и аккуратно поместила поверх всех прочих вещей. Затем ушла в ванную комнату.

Очень скоро эта теперь уже пустая, чужая комната, этот дом, эти коридоры и чердак, где она так любила играть в прятки и где папа ставил ей вигвам, чтобы она устраивала там с подружками ночевки, – все это больше не будет принадлежать ей. Тихое счастливое детство прошло так быстро, что Констанс не успела даже попрощаться с ним. Последние годы были омрачены смертью матери, Мелиссы Мун.

Все банально: пароксизм наджелудочковой тахикардии. Такой болезни Констанс до четырнадцатого июля две тысячи восемнадцатого года даже не знала. Это особый вид аритмии. Возникает внезапно. И так же внезапно заканчивается. Они с отцом не знали, что было с мамой: у нее случались малозаметные приступы, похожие на приливы давления, один за другим, но она говорила, что ей просто нужно полежать и отдохнуть. В первые сутки подумали, она переутомилась. На вторые она запретила вызывать скорую и задыхалась от страха и гнева, если брались за телефон. Она боялась больниц. Она бегала в туалет, ее тошнило, сердце сжимало, как рукой. Она двое суток жаловалась, что кружится голова. Гарри Мун ничего не сделал, Конни вызвала скорую, но отец сердито вырвал телефон и отменил вызов. Перед смертью Мелисса обильно помочилась, вся вспотела, устало сказала, что все же показалась бы врачу. На том дело кончилось.

Констанс взяла с полки фотографию матери и задумчиво провела по пыльному стеклу пальцами. Под ним мама улыбалась в окружении старших родственниц на собственной свадьбе. Там были бабушка Тереза, двоюродная тетя Регина, кузина Леа. Всех их уже не осталось в живых. Констанс равнодушно села в кресло против окна и закусила губу. А это кто такая, по левое плечо от мамы? Справа бабушка Тереза: поправляет фату на дочери. Мама смеется, в руке у нее – неожиданно – бутылка с шампанским. Слева стоит среднего роста женщина с золотистыми кудрями. Она чем-то похожа на бабушку, у нее такой же прямой нос и мягкий овал лица. И Констанс подумала, что это, наверное, ее двоюродная бабушка, сводная сестра бабушки Терезы. Она много раз слышала о ней от мамы и от ба: мать Терезы Кисс, в девичестве Тернер, сошлась со вдовцом, у которого была дочка по имени Гвенет, младше Терезы на два года. Любопытно поддев рамку ногтями, Констанс убрала стекло и вынула фото, посмотрев на подпись на обратной стороне, сделанную изящным почерком:

Как давно это было. Констанс даже вообразить трудно насколько. Одно дело – смотреть фильмы и документалки о восьмидесятых, читать книги и слушать музыку, другое – думать о том, что в эти годы поженились твои родители. Отцу ведь сейчас пятьдесят три, а маме – маме был бы пятьдесят один год. На снимке же ей вечные восемнадцать.

Она здесь даже младше собственной дочери.

С улицы кто-то вскрикнул. Констанс подняла глаза от снимка, встала и подошла к окну. На улице было свежо, оранжево и пасмурно: идеальный Хэллоуин, а в комнате – пыльно и темно. Она смотрела, как отец весело кружит Джорджию на лужайке возле машины, и на их лицах были улыбки.

Констанс хорошо помнила, как отец кружил когда-то маму – и ее тоже, и знала, что ревновать его к Джо очень глупо, но ничего не могла с собой поделать. Дурные мысли лезли в голову. Она хотела поскорее уехать отсюда и забыться, потому что мир казался небезопасным и до странного опустевшим. В восемнадцать с половиной она окончила школу, в девятнадцать узнала, что отец женится снова и ей больше нет места в его жизни. Что ждало за поворотом? Неизвестность. Если раньше она знала, что будет, то теперь – нет.

Что-то тихо хрустнуло в кулаке. Констанс вздрогнула и опустила глаза: это смялся ламинированный снимок.

– Черт.

Она быстро разгладила фотобумагу и сокрушенно вздохнула, помещая «свадьбу в Кловерфилде, 1988 год» обратно в рамку. С каким удовольствием сейчас она съездила бы в гости к бабушке Терезе!

Бабуля не появлялась у них в гостях последний год перед смертью, потому что невзлюбила зятя. Гарри Мун променял жену на вертихвостку моложе себя на пятнадцать лет. Она поджарая, как борзая, у нее наглая усмешка, у нее недобрый взгляд. Такие обычно уводят мужиков из семьи. Но Тереза ненавидела Гарри больше, потому что он позволил сделать это с собой, и его вины было куда больше. После бабушкиных похорон Конни узнала, что она была права. Отец изменял с Джорджией еще до того, как мать умерла.

Нестерпимо захотелось снова войти в знакомый дом. Ну и пусть больше там не будет витать запах овсяных печений, которые бабуля пекла к каждому приезду своей любимицы Конни. Но те комнаты и коридоры, фотографии вдоль лестницы и большой уютный сад Констанс не забудет никогда. В двадцать один этот дом будет принадлежать ей, и у нее будет свой уголок. Место родом из прошлого. Она знала из завещания бабушки, оглашенного через две недели после ее кончины. Этот дом был для Констанс светлой гаванью родом из детства; местом, которое она пока утратила, но куда очень хотела бы вернуться.

Особенно сейчас, в Хэллоуин.

Бабушка обожала Хэллоуин. С тех пор, как Констанс исполнилось пять и она захотела ходить по домам за сладостями с котелком в руке, ба всегда забирала ее к себе в этот день, а то и на всю последнюю неделю октября. Она звала ее Конни, моя Конни, с удовольствием украшала дом и двор гирляндами-фонариками, светильниками Джека из тыквы и репы, свечами, пластиковыми скелетами и привидениями. Больше всего бабушка любила наряжать внучку: заранее они продумывали и шили самые красивые на всю округу костюмы, и кем только Конни ни была – от салемской ведьмы Мэри Сибли до Бекки Тэтчер, от Уэнсдей Аддамс до морской сирены. Да, бабушка знала много страшилок, а в комоде под телевизором у нее было полно пыльных кассет, которые она включала, когда Конни собиралась с подружками на хэллоуинскую ночевку. Констанс улыбнулась, вспомнив, как они с девчонками стелили на ковре в гостиной спальные мешки, бабуля оставляла им сладости и попкорн и включала «Дракулу» Копполы, «Американского оборотня в Лондоне» восемьдесят первого года, «Носферату» или «Хэллоуин» семьдесят восьмого года. Подружки могли не спать хоть всю ночь. Визжали от ужаса, пищали, объедались сладостями, а потом засыпали прямо в своих костюмах. Счастливые были времена!

Этот Хэллоуин совсем не похож на те, которые с такой любовью вспоминала Конни. Год назад она отмечала в кампусе с другими студентами, но быстро поняла, что большая тусовка и пьяные вечеринки с кучей незнакомцев – не ее тема. В этот раз все должно быть иначе. Стейси и Оливия приедут с минуты на минуту, они уже забронировали небольшой коттедж в Кромберри – пять миль от колледжа. Девчонки приедут со своими парнями, а кроме них и не ждали никого.

– Будет хороший теплый междусобойчик, – обещала Оливия. – Тебе точно понравится.

Больше всего на свете Конни хотела бы попасть в совсем другое место. Ее тянуло туда, ее манило. Звало. Он ждал ее – дом с черепичной старой крышей, с садом, с большими каштанами вдоль дороги. Дом, который стоял поодаль от прочих, потому газетчик всегда ехал до него дольше остальных. Констанс поставила рамку с фотографией на полку и решительно вышла в коридор.

Она спустилась в гостиную и залезла в ящик комода, где отец хранил в беспорядке все старые документы. Бесконечные бумажки, рассованные по папкам в полном хаосе, соседствовали со старыми буклетами и рекламными брошюрами, газетами с давно истекшим сроком у купонов – мама их обожала вырезать и таскала в магазины пачками – и пухлыми телефонными справочниками. Им было уже лет двадцать точно, и вряд ли по многим адресам совпадали фамилии и телефоны, но Констанс надеялась, что номер ее двоюродной бабушки Гвенет не поменялся или та не сменила место жительства. Честно признаться, о ней Констанс не так много знала.

Но знала, к примеру, что она была старше своей сестры Терезы на четыре года, что они были сестрами не родными, однако в детстве – не разлей вода, судя по бабулиным извечным рассказам о прошлом за чашкой чая, и что у нее было, кажется, два сына. Или сын и дочь. Но Констанс точно знала, с одним ребенком что-то случилось – что-то недоброе, – и бабуля – ее бабуля, обычно посыпая корицей пирог, или готовя какао, или высаживая маргаритки в клумбу, – в общем, при удобном случае говорила, вспоминая сестру: «Пора бы уже ей перестать носить этот траур и всерьез заняться своей жизнью. Она кончит безумной кошатницей или одиночкой в доме престарелых. Не нашей она крови, не нашей, потому так все и вышло...»

Констанс потерла лоб и открыла справочник телефонов и адресов Нью-Джерси на букве О. Она искала очень конкретную фамилию.

Оуэн.

Наконец, между Оуэн, Кэсседи, и Оуэн, Артур, она нашла Гвенет Оуэн. Там был номер телефона, но домашний адрес – густо зачеркнут чернилами, так, что не разглядеть. Она прошептала губами цифры и вырвала страницу из справочника, тут же захлопнув его и затолкав все бумаги обратно в шкаф. Как только она закончила с этим, в дом, переговариваясь, вошли Джорджия и Гарри.

Как ни в чем не бывало Констанс невозмутимо скомкала лист в кулаке. Она не знала, почему отец мог быть против этой затеи, – хотя догадывалась, что они с Джорджией этого не одобрят. Джо вообще ревностно относилась к любому имуществу Мунов: дома в число ее забот входили.

– Не нашли Бруно? – разочарованно спросила она и посмотрела на супругов.

Собаки при них не было. Джо покачала головой и молча прошла на кухню. Отец со вздохом обнял Констанс.

– Прости, детка, – сказал он. – Но мы его непременно найдем. Джо поспрашивает соседей, я что-то тоже придумаю после работы. А ты поезжай, тебе еще устроиться нужно...

– Не думаю, что смогу перевезти так много вещей. Комнатка в общежитии маленькая, мне некуда их складывать.

– Можешь снять гараж или складскую ячейку, – добродушно сказал отец, и по спине Конни пробежал холодок. – Что-то, конечно, придется продать. Но это и к лучшему, деньги тебе понадобятся, так ведь?

Конни подрабатывала параллельно с учебой и получала стипендию; отец перестал присылать ей деньги еще год назад, да и не в них было дело. Она осторожно произнесла:

– Я подумала, может, оставить пару коробок у вас на случай, если приеду на Рождество или каникулы налегке...

Отец вздохнул, потер затылок, заюлил:

– Милая, у нас дом и так вверх дном. Места очень немного: а скоро еще родится ребенок. Представляешь, все эти кроватки, велосипеды, коляски – все заново, и куда-то их будет нужно деть.

– Но на Рождество, – с надеждой начала Конни. Отец замялся и опустил глаза. – Ты будешь меня ждать?

– Пойми, детка, – пробормотал он, – что на Рождество выпадут роды. А если малыш появится раньше? Нам будет совсем не до гостей.

– Я бы могла приехать и помочь, – сказала она, но отец поморщился.

– Детка, не думаю, что Джо будет... этому рада. Она немного не в настроении обсуждать твой приезд сейчас, вряд ли будет делать это, когда родит.

– Что ж, когда было иначе? – резонно спросила Конни и чмокнула отца в шершавую щетинистую щеку. Она пахла гелем для бритья и сигаретами «Пэл-Мэл». Запах этот не менялся годами, девушка к нему привыкла. – Ладно. Тогда я наверх – оденусь и за сумками.

– Ты ведь поедешь с Олимпией и Стейси, верно?

– Оливией, пап, – закатила глаза Констанс.

Он щелкнул пальцами:

– Точно.

Он знал, что рано или поздно это время придет для них обоих. Время взросления и неизбежного расставания. И что самостоятельность – не такая уж плохая вещь. Во всяком случае, он покинул отчий дом в семнадцать и ни о чем не пожалел. Но он знал, что Конни слеплена из другого теста и что она все еще жила прошлым, а должна уже оставить его насовсем, потому что у него есть теперь нечто иное, нечто новое.

Она не понимала простой, как пятицентовик, истины. Прошлое обладает удивительной способностью высасывать все возможности из настоящего и будущего. И прошлое лучше оставлять в прошлом. Она – уже его прошлое... Он уже думал, какой службой доставки лучше отправить ее багаж: лучше и дешевле. Там пять-шесть коробок, в которые вместилась вся жизнь его дочери. В конце концов, к чему вся эта сентиментальность?

– Эй, Конни! – окликнул он, задумчиво глядя ей в спину. Она обернулась у самой лестницы. – Обещаешь влипнуть в какое-нибудь приключение?

Она знала, что это значит. Знала, что отец имеет в виду. Это была их добрая присказка родом из детства. Теплое напоминание: я рядом, но не против, чтобы ты пробежалась вокруг дома. Ведь я все равно буду начеку.

Когда-то, когда он считал ее своей семьей, так действительно было. А теперь это были просто пустые слова. Но она не хотела расстраивать человека, которого по-прежнему любила, даже если он забыл о ней, и просияла, и с надеждой ответила:

– Крещу сердце, пап! – со всей детской искренностью, с какой отвечала в пять, десять и четырнадцать.

И, начертив пальцами крестик поверх футболки, она поднялась к себе в комнату, стараясь не думать о будущем и довольствуясь теми дарами, которыми ее скудно осыпало настоящее.

Оливия Стилински была мулаткой с темным андеркатом. Многие думали, она борется за женское равноправие и все такое, но это была полная чушь: Ливи была девушкой нежного и скромного характера, у нее был парень, Ричард, и, кажется, они серьезно увлекались друг другом вот уже второй год, с тех пор, как повстречались в колледже.

Стейси Локер – лучшая подружка Конни еще с доисторических времен. Они вместе учились в школе, вместе поступали в колледж, вместе живут теперь в корпусе. У Стейси волосы льняного цвета и светлые голубые глаза. Она похожа на норвежку или эстонку – по крайней мере, так казалось всем ее знакомым.

Они забрали Конни у дома, помахали ее отцу – он вышел проводить дочь на крыльцо и передал ей сумку с одеждой в руки – и увезли подругу навстречу Хэллоуину.

– Не нашла Бруно? – сочувственно спросила Оливия.

– Пока нет.

– Одно ясно: эта сука его доконала, – мрачно заметила Стейси. Она была за рулем и курила электронную сигарету «Джул». – Придушила где-нибудь, а труп выкинула на помойку... а что ты так на меня смотришь, Ливи?! Брунерий у нас был малышом, его не так сложно прикончить.

– Она сказала, Бруно мог выскочить на дорогу, – отозвалась Констанс и задумчиво уставилась в окно. – Мол, сам сбежал.

– Так я и поверила! – фыркнула Стейси.

– Помнишь, как она выкинула твой морковный пирог? Сказала, что уронила. А он был целехонький в мусорке, – тихо сказала Оливия с заднего сиденья.

– Не могу думать, что она могла так запросто поквитаться с Бруно, ведь это же всего лишь собака, – убитым голосом сообщила всем Констанс и замолчала.

В машине стало тихо. Тогда Стейси включила радио. Там пели «Самовлюбленного каннибала». Стейси хотела переключить, но Конни остановила.

– Хорошая же песня.

– Самое оно для Хэллоуина и похорон Бруно, – зловеще отозвалась Стейси и прекратила парить. – Давай отравим твою мачеху, Конни?

– Не говори глупостей. Отец помрет с горя. Они ждут ребенка. Он так даже роста долларовых бумаг на бирже не ждал.

– Мужик с горя не помрет. Найдет себе новую Джорджию. Заделает ей нового бэби.

Конни вынула из кармана теплой плюшевой куртки припрятанный лист. Разгладила его на джинсовой коленке. Да, джинсы эти стали ей теперь свободны в талии и бедрах, а ведь раньше внатяг были. Вот что значит жить не дома и перебиваться столовской едой.

– Что это? – спросила с интересом Оливия.

– Кусок туалетной бумаги, – живо отозвалась Стейси.

– Это номер телефона моей двоюродной бабки, – ответила всем Констанс. – Так что тихо.

В трубке послышались гудки. Конни прочистила горло. Очень долго совсем никто не отвечал. Она готова была с разочарованием услышать автоответчик – или ничего, и когда хотела отсоединиться, ответил какой-то мужчина:

– Слушаю.

Конни смутилась. Она ожидала, что услышит женский пожилой голос, никак не мужской молодой, – и на секунду запнулась.

Собеседник был нетерпелив и раздраженно повторил:

– Я слушаю.

– Простите, э-э-э... – Конни еще раз посмотрела на лист. – Это дом Оуэнов или я не туда попала?

Он смолк, будто оценивал, что сказать, и осторожно произнес:

– Представьтесь, кто звонит.

Голос был среднего тембра, хрипловатый и манерный. Такой мог бы принадлежать высокому красивому манекенщику или небрежному скучающему музыканту. Ни одна из этих ассоциаций не нравилась Конни, но голос был необычным, и она подумала: а кто это, черт возьми?

– Мне нужна Гвенет Оуэн, – сказала она и пояснила: – Я Констанс Мун, может, она что-то говорила обо мне, я ее внучка...

– Констанс? – растерянно спросил мужчина. – Да. Да, говорила как-то. Что ж, Констанс, мне жаль, но я не могу позвать ее к телефону. Она, видишь ли, сейчас в доме престарелых в Акуэрте.

«Она кончит безумной кошатницей или одиночкой в доме престарелых», – вспомнила Конни и содрогнулась.

– Простите...

– Ничего, – холодно сказал незнакомец. – Она там под полным присмотром, но есть дни посещений. Если хочешь, я скажу, в какие можно ее навестить.

– Я... – она хотела сказать «не надо», но осеклась. – Благодарю, но пока мне некуда записать.

– М.

– Да... что ж. Тогда всего доброго.

– А может, я смогу чем-то помочь? – вдруг спросил он. – Я ее сын, знаешь ли.

Констанс помедлила. Сын? Так значит, это ее... дядя?

Двоюродный дядя. Ну условно дядя, если учитывать, что не кровный, – но тем не менее... Как стыдно. Они родня, но она даже не знает его имени.

– Э, вряд ли... – запнулась она.

– Нет, почему. Вполне могу. Мама была бы точно рада тебя услышать или повидать. Ты же дочка Мелиссы Мун, так?

Констанс было неловко говорить ему об этом. Совсем чужой человек. Гвенет была должна ей постольку-поскольку, так сказала Конни ее ба, бабуля Тереза, – и что это значит, она не понимала.

Потом покосилась на подруг и решительно заявила:

– Да, так. Понимаете, у нее хранится дубликат ключа от дома моей покойной матери.

Он несколько секунд молчал. Конни уже не так смело продолжила:

– Это дом в Смирне...

– Я знаю, – задумчиво отозвался ее дядя. Стейси сделала песню потише. – Хм. Кажется, я в курсе, где хранится ключ. А что, зачем-то он нужен?

Конни смутилась.

– Ну, это в целом мой дом. – Она осмелилась сказать так, потому что это было правдой. – И я хотела бы... э-э-э... отдохнуть там на уик-энд на Хэллоуин с друзьями.

– Небольшая дружеская тусовка? – ухмыльнулся дядя.

Констанс вздохнула.

– Ну так себе. Костюмы, пунш, фильмы ужасов. Ничего особенного. Мы не собираемся крушить дом пьяной компанией.

– Это твой дом, Констанс, – напомнил он. И, кажется, улыбаясь. – Крушить его или нет, решать тебе. Что ж, ладно. Мне надо будет доехать туда, это час дороги.

– Отлично! – оживилась Конни. – Нам ехать полтора, но мы уже в пути.

– Не слишком торопитесь, – предупредил дядя. – Я тут закончу кое-какие дела и подкачу к дому.

Конни стало почему-то тревожно. Незнакомец снял трубку со старого номера. Незнакомец представился ее родственником. Какой он ей родственник? Сын ее сводной двоюродной бабки... Но она осмелилась сказать:

– Э, мистер Оуэн...

– Зови меня Хэл, Констанс. Мы же не чужие люди, – расслабленно сказал он.

– Хэл. Вы, может, знаете там кафе «Молли»?

– О да, на Уэстсайд-роуд.

– Ну в центре.

– Да оно там по-прежнему одно, – с усмешкой сказал он. – Подъехать туда?

– Буду благодарна, – выдохнула Конни с облегчением.

– Хорошо. Тогда буду через два часа. Пока.

Конни хотела попрощаться тоже, но спохватилась и окликнула:

– Э, мистер... Хэл?

– М?

Она замялась:

– Простите. Мы не знакомы лично...

– Ты поймешь, что это я, – успокоил он и прибавил: – Или я сам тебя найду.

Глава вторая

Привет, Конни?

Смирна – это очень небольшой город, можно даже сказать, пригород более крупного Вудстока. В Джорджии много городов и пригородов, но округи Кэмден и Чатем были друг к другу ближе прочих, и в Смирне жили тихо и хорошо все, кто предпочитал свои дома, большие лужайки, знакомых с детства соседей и спокойную жизнь.

Сколько Конни себя помнила, здесь никогда ничего не менялось.

Те же улицы на две стороны и дома друг против друга.

Те же деревья вдоль газонов, только они с каждым годом растут все выше.

Те же автомойки, здания старшей и младшей школ, детский садик за сетчатым ограждением, площадь с чугунным Теодором Рузвельтом на коне, то же кафе «Молли» с пыльными витринами и самыми вкусными гамбургерами родом из детства.

– Ну и дыра, – сказала Стейси и захлопнула водительскую дверь.

– Вполне милый городок, – заметила Оливия. – Ужасно рада, что мы вышли. Разомнусь немного.

– Если нам сейчас отдадут ключ, не придется больше никуда ехать, – напомнила Констанс и мотнула головой. – Пойдемте, выпьем по коктейлю?

– Я за рулем.

– По молочному, Стейси!

Подруги засмеялись и пошли к «Молли».

Хорошо, когда ты еще так молода. Все такое будоражащее, легкое, алкогольно-пьянящее. Каждая шутка вибрирует смешком в горле. Если ты красива и учишься в хорошем месте и если у тебя нет особенных проблем ни дома, нигде больше – кажется, нет, – то быть такой, как Стейси, Оливия и Констанс, очень приятно.

Над дверью брякнул звонок. Здесь, у «Молли», пахло жареным луком, картошкой в масле и колой – все запахи были вкусными. «Молли» держала марку. Констанс хорошо помнила, как они с бабулей ходили сюда каждый выходной и как отмечали встречи и прощания тоже здесь, за столиком у окна с видом на стену розовой ратуши. У них были любимые блюда. Кажется, чизбургер с кунжутной булочкой и...

– Ты уверена, что мы здесь не отравимся? – беспокойно спросила Оливия.

Констанс с укоризной посмотрела на нее.

– Иди займи столик, – посоветовала она.

– М-м-м, антисанитария, – сказала Стейси и многозначительно кивнула на пыльные лопасти вентилятора, прокручивающие воздух в центре зала. В углу протянулись серые паучьи тенета. – Лучшее, что может быть.

– Так, – строго осекла их Конни и нахмурилась, взяв обеих подружек за плечи. – Мы не фыркаем, не ведем себя как ханжи и не делаем вид, что не хотим есть.

– Мы еще хотим выжить после еды, – намекнула Оливия.

– И выживем. Иди уже, паникерша! Мы закажем за тебя.

– Но...

Констанс ее перебила.

– Здравствуйте! – громко позвала она, подойдя к стойке. К пустой, надо заметить, стойке.

Стейси, закатив глаза, быстро сказала:

– Нам здесь никто не рад, пошли отсюда.

– Нет, Стейси, стоять. Впрочем, чего это... ты мне здесь не нужна. Иди сядь к Ливи, можете трястись от ужаса вдвоем.

– Размечталась!

Тогда они облокотились о стойку и стали ждать.

Это было типичное раннее утро в типичном кафетерии, какие модны были с шестидесятых, а то и раньше, в любом маленьком городке и городишке. Может, к вечеру здесь и собиралась местная молодежь или работяги с реки Чероки, но не сейчас. Кому взбредет в голову есть гамбургеры утром? Только нездешним чудакам и отчаянным путникам.

С тех пор, когда Мелисса, мать Конни, была того же возраста, что и дочь, в кафе ничего не изменилось. Все те же лаковые красные диваны с низкими спинками стояли эшелоном вдоль стены. Все тот же музыкальный автомат «джук бокс» с выцветшей рекламой кока-колы на деревянной стенке играл рок-н-ролл, если опустить в щель для монет пять центов. Белые барные стулья выстроились вдоль стойки. Все та же шахматная плитка, без единого скола, рябила в глазах, но уже не тех ребят, кто в шестьдесят пятом брал молочный коктейль с вишенкой на белой шапке взбитых сливок. Новое поколение, новые люди – а место прежнее, и все от мала до велика вот уже сколько десятилетий говорили: «Встретимся у Молли».

Наконец к ним через маятниковые двери в кухню вышел парень. Судя по красному фартуку и фирменному козырьку на голове, уже потерявшему цвет и новизну, он здесь работал и был одним из многих кассиров, сменявших друг друга на посту. Судя по кислому лицу, он был тому не слишком рад.

– Добрый день, добро пожаловать в кафе «Мо...», – и он осекся.

Констанс и Стейси с улыбками переглянулись.

– Кажется, мы лишили его дара речи, – шепнула Стейси на ухо подружке, и обе рассмеялись.

Парень густо покраснел, но все же подошел к кассе.

– Я закажу первой! – оживилась Стейси.

– Какая разница, все равно на всех берем.

– Но тогда покупаю я. Итак, – она возникла у стойки и прокашлялась, перекатываясь с пяток на носы туфель и задумчиво покусывая губы. – Ох, как жаль, что я не сумела сразу придумать, чего хочу...

У парня здорово покраснели уши, так что сделались алее фирменного фартука. Стейси задрала подбородок, внимательно разглядывая доску с меню у кассира над головой, прямо над вихрастыми темными волосами, которые он старательно взялся прятать под козырьком.

– Мы возьмем три молочных коктейля...

– Ванильных? – спросил он.

Стейси опустила взгляд ему на лицо и с улыбкой кивнула.

– Очень ванильных, – сказала она нежно, – и очень молочных.

Он зарумянился еще больше. Щеки, кончик носа – все стало пунцовым. Констанс с улыбкой отвернулась к Оливии: она уже заняла место у окна и копалась в смартфоне. Стейси окликнула подругу.

– Ты будешь к картошке кетчуп? – спросила она и дернула Конни за рукав блузки.

Та задумалась.

– Наверное, да, – сказала она. – Послушай, я сяду?

– Конечно!

И Констанс отправилась к столику в прекрасном настроении. Она не знала самого главного.

До начала конца оставалось всего несколько минут.

Гамбургеры приготовили даже слишком быстро. Подруги не успели выпить первый глоток коктейля, как со стойки окликнули – и Стейси подмигнула:

– Я заберу поднос.

Такие бургеры, наверное, не готовили нигде, кроме как у «Молли». Широкие кружочки соленого огурца, дижонская горчица, толстая котлетка под прессом двух зарумянившихся булочек – а еще кольца лука, немного паприки и, кажется, на этом все. Некоторое время Конни, Стейси и Оливия молча жевали, обжигая языки о горячие котлеты. Потом брали один дымящийся ломтик картофеля из золотистой горки, окунали его в лоток с кетчупом и запивали все коктейлем.

– Я и не знала, – сказала Оливия потрясенно, – что была так голодна.

– Я не знала, что вообще смогу есть в этой тошниловке, – призналась Стейси. – Но, буду честна, здесь не так плохо, как боялась.

Констанс вытерла губы салфеткой и скривилась.

– О господи боже мой, ты уплетаешь за обе щеки. И вовсю флиртуешь с официантом! Как его...

– Кевин, – сказала игриво Стейси. – И он мне чертовски нравится. Я хочу позвать его на вечеринку.

– Удобно ли? – засомневалась Оливия. – Мы его совсем не знаем.

– Зови, конечно, – сказала Конни. – Ты же хотела отметить Хэллоуин, ну, не одна.

– Да, что за праздник без парня?

Но в голосе у Конни была неуверенность, точно она хотела порадовать подругу, но сомневалась в собственных словах. Хэллоуин был семейный праздник. Ей так не хватало компании, старых друзей и бабули. Ей не хватало мамы. Не хватало отца...

– Кстати, звать – куда? Как там дела с домом? – спросила Стейси.

– Да, когда приедет твой дядя?

Констанс задумчиво помешала трубочкой в ополовиненном коктейле.

– Скоро. Уже, верно, прошло два часа?

– Почему ты вообще захотела провести вечеринку в этом доме?

Вопрос повис в воздухе. Конни молчала. Она хотела сказать: «Потому что это единственное место, где я вообще хотела бы находиться», но запнулась.

– У бабули – целая куча украшений на Хэллоуин, – медленно сказала она, – и сам дом большой и старый. Он классный. Знаете, там прикольно. Кажется, даже видеомагнитофон есть. И кассеты с ужасами. Будет так уютно, так здорово!

– А еще нам не надо будет платить за аренду, – подсказала Стейси.

Девушки рассмеялись. Об этом Констанс подумала в последнюю очередь.

– Да... – эхом отозвалась она. – И это тоже.

Откуда-то сверху, из старых коричневых колонок по углам зала, кашлянуло пылью и шумом. А потом заиграла песня родом из семидесятых. Констанс хорошо ее знала: она была про Франкенштейна и вдобавок – очень бодрая.

Edgar Winter’s White Trash – Frankenstein – у ба она была на виниловой пластинке. Конни помнила бабулину коллекцию винила: коробки с выцветшими картинками громоздились в стопки внизу книжной полки. Проигрыватель, громоздкий и квадратный, отделанный коричневым шпоном, принадлежал покойному дедушке. Бабушка Тереза дорожила этой штукой, хотя ни в жизнь не призналась бы, что скучает по мужу. Она была немногословна в отношении собственных эмоций, да и потом, Конни казалась слишком маленькой, чтобы такое обсуждать, – но чувствовала то, чего понять не могла.

Вдруг песня заиграла еще громче.

– Ну и старье, – сказала Стейси, покачав головой.

– Что? – Оливия подняла голову от телефона.

Стейси приникла губами к ее уху и крикнула:

– НУ И СТАРЬЕ!

Оливия вздрогнула и случайно смахнула локтем свой коктейль. Стакан перевернулся, на стол вытекла липкая, сладкая молочная лужица. Салфеток в металлическом держателе не было. Стейси поискала их взглядом, пока Оливия огорченно опустила руки.

– Боже... зачем ты так вопишь?!

– Я принесу, чем вытереть, – успокоила Констанс и подошла к автомату с бумажными полотенцами, висевшему на стене у стойки. Она завозилась там, раз за разом нажимая на проржавевшую кнопку, спиной к окну, и вдруг замерла.

Кто-то прошел по пустой утренней улице в пыльных витринах, бледный, как фантом. Мелькнул высокой приосанившейся тенью, которую Конни проводила взглядом, когда та коснулась ее со спины. И пропал. Тогда Конни медленно обернулась. Салфетки сами собой смялись в кулаке.

Дверь открылась, прозвенел колокольчик. Играла музыка, болтали девчонки, светило осеннее солнце. К «Молли» зашел мужчина, и все переменилось.

Стейси с улыбкой дернула себя за светлую прядь.

– Бог ты мой, – шепнула она, – здесь всегда такой цветник?

Он был очень высоким и очень атлетичным. Широкие кости и литые мускулы облекались массивным, весомой тяжести телом; такие тела зарабатывают не в спортивном зале – они передаются от мощных отцов к таким же могучим сыновьям и шлифуются под солнцем и ветром ручным тяжелым трудом. Вместе с тем в нем не было грузности: двигался он легко и тягуче, как вязкая карамель. Под короткой курткой из коричневой хорошей замши над литым животом мерно вздымалась тяжелая грудь. Комплекцию было не скрыть даже под не прилегающей одеждой.

Он носил прямые голубые джинсы, солидные кожаные ботинки и полупрозрачные очки с линзами цвета жженого сахара. Он был таким загорелым – но по-рабочему, с примесью багрянца, особенно на щеках и ушах, – что казался почти в цвет куртки. И только светлые до белизны волосы, плотно облегающие правильной формы череп, были стрижены очень плотным, густым боксом. В свете солнца они малость торчали самыми кончиками, как ежиные колючки. Казалось, голова его светится, точно ангельский нимб.

В тот момент, как Конни увидела его, и то, как он двигался – лениво и медленно, и каким был каждый его жест – точным и акульи-плавным, и в тот момент, как он поднял взгляд, – она поняла: ничто в этой жизни больше не будет прежним.

Никогда.

Никому из девушек за столиком у красных диванов не было ясно, почему он идет к ним. Но у Конни мелькнула быстрая, как щелчок, мысль: может ли он быть им?

Он сначала посмотрел только на Стейси. Потом мельком окинул Оливию равнодушным взглядом из-под очков. Конни стояла поодаль в тени, ее было совсем не видно. Она сжала плечи, когда он подошел к ее подругам и, сунув руки в карманы расстегнутой куртки – под ней блеснула металлическая пряжка ремня, – сказал, пристально глядя на Стейси-Энн:

– Прости, Констанс, немного задержался. Заправлялся в дороге, но все привез. – У него был тот самый манерный, холеный голос, как по телефону, не вязавшийся с обликом полубога. Полубог из Джорджии, ну надо же!

– Я не Констанс, мистер, – вежливо улыбнулась Стейси.

Он застыл. Непонимающе смерил ее глазами. Как это – не Констанс? Задержался на ее светлых волосах, потом перевел взгляд на очень смуглую Оливию. Но не мог он ошибиться, так?

– Констанс – это я.

Он обернулся на голос и сразу все понял, даже не взглянув. А когда она появилась перед ним – по грудь ему макушкой, с глазами светло-зелеными, словно листва, подсвеченная солнцем; со вздернутым веснушчатым носом; с густыми широкими бровями вразлет и большим красивым ртом, – то солнце бликом прошлось по каштановым густым волосам, разбудив в них охристую и тыквенную рыжину. Она была тонкая, как веточка, скуластая и вся – трогательно небольшая, как хрупкая статуэтка балерины из музыкальной шкатулки из материнского дома. Хэл спал с лица и побледнел.

– Так, стало быть, – сказал он покойницки холодно, – я твой дядя...

Констанс задрала подбородок. В глазах у нее защипало, в носу потеплело. Она чувствовала, как колет губы и пальцы, и пробормотала:

– Очень приятно.

Но она солгала, конечно же. Между ними повисла тишина, и оба молчали, разглядывая друг друга.

Ей не было приятно.

Она сглотнула и увидела, что он немного развел в сторону руки и собрался ее дружески приобнять. Констанс подалась вперед. Так делали все родственники, когда встречались, и пусть даже они по крови были не родными, но это такой привычный жест, что она даже не заметила бы его – обычно.

Хэл положил большие ладони ей на предплечья и притянул к себе. Он смотрел куда-то мимо, вскользь, и глаза под очками были неподвижны, а взгляд – непроницаем. Он чувствовал себя человеком, сваленным выстрелом наповал. Он наклонился к ней и холодно коснулся щеки своей щекой и совсем невесомо отпечатал на скуле скользящий поцелуй.

У Констанс по позвоночнику пропустили разряд тока. Она поцеловала воздух у гладко выбритой щеки, не решившись коснуться кожи. Но от нее пахло лосьоном, а от его губ – горьким чаем.

Констанс казалось, она теперь благословлена и проклята разом. Не то богом. Не то дьяволом.

– Так вы двое раньше не были никогда знакомы? – бодро спросила Стейси откуда-то из другой вселенной.

Констанс и Хэл повернулись к ней. Конни была растеряна. Хэл покачал головой. Оба – слишком поражены этой встречей. Мимо них не то что проскочила искра... Их поразил удар молнии, и они теперь мертвы.

– Нет, – сказал он и сунул руки в карманы куртки. – Но моя мама и ее бабушка были сводными сестрами.

– Как интересно, – тоном, каким зачитывают задачу по математике, сказала Стейси.

– Вот это встреча, – подхватила Оливия.

– Да уж. – Констанс подошла к столу и замешкалась. – Хочешь присесть с нами?

– Ненадолго, – сказал Хэл. – Я здесь проездом.

– О, ясно.

Судьба ограждала Конни от таких, как он. Хотя прежде она не встречала никого даже малость похожего на Хэла. Конни сомневалась, что это было возможно – походить на него. Это штучный экземпляр.

Он сел напротив, рядом с Оливией, не спросив у нее разрешения, и спокойно откинулся на красную спинку дивана, положив на ручку локоть. Оливия сжалась рядом, хотя Хэл держал вежливую дистанцию. Он так и не снял очков, и взгляд под ними было трудно прочитать. Констанс думала – смотрел не на нее. Но не была уверена до конца.

– Я привез ключ, – сказал Хэл. – Как и обещал.

Конни ждала, что он сейчас вынет его из кармана, но он не торопился.

– Ты знаешь, как проехать к дому? – вместо того, чтобы отдать ключ, спросил Хэл.

Констанс замешкалась.

– В общем, да.

– Так в общем? – уточнил Хэл и все же снял очки. – Или да?

Глаза у него были удивительно яркие и кобальтово-синие, такие, что Конни почудилось, он носит линзы.

– Я помню, – увереннее ответила она.

Хэл удобнее откинулся назад и положил каблук кожаного ботинка себе на колено. Закатил глаза.

– Без проблем, поедем туда – я на месте все открою и покажу.

– А там есть горячая вода?

– Будет, если включу.

– Было бы неплохо, конечно, – сказала Конни настороженно. – Но, думаю, я справлюсь.

– Послушай, Констанс. – Хэл скучающе приспустил уголки губ. Его ухмылка стала кривой и снисходительной. – Там вообще-то бойлер. И нужно еще щиток посмотреть. Дом пустовал пару лет точно – я ездил туда и все вырубал, чтобы... ну ты знаешь... все эти хозяйские взрослые штучки...

Хозяйские взрослые... да за кого он ее держит, за ребенка?

– Поэтому – собирайся и поедем. Я все подключу, отдам тебе ключи – и готово.

В конце своей коротенькой речи он внимательно посмотрел в лицо племяннице и даже улыбнулся. Холодно так. Улыбка была похожа на стену и была такой же непроницаемой, но ничего злого или обидного в ней не было – она только отражала само естество Хэла.

Констанс забыла, как дышать. Она знала, что это очень странная затея – и что она даже не знает Хэла как следует. Если так посудить, что у нее есть? Его честное слово, что он – тоже Оуэн? И потом, бабушка Гвенет ей не родная, если это имело какое-то значение. Фактически перед Конни – чужой взрослый мужчина, назвавшийся ее дядей. Стоит ему вообще доверять? Но ей же нужен ключ от ее собственного дома.

Стейси допила свой коктейль. Оливия неуверенно посмотрела на Констанс. Та поняла, что беспомощна перед предложением Хэла не потому, что не могла отказать.

А потому, что хотела поехать.

У него был коричневый «Плимут» со светлым кремовым салоном и кожаными креслами. Хэл припарковал его чуть поодаль от остальных машин, под кроной тенистого вяза. Стейси присвистнула:

– Классика.

И все три подруги уселись в ее минивэн, как синхронистки – даже без команды, но с совершенно одинаковыми выражениями лиц. Им всем еще нужно было отойти от встречи.

Хэл хлопнул дверью машины и завел мотор. Он первым легко выехал с парковки от «Молли», несмотря на габариты громоздкого «Плимута», и поехал под сенью древесных крон, сплетающих крышу из своих корявых черных рук, украшенных оранжевыми и желтыми листьями.

– Почему твой дядя выглядит как чертов голливудский актер? – сразу перешла к делу Стейси.

– Да, – оживилась Оливия.

Конни запаниковала и забарабанила пальцами по дверной ручке. Хорошо бы уже они приехали в дом к бабушке. Тогда она бы сбежала от нужды отвечать куда подальше.

– Почем мне знать, – сделала она беспечным голос. – И не плевать ли, девочки?

– Нет!

– Хм, дай подумать. Нет?

Констанс почти скрипнула зубами. Сдержалась в последний момент. Черт дернул ее позвонить по тому номеру и вспомнить о бабулином доме.

– Слушайте, – буркнула она, – я знаю его так же хорошо, как и вы. Давайте лучше подумаем, когда подъедут остальные ребята?

– Когда мы им напишем, конечно, – невозмутимо сказала Стейси. – Ливи, у тебя есть номер хозяйки дома, ну того, в Кромберри?

– Да, забила в телефон.

– Замечательно, – будничным голосом продолжила Стейси, выворачивая руль вслед за «Плимутом». – Когда сексуальный дядюшка Конни откроет дверь... и не только... своим большим и красивым...

– Стейси-Энн! – вскричала покрасневшая Конни.

– ...ключом, – она смолкла, слушая, как Оливия и Констанс помирают со смеху в пассажирских креслах, – вот тогда ты позвонишь этой дамочке в Кромберри и скажешь: «Кхм-кхм. Знаете, мисс, у нас уже есть свой спонсор бесплатного Хэллоуина, хэлло!»

Они очень быстро приехали к нужному месту. Как и помнила Констанс, дом был действительно последним на этой улице. Дальше него – только дорога через поля. С другой стороны от соседей деревянный дом с белой башенкой и большой террасой отсекали высокие каштаны, выросшие в небо со дня смерти хозяйки, – уж она-то нанимала рабочих, чтобы те укорачивали их, спиливали и подрезали. Дом был по-старинному красив, как и любые особнячки в стиле американской классики, но выглядел немного заброшенным. Неухоженные клумбы в саду давно повяли. Живая изгородь, некогда стриженная прямоугольниками вдоль забора, предательски вымахала и торчала вверх, как взъерошенные патлы хулигана. Дом смотрел на Констанс своими пустыми окнами, а Констанс смотрела на них в ответ. Дядин «Плимут» уже завернул во двор, подмяв колесами высокую сорную траву. Стейси последовала его примеру, и тогда машину здорово тряхнуло: Стейси случайно заехала на бордюр и угодила уже не в сорняки, а в рослые кусты старой почвопокровной розы. Бабуля любила такие...

– Осторожно! – смутилась Конни. – Это бабулины цветы.

– Это уже хлам, – сказала Стейси и вышла первой, морщась хмурому небу и черепичной крыше старого дома. – Да, тухло здесь. Но в целом место не такое отстойное, как можно подумать.

– Хороший дом, – заметила Оливия и, выйдя, сразу ответила на звонок. – Рич? Да, мы на месте. Тут... хорошо. Но будет лучше, если бы ты поскорее приехал.

Констанс оставила девочек и прошлась по заросшей высокой травой дорожке. Она задумчиво сунула в карманы куртки руки. Дядя Хэл тоже вышел из «Плимута» и скопировал ее позу, лениво подойдя ближе к дому и встав напротив входа.

– Какой славный, – тихо сказал он. – Очень красивый. Вроде ничего особенного, да? А все же что-то в нем есть.

Конни не посмотрела в его сторону. Он стоял сбоку от нее, и можно было почти коснуться его плеча своим. Она не решилась бы. Да и зачем?

– Но долго пустовал, – подытожил Хэл. – Не удивлюсь, если внутри завелись крысы или тараканы.

– Это Хэллоуин, – весело сказала Стейси, пройдя мимо. – Нас они не напугают. А что это тут, вход в подвал? – И она поспешила к старой двери в подпол под одним из окон.

Хэл усмехнулся, неодобрительно покачал головой и проводил ее долгим внимательным взглядом.

– Вечный двигатель и тихоня, – сказал он и перевел глаза сверху вниз на Конни. И губы его улыбались так, что в уголках показались резкие складки. – Ну а какая же ты, Констанс?

– В каком смысле?

Она сложила на груди руки и тут же машинально вспомнила лекцию по психологии. Сложенные руки – закрытая поза! Черт! Она медленно опустила их вдоль тела, разгладила на бедрах джинсы – надеясь, что дядя ничего не заметил.

А даже если заметил, какая разница?

– Двор весь в дерьме каком-то, – сказал он, качая головой. – И в крыше брешь. Там, над водостоком. Ты в курсе, что завтра и послезавтра будет лить весь день?

– Мы подставим ведро, – успокоила Констанс. – Или пригласим мастера.

– Знаете, кого звать? И думаете, он вам все так быстро сделает?

Констанс запнулась. Она не знала, потому что всеми такими делами обычно занимался отец, а до него – мама. Хэл вдруг положил ей на плечо руку. Тяжелую, прохладную. Приятно большую.

Почему-то Конни вспомнилась передача о гигантских австралийских пауках-птицеедах. Они вполне могут обхватить своими лапами лицо взрослого человека, как лицехваты из «Чужого». Природе не нужно выдумывать ужастики. Она их создает.

– К нам приедут парни, – сказала Конни неуверенно.

У Хэла на челюстях выделились желваки. Дрогнули. Кажется, он на миг поджал губы, но сразу совладал с собой.

– Вряд ли раньше кто-то из них чинил крышу, – заметил он. – Сколько им лет? Как тебе, тыковка?

Тыковка?! Что?

Конни смутилась. Она переступила с ноги на ногу и отвернулась, услышав, что дядя почти ласково усмехнулся.

– Я все сделаю, так и быть.

– Не стоит! – запротестовала она и беспомощно посмотрела на него, не желая отказывать. Собственное бессилие ее доканывало, но она не хотела бы, чтобы Хэл так быстро уехал.

Он покачал головой.

– И думать забудь. Я, выходит, дал тебе ключ, пустил в дом...

«Начинается», – страдальчески подумала Констанс, а в груди сладко заныло, и эта ноющая тупая боль, похожая на ломоту в мышцах, отозвалась горячей волной в центрах ладоней, на загривке, на вершинах царапнувших о ткань блузки сосков, внизу налившегося пульсирующим жаром живота. Ее взгляд сделался масляным, губы запунцовели. Она не знала, что такое бывает: единожды взглянув на человека, можно ощутить такой силы притяжение, что ты ничего не можешь с собой поделать. Она не знала, что порой ты можешь влюбиться в кого-то вот так внезапно, даже против своей воли.

Хэл, кажется, ничего не замечал, но стоял к ней ближе положенного, самым краем груди касаясь ее плеча, будто невзначай. Со стороны – ничего такого. Конни молилась, чтобы разговор этот длился вечность.

– Я и отвечаю за твою безопасность. Подлатаю крышу, постригу газон, только и всего. Это пара часов.

– Но я не могу просто так воспользоваться и...

– Не подумай, ты мне ничего не будешь должна. – Он закатил глаза. – Без проблем. Я не смогу смотреть в глаза твоему отцу, потому что оставил тебя в этаком гадючнике.

Слова об отце заставили Констанс встрепенуться. Дядя Хэл прищурился.

– Э, папе лучше бы не знать... – она поморщилась. – Ну, насчет всего этого.

– Ладно, – медленно сказал он. – Надеюсь, ты не сбежала из дома или типа того?

– Нет, конечно! Просто, кхм, не уверена, что эту затею с домом... одобрит его жена. То есть моя мачеха.

– Я понял, – кивнул он и сунул руку в карман замшевой куртки. – Что ж, Констанс, пойдем тогда открывать твой дворец. Надеюсь, замок на парадной двери после кончины бабушки Терезы не сменили.

Конни вспыхнула, когда он сказал бабушкино имя. Он действительно знаком с ее семьей. Ей стало на йоту спокойнее.

– Тогда позволь хотя бы в благодарность угостить тебя как-нибудь обедом... Ох. Терраса тоже заросла, – чтобы не молчать, сказала она, поднимаясь по скрипучим ступеням.

– Да. Осторожно, тут доска прогнила, – предупредил Хэл и взял Конни за предплечье, притянув к себе и обведя мимо той доски, похожей на щербатый зуб в ровном ряду.

У Конни вспотели ладошки и яростно застучало сердце.

У него была уверенная и жесткая прохладная рука.

Он отпустил ее у самой двери. Открыл одним старым заржавленным ключом белую, первую. Затем – вторую, под витражным стеклом. Он провернул ручку и толкнул дверь от себя. Конни в лицо пахнуло духотой и затхлостью дома, в котором никого не было несколько лет. Дом посмотрел на Конни своей темной изнанкой. По ее телу пробежал трепет, как от встречи со старым знакомым.

– Добро пожаловать домой, – сказал дядя Хэл.

Глава третья

Основанные на лжи социальные взаимоотношения

– Ну? – и Стейси подергала Констанс за рукав куртки. – Что-нибудь чувствуешь?

– А что должна?

– Ностальгию? Тоску по дому?

– Дом как дом, – соврала Констанс. – Ничего такого.

Она посмотрела на большую гостиную, на лестницу, которая вела из коридора на второй этаж, и на то, как из двери в подвал вышел дядя Хэл. На его коричневом замшевом плече белесо повис след от паутины.

– Там столько тенет, – сообщил он. – И темно, как в склепе. К слову, я уже полностью удовлетворил свою потребность в атмосфере Хэллоуина. Никто не хочет взглянуть на подвал?

– Я воздержусь, – сказала Оливия. – На минутку выйду, позвоню Ричи...

И она действительно вышла на террасу через главную дверь. Когда закрыла, громко брякнули разноцветные стекла в полотне. Все снова смолкло. Дядя смахивал с себя паутину. Стейси разглядывала предметы, залежавшиеся уже много лет на одном месте, на пыльном обувном комоде.

Констанс обвела глазами потолок, зачехленную люстру в гостиной и плотно зашторенные окна. Она еще не могла почувствовать себя как раньше, хотя очень этого ждала.

– А что на втором этаже? – поинтересовалась Стейси-Энн и торопливо взбежала по ступенькам.

– Если нужна моя помощь, – сказал ей громко Хэл, проводив взглядом, – зови.

Он облокотился о перила лестницы, о большой высокий столбик, от которого те шли наверх, и перевел глаза на Констанс.

Бог ты мой. Девочка так похожа на свою мать. Хотя... он не так хорошо ее помнил, но глаза – глаза один в один: чу́дные, такие не забываются. И она так разглядывает дом. Кажется, взгляд у нее блестит. Что же она, хочет плакать? Отчего?

Хэл забеспокоился, но кашлянул и улыбнулся, когда Конни отвлеклась от разглядывания дома.

– Ну что, – сказал он. В тишине было неловко обоим. – Пойдем, я покажу тебе кухню? Там есть своя хитрость с газовой плитой.

– Да, конечно, – кивнула она и первой направилась в гостиную, чтобы дальше сквозь нее добраться в кухню.

Хэл медленно провел языком по передним зубам, пристально проследив за Конни, как сытый хищник, который будет тем не менее не прочь поживиться свежим мясом.

– Н-да, – пробормотал он себе под нос и лениво отлип от перил.

Взгляд его жег Констанс спину. Она никогда прежде не понимала выражение – глазами можно дырку прожечь, но сегодня ей стало ясно, как это. Она неловко кашлянула и поправила сумочку на плече, чтобы чем-то заполнить неловкую пустоту вокруг себя, и вместе с тем рассматривала гостиную. Все здесь было затянуто простынями, все спрятано и закрыто.

– Мы с тобой похожи на молодоженов, – вдруг сказал Хэл и рассмеялся, обойдя ее сбоку, чтобы пойти плечом к плечу, – которые приехали смотреть новый дом.

Конни вскинула брови.

– Молодоженов?

– Ну да. – Он рассмеялся снова. – Знаешь, они всегда приезжают в такие вот запечатанные дома. Где все запаковано. Обычно в них ремонт так себе, понимаешь? Все старое, все разваливается и скрипит. Но знала бы ты, как их нахваливают риелторы.

– Ты женат? – спросила Констанс весьма вежливым тоном, и Хэл замолчал, даже отстав на полшага.

Она поняла, что могла ляпнуть лишнее. Не все готовы отвечать на личные вопросы своим без пяти минут новообретенным родственникам.

Хэл небрежно сказал, поравнявшись с Конни:

– Нет, не довелось. У меня была женщина, но она... – он как-то странно скривил рот и поморщился.

Конни ничего не произнесла, глядя на дядю и на его резко переменившееся лицо. Даже это безразличное спесивое выражение не могло скрыть странной внутренней боли. Она проявилась в хмурой складке между бровей. В морщине на лбу, под короткими белыми волосами. В прорезавшихся складках в углах пухлых капризных губ. И Констанс стало до противного жалко его. Отчего – она не знала, но ей хотелось бы стереть эту тревожную морщину, эту болезненную тень. Она пока слабо понимала, почему Хэл нравится ей таким, каким предстал в первую минуту: до чертиков самоуверенным, спокойным и невозмутимым, похожим на ленивого хищника в этом тихом светлом городке.

– А это та самая плита? – сменила она тему и указала на здоровенный коричневый агрегат в центре кухни под куполом вентиляции.

Хэл небрежно кивнул.

– Да, детка, ты угадала. Впрочем, не заметить ее трудновато.

Он подошел к плите ближе и провел по ней рукой.

– Газовая. Это хорошо и плохо сразу.

– Почему?

– Потому что в старых городах типа этого часто отключают электричество. Зато газ можно включить незаметно. Ты быстро принюхаешься к нему, а можешь совсем не почувствовать. Газ – опасная хрень. Надышишься им, заснешь и не проснешься. Поэтому все проверяй каждый раз сама, не доверяй это дело никому из друзей или гостей: я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Ого. – Конни с опаской посмотрела на плиту.

У нее дома была только электрическая.

– Газовый вентиль пока перекрыт, но я все улажу, – успокоил Хэл. – Вот, подойди сюда. Видишь эти выключатели? Они как раз регулируют огонь в конфорках.

Констанс шагнула к нему ближе и уставилась на пыльные черные ручки, выстроившиеся в ряд на специальной панели. Хэл притянул ее за локоть ближе и поместил перед собой.

– Так. Запомнила их положение?

– Все повернуты горизонтально, – произнесла Констанс.

Она чувствовала, как при каждом вдохе его вздымающаяся грудь и твердый живот касаются ее спины.

Это было невыразимо странно. И еще больше – невыразимо приятно. Она облизала губы и покосилась вбок. Хэл оперся руками справа и слева от нее о кухонный стол, навис над Конни, едва не достав подбородком ее виска. А она, в его странных объятиях, которые и объятиями-то, кажется, вроде не были, отчаянно смотрела на газовые вентили, будто пытаясь отвлечься, и пыталась устоять от соблазна и откинуть затылок ему на мощное плечо.

Все было, к черту, абсолютно бесполезно. Хэл чуть склонился к ней и щекой все-таки коснулся ее уха.

Невзначай.

Констанс вздрогнула всем телом, как от токового импульса.

– Когда хочешь зажечь огонь, поверни вентиль и подержи немного.

Хэл протянул руку к плите, провернул рычажок. Его предплечье теперь вжималось Конни в живот, Хэл словно обнял ее. Не специально, конечно. Разумеется, нет. В конфорке что-то ритмично защелкало. Констанс слышала, как бьется в такт этим щелчкам его сердце, но ничего не говорила и не делала. По плечам и позвоночнику пробежали быстрые колючие мурашки.

Хэл сказал у нее над ухом, воздух с его губ коснулся ее кожи:

– Это автоподжиг. Я включу газ: тогда, если будешь вот так держать выключатель, загорится огонь. А духовкой... Духовкой лучше бы пока не пользоваться, там такая штука...

Тут они услышали хлопок входной двери и стеклянный звон витража в ней. Оливия громко сказала из коридора:

– Ричи будет здесь через пятнадцать минут! Констанс? Ну что, остаемся? Я отменяю бронь?

Хэл отодвинулся от Конни и выпрямился, сунув руки в карманы куртки. Он задумчиво отошел к высокому напольному шкафу, открыл его, будто заинтересовался, что внутри.

Конни нервно сглотнула и обернулась на Оливию. Та уже прошла через гостиную своим бодрым торопливым шагом и с улыбкой помахала телефоном:

– Так что? Звоню ребятам?

Констанс неуверенно посмотрела на Хэла. Тот пожал плечами и мягко улыбнулся.

– Крошка. Это твой дом.

Он почти обнял ее минуту назад. Она уже слышала его сердце и чувствовала его дыхание. Какого черта он творит и почему так разговаривает с ней? Почему она позволяет ему делать это с собой?

– Если тебе здесь нравится, – продолжил дядя, – я просто подключу все, что надо, и малость помогу. Ты же не против?

Против. И нет – все одновременно.

Констанс покачала головой.

– Конечно, нет, – сказала она быстрее, чем обдумала ответ. – Звони Ричи и отменяй бронь, Ливи. Тут так хорошо! Мы остаемся.

* * *

Здесь, возле дома, было только одно место для машины, так что ребятам пришлось оставить свои тачки вдоль дороги, а Карл Кромви и вовсе заехал на газон, подмяв куст разросшихся и почти отцветших багровых гортензий передними колесами.

Конни хорошо помнила, как их любила бабушка – она дорожила своим садом и копалась в нем каждую свободную минутку, – и неодобрительно посмотрела на Карла. Тот, конечно, ничего не заметил: он взял из машины ящик с пивом и бодро зашагал к дому.

– У меня хорошее предчувствие! – выкрикнул он и, поравнявшись с Конни, весело подколол: – Классный сарай. Привет, Мун!

– Классный драндулет, – огрызнулась Конни. – Отгони его с газона.

– С чего бы это?

– Ты сломал цветы.

Его джип вызывающе поблескивал новыми фарами, хромированными рамой и ручками. Карл поморщился.

– Да брось. Их уже только в помойку, и где ты там цветы нашла...

Он прошел мимо и дружески хлопнул по плечу Ричи, парня Оливии. Тот был выше Карла и худее. В руках он держал картонную коробку со снэками, а на террасе его уже встречала сама Оливия.

Констанс обернулась и проводила ребят тяжелым взглядом. Она скрестила на груди руки, чертовски недовольная, как все обернулось. В конце концов, это ее дом. Ее газон. Ее старый чертов куст.

Стейси и Ливи помогали парням с их поклажей. Из другой машины, красного «Форда», вышли две незнакомые Констанс девушки в коротких шортиках и неторопливо побрели по газону в дом, даже не собираясь здороваться с ней. Они ежились от прохладного ветра и посматривали на хмурящееся небо.

Кажется, дядя Хэл сказал, что завтра будет дождь?

Конни вспомнила о нем и перевела взгляд на Хэла. Он вывел из гаража старую бензиновую газонокосилку и старательно срезал траву, где она разрослась особенно буйно. Он снял свою куртку и остался только в простой майке. Судя по тому, как блестели от пота его шея и руки, работенка была нелегкой и шла споро.

Девушки, приехавшие на вечеринку, поднялись на террасу, провожая Хэла любопытными взглядами, и весело засвистели ему. А когда он повернулся, с хохотом убежали в дом.

Хуже детей, серьезно.

Констанс скривилась и пошла к серебристому джипу, где за рулем был единственный парень, которого она, по правде, была ужасно рада здесь видеть. Чед был ее хорошим другом, учился на факультете актерского мастерства и жил в соседнем кампусе. Они частенько встречались после пар с ним и его друзьями-киношниками, пили кофе или занимались вместе на лужайке, разложив книжки и лекции. Никто из ее подруг не воспринимал Чеда всерьез. Он был из категории вечных друзей – из тех ребят на скамейке запасных, кого не жалко дернуть по своим делам или попросить о чем-нибудь, потому что знаешь: он никогда тебе не откажет. Но вот сейчас он вышел из машины, и Конни удивилась, как за две недели разлуки соскучилась по нему.

– А вот и я! – сказал он, встрепал темные кудри и нервно осмотрелся. – Слушай, ты уверена, что здесь по соседству не живет какой-нибудь Майкл Майерс доморощенный?

– И я рада тебя видеть, – честно сказала Конни и крепко обняла его за талию. – Кто это такие?

В ней говорила ревность, это было ясно по тону; в этом было стыдно себе признаваться, но слово вылетело быстрее, чем она захотела бы себя остановить.

– Сондра и Милли Кэрриган. – Он скривился. – И они нормальные, Конни. Они на курс старше меня.

– Так что, хорошие девчонки?

– Ну да. – Он пожал плечами и улыбнулся. – И с чего ты вдруг такая нервная?

– Просто так. Не бери в голову.

Она хлопнула его по спине и отлипла, вздохнув:

– Ну, командуй, что отнести в дом?

– Эм-м-м. – Чед почесал шею. – Может, это? Вроде не тяжелое.

– Сносно. – Конни взяла коробку с продуктами и взвесила ее в руках. – Кстати: надеюсь, твой братец не приедет.

– Как же, – скривился Чед. – Тейлор обязательно хотел побывать на вечеринке.

– Вот черт! Зачем ему это? Он же никого здесь не знает близко.

– Ты здесь.

Констанс зашагала по газону, буркнув:

– Это многое объясняет.

Чед и Тейлор Роурки были родными братьями. Чед – младшим, Тейлор – старше него на два года, и ему сразу приглянулась симпатичная Конни с ее холодным уверенным взглядом, с красивыми тонкими руками. У нее были длинные ноги и покатые широкие бедра; коричневые веснушки на плечах и небольших грудях соблазнительно смотрелись, когда она носила открытые майки и платья. Конни хорошо училась, получала стипендию, была спортивна и умеренно участвовала в студенческой общественной жизни, не слишком стремясь быть всегда в центре событий – но неизменно в нем оставаясь. С ней дружили самые популярные девушки Санта-Розы. Она была бы для него неплохой партией, как он был уверен. Во всяком случае, в его студенческом братстве Омега-Бета-Кси таких девчонок, как она, высоко ценили, и некоторые ребята поглядывали на Констанс так же, как на ее популярных подруг.

Он знал, что в школе она встречалась с игроком в американский футбол и что ее почти выбрали королевой выпускного бала: в любом случае, она оказалась одной из трех кандидаток. Все это были пункты, на которых зиждилось его представление о ее личности – и о том, что для него было в ней важно.

К несчастью, она в нем была, кажется, совсем не заинтересована. Избегала знаков внимания, неохотно терпела ухаживания. Тейлор прекрасно знал, что в отношениях важнее любви, душевной приязни – настойчивость, и продолжал продавливать свою линию. По его задумке, на этой вечеринке Конни, которая не говорила ему ни да, ни резкого нет, должна пасть в его объятия. Когда, как не сейчас, на Хэллоуин, ведь она наверняка потеряет самообладание на веселой вечеринке с морем выпивки?

Констанс хорошо знала таких, как Тейлор, потому что уже встречалась с похожим парнем, и больше повторять этой ошибки не хотела. Без вопросов, популярный красивый ухажер – плюс сто очков в глазах окружающих, но, в конце концов, все они ухаживают схожим образом, и для Конни внешность и статус были не так важны. Все, что ждало Конни с Тейлором, она пережила уже – с бывшим, и знала, ни к чему хорошему это не приведет.

Нет. Ни один из них не был героем ее романа. Тем более заводить каких угодно героев, чтобы только поставить галочку напротив пункта о наличии парня, она не хотела. У нее в жизни были проблемы посложнее: отец, например, снесет на следующей неделе все ее вещи в подвал, а там и на гаражную распродажу. А Бруно так и не нашли.

Она вошла в коридор и мысленно подсчитала число гостей. Она, Стейси, Оливия, Ричи, Карл, Чед, Сондра и Милли, и наконец – Тейлор. Девять человек в трех спальнях. Насколько реально разместить всех в этом доме до Хэллоуина?

Карл показался из двери в подсобку, и Конни решительно вручила ему коробку с продуктами.

– Что это?

– Еда. Отнеси на кухню.

Она отряхнула руки. Карл за спиной возмущенно что-то бурчал, но она не слушала. К черту его, пусть тоже принимает участие! Теперь дело за малым. Нужно внимательно осмотреть второй этаж, по-умному распределить комнаты, распаковать вещи – и наконец начать подготовку к Хэллоуину.

* * *

Чед не соврал. Сондра с темными волосами и Милли с мелированием, пусть свистели дядюшке Конни и были одеты весьма откровенно, но оказались веселыми, приятными девушками. Во всяком случае, когда Конни спросила, согласны ли они занять маленькую спальню, только воскликнули:

– Разумеется!

– Какой разговор!

И даже сами снесли свои вещи наверх. Констанс сказала им, что после полудня она планирует забраться на чердак и поискать там украшения на Хэллоуин. Сестры восприняли эту новость радостно и обещали помочь.

Во второй спальне Констанс поселилась сама и предложила Стейси стать соседкой. В третьей – и все понимали почему – остановились Оливия и Ричи. Остальным парням Конни предложила заночевать в гостиной. Карл скривился, но слишком недовольным в итоге не был: друзья быстро увлекли его игрой в карты. Парни устроились на террасе, разместившись в старом продавленном кресле, на стуле, прямо на полу и на низком табурете, притащенном с кухни, – кто где. Оливия стояла у стены, наблюдая за тем, как играл Ричи. Конни и Стейси закончили раскладывать еду по холодильнику, который им подключил Чед, и решили перемыть пыльный сервиз в старом бабушкином буфете. В конце концов, в доме полно людей, и тарелки им пригодятся.

Констанс вытирала посуду полотенцем, слушала вместе со Стейси хэллоуинский подкаст через телефон и изредка задумчиво посматривала в окно. Там, за разноцветными головами ее приятелей, чуть поодаль что-то колдовал в газоне дядя Хэл. Он выглядел настолько невозмутимым и спокойным, насколько может выглядеть единственный взрослый среди молодых людей.

Констанс посмотрела на бабушкину тарелку у себя в руках.

«Что бы ба сказала о нем?»

Бабушка редко говорила о той родне. О своей сводной сестре. И совсем ничего – о ее сыне. Признаться, Констанс ничего не знала о его существовании до этого дня, но, присматриваясь к нему, понимала, что хотела бы наверстать упущенное.

Он единственный, кто остался из ее родственников по материнской линии, пускай по крови они и не были родными, – но, в конце концов, кроме него остались в живых только бабушка Гвенет и отец... Хэл хорошо встретил ее, не задал ни одного глупого вопроса и помогал даже сейчас – абсолютно бескорыстно. Во всяком случае, он ничего не попросил взамен.

«Пока», – зачем-то подумала Конни и легко покраснела. Стейси, к счастью, ничего не заметила и продолжила убирать посуду, теперь уже чистую, в буфет.

– Мало кто из наших подписчиков знает один жуткий факт, – пугающим тихим голосом рассказывал ведущий подкаста, – но на западе Джорджии в некоторых маленьких городах в порядке вещей – не праздновать Хэллоуин.

– Почему это?

– Потому что в здешних местах уже десять лет кряду ходят слухи, что появился свой настоящий серийный убийца, хэллоуинский душитель...

– Вау, люди ему и прозвище дали?

– Конечно. Местные прозвали его Мистер Буги. Ты знаешь, многие до сих пор не решаются ходить по домам за сладостями...

– Какой бред, – усмехнулась Стейси. – Я с детства наряжалась на каждый Хэллоуин и шлялась по домам до полуночи. Знаешь, сколько конфет приносила?

Девушки рассмеялись. Конни сложила тарелки стопкой и кивнула:

– Да. Я тоже. Но это просто дурацкий подкаст, и потом, там сказали ведь – ходят слухи, что в некоторых городах...

– Значит, этот выпуск – просто лажа. Хотя мне всегда нравилось их слушать. Типа, чуваки рассказывают самые интересные факты о нашем штате.

– Круто. Часто ты их слушаешь?

– С прошлого года, наверное: подписалась из-за Дэвида... Но вообще, я слышала что-то об этих убийствах. Писали о них на новостном портале, а у Кэролайн Ноубл с третьего курса, кажется, даже кто-то погиб. Не помню, кузина, что ли?

Конни снова подняла глаза на дядю. Поискала его взглядом. Там, у высоких кустов жимолости, где он ковырялся в газоне, было пусто. Тогда она украдкой обернулась и поглядела в коридор: там тоже никого. Она сама не понимала, зачем сделала это. Кажется, просто так, но в груди появилась странная тревога. Она положила полотенце на кухонный стол и взяла тарелки.

Только что был. И вот его нет.

Стейси рассказывала, что подкаст этот ей показал бывший. Он, мол, там работал в студии звукозаписи оператором. Констанс прижала к себе тарелки – тяжелые, черт! – и понесла к высокому деревянному буфету, который стоял сбоку, между проходом в гостиную и дверью в кладовку.

Конни, остановившись у входа на кухню, медленно всмотрелась в затканную солнцем гостиную. В ней – никого. Она с сомнением взялась за дверцу буфета, кое-как удерживая тарелки одной рукой.

– Попалась! – вдруг сказал он со спины.

От неожиданности Конни вскрикнула и едва не выпустила тарелки из рук. Но дядя Хэл словно обнял ее, протянув руки вдоль талии, склонившись так, что Конни услышала его дыхание у себя на шее, и, низко рассмеявшись, подхватил всю стопку, легко забрав ее. Стейси-Энн тоже рассмеялась, повесив полотенце себе на плечо.

– Ну и вид у тебя был! – сказала она.

– Подныривай, – велел дядя, и Конни, все еще холодная от испуга, выскользнула из объятий и наклонилась у него под руками.

– Я не против был бы искупаться, – заявил дядя Хэл и поставил тарелки не вниз, как планировала Конни, потому что сил дотянуться до верхней полки ей не хватило бы, а туда, куда требовалось. – Весь в земле и траве. Кстати, советую вынести на террасу мусорное ведро. Ваши друзья не знают, куда девать пустые пакеты и бутылки.

– Черт бы их побрал, – протянула Стейси и, нырнув в кладовку, вытащила оттуда пустое ведерко. – Я сейчас.

– Не хочется, чтобы они загадили там все или начали кидать мусор в кусты, – напоследок бросил Хэл, провожая ее взглядом в спину.

Когда Стейси вышла из кухни, а они с Констанс остались наедине, Хэл осторожно прикрыл буфет, звякнувший цветным стеклом, и привалился к нему плечом, с улыбкой глядя на девушку:

– Ну? Ты не против будешь?

– Не против чего?

Улыбка у него была что лед. Кажется, губы растянуты, зубы обнажены, но это больше походило на оскал – потому что глаза под очками совсем не улыбались. Он повторил:

– Я хотел бы искупаться.

Констанс быстро его оглядела. Да, футболка в паре пятен, и на джинсах тоже пятно. Он весь взмыленный и потный, еще бы – пока стриг газон, пока таскался на крышу... Конни замялась.

– Это не займет много времени, – Хэл будто мысли ее читал. – Обещаю. Просто мне нужно на работу. Туда нельзя приходить в таком виде.

Констанс впервые задумалась, кем мог бы работать дядя Хэл. Манекенщиком? Больше ничего в голову не лезло. Но, возможно, он брокер, или финансист, или офисный сотрудник. А может, врач? Нет, не похож. Конни попадались разные врачи, плохие и хорошие, но таких глаз у них не было. Она не представляла, как человек с таким взглядом мог бы лечить людей. Нет, глупости.

– Хорошо, – сдалась она. – Ты же знаешь, где душевая?

– Конечно, – спокойно сказал он и потрепал ее по плечу. – Спасибо, тыковка. Я расчистил все, что мог. На крышу тоже слазил.

– Да-да, я видела.

– Там, в самом деле, ничего особенного. Прикрыл дыру шифером, затянул пленкой. Такая ерунда. Но будь уверена, теперь никакие дожди вам не страшны.

– Я... – Конни запнулась. – Я очень благодарна!

– Не стоит, детка! – ответил Хэл.

Он ловко положил одну руку ей на талию, а другой прижал ее за затылок к своей груди. Она бы и сделать ничего не успела. Просто – секунда! – и он обнял ее. Ему глупо сопротивляться: он уже сделал все, что хотел. И Конни, отстраненно прижавшись щекой правее сердца, терпеливо ждала, когда он ее отпустит.

Она знала, что как-то неправильно все это было. Чувствовала кожей, волосами и нервами. Это ощущение витало в воздухе между ними, как электрический разряд, и Конни ждала, что ее неминуемо ударит током. Дядя Хэл был, кажется, на вид совсем не из тактильных. Будь Конни благоразумнее, она бы повесила сама табличку «Берегись!» ему на грудь. Но пока что место там было только для нее.

– Я ужасно рад, – сказал он и наконец разжал руки, – что мы наконец встретились. Это же... с ума сойти можно! Я думал, у меня больше никого не осталось.

И это прозвучало очень искренно.

– Я тоже, – выпалила Конни и сама удивилась, как же так.

Ведь у нее-то остались папа и Бруно (возможно, Бруно, если только его не переехала машина...). И даже Джо, что там говорить. Она тоже теперь член ее семьи.

Далеким отголоском своего тихого, но правдивого внутреннего голоса Конни знала: да, взаправду все они – семья. Только ей там места нет.

– Ну, – вздохнул дядя, – кажется, мне наверх и направо?

– Ты же сказал, что помнишь? – улыбнулась Конни совершенно искренно, потому что вид у него стал одновременно дурашливый и растерянный и очень, очень милый.

– Я видел динозавров и «Нокиа», Констанс, – серьезно парировал Хэл. – Могу и ошибиться.

– Да, – тепло сказала она. Сейчас он действительно казался ей знакомым и по-странному близким, словно она знала его всегда. – Направо.

– Славно! – подмигнул дядя Хэл и вышел из кухни.

Он сразу заметил, что кто-то возле лестницы, замерев в дневных гладких тенях, хорошо слышал весь их разговор.

Как в любом старом доме, похожем на этот, душевой здесь не было. Только большая эмалевая ванна, стыдливо прикрытая бежевой непромокаемой занавеской. На стальной полочке стояли поистратившие срок годности шампунь и гель для душа. В мыльнице лежал плесневелый кусок мыла. Когда Хэл зашел сюда и, поморщившись, огляделся, первое, что он сделал, – взял из-под раковины старую губку, нашел какое-то дешевое чистящее средство (оно пахло по-стариковски сладко) и, включив везде воду, хорошенько помыл раковину и ванну с лейкой.

Если Хэл что-то не терпел больше, чем отвратительных бабников и вульгарных женщин, так это грязь.

Он снял с себя футболку и кинул ее на корзину для белья, но сначала поднял у той крышку: там лежал какой-то сор и старое полотенце, а больше – ничего.

Хэл быстро разделся, положил очки на раковину и встал под душ. Высоты лейки не хватало для его внушительного роста. В нем было порядка шести футов, и он знал, какое впечатление производит, даже просто стоя рядом с кем угодно.

Он снял лейку с полочки и окатил водой шею, грудь и живот. Затем повесил ее обратно, открыл крышку геля для душа и принюхался. Не пахло тухло или резко. Тогда Хэл выдавил немного геля на ладонь и уже на теле вспенил, думая о чем-то своем и словно не замечая – хотя он сам не запер дверь, – как в ванную кто-то влетел.

Он совсем не закрылся занавеской. Был мокрый, и гладкий, и литой, и большой для этой ванны – и ему приходилось даже слегка нагибаться, чтобы вместиться там. Хэл изумленно обернулся и вот так, вполоборота, посмотрел на дверь. Он не прикрылся – от неожиданности, конечно. Не специально же? Правда ведь? – и встретился глазами с одной из тех девушек, что свистели ему с террасы. Он слышал, что в разговоре эти сосунки, считавшие себя мужчинами из-за отростков между ног, звали ее Милли. Он запомнил ее как девушку с дешевым мелированием. Когда-то у него была почти такая же Милли... она кончила неважно.

Хэл встревоженно раздул ноздри и воскликнул что-то, подходящее для ситуации, когда к тебе вламываются в душевую. От этого девушка зарделась и наконец с хихиканьем ударилась спиной в дверь.

– Прости! Ради бога, прости, – она делано прижала ладонь к глазам и снова рассмеялась. – Я не знала, что здесь кто-то есть.

Чистой воды блеф и идиотизм. Прекрасно знала. Или ты глухая и не слышала шума воды? Здесь не такие толстые стены. Ты нарочно вошла сюда. Ты подслушивала на лестнице, шлюха, и я тебя видел. Ты вошла сюда, потому что хочешь сдохнуть.

Хэл ничуть не смутился. Он вполоборота продолжал смотреть на нее. Он знал, что она хочет видеть, и сполна демонстрировал себя. От тяжелых, накачанных грудных мышц и мускулистой спины Милли упала взглядом между пальцев к таким же подтянутым бедрам и ягодицам. Там, под животом, спереди, розово и влажно поблескивала округлая головка пока упавшего члена. Этот странный мужчина совершенно не вызывающе вел себя. Но и прикрыться не спешил.

– Эй, – сказал он удивительно спокойным и не таким низким, как могло бы казаться из-за его габаритов, голосом. В нем было что-то колко-завораживающее. – Ты что, подглядываешь?

– Нет, – бойко ответила Милли и рассмеялась.

Он тоже издал тихий смешок и дал ей последний шанс.

– Слушай, дверь – сзади тебя.

Он знал: если гнать ее отсюда, она не уйдет никогда.

Такие, как она, делают это, потому что хотят отдаться, он это знает. И он не против взять.

Она запнулась и смущенно убрала руку от лица.

– Мне неловко, – будто бы созналась она.

Но оба понимали, что это у них такая игра. Хэл продолжил намыливать себя. Деловито перешел на шею, откинув голову назад, и потом смыл пену водой.

– Вдруг кто-то увидит, что я отсюда выхожу, пока ты... Ну мало ли кто и что может подумать.

– Понимаю. Ладно. – Он пожал плечами и снова посмотрел на нее, но по-особенному – скользнул глазами от лодыжек до макушки. Он уже раздел ее в мыслях и не оставил шансов. И Милли поняла, что сейчас у них будет все, чего она хотела и на что надеялась. – Можешь остаться. Я все сделаю быстро.

Тогда он протянул ей руку. Он предлагал себя: Мелисента, хорошо зная, что за этим последует, без колебаний закрыла дверной замок.

Запирая себя вместе с незнакомцем, она хотела испытать на вкус горько-пряный секс с тем, кого ты видишь впервые. Подруги говорили, это лучше, чем близость со своим парнем. Непознанный уровень постижения друг друга через тело. Этот мужчина выглядел надежным. Она не отдалась бы тому, кто не сумел бы сделать хорошо.

У Милли было в жизни так много риска! Она любила экстрим. Ночами она каталась с друзьями на байках, в жаркие дни прыгала с моста в родной Талсе; она занималась конным спортом и обожала тот вечер, когда с Энрике – своим партнером по жаркому сексу – однажды занялась любовью в угнанной тачке. Она знала, на что шла сейчас, и расстегнула пуговку тонкой кофточки. Обнажила ложбинку между загорелых грудей.

– Я не ожидала, – она делано смутилась, но расстегнула ширинку шорт и вложила свою узкую ладошку в большую – Хэла. – У меня нет резинки...

– Мы все сделаем как надо, – успокоил он и улыбнулся. – Пойдем ко мне, детка.

Шорты упали. Милли сняла их, белье – тоже и шагнула вперед: Хэл по-джентльменски придержал ее за обе руки, помог залезть к себе в ванну. Им двоим места здесь хватало так, что приходилось прижиматься друг к другу. Она была достаточно высокой, пять футов и шесть дюймов ростом, и смотрела ему ровно в плечо, в узловатый тугой бицепс. Затем подняла глаза. Животом ощутила: у него не встал, и не поняла почему.

У какого мужчины не встанет на полуобнаженную красивую девушку? Она была все еще в тонком джемпере. Хэл легонько расстегнул вторую пуговку и дальше, пока не показалось белье и большая, девичьи крепкая грудь. Хэл вспомнил Конни. Она была устроена куда аккуратнее; груди ее выглядели маленькими и опрятными, изгиб бедер, плавных и широких, возбуждал. Он подумал о ней, вспомнил ее; что-то дрогнуло в глубине его, и на тело накатило яркое, острое желание.

– Снимешь сам? – игриво спросила Милли, взяв его за подбородок и пытаясь дотянуться до губ с поцелуем, но случилось то, чего она не ожидала.

Он не сказал ей ни слова. Отбил руку от своего лица, схватил под грудь опешившую Милли. Обвил ее талию кольцом – так туго, что она застонала и уперлась ему в плечи ладонями. Затем он рванул лифчик на себя и сорвал наполовину с застежек, спустил белье ниже и рывком высвободил обе груди. Белье с Милли он предпочел не снимать до конца.

– Что ты делаешь?!

Он резко схватил ее второй рукой за горло и сдавил, так, что Милли выпучила глаза. Сипнула. Больно впилась ему в грудь ногтями. Она носила форму «балерина» и знала: коготки у нее острые.

Хэл скрипнул зубами и тряхнул ее в своей руке:

– Отпусти, или хочешь хуже?

Она ослабила хватку. Ослабил и он. Подняв Милли за горло так легко, словно держал котенка, он ударил ее спиной о кафельную стену и посадил себе на бедра. Окинул потемневшим взглядом.

Только сейчас Милли увидела в его глазах безумие и, кажется, поняла, почему он прятал их под темными очками.

Она испугалась до чертиков – так, что вся задрожала, до тех пор, пока он не вжался губами в ее сосок. Одной рукой он уже просто придерживал ее за шею, но второй, втолкнувшись в Милли указательным и средним пальцами, – что он творил той рукой...

Через минуту она забыла, что боялась его, забыла, что хотела кричать. Она уткнулась ему в висок и загнанно дышала, словно он бесконечно мучил ее. Дразнил и не давал то, чего она хочет. Она думала – чтобы ей стало приятно. Он знал – чтобы она не вопила, если он задумает ее придушить. Если не справится с собой.

Будь честен, Хэл, ты никогда не справлялся, с чего этот раз будет особенным? Потому, что ты потерял себя и думал о другой? Потому что ты хотел не эту девушку, но ту, о которой думаешь, убивать не желаешь? Потому что у тебя внутри пожар, и тебе нужно чем-то его погасить, а ту, кого ты хочешь на самом деле, взять не можешь?

Когда он вошел и снова сдавил Милли глотку, она почувствовала: член растет в ней и горячо пульсирует, чем сильнее ее любовник сжимает руку. Вода била по его плечам и спине, отскакивала брызгами ей на губы и веки. Вся в прозрачных каплях, ее грудь, искусанная им, касалась его груди – и когда он упал на Милли и вошел в нее глубже, их тела громко, влажно впечатались друг в друга.

Милли одеревенела. Она слышала от своих парней небрежно и часто: пошли, сделаем это жестко? – но жестким был только этот мужик с короткими белыми волосами, с голодным непроницаемым взглядом, неостановимый и совершенно безразличный к ее стонам, прикосновениям, желаниям. Он делал что хотел, ему было плевать на нее. Она была для него кожаный живой футляр, не больше – и он выбивал из себя удовольствие с таким страданием на перекошенном лице, будто это стоило ему огромных усилий.

Милли балансировала на грани. Удовольствие от адреналина, за которым она так гналась, впрыснуло в кровь дозу. Она не знала, что будет дальше, – только обняла Хэла за плечи и испуганно подпрыгивала на бедрах, как на очень непослушной, буйной лошади, полируя своей спиной стену. И когда почувствовала каждую вену на его члене внутри себя, каждый удар, отзывающийся тупой болью в придатках, как если бы она упала и получила серьезный ушиб, – зашептала в исступлении:

– Постой, погоди! Прошу. Стой! Если ты хочешь...

Он стиснул ее шею. Кофта у Милли, вся мокрая, сползла с одного плеча. Лифчик впился косточками под грудь; укусы на ней горели, будто зараженные бешенством. Хэл протяжно застонал. Каждый хлопок его бедер о ее стал размашистым и влажным.

– Моя... – выдавил он, побагровев лицом. Это выглядело пугающе. На висках его забились жилки, глаза налились кровью. Милли замерла, забыв, что хотела от него. Он пробормотал что-то неразборчивое. Милли никогда бы не расслышала.

В нем смешалось все, – и нежность, и ярость, и он не думал о Милли. Он быстро прижался к ней всем телом, распластался, уперся ладонью в плитку возле ее головы. И Милли вскрикнула, когда он кончил в нее:

– Нет!!! Дьявол, ты... Черт бы тебя побрал, выйди!

Она пыталась отпихнуть его, забилась. Бесполезно. Он со вздохом – один за другим – спускал в нее, долго и много, и шептал одними губами ей в ключицу. Она не понимала что. Но он произносил лишь одно имя:

– Конни. Конни. Конни...

Когда все кончилось и единственным звуком в ванной комнате стала бегущая вода, он вышел из Милли и, даже не глядя на нее, невозмутимо и очень тщательно вымыл член и смыл кровь из царапин на груди.

Милли, прильнув спиной к холодному кафелю, едва выдавила:

– Ты же сказал – вынешь вовремя...

– Я такое говорил? – изумился он и усмехнулся.

Милли, у которой внутри было натерто так, что припухли половые губы, нажала на них и развела в стороны. По бедру протянулась нитка семени. Потом она потекла вниз – его было много.

– Ты кончила, детка? – вдруг спросил Хэл.

Когда она смолчала, он понял все и небрежно усмехнулся:

– Подожди.

Конни что-то пробудила в нем. Он впервые хотел посмотреть, как кончает женщина. Он никогда этого не видел: когда им становилось хорошо, он душил их и кончал сам. В этот раз он хотел попробовать, выйдет ли без этого. Он хотел понять, как это было бы у него с...

– Я не хочу, чтобы ты меня трогал, – огрызнулась Милли.

– Перестань, тебе понравится, – резко сказал он и вошел в нее пальцами, но уже гораздо мягче прежнего.

Внутри нее было вязко, тепло и сыро. Он выделил ее клитор средним и указательным пальцами и потер его, пристально глядя Милли в лицо. Судя по ее отсутствующему взгляду, она совершенно пропала.

Он усадил ее себе на колено и рывком развел девичьи ноги, сам же поставил колено на бортик ванны. По пальцам текла собственная сперма. От мысли, что он оплодотворил Милли, ему стало жарко, и он захотел еще. Однако, когда понял, что в самом деле не о ней думал все это время, сосредоточился на другом. И вперил взгляд в лицо Милли, наблюдая за тем, как оно расслабляется и она выглядит все более потерянной. Как она мечется и рвется вверх и навстречу ему всем телом. Как мнет свою грудь и молит каждым стоном: сделай это. Сделай.

И он делал с ней то, чего она хотела, – и когда наполнил собой снова, она прогнулась в спине и выпустила из ослабших мышц его же семя ему на руку. Обняв его за затылок, ощутила под пальцами короткие щекотные волосы, удивительно шелковистые, как свежестриженная трава.

Милли застонала снова, снова и снова, и зажмурилась, и сжала бедра. На ее лице отразилось страдание пополам с блаженством, и Хэл запомнил это.

Когда она еще дрожала, он бросил ее, вышел, вымыл руку – очень хорошо и несколько раз – и вылез из ванны. Затем, даже не глядя на Милли, брезгливо понюхал пальцы и помыл руку снова. Девушка сидела на бортике ванны, прижав ладонь к груди, и не обращала внимания, что на нее сверху льет вода. Хэл, такой же оглушенный тем, что сделал, поискал полотенце; снял с полки одно, вытерся и оделся. С него спало наваждение. Желания, подобного этому, он не чувствовал так давно – и просто подложил под себя кого угодно, только не ту, которую на самом деле хотел. Он быстро вышел из комнаты и оставил дверь полуприкрытой, а затем стремительно направился к лестнице, даже не замечая, что там, вдали, Констанс вывернула из-за угла.

Она удивленно проследила за дядей и посмотрела на ванную. Оттуда слышался дробный шум воды.

Забыл перекрыть за собой душ? И ушел, не попрощавшись.

Она заглянула в спальню и оставила там несессер с предметами личной гигиены. А когда снова вышла в коридор, оцепенела.

В мокрой кофте, вся помятая и взъерошенная, из ванной выбежала Милли. Затравленно взглянула на Констанс. И прошла мимо, толкнув ее плечом, – прямо в свою комнату.

Глава четвертая

Игры и теории

Хэл гнал из Смирны до Мыса Мэй так, словно его «Плимут» преследовали все демоны ада. По пыльной пустой трассе он выжал девяносто три мили в час и тяжело дышал, вспоминая, как сбежал от Конни, сбежал из того дома. Прочь, как собака. Как трус.

Он впервые кончил в женщину и не убил ее. Это его шокировало. Он допускал, что такое возможно, – с той же Конни, например, – но не с этой похотливой сукой. Не с ней! Но он не мог убить ее в доме родной племянницы. Не здесь! Не сейчас! Ведь это означало бы только одно: он должен был тогда убить их всех, потому что все они... все, кого он там увидел... были идеальны для убийства на Хэллоуин. Особенно после случившегося.

Он уехал оттуда так быстро, что сам не успел очнуться, а уже пылил по трассе. Светило беззаботное солнце. Время перевалило за три часа. Там, с востока, надвигалась хмурая полоса туч – и вместе с ними дождь. Хэл вцепился в руль. Лихорадочно, до жара во лбу, взмок под курткой. Затем ударил по тормозам, а после, оставив длинный черный след на дороге, высунулся из окошка и хорошенько блеванул.

Когда первая волна тошноты прошла, он, бледный, как мертвец, вылез из машины и со вздохом прислонился спиной к двери, обойдя стороной лужицу блевотины на асфальте. Затем дополз до обочины и склонился уже там, хорошенько поливая сухую пыльную траву своим скудным завтраком.

После выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони, добрался на занемевших ногах до «Плимута» и, открыв переднюю дверь, из перчаточного ящика взял пачку влажных салфеток.

Ему было так плохо, словно он напился и его истерзало похмелье. Хэл напивался всего дважды в жизни: когда ему было девятнадцать годков и он окончил школу, а еще – когда матушку забирали в дом престарелых. Он просился поехать с ней и любезно говорил с персоналом, но мать сказала: «Имей уважение ко мне, я сказала – нет». И он проводил белую машину, которая забрала ее, и долго смотрел в окно вслед, а после нашел в большом белом (совсем как та машина) холодильнике не менее большую бутылку водки. Мама растирала ей больные суставы.

Он отвинтил крышку и пил до тех пор, пока не рухнул замертво в кресло в гостиной. Он потом совсем плохо помнил, что было. Он тогда сильно отравился, и если бы не его здоровье – а оно было как у быка, – то сдох бы, только и всего. Он даже не был уверен, что водка эта так уж хороша. Может, и вовсе какое-то дешевое дерьмо. В любом случае у Хэла было очень плохо с алкоголем, и он предпочитал обходить его стороной. Он боялся замутненного сознания, а еще от алкоголя он багровел и у него цепенело горло.

Нет, он не хотел хоть когда-нибудь почувствовать что-то похожее.

Но сейчас чувствовал.

Он судорожно сглатывал, хотя во рту было сухо, как в пустыне, и жалел, что Конни сделала его таким больным, таким пьяным ею. Он вытер рот, руки, лицо и грудь салфетками. Извел всю пачку, но не сошел с места, пока не понял: может сесть за руль и не разбиться.

Хэл быстро домчал до Мыса Мэй и на подъездной дороге к городу остановился там, где не хотел бы никогда показываться, но должен был. В забегаловке «Чикен-Мификс», черт бы ее побрал. Там даже масло пахло как отрава.

Он припарковал «Плимут», стремительно дошел до кафе, ворвался внутрь как ураган и заказал большую семейную порцию острых куриных крыльев в кукурузной панировке. И содовую с лимоном. Непривлекательная прыщавая девица за кассой смотрела на него как на явление Христа, но Хэл даже не взглянул в ответ. Он забрал поднос со своей курицей, сел на стул возле окна, долго пил содовую, а когда во рту стало не тошно, а кисло, управился с семейной порцией курицы без помощи какой-либо семьи. Все это время он мрачно работал челюстями и думал, что с этим пора кончать. Особенно в неделю Хэллоуина. Но как, если в том доме – Конни?!

Когда он все съел и выкинул за собой мусор, то подошел к девице на кассе (на бейджике было имя, ее звали Джой) и немного поболтал с ней. Сделал что хотел. Затем сел в «Плимут» и быстро добрался до Мыса Мэй. Он подгадал отпуск на работе и сейчас был свободен. Ему не нужно было никуда спешить, особенно до вечера – на вечер запланировано дело. Это его убивало.

Он вошел в дом, бросил ключи на комод. Снаружи лаяла соседская собака. Хэл разулся. Повесил куртку на крючок. Пусть у него было состояние человека, в которого в упор выстрелили, он не забыл снять грязную майку и помыть руки. Машинально он взялся за очки и вдруг понял, что оставил их где-то.

А были они на нем в кафе? Нет, кажется, он забыл их в ванной у Констанс. От этого Хэл побелел. Он умылся холодной водой, окатил шею и грудь и сказал своему отражению, стиснув пальцы на краях раковины так, будто хотел ее сломать:

– Я знаю, что делать.

Конечно, он знал. И Мистер Буги внутри него знал тоже.

Он прошел в спальню и упал на кровать, закрыв предплечьем лицо и чувствуя солоноватый жар от собственной кожи. Хэл постарался выключиться от понимания всего, что совершил, но сжал челюсти, когда вспомнил, что не убил ту суку.

Черт.

Он никогда раньше не появлялся в Смирне. Этот город не интересовал его. Он выбирал себе места поменьше, такие, где не будут поднимать бучу; каждое полицейское ведомство в США существует независимо друг от друга. В некоторых из этих мест были только рейнджеры: за полицией в участок требовалось ехать в соседнее управление. Хэл знал, что в тех городишках все сведения об убийствах копятся и сшиваются в разрозненные дела, которые силами местной полиции ни в жизнь не расследовать, и знал, что никто даже не дернется, чтобы изловить его – потому что не связывали одно убийство с другим, а если и связывали и вызывали полицию штата и даже пару детективов как-то (в позапрошлом году, пять лет назад и в самом начале, как он начал работать) – кого те поймают? Призрака. Они ловили призрака, Хэл умело подчищал за собой следы... Он никогда не убивал в одном городе несколько лет кряду. И хотя полиция понимала – что-то очень нехорошее творится в их штате на Хэллоуин, но, боже...

Только вякни, что у тебя завелся маньяк, и будь уверен, можешь смело закрывать участок, потому что будешь заниматься только этим делом и еще тем, чтобы отваживать охочих до слухов репортеров. В какой-нибудь Кеннесо, Стейтсборо, Гриффин, Акуэрт хлынут любопытные журналисты, которые только взбесят своим вниманием психопата или, того хуже, спугнут. Что тогда? Как его ловить? И скольких еще он перебьет в пылу бегства, а не как волк в овчарне – таская по овце с края стада?

Только в сериалах показывают, как агенты ФБР и другие важные птицы с серьезным видом приезжают в маленький городишко в Атланте, Джорджии или Арканзасе. Агенты Малдер-и-мать-ее-Скалли. Они ловили экзальтированных преступников, которые намеренно соревновались с копами в оставлении следов под девизом «Поймай меня, если сможешь», и Хэл всегда поражался, насколько тупыми надо быть, чтобы желать самолично сдаться копам, – такие игры с законом и порядком к добру не приводят, не лучше ли вершить свою миссию тихо? Но то кино или книга, а что на самом деле? На самом деле полицейский участок начинают заваливать кипой бумаг и протоколов, которые не оформить и за десять лет службы. Тогда нужно бросить все прочие заботы и не ловить обычных преступников: тех, кто угоняет тачки, сбивает людей по пьяни, а потом уезжает с места аварии, или тех, кто обкрадывает дома. В маленьких городах – маленькие проблемы. Кто-то прирезал свою подружку в переулке. Пьяные парни кого-то изнасиловали. Соседские сплетни или многолетняя депрессия довели домохозяйку до самоубийства. Черт возьми, в обычной жизни люди не любят остросюжетных драм. Хэл читал – это потому, что многие боятся выйти из зоны своего комфорта. Загнивают в бытовом болоте. Так говорил и его психолог. Он посещал терапевта два года, после смерти...

Тут он моргнул и прервал себя.

Не вспоминай об этом, бога ради. Только не сегодня.

Он положил руки под затылок и уставился в потолок. Что же делать теперь? Он знал, что все полетело к чертям в тот момент, как он без задней мысли согласился отвезти Констанс ключ. Сначала все было о’кей. Он доехал до Смирны, зашел в кафе. Не увидел ничего особенного: две малоприятные девушки, одна – светленькая – почему-то подходила под его представление о собственной племяннице. Чужое пресное лицо. Хэл был спокоен. Он хотел вернуться домой тем же обедом и купить два мотка лески и бобину крепкой веревки. Нужно ведь готовиться к празднику. Он наметил себе место, куда не возвращался четыре года: городок Кантон. Ближайший сосед Мыса Мэй. Там память о нем – убийце на Хэллоуин – немного стерлась, и можно было как следует поохотиться. Тем более у него и близ дома есть маленькое неоконченное дело.

А потом все полетело к чертям, потому что он обернулся – и Констанс Мун оказалась совсем другой девушкой.

Он вспомнил, как в первый раз увидел ее, и повернулся на бок, уткнувшись носом в подушку. Прикрыл глаза.

Лучше поспать. Лучше уснуть.

В маленькой тесной спальне он казался гигантом. Здесь умещались-то лишь кровать, комод для белья и встроенный стенной шкаф. Ну были еще тумбочка и лампа. Все – тусклых цветов, безукоризненно чистое, но по-странному старомодное, как если бы хозяева родом из семидесятых оставили все это Хэлу в наследство, а он сберег.

Нужно отдохнуть и забыть обо всем. Он не может приехать к ней и устроить резню в ее доме. Хотя Хэл знал, что вполне способен сделать это. Почему нет?

Потом что-то начало внушать ему. Очень тихо.

Это последний твой близкий человек. Вспомни. Она чертовски напоминает тебе ту молодую женщину, которую однажды довелось увидеть на семейном празднике. Вспомни. Те же темные волосы, тот же лисий хитрый взгляд. Невинное лицо, а за улыбкой прячется соблазнительница. И Конни похожа на нее. Вспомни. Ты не можешь вот так взять и сломать ей шею, потому что...

Он ее хочет. Дьявольски хочет.

Хэл зажмурился. Нет-нет-нет. Он не поедет больше в Смирну. Только в Кантон, как и планировал. У него в подвале к тому же труп. Нужно действовать, собраться. Взять себя в руки. Сделать это было сложнее, чем всегда, потому что он уже выбрал, где и кого хочет убивать на Хэллоуин.

И те ублюдки – он бы пересчитал им шейные позвонки, всем до одного. А как быть с Конни?

Хэл резко сел на кровати. В ступоре посмотрел в стену напротив, на ряд семейных фотографий в рамках.

Матушка говорила ему: семья превыше всего, но прятала сына от всех. Возможно, так было нужно. Он не понимал почему, но это же мама – он верил ей больше, чем себе.

Нужно собраться.

Хэл устало потер лоб, встал и подошел к окну. Зашторил его. Посмотрел вниз, себе на грудь, на припухшие розовые царапины, оставленные ногтями той девки. Он сразу все решил и сжал челюсти, стараясь ни о чем не думать и больше к вопросу не возвращаться.

Он будет убивать в Смирне, раз судьба сама предопределила его выбор. Что же до Констанс, он сделает, что должен сделать.

Парень, подумай хорошенько об этом.

Хэл открыл шкаф, достал из него рубашку и встряхнул, с сомнением поглядев на нее.

Нельзя же убить Конни.

Кто сказал, что нельзя? Убийцы не трогают тех, кто им нравится, да? Что за бред. Если потребуется, он сделает это.

А если нет? Если она – даже думать об этом странно – будет не как они?

Он вернется в Смирну завтра. Он обо всем подумает. И Констанс будет хорошим предлогом, чтобы снова появиться там. Он хочет увидеть ее, бог свидетель, так сильно хочет, как ничего в жизни не хотел.

Ей было двадцать четыре года. Она отработала смену в «Чикен Мификс». Днем к ним заезжал высокий блондин в замшевой куртке. Выглядел слишком хорошо и пару раз мельком взглянул на нее. Она была на кассе. Толком не помнила, что ему пробила, – людей было слишком много в тот день, все ехали куда-то на близящийся уик-энд.

Когда он убрал за собой поднос – слишком редкий поступок для любого клиента этой забегаловки, – то подошел к Джой и, небрежно облокотившись о стойку, завел с ней какой-то малозначительный разговор. Он не знал, как добраться в Атланту, и, кажется, немножко заплутал. Но чертовски устал и хотел бы доехать уже куда-нибудь – отдохнуть и набраться сил. Может, она знает здесь неподалеку неплохой мотель?

Джой знала и коротко пояснила, как туда добраться. Обычное дело – помочь неместному. Он очень долго благодарил ее, оставил хорошие чаевые и в самом конце, покраснев, опустил глаза на стойку.

– А может, вы подскажете мне еще, Джой, – вместе со своим трогательным румянцем начал он, – может, тут поблизости есть ресторан и кинотеатр? Ну из тех, что работают вечером.

– В Пембруке, – сказала она. – Я там живу. На Малхоллам-драйв есть как раз кинотеатр. Следующий уже далековато будет. Там такая улица... легко найдете и кафе.

– Спасибо, вы меня ужасно выручили, – признался он и, волнуясь, поднял на нее глаза. – Хотел посмотреть какой-нибудь фильм, тысячу лет не был в кино. Работа, чтоб ее. Может, выручите еще разок?

Джой внимательно посмотрела на него в ответ. У него были очень чистые, ясные синие глаза, небольшие пухлые губы, ярко выраженные скулы и короткая белая стрижка. И сейчас он выглядел как ангел – стоял против окон, где за его плечами разгоралось жаркое солнечное свечение, а от волос исходило странное, потустороннее почти сияние. Как от церковных витражей. Джой была атеисткой и вопросительно вскинула брови.

– Вы мне очень помогли, – повторил он и неуверенно скользнул рукой по стойке. – Я хотел бы оставить вам кое-что...

Он протянул ей салфетку. Джой в смятении взяла ее, и на короткий миг их руки встретились. Он коснулся ее и покраснел еще сильнее. Это было дьявольски мило.

– Я здесь проездом, вообще не планировал останавливаться на обед, но... – он выдохнул. – Кажется, это было хорошей затеей.

– Вы... – Джой недоверчиво прищурилась и не развернула салфетку. – Вы зовете меня на свидание?

– Что? – он ужасно смутился. – Я... в общем... ну... я бы так не сказал, но да, на свидание.

Джой хмыкнула и покачала головой.

– Боюсь вас разочаровать, но я работаю допоздна.

– Что мне мешает заехать за вами после работы?

– Мы опоздаем в кино, и вы не посмотрите свой фильм.

Она улыбнулась, а он пожал плечами.

– С вами я бы куда угодно опоздал. Да и потом, всего лишь не посмотрим рекламу.

В одиннадцать она переоделась в джинсовку, сняла форму и красно-желтую кепку с веселой белой курицей на логотипе (та сидела вместо яиц на ведре жареных куриных крыльев: поразительный пример поощрения каннибализма).

Джой не верила, что за ней взаправду заедет этот блондин. Думала поехать домой. Там ее ждали лапша быстрого приготовления и очередной сериал от «Нетфликс». В ее жизни все было просто и линейно, как полоса железнодорожного полотна. И рано или поздно, прокладывая рельсы все дальше, в свое будущее, она должна была столкнуться с огромным железным чудовищем, с глазами, горящими, как белые фары ревущего состава.

Он привалился спиной к коричневому «Плимуту» и медленно курил: дым красиво окутывал его силуэт сизыми прозрачными лентами.

Она сразу заметила, что он вернулся к кафе, но поверить, что за ней, было трудно. Хотя она не выбросила салфетку, на которой было написано:

«У вас чудесная улыбка, Джой».

У нее были каштановые пушащиеся кудри, нелепая короткая челка, плохая кожа и мальчишески-ровное безгрудое тело. Худенькая и высокая, она обладала очарованием существа почти бесплотного. В своей безразмерной джинсовке поверх худи – ночью здесь было значительно холоднее, чем днем, – и в свободных джинсах она казалась особенно маленькой рядом с тем мужчиной.

– Хотел спросить, – он не отлип от своего «Плимута», но выкинул сигарету в сторону и выдохнул дым. – Раз ты не против опоздать в кино, может, рискнем? Там как раз идет какой-то ужастик. На Хэллоуин.

Джой улыбнулась и обняла себя за локти.

– Я планировала скоротать время дома за сериалом, – ответила она.

– А я никогда их не досматриваю, – сокрушенно сказал Хэл. – Не хватает терпения.

– Ну это видно.

– Правда?

– Да. Ты не кажешься очень терпеливым человеком.

Джой даже не подумала пойти на остановку. Через пятнадцать минут должен был подъехать автобус, но она решила его не ждать. Потом задавалась вопросом почему, но это было какое-то наваждение. Почти гипноз. Святая уверенность, что все будет хорошо. Потому что такой человек, как он, удивительно порядочный с виду и такой красивый вдобавок, не может сделать – наверное – ничего плохого. Красивые люди не могут быть злыми.

Правда?

Он открыл перед ней дверь, она села к нему в машину. Все случилось как бы само собой. Он не настаивал, она не отказала.

– В кино? – уточнил он уже за рулем.

– Я не против, – улыбнулась она.

Он улыбнулся в ответ, и они тронулись с места.

До Пембрука от дорожного щита «Вы покидаете Мыс Мэй» было ехать ровно полчаса. Трасса лежала перед глазами, гладкая, как лента. Джой смотрела на асфальт, подсвеченный фарами, и задалась вопросом, как могла сесть в машину к незнакомцу.

Он беспечно называл фильмы. Болтал что-то о своем. О том, что скоро Хэллоуин. Что он ездил к племяннице сегодня. Что немного заблудился и что это на самом деле подарок судьбы – их встреча. Затем спросил, раздражает ли ее, когда в кафе не ставят бесплатные чесночные палочки. Это ее развлекло. И она, засмеявшись, подумала: как я могла думать о чем-то плохом. Это явно не тот случай.

Через полчаса они спокойно въехали в Пембрук. Улицы были уже пусты. Редкие прохожие в центре спешили домой: в жилых кварталах было и вовсе тихо. Хэл предложил сходить на «Хэллоуин заканчивается». В больших городах фильм уже отгремел, а здесь это была новинка. На афише человек в серой маске спина к спине стоял со своей жертвой. Джой поежилась.

– У Майкла самая жуткая маска из всех, – поделилась она, когда Хэл – он так представился – повел ее к кассе.

– Из всех?

– Ну да. Из всех остальных маньяков.

Он что-то промычал и заплатил за два билета. Спросил, где она предпочитает сидеть.

– Где-нибудь в центре зала, – отмахнулась Джой. – Обожаю эти места, сразу вспоминаю, как мы с отцом ходили.

– Он любил фильмы?

– Он любил выпить, – хихикнула она, – и отсыпался в зале. А я так пересмотрела целую кучу всего.

– Боялся, из дома его выгонят?

Джой кивнула.

– В точку. Я росла с бабушкой и мамой, а папа просто брал меня иногда... ну так. На выходные.

– Понятно.

– Он не всегда пил, – пояснила она зачем-то и покраснела. – Просто это порой бывает сильнее человека.

– Что – это?

Они вошли в кинотеатр, и со всех сторон их окутало ароматом карамельного попкорна.

– Его... плохие привычки. Одержимость.

Хэл задумчиво качнул головой. Почесал затылок.

– Да, не поспоришь. Ты любишь сладкий или соленый попкорн?

– Сладкий.

– И я. Возьму один большой?

– Да, без проблем. Но напитки разные!

Он хохотнул:

– Ладно. Нам один большой карамельный попкорн, пожалуйста, и две...

Усталая девушка за кассой хмуро взглянула на забавную пару. Высокий мужчина – как с картинки в своей полосатой черно-белой рубашке и замшевой куртке, – и девчонка ему по подбородок, вида далеко не такого же блестящего, как ее кавалер.

– Я буду колу, – сказала Джой.

– Две колы.

В стаканы положили колотого льда, из автомата прыснула газированная вода, смешанная с сиропом. В полосатое большое ведерко доверху насыпали горячего ароматного попкорна. Хэл вручил его Джой, сам взял напитки.

– А какой у нас зал?

– Хэл.

Джой покачала головой и рассмеялась, ласково, звонко. И девушке за кассой, и ему самому вдруг почудилось, что на мгновение она стала красивее, чем была.

– Здесь только один зал.

Фильм шел час пятьдесят. Кроме них, здесь были только две пары – и они явно пришли не за сюжетом следить. Кино еще не началось, а их лица было уже трудно разобрать – где чье. Почти лицехваты, сросшиеся друг с другом кожей. Джой шепнула, когда они с Хэлом нащупали кресла в темноте:

– Даже на рекламу не опоздали.

– Ты тоже любишь смотреть рекламу?

– Да я только ради этого и хожу в кино!

Он улыбнулся, ярко в неоновой призме кинотеатровых софитов, подсвечивающих дорожку к креслам. Джой и Хэл удобно уселись, он расстегнул куртку, она сняла джинсовку.

Вдруг Джой повернулась к нему всем телом, и на лице ее Хэл увидел тревогу:

– И все же зачем ты меня сюда позвал?

Музыка гремела с экрана свое. Во рту было сладко от колы. Джой ощутила на корне языка странную горчинку, когда его улыбка стала какой-то жалкой, и он сказал:

– Хочу сегодня забыться, потому что мне так паршиво. И нашел самую добрую девушку в округе, как мне кажется.

Она посмотрела на него очень внимательно. Он выглядел как человек, которому действительно нужна была помощь. Как только раньше она этого не заметила?

– Тебе не кажется, – заверила Джой. – Смотри. Фильм начинается.

Он откинулся в кресле и расслабленно прикрыл глаза. Завтра он вернется в Смирну, но это будет потом. Через каких-то несколько часов. По крайней мере, сейчас он может быть спокоен. И может немного забыть то, что произошло в том доме.

Глава пятая

Сладость или гадость?

Тейлор так и не приехал днем. Не появился он и вечером, и даже утром. Зато всю ночь дом стонал и скрипел, будто разбитая артритом старуха, чувствуя, что внутри есть кто-то, кого можно напугать этими звуками.

Каждый спрятался по своим комнатам, каждый думал о своем.

Стейси – о том, что хотела бы, чтобы Тей приехал. Он чертовски давно ей нравился. Как она мечтала встретить его здесь, как часто прокручивала в голове, что выдастся шанс, и она останется с ним наедине, получит призрачный шанс завладеть его вниманием. Ей трудно быть второй; она привыкла к самой заметной роли среди своих подруг, бывшая королева школы, лучшая из лучших, – но Тейлор был, увы, не ею увлечен, а ее подругой. Это было мало того что очень обидно, так еще и некрасиво – ну, вздумай она завести о нем разговор с ней. Мало ли. Вдруг он нравится ей, хотя Конни... Конни всегда казалась такой надменной, такой холодной, когда речь шла о Тейлоре и других парнях. На языке вязло только одно слово: стерва. Стейси-Энн порой ненавидела эту стерву, которой мог бы достаться Тейлор Роурк, протяни только руку.

Чед думал, лежа на продавленном скрипучем диване, что жизнь – несправедливое дерьмо. Он мог бы кайфовать на ГикКоне, а поехал сюда, в богом забытую Джорджию, в городишко, названия которого он даже не помнил. И думал, что иногда судьба тасует карты не так, как тебе нужно, а так, как хочет; так вышло, что билет на ГикКон он не достал, друзья разъехались, дома его не ждали, а оставаться в общаге было делом неблагодарным. И теперь вот его занесло сюда, в старый дом так-себе-подружки по колледжу, которая к нему до смешного добра и, верно, думает, что он-то ее добрый друг. Он будет справлять Хэллоуин с этими неудачниками, когда мог бы тусоваться с компанией таких же любителей научной фантастики и космоопер. Отстой.

Ричи и Оливия хотели заняться сексом – они давно не были вместе, но Ричи, выходит, занялся им почти сам с собой. Он побыл сверху несколько минут, вжимая Оливию в холодную простынь. Затем кончил. Скатал презерватив. Спрятал его обратно в блестящий пакетик. Улегся Оливии за спину и чмокнул ее в ухо прежде, чем уснуть. Он ужасно устал в дороге, а она, холодная, как постель под ней, разочарованно смотрела в темноту. Там, в углу, ей чудилось всякое очень долго, прежде чем расстроенное сознание не пропало в лабиринтах сна. А потом, когда ей приснилась высокая черная тень с белыми глазами, горящими, как круглые фонари, резко вскочила в кровати вся в поту. Ричи так и не проснулся: похрапывал. Только руку ей на плечо закинул.

Милли и Сондра спали в одной комнате. Милли хорошенько проверила запертую дверь и окно, зачем – сама не знала, но легла в постель с необъяснимой тревогой. Она как следует вымылась и выпила противозачаточные. Этот чертов бык накончал в нее! Ублюдок. Теперь она будет с особенным нетерпением ждать месячных. Когда она переодевалась при сестре в пижаму, та увидела на ее груди полумесяц глубокого укуса и молча вскинула брови.

– У кого-то был страстный секс? Когда это? – спросила она.

Милли промолчала, тогда Сондра толкнула ее в бок.

– Был, – неохотно призналась та. – Но... не такой он и страстный.

Скорее – безумный, грязный, похотливый, страшный. Он отдрочил себя ею, а потом вышвырнул, хотя сначала был до дрожи любезен. Милли не удивилась бы, если бы он сделал что-то совсем сумасшедшее. Вытер член о ее белье или дал ей пощечину. Но он не сделал. Он доставил ей удовольствие – свое, извращенное. Она почувствовала себя так плохо, как только могла. Словно лабораторная мышь, на которой поставили опыт. Но разве не этого она хотела? Ощутить что-то новое? Всплеск адреналина...

– Это с тем высоким блондином? – и Сондра подмигнула. – Ладно, не отвечай. Он твой. Я не занимаюсь этим с мужиками своей кузины.

«И слава богу», – подумала Милли, вслух возразила: – Вовсе не с ним. – И выключила ночник.

Она не хотела бы, чтобы кто-то еще остался один на один с этим чудовищем. Но она даже запирала дверь с ним наедине. От этого ей стало страшнее прежнего.

Карл крепко спал в раскладном желтом кресле, поеденном молью. Он напился пива и наелся копченой курицы. Ему единственному здесь было тепло и хорошо, только снилась ерунда какая-то. Будто он превратился в таракана, и кто-то с презрительным видом хотел его растоптать.

Конни лежала в кровати и смотрела в окно. Постель пахла пылью, порошком, детством. Конни выбрала свою старую спальню, некогда – спальню мамы, и в темноте разглядывала все, что было так дорого сердцу. Книги на полках, каждый корешок знаком и незнаком одновременно. Все было зачитано матерью до дыр. Фарфоровые статуэтки в рядок выстроились на письменном столе. Рядом ворочалась Стейси. Наверное, ей тоже не спалось – но Констанс не хотела говорить, и она притворилась, что спит.

Она вспоминала раз за разом, как, поджав губы, дядя Хэл быстро вышел из ванной, на ходу надевая куртку, а меньше чем через минуту после него выбежала Милли – в таком виде, что было бы ясно даже идиоту, чем они там занимались.

От осознания этого Конни хотелось стукнуть подушку кулаком, позвонить Хэлу, накричать на него или на нее – а может, на обоих сразу. Сделать что-то. Но она понимала, что не имеет никакого права на это и что это полная дичь, потому что она Хэлу – племянница. Племянницам обычно нет разницы, с кем занимаются сексом их дяди.

И вообще, она знает его меньше суток.

Конни сунула руку под подушку и со странной печалью подумала, как горько никогда не узнать его ближе. Отказаться от этого и обидеться, после этого случая посчитать его негодяем можно бы и хотелось, но ведь он имел полное право иметь близость с тем, с кем хочет.

Конни уговаривала себя и торговалась. Когда Милли, мокрая и бледная, пробежала мимо и толкнула ее плечом, Конни в голову не пришло, что ей нужна помощь. Она вспыхнула и быстро прошла в ванную. Там на первый взгляд все было в порядке. Но на раковине Конни нашла дядины очки, а на плитке – когда вытирала ту от налитой на бортики ванны воды – что-то на воду совсем не похожее. Вязкое, мутное. Более густое, как взболтанный сырой яичный белок.

Конни хотелось пошутить – уж не яичницу ли они тут жарили, но ее уже опалило странным огнем. Ей не нужно было говорить с Милли или Хэлом, чтобы представить все, что произошло. Он занимался с Милли любовью здесь, в этой ванне. Он стоял или лежал? Конечно, стоял. Вряд ли он уместился бы как-то по-другому. А она? Как она его целовала? В губы? В шею? В грудь? Она представила, как Милли поцелуями касается его кожи, и плечи охватило томление. Она боялась даже вообразить, какой он обнаженный. Лежа в постели, вспоминала, как растерла в пальцах сперму, облитую водой, и потом хорошо вымыла руки, а в живот и ниже проваливался горячий камень. Она окатила бортик из лейки, смывая за Хэлом и Милли все следы их преступления, и после, еще раз помыв руки, долго смотрела вслед убегающей в слив мыльной воде.

Она впервые познала, что значит сожаление.

Сожаление, что он никогда не будет ей принадлежать. Странное развоплощенное желание. Он отдался какой-то девчонке с дешевым мелированием и сиськами, торчащими из декольте, ну а ей дарил совсем другую, невинную ласку. Он с ней играл...

Мучаясь бессонницей, Конни понятия не имела, почему думает об этом. Почему его секс с другой стал для нее таким разочарованием. Любовь с первого взгляда? Она сощурилась и потерла лоб.

Нет, она верила, что это бывает: в истории остались свидетельства такого чувства. Констанс могла назвать много примеров. Она про них читала и хотела однажды влюбиться так же, хотя никогда бы в этом даже себе не созналась. Клеопатра и Марк Антоний. Элоиза и Абеляр. Мария и Пьер Кюри. Бонни и Клайд. Их истории кончились все до единой ужасно.

Марк Антоний получил ложное письмо о гибели Клеопатры и пронзил себе мечом живот, но не умер сразу. Клеопатра провела с ним последние часы жизни. А потом к своей груди приложила египетскую кобру.

Элоиза и Абеляр, философ и его тайная супруга... Они влюбились друг в друга, когда он учил ее разным наукам, от богословия до иврита, и спустя время даже зачали сына, но когда об этом прознали родственники Элоизы, Абеляра оскопили во сне, а Элоиза покинула свет и стала жить в монастыре. Они до конца своих дней писали друг другу полные любви письма. Но какой была та жизнь?

Мария и Пьер Кюри полюбили друг друга слишком внезапно, чтобы это посчиталось приличным: это случилось в гостях, во время совместного эксперимента – Пьер взглянул на ее руки, изъеденные кислотой, и понял, что пропал. Они были прогрессивными людьми и занимались наукой. Пьер и Мария вместе работали с радием, открыв его огромный научный и производственный потенциал. Однажды по пути в лабораторию Пьер попал под колеса конного экипажа, раздавившего его голову, как капустный кочан. После его кончины Мария продолжила общее дело, пока сама не погибла от лейкемии.

Бонни и Клайд, знаменитые гангстеры-любовники, были бандитами во времена Великой депрессии. Они кутили и грабили вместе, они знали, что все кончится плохо, и ловили крошки быстротечного счастья. В итоге шесть рейнджеров выпустили в них из засады сто шестьдесят семь пуль, а до того Бонни умудрились так сильно ранить, что Клайд всюду носил ее на руках.

И Констанс знала, что в ее случае это была никакая не любовь. И первый, и второй взгляды здесь были ни при чем. Она не хотела думать, что это было, и пыталась отвлечься, потому что влюбляться в своего сводного дядю, даже если он божественно красив и завораживает ее до дрожи от малейшего голосового обертона, глупо.

Да, глупо, грязно, пошло и вульгарно. Это то, у чего нет будущего. То, что не одобрят родители, знакомые и подруги. Это какая-то болезнь. Почти что простуда. Была бы таблетка – выпить, и дело с концом.

И Конни, измучившись и решив так, насилу уснула.

На следующее утро нахмуренное небо действительно пролилось дождем. Конни встала в девять, сошла вниз и, посмотрев в окно, поняла сразу: сегодня никто не покажется из дома. За одну только ночь снаружи сильно развезло; кругом были лужи, дождь капал с крыши. Он уже умыл окна и деревья. Конни поправила на плече футболку и хмуро взглянула на двух сестер, Милли и Сондру, спускавшихся к завтраку.

Они явно были в не лучшем настроении.

– Надеюсь, – сказал Чед, – кто-нибудь приготовит яичницу. И у нас есть бекон.

– Только если ты купил его накануне, – невозмутимо ответила Стейси.

Она с кем-то переписывалась, сидя за столом. Чед скривился.

– А чем плохи «Лаки Чармс»? – с усмешкой спросил Карл.

Констанс взяла у него из-под носа бутылку апельсинового сока и бутылку молока. Сбоку на пластике уже надулся приличный пузырь, и пить она не стала.

– Я обойдусь кофе, – рассеянно сказала Милли.

– Может, закажем пиццу? – предложила Сондра.

Ричи согласился с ней. Идея была неплоха, если выбирать между чипсами, хэллоуинскими конфетами и испорченным молоком.

Пиццу доставили через сорок минут; к столу собрались далеко не все – Оливия и Ричи вернулись в спальню, Сондра ушла в душ. Констанс вздохнула свободнее. Так даже к лучшему. На маленькой кухне и без того не развернуться. Она посмотрела в окно – все еще шел дождь; а потом на размокшую коробку от пиццы. Невозможно же питаться ей одной? Нужно съездить в магазин.

Пока пиццу привезли и пока ждали всех к столу, она остыла, так что Конни таскала пепперони и сыр с уже холодных кусков. Запивать пришлось апельсиновым соком.

После завтрака Карл и Чед собирались вместе подключить икс-бокс, который Карл привез с собой. Сестры удалились к себе наверх. Оливия и Стейси хотели спуститься в подвал и поискать там украшения для праздника. Ричи планировал остаться с парнями: им троим уже не терпелось подрубить какую-то новую игрушку. Но Констанс сообщила, что Чед ей нужен – для дела, и сказала:

– Будь готов через полчаса. Мы, кстати, поедем на твоей машине.

– Поедем куда? – обреченно спросил он, пожирая взглядом распакованную игровую консоль.

– Я думала, ты умный, – сочувственно сказала Констанс. – В супермаркет, конечно.

– Что?! Почему я?! – возмутился он. – Вон Тейлор приедет к обеду, его и эксплуатируй!

«Значит, мне нужно убраться до обеда точно», – решила Конни и метнула на друга внимательный долгий взор.

– Я в ванную, – предупредила она вслух.

Стейси-Энн громко хохотнула.

– Эту девчонку почти невозможно переубедить, Чед, – сказала она, отвлекшись от телефона.

– Ну конечно!

– Нет, серьезно. Спокойные люди по личным наблюдениям – всегда самые упертые. Так что советую тебе пошевелиться. Она весьма пунктуальна и опаздывать не любит.

* * *

Дождь все шел и шел. Казалось, на город, а может, и на весь штат прогневался грозный бог дождей и катастроф; Чед смешно комментировал глубокие лужи на дороге – и разверзлись хляби небесные! – но Констанс было не до смеха. Она думала, как бы вся неделя не выдалась такой непогожей. Мало приятного торчать в ливень на Хэллоуин под одной крышей с незнакомцами. Только сейчас она поняла, что тихие компанейские посиделки вышли из-под контроля. Кажется, у нее с подругами были разные взгляды на вечеринку... Когда она соглашалась, явно не думала о последствиях. И о том, что там два туалета и одна душевая на всех, – тоже.

– Останови здесь, – равнодушно сказала Конни, когда они проезжали большой супермаркет. Чед поморщился.

– Я тебя в машине подожду.

– О’кей.

Она знала, что Чед был не в восторге от этой поездки. Но и она не в восторге, что к ней заявится без приглашения его братец. Пальцев одной руки уже не хватит, чтобы пересчитать всех, кто втиснется в ее маленький домик! А что, если они пригласят еще кого-то?

Конни вышла из машины, накинула на голову капюшон толстовки и поспешила к магазину. Из-за луж белые подошвы ее кожаных высоких кед были забрызганы грязью, а дождь хорошенько намочил капюшон. Стеклянные двери разъехались в стороны, и Конни забежала в яркую белизну супермаркета. Потом глаза привыкли, и лампы показались более тусклыми, а свет – серым. Здесь было прохладно из-за мощно гудящих кондиционеров. В самом начале, у рекламных стоек, в длинную железную гусеницу выстроились тележки для покупок. Маленьких, как назло, не осталось – только гигантские, словно крейсеры, и Конни взяла одну такую. В ней могла бы с легкостью уместиться она сама – если ляжет, почти в полный рост.

Покупателей было немного: то тут, то там между рядов бродили, как зомби, такие же одиночки, как она, со своими линкорами. Какая-то бойкая старушка с красной корзинкой в руке прошла в отдел овощей и взяла упаковку мытой редиски. Явление очень редкое – не поддаться соблазнам ярких коробок и упаковок и брать все только по списку.

Констанс, как и другие, выглядела несколько потерянной и сразу миновала полки со сладостями, акционными товарами, игрушками и посудой. Она взяла в отделе напитков коробку с банками содовой – там было двенадцать штук – и упаковку колы без сахара. Весь красно-белый магазин был украшен к Хэллоуину оранжевыми тыквами, черепами, вырезанными из тонкой бумаги призраками и прочей атрибутикой. В центре зала стояли настоящие острова изобилия – огромные стенды с лакомствами, от одной полки к другой была протянута искусственная паутина.

«Интересно, заглянет ли к нам кто-нибудь на Хэллоуин за сладостями?» – подумала Констанс и положила в тележку коробку карамелек в шоколаде «Милк Датс», коробку миндальных конфет «Алмонд Джой», две пачки терпко-кислых «лимонных головок», старые добрые «Чармс Блоу Попс» – карамель с жвачкой, большую коробку «Дабл-Баббл», которые помнила еще в своем детстве на Хэллоуин (этой жвачке в своем котелке она радовалась больше всего), взяла еще красных мармеладных «шведских рыбок» и шоколадные конфеты, нежно-розовые, персиковые, голубые и бледно-желтые ириски «Флаффи Таффи», которых однажды наелась до тошноты – так их любила.

Половина тележки была в сладостях. Так себе покупка. Нужно взять что-то более существенное, к примеру...

– Конни? – окликнули ее за спиной.

И она обернулась, удивленно глядя на своего дядю.

«Поверить не могу, что он здесь делает?» – подумала она, но вслух безрадостно сказала:

– Привет, Хэл.

Он был в своей куртке и в полосатой черной рубашке под ней. В свободных джинсах, на которых не было ни капли из луж – он по воздуху от стоянки долетел, что ли?! – ноги его казались вообще бесконечными. Хэл производил чертовски сильное впечатление, и Конни растаяла при виде него, хотя напомнила себе: он, мать твою, вчера здорово развлекся с той девицей.

– Ты здесь за покупками? Не ожидал увидеть.

– Это я не ожидала, – сказала она. – Далековато забрался от дома.

– Тоже заехал кое-что прикупить... – он был тоже с корзинкой и показал ей пачку лунных пирогов «Грэмс» в шуршащей упаковке.

– Не думала, что у тебя нет поблизости супермаркетов.

Сказала – и одернула себя. Зачем язвить?! Какая ей, в конце концов, разница, пусть катается на своем чертовом «Плимуте» сколько хочет туда-обратно! Хэл невозмутимо ответил:

– Я на самом деле проездом не просто так. Хотел спросить, я, случайно, не оставлял у тебя дома свои очки?

– Мог бы просто позвонить.

И снова недовольство в ее голосе! Она попыталась себя осечь, но не смогла. Только поджала губы и толкнула тележку вперед. Хэл пошел за ней.

– Оставлял, – сказала она и намекнула: – Они все еще там. Можешь съездить за ними, тебе без проблем их отдадут. Стейси. Или Милли. Я ее наберу.

Она свернула в боковой узкий ряд с сухими завтраками, надеясь, что он отстал. Во рту было горько. Но совсем плохо стало, когда Хэл снова оказался у нее за спиной:

– Не думаю, что они мне помогут.

Конни сдержала себя и желание сказать, что вчера Милли очень даже помогла, – и молча потянулась за хлопьями «Корн Флейкс». Но не успела коснуться красной коробки – Хэл сам снял ее с полки и отдал Конни в руки.

– Спасибо, – бросила она и нейтрально добавила: – Нет, я серьезно. Не трать время.

– Я не трачу, – возразил он и снова достал Конни яблочных джексов от «Келлогс», когда она привстала на цыпочки. – Ты столько всего купила.

– Это на Хэллоуин, – сказала она и добавила: – Нас ведь девять человек.

– Девять? Многовато для такого домика.

– Я не знала, что ребята притащат друзей. Думала, будет просто междусобойчик.

– Девять, – задумчиво повторил Хэл. – И что же, ты одна из всех поехала за покупками?

– Мы сбросились, – почему-то начала оправдываться Конни. – И мне дали в помощь Чеда.

Хэл ухмыльнулся и осмотрелся. Между узких полок, кроме них двоих, никого не было, и Конни почувствовала себя ужасно глупо.

– Ну и где же твой Чед? – спросил он ехидно. – Что-то я его здесь не вижу.

– Он не мой!

Хэл привалился плечом к стойке с хлопьями и понимающе кивнул. Конни порозовела.

– Что? Не смотри на меня так. Он на машине и согласился отвезти покупки домой.

– Очень благородный жест, – одобрил Хэл. – Позвони ему и скажи, пусть едет куда хочет. Он на сегодня свободен.

– Нет, не свободен, – возразила Конни и снова толкнула тележку.

Хэл шагнул следом.

Она слышала его дыхание у себя на макушке и чувствовала спиной, что он стоит слишком близко. Конни бросила короткий взгляд на сферическое зеркало под потолком. В искаженном отражении она увидела, что Хэл буквально навис над ней и смотрит, чертовски пристально смотрит.

Что ему нужно?

– Я сам отвезу тебя домой, – сказал он и накрыл ручку тележки своей рукой – так близко к пальцам Констанс, что она невольно их отдернула. В этом было столько контроля и странной настойчивости, что она обернулась через плечо. И застыла. Он наклонился к ней, и теперь их глаза оказались почти на одном уровне. Хэл улыбнулся и уверенно взял тележку.

– Звони, – повторил он. – Так будет куда удобнее. И потом. Я бы ужасно хотел пообедать с тобой, Конни.

– Боюсь, у меня нет времени.

Она мягко попыталась увезти тележку. Это было так же бесполезно, как попробовать вырвать мышь из когтистых кошачьих лап. Хэл уверенно втиснулся между ней и стендом с газировкой – и Конни оказалась в западне. По левое плечо – он, по правое – стеллаж. Хэл покачал головой:

– Нам столько нужно рассказать друг другу. Семейные узы. Кровь не водица, и все такое.

Констанс засомневалась. Одна ее часть болезненно ныла: она знала, что произошло вчера, и это свербело в темени. Другая же молила согласиться. Какая разница, с кем он спал? Он ее дядя. Всего-то ее родственник.

Он тебе не кровный родственник, Конни, фактически – чужой человек.

Она могла бы пообедать с ним – действительно... просто так. Почему бы нет?

Потому что он странный, и ты это чувствуешь. Какого дьявола он так себя ведет?

Хэл закинул руку ей на плечо и прижал к себе по-семейному тепло. По-семейному – и немного больше.

– Но только кафе выбери сама, – сказал он. – Я здешние места плохо знаю. И еще зайдем в секцию с порошками и средствами для уборки, о’кей?

– Мне самой туда нужно, – буркнула Конни, и Хэл понял: сдалась. – Обедать – так себе идея. Пока мы ждем заказ, некоторые продукты могут испортиться.

– Двум бутылкам молока и пачке бекона ничего не будет, – поморщился Хэл, – и потом, мы всего-то на час-другой. Ну давай.

Он обезоруживающе улыбнулся – слишком мягко и ласково, чтобы Конни могла на него злиться. И она улыбнулась ему в ответ, чувствуя, что его рука на плече стала легче и теплее.

– Уважь своего старикана, – картинно приложил руку к груди Хэл и рассмеялся. – Старшим отказывать нехорошо.

Глава шестая

Ловушка для охотника

Чед думал, это какая-то шутка. Сначала его зовут в магазин, он срывается с места, топит в непогоду. А потом его гонят прочь.

Черт возьми, как он мог усмотреть в Констанс логичного человека?! Он думал, она адекватная. А теперь какого дьявола она творит? В колледже она казалась ему другой, почти нормальной, пускай он и не считал, что она ему ровня. А сейчас, оставшись с ней один на один, он понял: либо что-то случилось с этой девчонкой – что-то из ряда вон, отчего она вела себя не как обычно. Либо он в ней обманывался. И лучше бы первое, чем второе. Обидно: кругом него и так одни идиоты, а с Конни было по крайней мере сносно в одной компании, и он не хотел разочаровывать ее. Пусть думает, что они дружат, пока ему это выгодно. Его всегда без проблем пускали с ней в клубы, где он хотел бы оторваться, и она могла подкинуть ему деньжат, если у самого с ними было туго...

Чед дважды спросил по телефону, уверена ли она, чтобы он уехал. Она сказала – да и да оба раза. Очень серьезным тоном. Таким, когда что-то с тобой реально случается, и ты в небольшой – размером с Эмпайр-стейт-билдинг – панике говоришь: да нет, все о’кей. И буквально ходишь по раскаленным углям, сдерживая крики боли. Чеду это не понравилось, главным образом потому, что он не хотел выручать Конни и стаскивать с этих углей. Это требовало времени и усилий; ему было просто лень с ней возиться.

Все же Чед спросил: «Кто довезет тебя до дома со всеми покупками?» Он представлял, сколько всего накупит Конни. Она запнулась, прежде чем ответить, и неуверенно сказала: «Друг».

Это было уже ни в какие ворота. Почему этот таинственный друг не мог с самого начала отвезти Конни в магазин? Почему она не может назвать его имени, на крайний случай сказать что-то типа: «Да это Марк, Питер или Терренс, ты его не знаешь, какая разница?» Но Чед чувствовал: знал. Или видел. У него было слишком живое и яркое воображение, и он представил этого друга черным высоким нечто возле Конни.

У нечто были белые глаза-точки и хищная улыбка. И Чеду представленное не понравилось.

Есть люди, которые по оттенку твоего голоса могут сказать, что ты рыдала всю ночь, и даже назвать причину, почему. Кто-то хорошо разбирается в фактах, логических связях и прочей ерунде; кто-то – в человеческих взаимоотношениях. И хотя Чед был очевидно плох в отношении второго, но даже он почувствовал здесь бемоль вместо диез. Какую-то фальшивую ноту. Запинку. Как дрожь в голосе или явное заикание, когда лжешь.

И он бы вышел из машины, непременно, и даже на какой-то миг захотел так сделать. Но тут ему пришло в голову, что это, быть может, объясняется очень просто.

Вдруг тот самый друг – это Тейлор?

Он обрадовался. А что? Вполне правдоподобное предположение. Чед знал, что Тей обязательно приедет. И что он всем нравится и рано или поздно, но становится всеобщим любимчиком. Несмотря на многие свои недостатки, плохим или скучным человеком он не был и к такой девчонке, как Конни, мог найти подход. И потом. Друг – это друг. Он вряд ли сделает плохо. А кто он такой, чтобы вмешиваться в личные дела Конни? Черт возьми, никто.

Он чувствовал, что торгуется со своей совестью, потому что хочет пристегнуться и уехать с дождливой парковки, чтобы провести день по-своему. В таких случаях про таких же вот «Конни» говорят: я думал, она вполне взрослая девочка, чтобы самой во всем разобраться.

Чед немного успокоился. Аргументы – их было много, как ходов в лабиринте, когда вслепую движешься из одного коридора в другой, – подействовали. Какой-то из них даже по логике окажется верным. Он взвесил все за и против за пару секунд, буркнул в телефон: «Как знаешь» – и вырулил со стоянки супермаркета, по памяти направляясь домой.

Он надеялся, что Карл подключил к допотопному телевизору приставку и они смогут немного развлечься.

* * *

– Ты будешь салат или мясо?

– Я... – Конни запнулась и задумчиво почесала в затылке. – Трудно сказать. Что здесь вкуснее?

– Не знаю. Но можем взять и то и другое, – успокоил Хэл.

– Нет-нет, этого будет много, – поморщилась она и поерзала на стуле. – Пожалуй, лучше салат.

– Тогда мне – мясо по-французски. Будешь пить содовую?

– Колу, пожалуйста.

– Тогда колу и содовую. Спасибо.

Официант все записал в блокнот и вежливо улыбнулся. Улыбка – будто из форточки сквозит:

– В нашем кафе действует акция. Всем парам предоставляется хэллоуинская скидка – тринадцать процентов.

Конни усмехнулась. Как это все нелепо прозвучало.

– Это мой дядя.

– Если что, – заявил Хэл с непроницаемым лицом, – мы можем и притвориться парочкой, будто кто-то проверит.

Официант задержал карандаш над блокнотом, Конни перекинула взгляд на Хэла. Что он сказал?

А потом сообразила, что это шутка и что у него смеются глаза. На какой-то момент замерла, не зная, что ей делать. Но официант рассмеялся, и Хэл вместе с ним – вслух.

Когда они остались наедине, Хэл обвел глазами стены и, задержавшись на паре больших грязных пятен на бежевой краске, заметил:

– Ох уж эти чертовы системы скидок. Их придумывают дегенераты. Я понимаю, им нужно подогнать под какой-то свой мизер все эти дебильные условия, но черт – не до такой же степени параноидально.

Конни машинально кивнула. В некоторых вопросах он может быть дьявольски занудным.

– И чисто технически мы с тобой тоже можем считаться парой, – невзначай добавил он.

Конни резко подняла на него взгляд, которым до того уткнулась в клетчатую красную скатерть. Одно это слово звучало слишком интимно. Может, с кем-то другим это было бы забавно. С Хэлом – нет. Она покраснела, примерно в тон скатерти, и пожала плечами, не зная, что сказать.

Очень скоро принесли их заказ. До того они сидели в почти полной тишине. У них за столиком была настоящая ледяная Арктика, и официант, взглянув на хмурые лица, предложил бесплатный аперитив. Тогда почти в голос они возразили:

– Я за рулем. – Это был Хэл.

– Я не пью. – А это – Конни.

Хэл бросил на нее быстрый взгляд, смерил им.

«Конни-Конни-Конни. Я здесь для того, чтобы найти повод убить тебя. Не делай так, чтобы мне было трудно сделать это, Констанс. Побудь плохой девочкой и сделай что-то по-настоящему дерьмовое. Взбеси меня», – подумал он.

Перед ней поставили салат с анчоусами. Перед ним – мясо по-французски с домашним майонезом, грецкими орехами и горячим сыром. Посетителей в это время хватало. Местная молодежь отдыхала возле стойки и заказывала молочные или легкие безалкогольные коктейли. Кто-то пришел сюда на ланч. В углу возле большой кадки с искусственным деревом, печально поникшим пластиковыми листьями, сидел бородатый мужчина с ноутбуком. Хэл и Конни были на виду, у панорамного пыльного окна. Кажется, они нарочно сели там, где их было видно с самых разных ракурсов и почти всем в этом кафе. Это был столик на двоих, но им казалось, между ними пролегла пропасть. Конни могла бы поклясться. Все как в чертовой кэрроловской зазеркальной Алисе. Если хочешь удержаться на месте, беги изо всех сил. А хочешь сдвинуться вперед... – она бросила на Хэла короткий взгляд и остолбенела: он смотрел, не отводя глаз, – ...беги вдвое быстрее.

– Ну что ж, – медленно проговорил он. – Наконец рад действительно познакомиться с тобой поближе, Конни.

– Да, – невпопад ответила она и отпила колы, потому что во рту было сухо, как в пустыне.

Поближе – как с Милли? Она сделала еще глоток и неловко бормотнула:

– Да, познакомиться – это хорошо.

Хэл взглянул на нее искоса.

– Мы с тобой ведь никогда даже не знали, что есть...

Друг у друга – наверное, так он должен был продолжить, но Констанс испуганно перебила:

– Вот удивительно, верно? Нечасто так бывает. Я-то думала, у меня, кроме отца и его тетки, никого больше нет. Про бабушку Гвенет даже не вспоминала... Это так странно. Сколько тебе лет, Хэл?

Все это она протараторила, потому что, видит бог, не смогла бы слушать это спокойно.

Он сделал глоток содовой (пил спрайт из банки, потому что брезговал здешними кое-как помытыми стаканами) и ответил:

– Тридцать четыре. А тебе?

– Ого, – пробормотала она.

– Неправильный ответ, – мягко заметил Хэл. – Не «ого», а «двадцать».

Конни вскинула брови и убрала за уши каштановые волосы:

– Откуда ты знаешь?

Он жалобно улыбнулся и слегка прищурился.

– Конни, бога ради. Взгляни на себя в зеркало. Я бы дал тебе меньше, но логика... ты же учишься в колледже. Вроде первогодка?

– Все так, детектив Оуэн, – сказала Констанс, хотя спина была все еще холодной. – Ты наблюдательный.

– Ерунда, – сказал он и взял нож в правую руку, а вилку – в левую. – Просто хорошо помню себя в твоем возрасте.

Конни подцепила вилкой салатный лист и кусочек тунца. С интересом подняла на Хэла взгляд. Хэл уже энергично жевал свое мясо, вовсю работая челюстями. У него были выступающие скулы и слегка курносый нос. При всей красоте его лица мимика была ни к черту – как у манекена. Он выглядел спокойным. Чертовски невозмутимым. Прямо нечеловечески. Почти неживым.

– В каком колледже ты учился? – спросила Конни.

Он перестал жевать. Пару секунд смотрел перед собой, будто что-то обдумывал или вспоминал. А затем ответил:

– В Атланте. Но там ничего интересного, так. Менеджмент... Все такое.

– Ясно.

– Ну да, не инженер, не врач и не литератор. Обычная скучная профессия для обычной скучной работы.

– Зато нет такой ерунды, как с моей.

Хэл приподнял брови, и Констанс продолжила:

– Кафедра изобразительных искусств. Учусь быть сносным художником. И планирую работать в анимации, быть может. Однажды.

– Очень творческий выбор, – отметил Хэл.

Конни улыбнулась.

– Я даже жалею, что туда пошла. Со стороны, конечно, кажется – реально круто. Сиди и рисуй целыми днями, подумаешь. Это тебе не высшая математика.

– Я так не говорил, – сказал Хэл и выпрямился. – Я не имел в виду «творческий» в смысле «бесполезный».

– Чаще всего именно так и говорят, – криво улыбнулась Констанс.

– Кто же?

– Чед. – Она усмехнулась. – Стейси. Джо, моя мачеха. Много кто. Да все, вообще-то.

Хэл опустил взгляд в тарелку и провел по передним зубам языком. Затем снова посмотрел на девчонку. Она была как нахохлившийся обиженный воробей. Что за характер. Честолюбивая. Конечно, все понятно. Она еще так молода. Не может найти себя. С друзьями неполадки. С семьей. Обычная девчонка. Учится в колледже. Живет в достатке. Трахает себе мозги в отсутствие реальных бед.

– Проблемы с приятелями? – пробормотал Хэл. Это почти не звучало как вопрос.

Констанс покачала головой.

– Нет. С ними все нормально. Никто из них не обязан как-то поддерживать мой выбор. Они просто шутят. Меня вообще-то не особо колышет их мнение. Я тоже подшучиваю над ними, так что мы квиты.

Хэл поставил локоть на стол, а в ладонь лениво уткнулся гладко выбритой щекой.

– Вот как?

– Угу.

– И никаких обид между вами?

– На такие пустяки не обижаются, – улыбнулась она, и Хэлу стало зябко. – И потом. Это мой выбор. В любом случае я никого к себе близко не подпускаю, чтобы меня могли реально задеть.

– Почему же?

– Не хочу доверяться полностью.

Хэл кивнул и нехотя развез по тарелке сырную начинку.

– Иногда кажется, что только себе и можешь верить, – заметил он, опустив взгляд.

– Семье еще, возможно. Если у тебя, конечно, хорошая семья.

Хэл чуть дернул уголком верхней губы. Семья.

Он боготворил свою мать. Отца не знал: матушка говорила, он был военным и пошел служить, когда призывали в Ирак. А оттуда уже не вернулся. Он наивно задавал вопросы про отца. Хотел знать, в кого пошел мастью: при невысокой и относительно миниатюрной брюнетке-матери и такой же ее родне как мог родиться шестифутовый пепельный блондин Хэл?! И кожа у нее была белее снега, а он загорал, как дьявол у адской жаровни. Она была кареглазой. В общем, полная его противоположность. И наконец, все из семьи, кого он видел на фотокарточках, не похожи на него.

Уже много лет он стер и спрятал свои наблюдения, навесил замок и решил, что не будет к ним возвращаться, а значит, они не совсем уж правдивы. Мать красилась в блондинку, и иногда он даже обманывался, что она всегда блондинкой и была. Хотя видел – маленьким – совсем другое. И не сознавался себе, почему его дяди, тети, бабушки и дедушки, двоюродные и троюродные немногочисленные родственницы знали его порой не лично. Так, есть какой-то там Хэл Оуэн, которого они отсекли от семьи, проведя между собой и ними жирную линию.

Он посмотрел на свою племянницу. От вкуса мертвой плоти пополам с горелым сыром на языке ему стало дурно. Он пришел сюда разыгрывать свою карту, а выходит, она его обдурила. Конни отвечала совсем не так, как он ожидал. Она и вела себя иначе. Хэл знал, что должна делать женщина, чтобы он ее убил. Он почти молил Конни, чтобы она сделала что-то такое, от чего он взбесится.

– Просто жалко, что мы с отцом друг друга в этом плане не понимаем. И с его женой – тоже.

Господь всемогущий, вот пусть только не сейчас живот скрутит, пожалуйста.

Хэл почувствовал, как закололо холодком кончики пальцев и губы и как болезненно сжало ему горло.

Та девчонка в ванной. Громкие хлопки влажных тел друг о друга, ритмичные вздохи на его коже. Ему было тошно. Хотелось отмыться. Или сделать. Все. Как. Надо.

Он положил вилку в тарелку и потер себе кадык.

– Все в порядке? – спросила Конни и нахмурилась.

Он привел ее сюда не чтобы очаровываться, а чтобы понять, как подобраться к ней поближе. Это его обычное свидание. Свидание хорошего парня с гребаной сукой. Если она не осучилась сейчас, это может случиться потом. Нужно думать от этом. Хэл снова потер кадык и беспокойно опустил глаза.

Он очень хотел увидеть в ней грязь, потому что от грязи нужно избавиться. Устранить ее. Грязь не жалко уничтожить. У него труп в подвале, и он вчера ночью, чтоб не сдохнуть от отвращения к себе и агонии, охватившей его голову, подумал, что однажды он мог бы кинуть на одно одеревенелое тело еще несколько, в том числе – Конни.

Она чуть склонила голову набок. И он мог поклясться, что это лучшая из всех голов, какие ему доводилось видеть. Если ему доведется отсечь ее или передавить ремнем, он ее, может, отстрижет от шеи и спрячет куда-нибудь. Чтобы возвращаться, как к таинству.

Потому что на него никто и никогда так не смотрел.

Странная и беззащитная смесь жалости. Чувства вины. Она думает, что сказала что-то не то? Или сделала?

– Тебе дать воды?

Он покачал головой и неловко кашлянул.

– Еда невкусная? Тебе точно не плохо? Ты побледнел.

Побледнеешь тут, мать твою. Конни поджала губы:

– Прости, что нагрузила своими загонами. Я это, оказывается, умею делать.

– Никаких загонов, – тихо сказал Хэл. Ему это стоило очень больших усилий. – Что ты, тыковка. У тебя, говоришь, отец по новой женился? А что твоя мать?

Кажется, она умерла. Что там было, он не помнил. Мама говорила, то ли несчастный случай, то ли...

– Стало плохо с сердцем, – скривилась Констанс, но совладала с собой и спокойно продолжила: – Обычное дело. Сейчас столько стрессов.

– Н-да. – И он добавил очень искренно: – Сочувствую.

– Все в порядке. Прошло время, я со всем свыклась, – солгала Констанс.

– Отец, по-видимому, свыкся быстрее тебя, – заметил он и добавил: – Раз уже снова женат.

Она кивнула и поковыряла свой салат. Хэл задумчиво присмотрелся к ней.

Волосы – цвета темной меди. И глаза – как топь. Он когда-то давно едва не утонул в болоте, было дело, в лагере в Нью-Джерси, и навсегда запомнил густой цвет прелой травы – у себя на светлых шортах и на футболке. Он был тогда молокосос, но понял сразу, что такое смерть. И вот теперь у нее были глаза цвета смерти.

Она ни на мгновение не похожа ни на кого из тех, кто досаждал бы ему фактом своего существования. Как он ни старался, знал, что не удастся ее возненавидеть. Более того – он бы отдал очень многое, чтобы Конни жила, не потому, что он был ее не кровным, но родным. А потому, что чувствовал: он с ней одного духа.

Но это невозможно. Пощадить ее – значит пощадить их всех.

Та сука должна умереть в Хэллоуин. Все они должны умереть. И она – тоже, потому что теперь отлично его знает и, не будучи дурой, догадается обо всем. Он не попадался никогда до, не попадется и теперь. Вопрос безопасности. И Конни именно поэтому должна быть мертва, даже если он не найдет сейчас то, чего в ней так отчаянно ищет.

– Возможно, – только и ответила она про отца. – Но я думаю, он от безысходности женился.

– Разве?

– От одиночества, – уточнила она. – Не хочу его оправдывать, но после маминой смерти, должно быть, ему было одиноко.

И поняла, что снова солгала. Нет, не было. Он выждал столько дней траура, сколько полагалось для приличия, а после оказалось, они с Джо уже давно встречались. Конни было тяжко принять ту истину, что отец изменял матери. Знала ли та об этом? Терпела, чтобы сохранить семью, или хотела развестись, но не успела? Кто теперь скажет: Мелисса Мун в могиле, ее тайны умерли вместе с ней. И Конни старалась о них не думать: это была область тьмы, и она не могла ненавидеть еще и отца, который после смерти первой жены так сильно изменился, будто...

Будто бы и не было у него вовсе никакой дочери.

– Ты как раз оправдываешь, – со скукой сказал Хэл и отпил еще содовой. Ему было паршиво. Он решил, чтобы ей стало тоже. Когда людям плохо, они вскрываются. Вся грязь из-под ногтей наружу лезет. – Вообрази, что ты влюблена, тыковка.

Он и сам не заметил, как ступил на очень зыбкую почву. Но уходить с нее было уже поздно. У Конни загорелись щеки и уши. Она поправила волосы, так, чтоб они свисали вдоль лица и хотя бы малость скрывали ее румянец. Хэл был беспощаден и не сразу понял, что расставил ловушку для себя – тоже:

– Не знаю, была ли ты когда-то.

Все только ради этого. Это был вопрос без вопросительной интонации. Хэл бросил камень и набрался смелости. Аккуратно, шаг за шагом, прямо в топь. Интересно, сразу провалится или еще побалансирует на рыхлой, зыбкой почве? Констанс уткнулась в свой салат и небрежно ответила:

– Не думаю, что любила по-настоящему.

И он сначала обрадовался, а потом оторопел. Так, значит, никого не было. Или был? Но не искренно любимый, а просто кто-то для развлечения? Тогда она ничем не лучше их всех. Ему стало легче и сложнее расставлять свои капканы.

– Трудно в это поверить. – Змеи, рыбы и ледяные дорожки не настолько скользкие и изворотливые, как чертов Хэл. – Ты очень привлекательная и интересная девушка. Парни таких любят, уж мне-то можешь верить.

Но этот фокус с ней не сработал. Он говорил то, что привык говорить всем без особого труда, – но стоило ей хоть раз посмотреть на него, как сердце рванулось вверх и его сильно-сильно сдавило, будто кто-то сжал в кулак. И Хэл запнулся, не стал продолжать, растерянно глядя на Конни.

«Он почему-то сегодня сам не свой», – подумала она.

– У меня был парень, – медленно сказала Конни, задумчиво водя кончиком ногтя по столешнице. – Но мы с ним не сошлись.

– Слишком молод и бесперспективен?

У него в вопросе были расставлены все ловушки. Но он снова попался в них сам.

– Потому что он ходок, – возразила Констанс. – И мы просто не подошли друг другу. Он – тусовщик, он в студенческом братстве. А меня все это вообще не колышет. Престиж. Вечеринки. На них – пиво и девушки. Ему было мало меня одной. Мы поступили с ним в один колледж. Но такое чувство, что разлетелись по разным планетам.

– Так себе у тебя был парень, – заметил Хэл.

– Не отрицаю. Хотя это мне он не подошел. Где-то наверняка есть его человек. Понимаешь, о чем я? – Она отпила колы, вдруг заволновавшись.

Оба были как школьники на первом свидании. Впрочем, это и было свидание, но никто из них не сознался бы в этом. Даже себе. Хэл весь взмок. Сглотнул слюну и снова потер кадык.

– В общем-то, да, – сказал он. – Каждый ищет себе вторую половинку.

– О господи, – и Констанс впервые за долгое время наконец искренно улыбнулась.

Хэл непонимающе вскинул брови. Что он такого сказал?

– Ты веришь в теорию двух половинок, дядя?

– Я... – он осекся. Сощурился. – А ты – нет?

– Я считаю себя цельнооформленным самостоятельным человеком, – иронично сказала Конни. – Вполне благополучным безо всяких там половинок. Состоявшаяся – по себе.

– Везет.

– Почему это?

Хэл откинулся на стуле и отодвинул от себя тарелку. Ему в горло кусок не лез, хотя он не съел даже половину.

– Потому что я очень хотел бы узнать, каково это – быть... как ты говоришь... самому по себе.

* * *

За обед заплатил Хэл и попросил Конни не возражать, потому что – первое: он старше. Второе: он настоял на встрече. И третье: он мужчина и ее родственник. Конни почти поморщилась. Раскидал факты примерно по-стариковски, но – дьявол! – с ним было спорить, что с мраморной статуей.

И потом. Родственник, это ужасное формальное слово, которое даже близко не отражает всей неоднозначности их ситуации, но определяет дальнейшие взаимоотношения. Не слово даже, а ограничительная рамка.

Конни смолчала и не стала останавливать Хэла, когда он оплатил наличными блюда, напитки и чаевые. Это было бесполезно, и она все быстро усекла.

На улице дождь усилился так, будто все ангелы мира решили заочно пролить над Смирной слезы. Хэл снял замшевую куртку и накрыл ею Конни.

– Это зачем? – спросила она, порозовев.

Он придержал куртку над ее головой и сказал:

– До машины еще дойти надо. Мы припарковались, как назло, вон там. Ну и непогода!

– Ага. А ты как же?

– Тыковка, – он покачал головой. Отвечать дальше не стал, и Конни все поняла.

Та же фигня про мужчину и запара про дядю. Дядя Хэл, хотелось бы ей, чтобы у тебя была амнезия и ты забыл, кто кому здесь родственник.

У него и так на душе паршиво было от ее чертовых разговоров и чертовой заботы. Он взял ее за руку, чтоб она заткнулась поскорее и не травила его опиумом из полных ласки взглядов, и они побежали к «Плимуту».

Пришлось лавировать между машин по залитой серым асфальтом парковке, разлинованной белой краской. Дорога казалась ровной только на первый взгляд: в небольших углублениях и местах, где асфальт просел, скапливались лужи. Они отзеркаливали хмурое небо бликами, бензиново разливались у колес чужих тачек, и Хэл, торопящийся к «Плимуту» под дождем, сморгнул капли с ресниц, утер глаза рукавом мокрой рубашки и обернулся на Конни, которую тянул за собой, как на буксире.

У него болело все внутри, будто кто-то выстрелил в него и забыл, что нужно таких доходяг либо лечить, либо добивать. Хотя добить, конечно, было гуманнее.

Конни придерживала его куртку за края и торопливо обходила лужи, изящная, но такая еще маленькая, что он с ужасом подумал: мать твою, как ее убивать? Ведь она не как те, остальные, на заднем дворике чертового дома тетки Терезы. Совсем не такая, сколько ни подлавливай. Он сделал пометки карандашом, но был готов их стереть, едва она щелкнет пальцами. И если потом он умрет от собственного удушья или выблюет сердце наружу, плевать. На другой чаше весов его личных страданий была ее жизнь.

Он машинально придержал Конни за локоть, чтобы она не поскользнулась на мокром асфальте, хотя мог в одну секунду сломать ей шею. Он ухаживал уже не для того, чтобы расположить ее к себе. Он по глазам видел – ей и без того было с ним хорошо. Так зачем стараться, когда все и так катится в ад, где сатане станет душно?

Хэл отвернулся к «Плимуту», достал ключи из кармана, открыл дверь перед Конни и усадил ее в салон. Пока она не начала сопротивляться, бросил:

– Без возражений.

Только положил ладонь ей на макушку, чтоб она не стукнулась головой, когда садилась в кресло.

Ее волосы щекотали ему руку. Путались рыжиной, цеплялись, как аспиды. Он едва сдерживался, чтобы запустить в них пальцы.

«Тебе нужно будет придушить ее, ты в курсе?»

Он был уже в этом не так уверен.

Хэл очень медленно обошел «Плимут» по дальнему радиусу. Он ужасно хотел, чтобы его переехала машина прямо тут, но машины не было – боже, почему? Затем, прямо у водительского места, запрокинул к небу голову и подождал несколько секунд.

Небо смотрело на него с холодным укором. Громоздко ворочалось тучами и плакало дождем. У Хэла промокла рубашка, так, что прилипла к телу, а волосы стали колючими. Он знал, что достаточно нескольких секунд, чтобы склонить чашу тех весов к важному решению. Он проглотил комок в горле и подумал: а может, сумеет как-то обойти Смирну? Может, убедит себя в том, что ему туда на самом деле не нужно?

В его руках был ключ от собственных цепей, а он проглотил его, и придется теперь вспарывать себе брюхо. Зачем все усложнять? Он привык убивать тех, кого наметил, почему бы не сделать так и в этот раз?

Он сел в «Плимут», плавно завел его и посмотрел на Конни, когда та сказала:

– Боже, Хэл!

Она охнула, потому что он был весь мокрый – насквозь, и с переднего сиденья бездумно и торопливо потянулась к нему, так и не сняв куртку с плеч.

– Тебе есть во что переодеться? – У самой были мокрые ржавые пряди вдоль груди. – Сейчас же не лето.

– Все о’кей.

– Да заболеешь ведь!

– Я еще не так стар, Конни, детка.

– Как мы оба могли забыть про зонты?

«Не трави мне душу, тыковка, ты говоришь так, будто мы вышли из одного дома, в котором живем и любим друг друга как пара», – с тоской подумал Хэл.

– Я говорил еще вчера, что будет дождь, – заявил невпопад вслух и посмотрел на Конни.

– Тем более.

Она застыла под его взглядом и не решилась ни коснуться его, ни убрать рук. Потянулась, да, но замерла на полпути. Заскользила глазами по влажному лицу, вылизанному до каменной гладкости дождем. Капризное, жесткое, очень закрытое, чудовищно красивое – вот какое это было лицо, с мимикой и повадками восковой куклы. Не человек, а высеченная из мрамора статуя. По его лбу с коротких волос дождевые капли катились на ресницы, а оттуда – на щеки. Они застывали на коже, совсем как слезы.

«Не нужно было соглашаться и ехать с ним», – подумала Конни обреченно.

«Я сам подписал себе приговор. Думал – найду причины, а нашел? Три метра под землей, спи, Хэл, теперь ты ничего не можешь. Она тебя связала по рукам, хотя даже не старалась».

Хэл зажмурился и широким жестом вытер дождь со щек. Спрятался от Констанс на миг за своим же предплечьем. В машине было тепло и тихо. По окнам барабанил дождь, лобовое стекло запотело. И Хэл подумал, что он действительно мог бы – и хотел – забыть, что есть такая Конни Мун. И оставить ее в покое. Может, это ему дастся нелегко. Может, его искорежит внутри, как смятую в аварии тачку. Но куда более жестоко было бы убить ее.

В его висках пульсировала одержимость. Его сердце гнало бешенство с кровью, которую мощно качало ударами в мускулистой широкой груди. Хэл знал, что единственный важный вопрос – убивать ему в Смирне или нет. И дома он решил, что будет, потому поехал сюда, к Конни. Через нее втереться в ту компанию будет легче. Никаких подозрений. А потом, когда все будет кончено, он исчезнет, как исчезал всегда. И больше не будет сожалений и терзаний. Он просто убьет Констанс вместе со всеми, вот и все.

Так он думал. Он обычно был дьявольски обязателен и целей своих не предавал. Ни за любовь, ни за женскую нежность – ни за что у него не купить было годы жизни, которые он отнимал до улыбки легко. И Конни знала, что Хэл ей родной, что он из семьи. Сука, она знала, но смела смотреть на него так! – Хэл заводил себя сам, потому что иначе было нельзя. Тут такое дело, или он умрет, или она.

А она сидела напротив и хорошо понимала, что они знакомы только второй день. Это смешно. Она по правде вспоминала истории, где люди влюблялись друг в друга с первого взгляда? Очнись и взгляни на него. Он выглядит как убийца искренней и чуткой любви. И он уже успел разочаровать ее. Жестоко так. Как даже отец не разочаровывал.

Он кончал в Милли Каннингем, а она, Конни, убирала за ними, господи боже. За такое любого другого она бы не удостоила и взглядом, но здесь могла признаться себе: сошла с ума. Реально чокнулась.

В машине у Хэла пахло полиролью и хорошей кожей. От куртки – горьким чаем. Это все было как в романтическом фильме или в книжке, когда ты влюбляешься с первого взгляда, не замечая недостатков человека, с той лишь разницей, что Хэл – ее родственник. И то, что Конни хотела сделать с ним – хотела его, – было чем-то худшим, чем просто желанием.

Возможно, в церкви ей за это придется каяться. Или гореть в аду.

Нелепый обед, нелепая досада накануне, нелепая встреча. Все было насмешкой над ними. Констанс нуждалась в титанически сильном человеке рядом, а Хэл знал, что Конни его в итоге и погубит.

И тогда она сделала то, чего не делала прежде никогда. Если бы кто-то поступил, как она, Хэл не задумываясь улыбнулся бы. А потом отвез к себе этого кого-то и размозжил ему череп кочергой. Но этот кто-то чужим не был.

Конни взялась за воротник его полосатой рубашки, привстала в кресле и ловко прижалась к его груди щекой – сначала сделала, потом сообразила, что и с кем. Изворотливая. Быстрая, как змея.

Хэл никогда раньше не знал, каково это – когда сердце пропускает удар. Думал, метафора. Но оказалось, действительно способно дать осечку. А она обняла его со всей искренностью и крепостью ребенка, сунула ладони ему на бока, глаза прикрыла.

То ли такая хитрая, с ужасом подумал Хэл, то ли правда – его малышка Конни.

– Спасибо, – проронила она.

Он оторопело посмотрел сверху вниз и даже приподнял руки, чтобы не касаться. Конни только вжалась щекой крепче. Она, конечно, заметила, что он ее совсем не тронул, и от досады засосало под ложечкой.

Она не подозревала, что вполне могла бы убить одними объятиями самого опасного маньяка в штате Нью-Джерси, а то и на всем Северо-Восточном побережье.

– За что ты меня благодаришь?

Конни только спрятала лицо у него в рубашке.

– За наш разговор, – сказала она и села на свое место как ни в чем не бывало. Белая и пушистая, чертова овечка.

С лица Хэла можно было писать покойников и людей, повидавших ядерный гриб, а после – уцелевших. Вот только он был смертельно ранен. Но наклеил на губы улыбочку, завел машину, выжал сцепление и сказал:

– Ну что ж, тыковка. Давай я отвезу тебя домой.

* * *

Тейлор Роурк приехал на «Кадиллаке», когда небо прояснилось, и собрал вокруг себя всех ребят. И пока с ветерком катил по трассе, а позже – по городским улицам, тоже ловил много восхищенных взглядов, а сам, подкатив к обычному с виду старому дому в конце улицы, искал взглядом девчонку, ради которой вообще сюда притащился.

Хотя даже дождь перестал идти, когда Тейлор Роурк вышел из машины и просканировал взглядом все вокруг.

Констанс, черт бы ее побрал, здесь не было. Зато братец – был, он единственный остался на террасе в кресле-качалке (пил пиво и делал важный вид). И кузины Кэрриган, завсегдатаи тусовок (как их сюда только занесло, Конни-недотрога вряд ли позвала бы их), тоже были. Тейлор за руку поздоровался с Ричи и Карлом, показал брату издали средний палец. Тот ответил тем же.

Он не мог спросить напрямую, где Конни, но заметил ее лучших подруг и немного воспрянул духом. Возможно, она у себя в доме или на заднем дворе. Да, жаль, не видела, как он приехал. Зрелище было достойное. Он ловко парканулся на подъездной дорожке, но перед тем крикнул братцу, что тот мог бы и сдвинуть в сторону свой сарай на колесах. Наверное, Чед обиделся, раз теперь засел один, с пивом. Тейлор поморщился. Да и дьявол с ним.

Он поздоровался с ребятами; ему сразу вручили светлый «Туборг». Карл ввел в курс дела и сказал, что здесь чертовски скучно и нечего пожрать. Милли хмыкнула, что все о’кей, а Карл просто гонит, и что они украшают дом и завтра будут наряжать двор.

– Это клево, – добродушно сказал Тейлор, когда Оливия указала ему на гирлянды в виде призраков на окнах. – И дом ничего. Жуткий такой. Даже стараться особенно не надо.

– Это точно!

– А где хозяйка?

– Укатила в магазин, – сказала Сондра и улыбнулась. – С другом.

«С другом?» Тейлор зачесал назад темные кудри и небрежно улыбнулся Сондре в ответ:

– Что за друг? Надеюсь, еду они купят. Я зверски голоден. Заплутал по дороге, не туда свернул. Эти маленькие города – они все на одно лицо.

Дом, к слову, ему совсем не понравился. Он позже так и говорил ребятам: «Я сразу понял, здесь будет скучно, как в склепе», но сперва держал язык за зубами: мало ли что разболтают Конни.

Он вошел в прихожую и подивился, как здесь темно. Верно, из-за досок на полу и обоев. Все словно родом из шестидесятых, а то и древнее, и в воздухе пахнет пылью и нафталином – как в доме какой-нибудь древней старухи. Он с сомнением посмотрел на фотографии в рамке на стене и отметил одну. Там была солидная дама с сединой и прямой осанкой, женщина помоложе – верно, ее дочь, уж больно похожа была. И девочка лет двенадцати с медными косами по плечам, в самом центре между ними. Ясное дело, кто это. Конни, конечно.

Тейлор задумчиво перевел взгляд с маленькой Конни на Конни постарше. Она каталась на велике в платье и соломенной шляпе, и фотография была солнечной и размытой, а Констанс на ней – очень счастливой.

«Надо бы забрать себе», – подумал Тейлор и решил, что обязательно вынет фото из рамки, но так, чтоб никто не заметил: например, ночью или когда все будут во дворе. Улучить минуту несложно. Да и вряд ли Конни ее хватится.

Глава седьмая

Случай в мотеле

Милли хорошо знала Тейлора Роурка. Пожалуй, даже слишком, потому никогда бы не поверила, что он – добровольно! – притащился в этакую глушь. Впоследствии Милли сама задавалась вопросом, на кой черт сюда поехала. Иногда такие судьбоносные события начинаются как недоразумение. Ее кузина, Сондра, хорошо дружила с Карлом и Стейси. Стейси была подружкой Констанс и славилась тем, что умела устраивать отвязные тусовки. А у Констанс был свой дом, и сбрасываться потому нужно было только на еду и пиво. Милли слышала о Констанс Мун, что она была девчонкой замкнутой и не особенно компанейской, и спросила тогда: а Конни будет не против, если они вот так нагрянут к ней домой?

«А куда она денется. Пора уже выползать из своего кокона: и потом, если мы приедем, не будет же она нас выгонять?» – заговорщицки сказала Стейси и подмигнула Милли.

Хорошие люди в хорошей компании – почти залог успеха. Но когда в ней появляется Тейлор Роурк, значит, что вечеринка будет ну почти легендарной. Он был мастер устраивать их, особенно на Хэллоуин. Все понимали: раз Тей приехал, ему здесь что-то нужно. Вряд ли он прикатил ради брата, они с Чедом почти не общались. Непохожие друг на друга, как это часто бывает в семьях, они жили каждый сам по себе, на не пересекающихся прямых. Так что Милли метко определила, что Тейлор здесь появился ради девчонки, само собой.

Вопрос только, ради какой.

Она вышла из дома: он ей не нравился, там было слишком душно. Много людей, чертовски шумно. Стены давили. После вчерашнего хотелось покоя и тишины. Чувство было странное. Не передать так просто какое, но будто она побывала в могиле. Коснулась паука или змеи. Окунулась по макушку в вязкий ил. Или прошла сквозь паутинные застенки. Странное соприкосновение с неизвестным – и тревога, осевшая на коже вместе с тем жадным оргазмом. Безумие в потемневших синих глазах. И обещание неизбежного в стальной хватке цепких пальцев. Страшнее всех ужасов, хуже всего, что таилось в темноте и пугало Милли – бессознательное неизвестное, с тех пор, как она научилась говорить и звать родителей на помощь, если казалось, что в шкафу сидит Бугимен. И Милли узнала его, ведь это был он – но пришел не ночью, прячась за старые пыльные дверцы среди полок и одежды, пропахшей средством от моли. Она узнала – вся покрывшись холодным потом – чудовище в том, кого избрала подарить себе наслаждение. Кому позволила себя взять.

Эти глаза – пусть и темные – в ее воображении они были страшными белыми фонарями, бликами от очков, затаившимся стеклянным взором змеи или матовыми фасеточными глазами птицееда. А он – весь заткан тьмой. И Милли начало казаться, что это он сидел в темноте ее шкафа в детской с первого дня и просто выжидал удобный момент, чтобы подобраться к ней поближе и...

Милли вздрогнула и положила ладонь себе на шею, сжала плечи. Именно тогда она заметила движение на дороге и затравленно проследила за коричневым «Плимутом», проехавшим прямо к «Кадиллаку» Тейлора.

А потом оттуда вышел он.

Милли подобралась и оцепенела.

Он вышел из машины. Деловито обошел свой старый, но чертовски ухоженный «Плимут» – возле него смотрелся крайне органично – и открыл багажник. Интересно, поместится ли в его тачке труп? Она достаточно большая. Да по-любому человека туда запихнуть можно.

– «Плимут Барракуда», – сказал за спиной у Милли Тейлор, и она вздрогнула.

Как это она не заметила, как он подошел?

– Какое старье, – обронила Милли, хотя совсем так не думала.

Спроси ее раньше об этой машине, и она бы сказала – дьявольски стильная, как и хозяин. Но, как и в хозяине, было в ней что-то хищное. Круглые фары под щитками казались нахмуренным взглядом, а стальная рама была агонизирующей улыбкой. Милли пробрало до костей, когда он лязгнул багажником. В руках он держал несколько белых пакетов из супермаркета. А потом с пассажирского места, впереди, открылась дверь – и оттуда вышла очень спокойная Конни.

– Давай я помогу, Хэл, – сказала она и подошла к нему очень близко.

Милли бы даже сказала – слишком. И едва сдержалась, чтобы не крикнуть: «Беги, Констанс!» – но поджала губы, вспомнив, какими глазами Конни посмотрела на нее вчера и продолжала смотреть сегодня. Милли сжала бутылку с пивом в руке так, словно та была оружием, и мрачно наблюдала, как он – Хэл, Констанс назвала его Хэлом – ласково склонился пониже, совсем как к ребенку. Было в этом что-то противоестественное. Она разок видела на видео, как тигр в зоопарке не заметил стеклянной стены и прыгнул на человека.

Тейлор прошел мимо, спустился по ступенькам и небрежным шагом направился к «Плимуту».

– Не утруждайся, тыковка, – сказал тем временем Хэл. Он смотрел на Констанс покровительственно – сверху вниз. И Милли могла бы поклясться, наверное, чем угодно, что эта идиотка таяла, когда он так делал. – Просто открой мне дверь, идет?

– Можешь оставить все на кухне, – сказала Конни, – ты, кстати, выпьешь чего-нибудь?

– Почему нет, – не стал возражать Хэл и плечом к плечу пошел с ней. Он без особого труда нес на себе покупки и не сразу (а может, только притворился, что не сразу?) заметил Тейлора.

Не такой высокий и мощный, но спортивный и для парня девятнадцати лет очень развитый, Тейлор Роурк был чертовски хорош в своей белой футболке с надписью Red Socks и тертых джинсах. Черные волосы его казались немного несвежими, но те, кто хорошо знал Тейлора, знали также, что он просто укладывает свои кудри гелем, чтобы приструнить их. У него над губой был длинный тонкий шрам. Незаметный почти, но такой, что лицо его становилось невыразимо очаровательным, стоило ему улыбнуться чуть выше шрамированной половиной рта. И темные глаза – жгучие и глубокие, – они не одну девичью душу перетрясли до основания.

Конни совершенно не ожидала его здесь увидеть прямо сейчас и остановилась. Тейлор же подошел к ней, на Хэла взглянул мельком и вскользь – и потрепал Конни по плечу.

– Эй, Мун! Конни! Ну что, как делишки? Я подгадал время и приехал, – сказал он так, будто делал ей одолжение, а себе – подарок. – Сюрприз?

Конни улыбнулась сквозь силу. Улыбка эта была дежурной, но вряд ли Роурк вдавался в такие подробности и присматривался.

– Вот молодчина, – пробормотала она себе под нос. И «молодчина» прозвучало в духе «черт бы тебя побрал!». А потом добавила: – Чед тебя уже сдал. Так что... не сюрприз.

– Да ладно! – искренно цыкнул Тейлор. – Он такое трепло. Я его когда-нибудь за это прикончу.

– Уж постарайся. – Конни беспомощно заозиралась. Может, удастся как-то сбежать от Тейлора? За его плечом она заметила Милли и помахала той. – Милли, привет! Слушай, ты не могла бы помочь...

Милли что-то пробормотала и быстро исчезла в доме. Черт. Не могла. Тогда Констанс повернулась к Хэлу:

– Хэл, познакомься. Это Тейлор, мой друг по колледжу. Тей, а это мой... – она осеклась и кончила уже много тише: – ...дядя.

На короткий миг ей почудилось – он потемнел лицом. Смерив Тейлора глазами – сверху вниз, – он бросил очень холодно:

– Рад знакомству. – И всучил ему пакеты. Тейлор оторопел. – Держите-ка, молодой человек. Слушай, Конни, ты не принесешь мне очки?

– Да, конечно, – растерянно сказала она, не понимая, что случилось.

До дома они доехали прекрасно. Никаких проблем! Болтали о ерунде. Потом перешли к другому. Конни не хотела, но незаметно для себя поделилась с ним новостью о пропаже Бруно. Черт, Хэл ужасно сочувствовал, давал весьма дельные советы по поимке пса. Конни вскользь сказала: Бруно, наверное, удрал, когда Джорджия случайно открыла дверь в ее спальню. И Хэл невзначай спросил, что это за Джорджия и какая она из себя. Потом они разговорились о старших родственниках, и Хэл вкратце упомянул, что его мать, увы, по состоянию здоровья была вынуждена переехать в дом-пансион для престарелых. Он был полностью на гособеспечении, но Хэл навещал ее каждый месяц, а руководству платил деньги в порядке благотворительности. «Иначе никто ничего не будет делать для нее по-особенному хорошо», – сказал он.

Если бы каждому, кто так говорил с Конни, она платила доллар, то только доллар бы и потратила.

Странное было чувство, но Хэл прекрасно понимал ее! Ей не пришлось объяснять, что она чувствует к Джорджии до и после всего случившегося. Хэл молчал, но в его молчании было много оттенков. Конечно, Стейси и Оливия тоже не любили мачеху Конни, но, кажется, делали они это поверхностно, как бы заочно, из солидарности к подруге. Хэл же всей сутью проникся и осознал ее. И для этого говорить было необязательно: все читалось в глазах.

И после такого разговора, когда между ними все было лучше, чем хорошо, – нате! Хэл раздраженно скрестил на груди руки, всем видом давая понять, что не собирается заходить в дом, и взглянул на часы, дернув рукав рубашки вверх. Конни уже спешила к двери, когда он поторопил ее, грубо крикнув вслед:

– Поживей, ладно?

Да что с ним?! Его будто подменили.

По счастью, очки она положила в ящик комода в прихожей и, забрав их, сразу поспешила назад. Она открыла входную дверь и вздрогнула: на пороге был Тейлор.

– Твой дядя – немного того, – поделился он, – с приветом.

Констанс вытянулась лицом. Посмотрела за спину Тейлору и похолодела, поняв, что Хэла, да и его машины, больше нет.

– Он что-то сказал? – спросила она, не понимая, что, черт возьми, происходит.

Тейлор лишь пожал плечами.

– Сказал, – хмыкнул он. – «Счастливого Хэллоуина!» – вот что. А еще – сказал готовиться к нему получше. А потом резко упылил в своем гробе на колесах.

Конни поджала губы и не прокомментировала это никак, хотя в груди что-то завязалось удушливым узлом. Она не знала, что Хэл продолжил свой отсчет.

– Я же говорю, – Тейлор вошел в дом. – С приветом он у тебя. Однозначно.

* * *

Человека можно утихомирить несколькими способами. Хэл знал, как это сделать, но если говорить о паралитиках, то их достать было трудно. А вот местноанестезирующие средства – это уже кое-что полегче. Они парализовали нервные окончания и вызывали временную блокаду чувствительности, что ему очень не нравилось.

Такое средство Хэлу продали в одной из аптек еще полгода назад. Не везде можно было купить его, но Хэл нашел место. Потом ему дали дельный совет, и он заинтересовался им, потому что не хотел, чтобы суки были в блаженном неведении, пока он их пилит и ломает. Нет уж, пусть они не шевелятся, но все чувствуют.

Дело было так.

За час до того, как выпустить пар, он проехался до Кайовы и там на заправке подцепил двух девочек. Конечно, они работали и были не против его приглашения. Он подкатил к ним, они стояли возле кафетерия. Посмотрел очень внимательно, поманил к себе одну. Она подошла и сунулась к нему в окно. Хэл почувствовал дешевый парфюм, жвачку и запах дезодоранта. Классический бодрящий коктейль, если тебе нужно вспомнить, почему ты любишь убивать.

– Привет, детка.

– Ну привет, ковбой, – сказала она.

И он едва не поморщился. Он бы не взял ее даже за бесплатно, какой дурак будет платить?

– Славная ночь. Но одинокая.

– Могу скрасить. – У нее была светлая кожа и темные волосы. И она вполне подходила для его дела.

Хэл покачал головой и сказал:

– Я хочу еще одну. Плачу каждой. Отдельно.

– И что нужно делать? – у темненькой в глазах плясали бесенята. – Ты что, такой неистовый самец, что хочешь двоих сразу, м?

– Типа того, – сказал он.

Он отыгрывал простого мужика за рулем «Шевроле». У него на голове была бейсболка, из-под нее на шею налипли черные пряди – это был парик. Он был в толстовке, спортивных штанах и казался на водительском месте каким-то лишним. Будто машина ему ужасно мала. Из-за парика было жарко. Хэл вспомнил, отчего ненавидит длинные волосы, и взмолился: Боже, если ты есть, пусть они быстрее прыгнут ко мне в тачку.

И Бог услышал его.

– Чего он хочет, Сара? – спросила мулатка.

Сара – та брюнетка, которую он присмотрел, – только рассмеялась.

– Тебя и меня.

– Так в чем проблема? – Мулатка была выше подруги, и волосы у нее были темные и кудрявые.

Хэл вспомнил, что у некоторых женщин такие волосы растут на лобках. Он всякое перевидал. При мысли об этом его аж передернуло.

– Никаких проблем, – сказал он и улыбнулся. – Садитесь, о’кей? И поедем.

Сара и вторая – ее имени он пока не знал – заскочили в тачку. «Шевроле» принадлежал, уж конечно, не ему, но из-за него кому-то пришлось умереть. Он не знал имени человека, которому проломил череп железным прутом, но знал, что теперь у него есть сорок восемь часов, пока покойника не хватятся и не подадут в розыск. Номера были не здешние. Алабама, скорее всего, или Монте-Рэй. Хэл надеялся на что-то подальше отсюда.

Он вывернул на дорогу, включил дальний свет и преспокойно поехал по трассе.

– Здесь недалеко есть мотель, – сказала Сара.

– Ага, – беспечно откликнулся Хэл, – я в курсе. Только закинемся чем-нибудь? Я чертовски голоден.

– В каком смысле, ковбой? – обе были на заднем сиденье, обе улыбались ему.

Он посмотрел на них в зеркало заднего вида, и в плечах узлами скопилось напряжение. Хэл знал, как его снять.

– Во всех, малышка! – задорно протянул он.

– У тебя смешной акцент, милый, – сказала мулатка.

Акцент был южноамериканским, и Хэл беспечно тянул гласные и лениво склеивал одно слово с другим, отчего его речь казалась неторопливым панчем. Типичный житель Джорджии. Им обеим казалось, он вообще не знает, что такое спешка.

Прежде чем завернуть к мотелю, Хэл решил взять сэндвичи на автозаправке «Шелл». Он оставил девушек в машине – так было задумано, он даже не переживал из-за этого, – и затянул свое, наблюдая, как они улыбаются и как расслабляются их лица:

– По сэндвичу, дамы?

– Ты, я вижу, романтик, – сказала Сара. – Как думаешь, Джиа?

– А ты не приберег для нас шампанское? – спросила та.

Он сделал растерянное лицо, и девушки расхохотались. Джиа вытянула руку, высунулась в окно и даже щелкнула его по козырьку бейсболки. Этот здоровенный накачанный детина с детским взглядом – будто он сделал что-то не так и готов в секунду исправиться – он ее забавлял и даже возбуждал по-своему.

– Иди за своими сэндвичами, – смилостивилась она.

И он кивнул и порысил в заправочный магазин «двадцать-четыре-на-семь».

Он вернулся очень быстро, весь сияющий, с фирменным пакетом с ракушкой в руках. Бросил его девушкам на колени и извиняющимся тоном сказал:

– Там было вино в пакете, так что осторожно. И это... сэндвич с тунцом – мой.

– Прекрасно.

– Забирай! Пусть от тебя воняет рыбой.

Он улыбнулся и взял у Сары треугольную пластиковую коробочку. А когда их пальцы встретились, обернулся, посмотрел ей в глаза. Тогда что-то толкнулось у Сары в груди. Внутренний голос взмолился: приглядись, что-то не так, но мы нечасто слушаем, что говорим себе.

К половине двенадцатого «Шевроле» добрался до мотеля, и девушки поняли по тому, как мужик этот завел тачку во внутренний дворик и припарковался у одного из номеров в длинном ряду одинаковых дверей под одной крышей: он волнуется.

– Здесь мило, – заметила Джиа и вышла первой из машины. Она держала пакет с едой.

– Я не знаю, вам нравится? – смутился Хэл и выронил ключи, когда выходил. – Черт.

Девушки снова рассмеялись, наблюдая, как он потешно дернулся за ними.

– Пойдем, – сказала Сара и взяла его за руку, – покажешь нам номер изнутри.

Уже далеко не гладкая лакированная дверь – вся в царапинах от времени и с грязным пятном у часто смазываемых петель – была заперта на два оборота. Джиа равнодушно посмотрела на золотые цифры. Одиннадцать. Она вошла вслед за мужиком, который первым ворвался в номер. Он включил верхний свет, смущенно зашторил окна. Сара была последней и закрыла дверь.

В глаза бросались большая двуспальная кровать, удивительная чистота и дешевый телик напротив, на комоде. Места так мало, что почти не развернуться. И единственная дверь в ванную, общую с туалетом. Все. И смотреть-то не на что.

– Я, если вы не против, схожу в душ, – сказал Хэл.

– А вино?

– Мы можем составить тебе компанию.

– Я быстро. – Он снял куртку и остался в футболке. – Вино... не ждите меня, выпейте, девочки: я сейчас вернусь.

«Чертовски ухоженный мужик, очевидно, не бедный. Значит, можно заломить цену повыше», – одними взглядами сказали друг другу Джиа и Сара. Он исчез в ванной комнате, включил воду в душевой, затем что-то уронил. Джиа улыбнулась и прыснула со смеху.

– Может, это его первый секс, – сделала забавную рожицу Сара. – Что? Смотри, возле телика – две чашки.

– Они чайные.

– Какая разница?! – Сара достала из пакета сэндвичи и вино. – Уверена, он там надолго. Кстати, неплохую выпивку купил.

Они разлили вино, открыли коробки. По телевизору показывали старый фильм с Харрисоном Фордом, «Сабрину». Как Сара и предположила, этот их красавчик-клиент ушел в заплыв, так что они досмотрели всю сцену в начале фильма и даже застали момент, когда Сабрина уехала во Францию. Они съели каждая больше половины сэндвича и выпили по две чашки вина, когда поняли, что во рту нарастает странный привкус, как если пожевать листик алоэ. Потом прибавилось едва заметное ощущение немеющего языка.

Совсем как во время укола лидокаином у стоматолога.

Когда небо начало пощипывать, Сара взглянула на подругу. До того они молчали. Сейчас одна хотела спросить у другой, не чувствует она чего-нибудь странного, – но поняла, что собственный язык распух и не слушается. Это случилось почти за секунды. И за секунды эти, уловив отчаяние в карих глазах Джиа, которая ощущала ну то же самое, Сара не успела ни-че-го, потому что, как чертов ураган, из двери ванной вылетел он.

А потом каждой прилетело по жестокому удару в голову, какой мог бы свалить крупного мужчину. И обе упали во тьму.

* * *

– Я не спрашивал, хочешь ты или нет. Вопрос так не стоит, детка. Поняла?

Я знал, что они надо мной потешались. Стервам откуда-нибудь из Чикаго или Иллинойса всегда весело слушать парней с моим акцентом. Но вообще, ассоциация с тормозом меня здорово выручает уже не раз. Неудачников и милых парней не боятся. Я сжал руку на ее горле крепче прежнего и тряхнул.

– Ты усекла?

Ее взгляд дрогнул. Усекла, значит. Тогда я отпустил ее, швырнул на пол, возле кровати, а сам прошел в угол комнаты, возле двери, куда переставил низкое кожаное кресло, и велел:

– Давайте. Сделайте мне хорошо.

Взявшись за крепкую веревку, я без усилий протащил к себе связанную Сару, так что она свалилась мне в ноги, не удержавшись на собственных, и жалобно посмотрела снизу вверх. Мы это уже проходили. И в прошлый раз я отделал каждую. Мне не хочется, чтобы они снова теряли сознание. Это только тратит мое время, его и так немного.

Сара выдохнула и безмолвно захныкала, но не могла ни слова выдавить – яд-паралитик тропической диффенбахии работал что надо. Мне о нем друг рассказал. Он индеец и знает, что у южноамериканских коренных листья диффенбахии давали неверным или непослушным женам, чтобы те на какое-то время онемели. Потрясно! Я просто положил листья в те сэндвичи с кресс-салатом и яйцом, и девчонки вот так просто их съели.

Карнавал человеческой беспечности. Или я выглядел реально таким дураком?

– Ну же, – я шевельнул носком ботинка.

Прежде им же прошелся ей по ребрам, животу и лицу. Думаю, она усвоила урок, хотя я – я нет, и удовольствия не получил тоже, хотя должен был представлять, как вместо нее от боли извивается моя маленькая дрянь Конни, которая не вылезала из головы, как бы я ни старался. Мне тут вторая Хейли была вообще ни к чему. Убирайся к черту, Конни Мун!

Я связал Сару и ее подружку по рукам и ногам. Пока вторая лежала в веревках и изгибалась так, чтобы заломленные за спину запястья не цепенели слишком сильно, Саре я ослабил узел, который фиксировал на животе связанные руки.

Я сел пониже и расставил ноги шире. Колени – врозь, пусть побудет между них в последний раз. Если распорядится имеющимся у нее запасом с умом, что ж, получит все причитающееся. Ведь это вопрос смирения – какой мы выбираем свою кончину, верно?

Дрожа, она неловко коснулась моей ширинки и расстегнула ее. Я ласково погладил ее по голове.

– Тебе неудобно, малышка?

Она закивала. Глаза у нее были влажными. Она плакала, конечно. И я утешил, потому что, черт побери, я был не изверг, чтобы смотреть на женские слезы:

– Ничего, детка. Скоро это все кончится. Делай то, зачем ты пришла, и закончим с этим.

Я взял ее за макушку, направил голову куда следует и почувствовал, как она сжала губы.

– Ты не хочешь? Нет?

Меня не волновало, что она трясла головой.

– Прости, детка, но я хочу.

Ей достаточно было вломить в челюсть разок – бам! – искры из глаз, и вот она уже покорно открыла рот в ожидании, когда я начну сношать ее. Податливая сука. Она уронила голову мне на колено, будто вырубилась, но мне было плевать. Темная голова у меня между ног. Обнаженное, тонкое, бледное тело. Если не вдумываться и не вглядываться, можно легко вообразить Конни.

От одного имени у меня по позвоночнику пробежали мурашки. Как электрический разряд – до самого загривка, и я подался бедрами в шлюхин рот, простонав:

– Хорошо, детка.

Она едва оторвала лоб от моей ноги и выпрямилась. Я, верно, обеспечил ей сотрясение – она слабо дышала. Толкаясь ей в язык и проникая глубже в глотку, не думал, удобно ли ей дышать, когда мой член бьется о небо и она начинает выворачиваться у меня из рук. Мне плевать. Я представлял на ее месте совсем другую.

Я воображал, что имею не шлюху с трассы, а свою Констанс. Она так разочаровала меня сегодня. Убила и воскресила, а потом появился этот... чертов... Тейлор... как его там...

Сара дернулась назад и тряхнула головой. Тогда я намотал ее волосы на кулак.

– Погоди, ты ничему не учишься, детка. Секунду.

Пришлось притянуть к себе за вторую веревку мулатку. Как ее имя? Я забыл, потому что мне было все равно. А, Джиа. Она как мешок с дерьмом протащилась по полу, задела ножку кровати.

– Посмотри, детка, – я погладил Сару по подбородку большим пальцем, любовно склонился к ней. А второй рукой легко поднял за горло ее подружку и подтащил к себе. – Если ты не поработаешь как надо, я сломаю ей шею, договорились?

Сара умела работать, если ее замотивировать. И очень скоро я, откинувшись в кресле и уронив затылок назад, мог только напрягать и расслаблять бедра в ритм ее движений, ведь она делала что надо, и делала это хорошо. Джиа в моей руке тихо сипела. Я сжимал руку все крепче – невольно, потому что представлял на ее месте ту дрянь, которая вчера не получила по заслугам. Конечно, не мою Конни. Для нее было отведено совсем, совсем другое.

Сара заглотила как могла до упора и поперхнулась, в уголках глаз у нее выступили слезы. Я потрепал ее ладонью по макушке. Вот так, пока она смотрела мне на живот, а не в лицо, была похожа на Конни, особенно в предоргазменном тумане. Я давно искал разрядки. Она нужна была – и я хотел весь до остатка принадлежать только одному человеку. Когда я брызнул семенем ей на язык и подался бедрами вперед, то впечатался в ее губы – своей плотью. Лица я не видел, только волосы и плечи. Хорошо. И в одну секунду сломал шею Джиа, которую держал в кулаке.

Когда я уронил ее тело на пол, Сара встрепенулась, дернулась. Она увидела труп подруги, начала паниковать: он дьявольски напугал ее, верно. Но мне было наплевать на все это.

Я вырубил Сару новым ударом – в темя: конечно, она была в разы мельче меня и упала сразу. А потом, застегнув ширинку, подхватил ее на руки и понес в ванную комнату. Там все было готово.

Я положил Сару в эмалированную ванну, снял с себя футболку и вышел на секунду, чтобы оставить ее на кровати. Надел специально заготовленный фартук на пояс. Взял ножовку по металлу.

Я знал, что Сара не сможет закричать, даже если очень захочет. Знал, когда взялся ножовкой за ее руку и равнодушно начал отделять кость от кости – по живой плоти. Кровь брызнула мне на грудь и на стену. Нужно потом все здесь отмыть.

Сара металась и рвалась. От боли она даже очнулась, хотя я видел – на темени у нее вспухла большая шишка. Обычно люди после такого удара по голове отрубаются надолго, но, верно, пилить Сару наживую было слишком ощутимо.

Я знал, что мне предстоит много работы. И после – уборка. Хотя мир этот чистить я начал уже сейчас.

Глава восьмая

Фантомы

– Значит, завтра туда съездим?

– Завтра было бы круто, – сказала Сондра. – Я взяла листовку в кафе. И это не так уж далеко отсюда.

– Это Джерси. Конечно, недалеко. Здесь все на машинах, потому что местные обожают развозить свое дерьмо между маленьких городишек. Понавтыкали их, как флажков себе в задницы.

– Лучше бы ты остался в кампусе.

– Да иди ты! Тогда все вы вообще тут скисли бы без меня.

Хэл спокойно стоял за стеной гостиной, прислонившись к ней плечом, и внимательно слушал каждое слово. Кто-то вскрыл банку пепси. В комнате было какое-то время тихо, затем один из парней воскликнул – кажется, тот хлюпик Чед:

– Как хотите, я поеду! Не выдержу здесь больше ни дня. Не хочу весь Хэллоуин проторчать в четырех стенах.

– Ты только и делаешь обычно, что торчишь в четырех стенах, эй.

– Заткнись, придурок.

«В гробу тоже четыре стены, только еще шесть футов под землей. К такому лучше привыкнуть заранее».

– Какие предложения?

– Эй, детка, подай пива!

Ребята переговаривались в гостиной, листовка гуляла из рук в руки.

– Неплохо, – наконец заключил Ричи. – Постреляем, прокатимся на чертовом колесе, в комнату ужасов сходим. Чем там еще занимаются? Развеемся, словом.

– Ты вообще был в таких местах в провинции? – усмехнулся Карл. – Абсолютная фигня. Одни реднеки со своими дружками или местные с округи и их подружки, и все пьяные. Короче, скукота.

– Здесь вообще от тоски повеситься можно. Мы приехали оттянуться или сдохнуть?

«Ты угадал, сопляк, – подумал Хэл, – второе».

– Кто за луна-парк? – громко спросила Милли.

Хэл узнал ее по голосу. От одного только звука его как вожжой хлестнуло, он резко поднял глаза от пола и набычился. Он почти чувствовал, как наливаются кровью глаза, и старался не думать, как это может выглядеть со стороны. «Возьми себя в руки и успокойся. Тебе не нужны проблемы. Только не сейчас». Но это было такое странное время, когда одна проблема сыпалась за другой, и даже Хэл растерялся. Не может же на одного человека выпасть столько дерьма? Правда?

– Супер!

– Большинство за.

– Еще нет Тейлора и Конни, – возразила Оливия.

– Брось, крошка, – сказал Ричи. – Тей по-любому с нами. Конни в меньшинстве, даже если откажется. Чего здесь киснуть?

– Тогда давайте определимся, кто с кем сядет по машинам...

Хэлу это было уже неинтересно. Он тихо проник в дом, открыл парадную дверь дубликатом ключа, предусмотрительно сделанным заранее, услышал, что хотел, и быстро прошел в темном коридоре мимо гостиной, даже не глядя на ребят. Он был чертовски везучим засранцем, и ни один из них не бросил на него даже взгляда. Он был никем и просто тенью. Он мог казаться абсолютно незаметным, когда этого хотел: столько лет практики, столько смертей, оставленных за плечами. Никто не обратил на Хэла Оуэна внимания. Никто не увидел его на другое утро после того, как приехал Тейлор. И это было их большой, очень большой ошибкой.

* * *

Мотель. 03:43. Одиннадцать часов спустя.

Вполне удобоваримо.

Хэл критическим взглядом окинул кафель с уже пожелтевшей от времени затиркой. Он походил на старый изгаженный переход подземки. Стены и пол были окроплены кровью, в ванне скопилась багровая лужа, будто Хэл здесь разбил банку кетчупа. Тела он уже спрятал в большой чемодан. Никто ничего не имеет против чемоданов, когда речь идет о мотеле. Все в порядке: человек въехал с багажом и выехал с багажом, и неважно, с каким.

У каждого из нас есть свой багаж по жизни, в конце концов, – не так ли? Так что это ни секунды не выглядит подозрительно.

Пришлось попотеть, чтобы уместить там эту сладкую парочку твикс. Даже расчлененными и порезанными на чертовы куски они были проблемой, которую требовалось решать.

Хэл дьявольски устал и очень не хотел ничего решать, только плюнуть на все, оставить как есть, упасть на неразложенную широкую кровать и уснуть. Парой трупов в углу ванной комнаты на расстеленном брезенте его не напугать. Но так было нельзя, он это знал. Он был из тех, кто не просто перестраховывается. Дьявол, кроющийся в деталях, мог бы прикурить у него.

Он посмотрел на часы. Время – четыре утра. За окном вот-вот начнет светать.

Еще полчаса возни. Он наконец спрятал трупы и оставил чемодан с мозаикой из человеческих раскромсанных тел в углу. В комнате тихо бормотал телевизор, он бросал с экрана белый призрачный свет на постель. Хэл разделся, снял фартук и перчатки. Еще раз зашел в ванную, чтобы почистить зубы и умыться. Он с удовольствием набрал в ладони воду из-под крана и окунул в нее лицо, чувствуя, как мышцы сжимает спазмом.

Как же он устал.

Снова посмотрел на стены и пол. Не оставил ли чего лишнего.

Здесь так чисто не было даже при въезде. Он оказал администрации мотеля большую услугу. В этом клоповнике нужен хороший клининг.

Подумав так, Хэл вышел, выключив свет. Затем снял футболку и джинсы и лег на кровать, прямо поверх покрывала. Веки слипались. Расслаблялись руки, напряженные до резкой боли в предплечьях. Ничто больше не тревожило и не мучило его. Только странная истома, какой он не чувствовал очень давно, – и чувство тяжести на загривке, будто кто-то сел ему на шею и сдавил со всей дури...

В углу что-то зашуршало. Хэл хотел бы открыть глаза, но ему словно песка под веки насыпали – он устало замычал и протер их кулаком. Зашуршало снова. Хэл слепо повернулся на звук и снова погрузился в липкую дремоту. Он не мог очнуться, даже если бы очень хотел.

Снаружи было тихо. Только по Си-эн-эн показывали ночной выпуск новостей. Он доносился как сквозь вату: в Северной Дакоте полицейские вскрыли дом и обнаружили несколько трупов, обезображенных настолько, что сейчас с трудом проводится их опознание. В подвале прямо в бетонный пол были залиты два стоматологических кресла. В одном из них нашли мужчину, у него на голове захлопнулся медвежий капкан. Хэл даже во сне понимающе улыбнулся. Толковый парень, этот кто-то из Северной Дакоты.

Хэл проваливался во второй пласт сна, еще глубже, и думал краешком непогасшего сознания: как много в этом мире таких же, как он? Почему они убивают? Почему убивает он сам?

Диктор будничным тоном зачитывал статистику. Экран дешевой плазмы ронял на спящего Хэла бледный свет, отчего его белые волосы казались еще белее. Он был припорошен снегом, посыпан пеплом. Он был почти-что-мертвец под слепым глазом телевизора.

– За последние двадцать лет на территории США значительно возросло количество преступлений, классифицируемых как серийные убийства. Согласно статистике, самые опасные маньяки отметились в штатах Мэн, Юта, Теннесси, Луизиана...

Он говорил, говорил и говорил. А в углу его монотонный голос снова прервало шуршание.

Да кто это?

Хэл слабо приоткрыл смеженные веки и скользнул по комнате взглядом. Легкие белые шторы закрывали вид на улицу. На телеэкране показали дом, где произошло жестокое убийство. Это был симпатичный кремовый особняк в обрамлении старых тисовых деревьев. Диктор сообщил, что среди тел нашли выжившую, чье имя из соображений безопасности не раскрывалось. Сейчас она в состоянии средней степени тяжести, и ее направили в больницу.

С тихим щелчком клапаны чемодана открылись. Голос диктора стал неважным. По комнате поплыл душный запах крови, мяса и костей. И дрожжей. Хэл поморщился. Да, черт возьми, этот знакомый ему женский запах. Молочный, тучный, сладко-гнилой. Хэл, сложив на животе руки, будто его это не пугало, наблюдал за тем, как медленно открылся чемоданный зев и по дешевому черному пластику скользнули тонкие женские пальцы с обломками ногтей, похожие на быстрых косиножек. Указательный и средний пальцы были обрублены по фаланги. В этом было что-то такое знакомое. А потом он вспомнил.

Сара попыталась оцарапать его, пришлось лишить ее этой возможности и рубануть ножовкой по пальцам.

Он равнодушно смотрел, как молния сама по себе поползла вниз, открывая чертов чемодан. Там, внутри, шевелилось что-то.

Что-то живое. Что-то немертвое.

Хэл почувствовал, как загривок покрылся холодным потом, а во рту пересохло. Он был неподвижным наблюдателем, пребывая в самом паршивом состоянии – как его обычно называют, сонный паралич? Да, именно так. И тут он усомнился. А сон ли это? Вдруг нет?

Из чемодана выползла вторая рука. Третья, в крови по локоть, высунулась и по-змеиному изогнулась почти вместе с ней. В это время изнутри, по толстой пластиковой крышке, с той стороны чемодана глухо постучали. И чемодан вздрогнул.

Хэл не намеревался двигаться с места. Он почему-то думал о змеях. Змеи не нападут, если не заставлять их нервничать. Может, если он будет вот так лежать здесь и не отсвечивать, все окажется тип-топ?

Из вонючего нутра поползла новая рука. Хэл узнал ее: та девушка, которую он убил годом раньше. Она носила точно такой же браслет дружбы. Он узнал его, потому что на нем было написано смешное имя – «Банни». Крольчонок. Хэл вспомнил, что улыбнулся этой мысли, прежде, чем сломать ей руку одним резким движением. И он помнил, как она хрипло плакала и стонала под ним. Он пошутил тогда, что кролики любят совокупляться, какого черта тогда она недовольна, гребаная тварь?

Он медленно моргнул, будто боялся, что чемодан за ним наблюдает.

Еще одна рука выползла и затанцевала в воздухе. Рейчел Торренс, две тысячи пятнадцатый год. Ей было около тридцати, он отвез ее на свидание в кинотеатр под открытым небом, а потом изнасиловал на капоте собственной машины. Она даже после смерти была той еще штучкой. Хэл вспомнил, как швырнул ее к лобовому стеклу, когда задушил, и она развалила ноги в стороны. Тогда он сказал с укором: «Я тебя убил, шлюха, а тебе все мало?» И свел ей колени, прикрыв их платьем.

Рука с алым пошлым маникюром и острыми ногтями была ему очень знакома. Под них – Хэл мог клясться – забилась земля. Та сука влепила ему пощечину и оцарапала лицо. Он проткнул ее железным прутом насквозь и имел, пока она сипела и брызгала кровью из горла.

Рука с пружинкой для волос на запястье. Это Бекки Мур. Чирлидерша из колледжа. Он долго ее окучивал. Она ломалась неделю. Хэл даже подумал отстать от нее, но интуиция шептала, что этого делать не стоит. Что она шлюха и заслуживает смерти. Хэл подождал еще пару дней и оказался прав. Она первой полезла ему в брюки, впилась в губы своими губами, пахнущими вульгарно-девичьи – жвачкой. И тогда он почти срезал ей башку леской.

По краю чемодана паучьи пробежала совсем нежная ручка.

Лиза.

Хэл впервые почувствовал болезненно-сладкий укол в грудь. Он вспомнил эту девушку тоже, хотя не хотел. Она была дочкой его соседей. Когда она пропала, он помогал искать ее. Даже пошел в сколоченный поисковый отряд и выражал отцу и матери соболезнования. Несколько раз копы подходили к месту, где он спрятал останки, очень близко, но у Хэла с фантазией все было в порядке – и ящик с трупом, затиснутый в дыру над головой под дорожным мостом, там, наверху бетонной опоры, никто бы не додумался искать. Обычно мертвецов ищут в земле – но в земле Лизы не было. Ближе к небу он припрятал Лизу. Хэл помнил, как тяжело решился на это убийство. Лиза приехала к родителям в гости на свой день рождения. Он сам поздравлял ее с праздником. Ей было двадцать два года. В тот вечер он пришел к ней с праздничным кексом, украшенным свечой. Родителей не было дома, праздновать хотели двумя часами позже. Хэлу хватило пятнадцати минут, чтобы проникнуть в дом и соблазнить девчонку. Она призналась, что все эти флиртующие долгие взгляды, брошенные на него множество раз, и все эти заигрывания, и случайно снятый во время загара на заднем дворике верх купальника – все было не случайно. Ей до чертиков нравился Хэл Оуэн, сосед по улице, и когда он предложил себя, она сказала, что давно влюблена. Хэл овладел ею на ковре в гостиной. Он задушил ее капроновым чулком во время близости.

Новые и новые руки – целый клубок – ползли из чемодана и извивались в полутьме комнаты. Хэл помнил имена, не все, но многие, и не понимал, почему оцепенел. Руки плясали страшными безглазыми змеями. Они росли и вытягивались, роняли длинные тени на Хэла, на стены и постель. И тени сливались постепенно в одну, в одну-единственную, которой он так боялся. Руки у Хэла стали как лед. Он разомкнул губы и прохрипел:

– Уйди.

Но многоликая черная тварь выползла из его чемодана и тяжело, со смачным грязным шлепком упала на ковер, чтобы подобраться к постели. Чтобы заползти под одеяло ему на ноги. Десятками рук сковать Хэла. И тогда...

У него на загривке поднялись дыбом короткие, как подшерсток, волосы. Он весь стал как пружина.

– Уборка номера, – заколотили ему в дверь.

Хэл резко вскочил на кровати и испуганно заозирался. Его грудь высоко и часто вздымалась. Он бросил быстрый взгляд на чемодан. Тот стоял в углу запертым, как ни в чем не бывало.

Тук-тук-тук.

Господи, в этом номере еще будет проводиться уборка? Да кто в это поверит. Тут же клоповник.

Хэл протер глаза и встал с постели. Подошел к окну. Снова посмотрел на чемодан. Никаких рук. Никакой грязной тени на полу. Ничего подобного.

Парнишка в грязной бейсболке с надписью «Кока-кола» разочарованно отошел от номера, из которого выселялся жилец, к другой двери и постучал уже туда. А Хэл взглянул на электронные часы возле телевизора (там уже показывали утренний сериал, потому что прошло время убийств и убийц, и домохозяйки в прайм-тайм не интересовались личностями маньяков) и ругнулся.

Было одиннадцать утра.

* * *

Джой совсем не злилась. Это было трудно, потому что она понимала: такой мужчина, как Хэл (он был явно старше нее, и почему-то парнем назвать его язык не поворачивался), вполне мог не приехать по своим причинам. Более веским, чем требовалось бы для звонка с извинениями. Или короткой эсэмэски. Джой бы даже удивилась, появись он здесь на своем «Плимуте», потому что это было бы так же сказочно, как в фильме «Красотка» или в сказке про Золушку. Прекрасный принц, ну и пусть что немного не на белом коне, приехал за ней, чтобы... смешно даже... отвезти ее на работу? Серьезно? Она улыбнулась себе, но вышло горько. Да. Хотелось бы, чтобы он явился, потому что то свидание в кино было каким-то особенным. Джой знала это особым чутьем, и знала еще, что дважды такой, как она, фартить не может.

Она закинула на плечо лямку рюкзака, поправила джинсовку и сошла со ступенек своего старого дома в Пембруке. Дом, конечно, ей целиком не принадлежал, как не принадлежал и самой малой частью. Это была многоквартирная трехэтажка, узкая с фасада и раздавшаяся вглубь двора, с целым кишечником бесконечно петляющих коридоров и тучей однотипных дверей. Такие девушки, как Джой, к сожалению, жили именно в таких клоповниках, хотя ей было уже серьезно за двадцать.

Она посмотрела по сторонам, улица была почти пустой. До автобусной остановки около квартала; что ж, если поторопится, то не опоздает на свой рейс. Голубая ветка, вот что ей нужно. Быстро выстроив в голове план маршрута, Джой, сделав беспечный вид, направилась вверх по улице куда следовало.

А потом, когда она уже расстроилась было, из-за поворота выехал коричневый «Плимут».

Джой сделала вид, что не приметила его сначала (глупо: на дороге было пусто, не считая нескольких припаркованных машин) и прошла еще пару шагов, когда Хэл развернулся на светофоре и сдал назад, сразу открыв окошко.

– Бога ради, Джой, – извиняющимся тоном сказал он, – я проспал. Никогда такого не было. Но сегодня... даже не знаю, что случилось.

Возможно, паре шлюх пришлось отпилить конечности – вот что случилось. Ножовка плохо работает на кости, обросшей мясом, Джой. И не тебе меня винить за опоздание. Хотя это и неприемлемо для мужчины.

У Хэла был очень виноватый вид. Он почти перелез на место пассажира, с надеждой глядя в окно на Джой – снизу вверх.

– Привет, Хэл, – бросила она и усмехнулась.

– Привет, – брякнул он и покраснел до кончиков ушей. – Ну что, поедем?

– У тебя рубашка застегнута не на те пуговицы, – сказала она, – ты знал?

Хэл опустил глаза себе на грудь и вспыхнул. Красная рубаха впрямь была не так застегнута; он не кривлялся, а взаправду растерялся, когда натягивал на себя одежду, чтобы скорее успеть в Пембрук. Он дал слово, которое не планировал нарушать. Иначе кто он будет? – недовольно думал Хэл. Трепло? Недостойно мужчины. Очень.

– Ну, – с нажимом сказал он и осмелился открыть дверь перед Джой, дотянувшись до ручки, – садись быстро, и там как-нибудь разберемся и с этим.

Джой улыбнулась и быстренько нырнула в «Плимут». Аккуратно хлопнула дверью, затем положила на заднее сиденье рюкзак. Хэл торопливо перезастегивал пуговицы, но не успел до конца, и рубаха осталась расстегнутой на груди под бежевой вельветовой курткой. Из-под нее выглядывала белая нательная майка с круглым вырезом.

– Пристегнись, – напомнил он и плавно тронулся.

Они быстро выехали из центра и направились по еще пустой трассе к Мысу Мэй. Дорога была славная – для последних дней октября в этих краях стояла удивительно теплая ясная погода, хотя синоптики вчера обещали дождь. Джой смотрела в чистые окна «Плимута» и улыбалась, сама не зная, чему и зачем. Она расстегнула джинсовку и посмотрела на Хэла. Он высунул локоть в окно и лениво вел одной рукой, но быстро заметил ее взгляд и посмотрел в ответ. А потом улыбнулся тоже.

– У тебя хорошее настроение?

– Мы давно хотели устроить какое-нибудь благотворительное мероприятие, – поделилась она. – А на той неделе директриса сообщила, что это возможно.

– Так ты работаешь в благотворительности? – удивился Хэл.

– А что? – прищурилась Джой, явно довольная собой и тем, какое впечатление произвела на него своими словами. – Ты так изумлен. Впору на камеру снимать с воплем «Не может быть!».

– Нет, – он поморщился и тоже расстегнул куртку, взяв управление машиной в левую руку. – Просто я думал, что ты работаешь в этой куриной забегаловке, верно?

– Да.

– График там так себе, – заметил он. – И вряд ли платят хорошо.

– Благотворительность – это не про деньги, – сказала Джой и подняла воротник куртки. – Видишь?

Он быстро посмотрел вбок, с дороги – на джинсовку, на металлический значок «Протяни руку помощи!». Слова были начертаны на рыцарском щите, увитом розой. Хэл пожал плечами.

– И?

– Это образ жизни, – пояснила Джой. – Точка зрения. В кафе сегодня выходной день, за меня работает сменщица. Я специально подгадала так, чтобы поехать в парк.

– И ты будешь там целый день торговать во имя благотворительности? – жалобно улыбнулся Хэл. – Детка. Сколько там стоят твои вещи? Я куплю все, и пойдем развлечемся.

– Не все так просто, – рассмеялась Джой, немного уязвленная, что Хэл не оценил ее поступка, потому что не понял, вероятно.

Не все могут. Не все похожи на нее или на ребят из «Открытых сердец», места, где она состоит вот уже пять лет своей жизни.

– А как? – вдруг спросил Хэл, будто уловил ее настроение. Между бровей его залегла беспокойная морщина. – В чем фишка, Джой? Я думал, смысл в том, чтобы продать все и подзаработать на благое дело деньжат.

– Не только. – Джой посмотрела в окно.

Там, за ним, «Плимут» обогнал высокий старый грузовик. Из проржавелого синего кузова высовывалась охотничья собака, одна из тех сеттеров, каких многие местные любили держать в домах. Уже пожилой водитель в клетчатой фланелевой рубашке, с прокуренными губами и смуглыми сбитыми пальцами, поглядел на Джой в ответ и, заметив ее, помахал рукой.

Хэл искоса взглянул на мужчину. Спина у него привычно стала мокрой, как обычно – враз, как и складка на шее, и широкая мясистая холка. Он не моргая смотрел на старика и думал, что именно тот запомнит: его за рулем «Плимута» или бледную худенькую Джой? Номер машины или их вдвоем в салоне? И что делать, если этот дьявол уже дал знать – я засек вас, ребятки? Хэл прикрыл глаза веками. Не лучший способ вести тачку. Но лучший – чтобы сконцентрироваться и прийти в себя.

Просто подними руку и махни ему в ответ, потому что, черт возьми, именно так и поступил бы любой на этой трассе. Он точно запомнит того, кто повел себя грубо. Так эта дрянь и работает, Хэл, ты же знаешь. К вежливым никто не цепляется. Вежливость – инвариант безразличия.

Хэл поступил, как приказал себе, хотя каждое движение казалось ему деревянным, лживым и грубым, почти марионеточным – вот до того неживым. Он раздвинул губы в подобии улыбки – узкой белой бездной, показавшейся между окаменелых губ, – и отзеркалил ее старику в ответ. Джой тоже лениво махнула. И Хэл сознался себе, что у нее это вышло гораздо естественнее. Он осторожно проследил, как грузовик с собакой добавил газу и ушел вперед. Старик снова был – как Хэл и думал – безразличен. Он какое-то время мелькал по правой стороне, а потом свернул на побочную дорогу. Хэл взглянул вправо. Что там? Он увидел футах в ста, не меньше, только длинный амбар и двухэтажный дом, белеющий на фоне свежего осеннего утра.

Очень скоро трасса вдоль полей осталась позади, и Джой оживилась, когда они поехали мимо океана.

– Ну вот, – довольно сказала она и потянулась, – и впрямь денек удался!

– Так ты обещала объяснить, в чем фишка этой твоей благотворительности, – напомнил Хэл.

Джой спохватилась.

– Да, точно. Ну тут просто, Хэл. Я делаю это, потому что мне приятно это делать. И знаю, что люди, которые сами связали или сшили вещи на продажу, то есть сделали своими руками, понимаешь, – они не хотели бы, чтоб те просто выкупили и выкинули в багажник, на чердак, в корзинку для бездомных или на помойку, как какой-то мусор.

– Понимаю.

Он повернулся к океану и посмотрел на серую дорогу и черно-белые заградительные столбики вдоль покатого обрыва. Прищурился. Он действительно понимал.

– Им важно почувствовать себя нужными. В таком возрасте не все люди это реально ощущают. Доживают просто как развалины. – Джой покачала головой. – Наша задача этого не допустить.

– Немного не возьму в толк, это ты о чем?

– А, я же и не сказала. Я помогаю в пансионате для престарелых в Акуэрте, – сказала Джой.

– М-м-м-м. – Хэл потер переносицу. Снял очки. Поморщился. – Я плохо разбираюсь в тех краях. Акуэрт, Акуэрт...

Он прекрасно знал, где это. Он прекрасно знал, как туда добраться. Каждый месяц или раз в два месяца Хэл совершал паломничество в Акуэрт, в пансионат Святой Девы для пожилых людей, и готов был спорить, что некоторые сотрудники его тоже знали. Во всяком случае, на въезде. Дальше не пускали никогда – по просьбе матери.

– Это округ Чатем, бывшая гостиница, три звезды, – пояснила Джой. – Может, ты слышал что-то о ней – там лет двадцать назад случился пожар.

– А, эта, – небрежно ответил Хэл и пару раз стукнул пальцами по рулю. – Помню-помню. Слышал, конечно. В новостях трубили. В газетах, по телику.

Двадцать четыре года назад, если быть дотошным. И там была не гостиница, детка-детка.

– Сейчас в том здании устроили очень неплохой пансионат для стариков, нуждающихся в уходе, – увлеченно продолжила Джой. – Я туда езжу дважды в неделю.

– Путь неблизкий.

– Мы с ребятами из «Открытых сердец» добираемся на автобусе. Наша директриса, Чарли Бутс, – может, ты знаешь, она недавно организовала школу нравственности для независимых девушек-подростков, ну для феминисток как бы, – устроила рейсы туда-обратно.

– Почему именно со стариками решила работать? – спросил Хэл, сделав пометку на фамилии Бутс. Надо запомнить получше эту дрянь и поговорить с ней как следует. По-своему поговорить. – Можно ведь в собачьих питомниках. Или с детьми... не знаю. Бездомным суп разливать в бесплатных столовых. Все проще.

Джой улыбнулась.

– В том-то и дело, что проще. Кстати. Ты же сказал, что не в курсе, как работает благотворительность?

– Кое-что помню из той киношки с Эдди Мерфи, где он бомжевал, а потом заделался богачом под Рождество, – откликнулся Хэл. – Что, не смотрела?

Джой отрицательно покачала головой. Хэл вскинул брови и снисходительно улыбнулся. Типичный взрослый мужик, который смотрит на девушку младше себя свысока, но умильно. Джой закатила глаза от такого фокуса.

– Нет, как так? – не унимался Хэл. Это же классика. – «Их поменяли местами», хочешь, вместе посмотрим?

– Мне меньше лет, чем тебе, динозавр, – съязвила она и не пожалела: он с укором посмотрел на нее. Это было лучше снисхождения. – Так что я могла не видеть что-то из твоего списка. Типа, немое кино. Или «Сцены в саду Раундхэй».

– Ох, как я мог забыть. Разница поколений. Конфликт двух миров. О’кей, детка, просвещай меня дальше, я готов. Чего же ты пошла к старикам работать?

Он снова высунул в окно локоть и с неподдельным интересом приготовился слушать.

– А кто к ним идет с большой охотой, ты знаешь таких? – невесело ответила Джой вопросом на вопрос. – Для них список обязанностей не так прост. Нужно иметь хотя бы начальное медицинское образование.

– То есть оно у тебя есть? – удивился Хэл. – Черт, детка.

– Я медсестра.

– Вот тебе раз, – пробормотал он и вовремя заложил поворот к высоким соснам вдоль трассы. – Я и не знал.

– А я этого и не говорила.

– То есть, если бы я поперхнулся в кино попкорном, ты бы меня сумела откачать, – подытожил Хэл с улыбкой и посмотрел на Джой. – Так?

Она беспомощно взглянула в ответ и почувствовала, что разговор ведется совершенно не о благотворительности или ее образовании. Может, это было предлогом, но, кажется, Хэл действительно интересовался именно ей. Это было почти как восьмое чудо света, только еще удивительнее. Джой могла бы клясться на Библии, хотя в Бога не верила, что он слушал ее внимательнее всех. Даже среди друзей, что говорить о матери, пропитой до последней капли проспиртованной крови.

– Я учусь в медицинском колледже заочно, – сказала она. – Вот так.

– Почему?

Вопрос прозвучал наивно. Джой пожала плечами и посмотрела в окно, отвернувшись от Хэла. Только дети так спрашивают: в лоб и без обиняков, совершенно честно, без намека на попытку задеть. Странно это. И с его образом взрослого солидного мужчины ничуть не вяжется. Но вопрос ее порядком задел.

Хотела бы она учиться как все, жить тоже как все, в кампусе, и не знать никаких бед, кроме своевременной сдачи зачетов и экзаменов. Хотела бы состоять в каком-нибудь местечковом клубе с дурацким названием типа «Омега-Зета-Бета» и по вечерам в субботу обмениваться с сокурсницами шмотками, чтобы не ходить на вечеринки в одном и том же.

Всего этого она была лишена, потому что у нее не было денег. Она должна была на что-то жить, платить за дом матери ссуду, покупать недорогие продукты на скидках в супермаркете. Ее стипендии не хватало почти ни на что, а после того, как отчим серьезно повредил циркуляркой ногу – он работал на лесопилке, – ни о каких лишних тратах не могло идти речи. Джой не готова была упускать родительский дом, который запросто могли отобрать у алкоголички-матери и начавшего спиваться на пару с ней отчима. И это было проблемой. Проблемой – что Джой не могла поднять голову, а беды били, как град, по макушке и плечам, и она только жалко прикрывалась руками и иногда посматривала в небо, надеясь, что тучи рассеются и наступит недолгое просветление. Она хорошо знала, что тучи имеют свойство возвращаться. Как никто другой. Да.

И наивное, беззлобное «почему» Хэла всколыхнуло в душе всю эту гниль. Как тупая боль от ноющего зуба, странное чувство поднялось изнутри. И Джой пока не знала, что это было (досада и зависть, коктейль «Ненавижу вас, потому что хуже, чем у меня, быть не может», подавать со льдом и ломтиком лимона). Но догадывалась: что-то, что она пыталась затоптать в себе, как ядовитого скорпиона.

– Почему заочно? – не придумала вопроса лучше она, спросив именно это.

– Да.

Хэл смотрел на дорогу, только туда – не на нее. Джой скривилась.

– Думаю, ты и сам ответ знаешь, умник.

Он немного помолчал. «Плимут» проехал через невысокий насыпной мост над озером. Вдали показалось кольцо чертова колеса.

– Те, кому нужны деньги, обычно не идут в благотворительность, – сказал он.

– С чего ты это взял?

– Я не верю в человеческое бескорыстие. И в человеческую доброту тоже не особенно верю.

Джой усмехнулась, поправила ленту ремня безопасности на груди.

– Ну хорошо, мистер Недоверчивый. Хочешь сказать, во всем есть умысел?

– А ты считаешь, нет?

Он включил поворотник и свернул вдоль худого поля жухлой кукурузы к огням далекого Мыса Мэй. К самой его западной окраине.

– Тогда почему ты решил подвезти меня? – прямо спросила Джой. – Почему вообще подошел ко мне? Теперь тебе не отвертеться сказочками про свою вселенскую доброту.

Хэл рассмеялся. На щеках у него появились милые ямочки. В уголках губ прорезались жесткие складки. Человек-противоречие. И взгляд, который он метнул в Джой, был быстрым и холодным. Ей показалось, он видел ее насквозь, какой есть, – и оттого стало не по себе.

– Я и не собирался скармливать тебе эту беззубую чушь, – бросил он. – У меня были проблемы. Я тебе не лгал: день выдался реально паршивым.

– Правда ли?

– Правда. – Хэл покачал головой. – Если бы мне давали доллар за такие дни, думаю, у меня за всю жизнь было бы только два доллара. Понимаешь?

Он пока не знал этого, но с Конни они даже мыслили одинаково, вплоть до глупых шуток.

– Кажется, да, – осторожно сказала Джой.

– И понимаешь, детка, одному в такие дни быть нельзя. Я просто хотел немного посидеть где-нибудь, переболеть это все.

– Что – все? Какого рода это были проблемы, Хэл?

Он перевел на нее потяжелевший взгляд, и в глубине глаз у зрачков мелькнуло что-то.

Что-то жадное. Голодное. Эгоистично-собственническое.

– Как-нибудь расскажу тебе, – медленно вымолвил он. – Но обещаю, рассказ увлекательный. И вот я тогда увидел тебя. Не обижайся, но ты показалась мне человеком, не способным сказать нет.

Джой уязвленно расправила плечи и выпрямилась.

– То есть не способ...

– Из-за какой-то внутренней доброты, – продолжал Хэл, и Джой заткнулась. – И мягкости. Мне тогда почудилось, ты точно не можешь обидеть резким словом. И что ты достаточно тактична, чтобы послать меня куда подальше.

– Не поэтому, – буркнула Джой. – Просто не видела смысла.

– Это все твоя благотворительность, – ухмыльнулся Хэл, – я нуждался в помощи, ты меня спасла.

– А сегодня? – прищурилась Джой. В окнах уже был виден луна-парк, машины и трейлеры вокруг него и залив Мэй с маяком на обрыве. – От кого я спасаю тебя сегодня?

Хэл отвернулся к дороге и взялся обеими руками за руль. Задумчиво глядя на оборот чертова колеса, он тихо ответил:

– От самого себя.

* * *

Они припарковались между стареньким родстером и минивэном с вмятиной справа. Хэл придирчиво осмотрелся, чтобы до его «Плимута» оставалось достаточно места, и только потом покинул место водителя. Он взял у Джой ее рюкзак, но она отобрала его и довольно заявила:

– Уважай силу женщин, Хэл, или катись отсюда.

Она кивнула на большой транспарант: «Наши партнеры – благотворительная организация «Открытые сердца»: стань добрым братом, стань сильной сестрой каждому».

– Я стараюсь меняться к лучшему, – с укором заявила она, – а ты мне мешаешь прокачивать ачивку силы.

– Мне меняться уже поздно, – равнодушно сказал Хэл и поднял воротник куртки.

– Что за ерунда?

– Я слышал, можно изменить человека кардинально до двадцати лет.

– Ты считаешь, что меняться нужно кардинально?

– А если нет, тогда зачем вообще себя насиловать? – заметил Хэл.

Солнце ушло за тучи, которые гнал северо-восточный ветер. Океан громко шумел по всей линии прибоя, особенно высоко брызгая волнами там, где белой пикой высился в небо маяк. Хэл читал в новостных сводках, что будет ясно, но знал, что метеорологам доверять глупо. Даже глупее, чем шлюхам. Он вспомнил о шлюхах и сразу – о чемодане в багажнике «Плимута». На миг ему стало беспокойно. Он проглотил вязкую слюну, а вместе с ней – сковавшую панику.

Так и совершаются ошибки, которые приводят туда-откуда-нет-возврата, да, Хэл? Сколько раз ты действовал наверняка. Но одного будет достаточно, чтобы получить в подарок только одну инъекцию, как билет в один конец. Вспомни, что говорила на этот счет мама. Мама никогда не ошибалась. Но он зашел уже слишком далеко. Придется успевать, торопиться и действовать по ситуации. У него не было других вариантов, не как раньше. Не в этот раз.

Они с Джой подошли к кассе, выкрашенной в лазоревый цвет и обклеенной дурацкими лозунгами «Открытых сердец».

«Будущее за женщинами».

«Спеши делать добро, брат!»

«Благотворитель: берет и делает!»

«Твоя рука помощи – чья-то надежда».

«Я сильная женщина, моя воля несокрушима».

«Боже, – мрачно подумал Хэл и подошел к свободному окошку. Оттуда на него дохнуло пылью и табаком. – Лучше смертная казнь, чем все это».

В маленькой тесной кассовой будке сидел чернокожий толстый детина с кудрями, настолько карикатурный, насколько это было возможно. Хэл скучающе воззрился на него, а он посмотрел на Хэла. И между этими людьми была огромная пропасть. Они были как два призрака из разных жизней, и вот сегодня вынуждены встретиться и признать существование друг друга.

– Добрый день. Два билета, – сказал Хэл. Слова были безупречны, холодным тоном можно было топить насмерть.

– С тебя двадцать четыре доллара, братишка, – и это не было дружелюбным. Скорее – маскировкой оскала под панибратство. Вымазывание грязью, чтобы прибить к земле зарвавшегося белого здоровяка с надменным взглядом.

«Братишка» заставил Хэла содрогнуться. Он помедлил, прежде чем коснуться кармана джинсов, где лежал бумажник, и скривил губы, как при глотке во время тошноты. Справившись с собой – желание обойти эту мерзкую конуру и с торца вынести дверку одним ударом, а затем свернуть шею скотине внутри стало непереносимым. Хэл смежил веки, ноздри его задрожали. Он чувствовал маслянистый запах кожи этого ублюдка. Его пот. Дешевые сигареты, которые он курил. Хэл отдал деньги, взял сдачу с блюдечка со щербатыми краями и отошел от кассы, глядя себе под ноги широко раскрытыми глазами. Джой что-то там говорила, щебетала, что он не должен был за нее платить. Хэл ее не слушал. Как на карусели, он прокручивал в голове одно и то же.

Запах кожи, какой есть только от черных – маслянистый и густой. Мужской терпкий пот. Дешевый табак. «Братишка. Эй, братишка». Хэл с ужасом начал вспоминать.

В короткой вспышке белого, как молния, воспоминания Хэл с матерью стояли примерно возле такой же кассы, но только это был длинный ряд кассовых окошек на автобусной станции. Мать накрутила на голове темно-синий шелковый платок в горох, очень изящный, и перчатки, хотя стояла жара. На нем была рубашка в голубую и синюю клетку, в тон ее платка, перчаток и туфель с большой золоченой пряжкой. Хэл долго пробыл в очереди. Жара стояла невыносимая. Неподалеку были палатки с дешевым лимонадом, но мать была против того, чтобы сын глотал эту гадость.

– Я уверена, ты немного потерпишь, – сказала она ему полтора часа назад. Все в это время хотели уехать куда-то. Ходили, словно тени себя, по огромной автобусной станции под грязным куполом крыши, где громко хлопали крыльями голуби, а громкоговоритель громогласно вещал, точно архангел Гавриил при входе в рай, только слова были не как в Писании: «Рейс на Миннесоту объявляется в час двадцать...», «Автобус до Джерси отходит через пятнадцать минут...»

Мама сказала, что нужно терпеть, и Хэл терпел. Он поставил ее саквояж на носок собственного кроссовка, потому что мама ненавидела, когда сумки – даже дорожные – ставят на землю. Это значило, что после их возьмут уже грязными в руки. Для Хэла было сродни кощунству бросить рюкзак на пол возле своей парты в классе. Он сглатывал и смотрел на одноклассников, не понимая, почему этих чертовых грешников дома не лупят линейкой по рукам всякий раз, как они выкидывают такие штуки.

Они ехали сегодня не куда-нибудь, а в Принстон, к дочери его сводной тетки, Мелиссе. Хэл никогда прежде ее не видел. Не видела и она его. Только знала по фотографии мальчика, на единственном снимке, который та выслала на Рождество в качестве открытки и подписала на обороте: «Дорогим Мелиссе и Гарри с поздравлением от Гвенет и Хэла». Помнила, но смутно, белого призрака, застывшего долговязой фигурой, чужого по крови и судьбе, и потому – неважного и какого-то нереального. А ведь он был ей двоюродным братом, пускай и не родным.

Но мальчик вырос, ему в июле исполнилось тринадцать, и вот он стоял с матерью в очереди на автобусной станции, мучимый жаждой и тошнотой. Вчера мать узнала, что он ходил на школьной экскурсии в кафе вместе с остальными ребятами, и в полной панике промыла ему желудок. Хэл понимал, что после такого ему лучше отлежаться.

Она навалилась сверху, заставила его упасть на колени в идеально чистой уборной, так низко к унитазу, что он почти касался стульчака подбородком, и, когда он отказался совать два пальца в рот, засунула их сама силой, ухватив его одной рукой за нижнюю челюсть, а другой проникнув до небного язычка. Потом, когда он сблевал в первый раз, стало легче. Все вокруг и так было мерзким. Хэла от всего тошнило. Поэтому он просто коротко застонал, когда она зажала ему, ошеломленному, нос и влила в полураскрытый рот стакан холодной воды. Его вывернуло наизнанку сразу же.

Мать не собиралась отменять поездку, хотя сыну было плохо. Она была в какой-то степени одержима ею. Ждала все лето и весь октябрь, и когда Мелисса позвонила («Девочка, двадцать один дюйм, семь фунтов четыре унции!»), сразу купила билеты, а до того неделю ездила по магазинам в поисках подходящего подарка для племянницы, только что ставшей мамой. Других родных, кроме этих, у нее не осталось. Затем, в день поездки, миссис Оуэн сгрузила багаж сыну в руки, надела свой дорожный костюм в клетку и повязала себе на голову платок. Хэл должен быть в порядке, потому что она так хотела. И это было непререкаемым в их доме. Если она так хотела – значит, так хотел сам Иисус, очевидно, Он же согласовывал с ней Свою волю. Хэл в это верил свято и не смел думать иначе. Хотя чувствовал, что терпения в нем осталось на полмизинца.

– Хэл, – позвала мать откуда-то издалека. А он зачарованно смотрел на коричневый кожаный саквояж, пытаясь сосредоточиться на рисунке под крокодила. Разумеется, саквояж был сделан из кожзаменителя, пусть и качественного, – за стоящую кожу пришлось бы отстегнуть кругленькую сумму, но мама всегда говорила: заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами. Хэл крепко сжал ручки саквояжа потными дрожащими пальцами. Ему было нехорошо. – Хэл!

Очень нехорошо.

Она легонько толкнула его в плечо, хотя сама скоро едва бы до этого плеча достала. В шестнадцать Хэл вымахал неожиданно и очень быстро. Мать не раз говорила ему, что все, что он получает из питания, идет, увы, в рост, но не в мозг. Хэл смиренно и дурашливо улыбался. Он не смел возражать.

– Хэл, очнись уже! Наша очередь.

Она шагнула к кассе, Хэл – тоже. Он подтащился ближе и лег локтем на стойку. С него пот лил градом, с лица можно было пить. Мать недовольно покосилась. Хэл выпрямился.

– Доброго дня, мэм, – сказал кассир в окошке за мутным стеклом. Он был черным, как безлунная ночь, с черными же блестящими глазами и черными с проседью волосами.

– Доброго дня. Нам два билета до Принстона на ближайший рейс.

– Хм, что ж. На ближайший? – он пожевал губами, посмотрел на расписание под стеклом. – Ближайший... да, мэм, вам крупно везет. Всего через четверть часа будет рейс от «Грейхаунд».

– Четверть часа, замечательно.

– Билет на багаж?

– У нас только одна небольшая сумка. Хэл, покажи, будь любезен.

Он слышал все как сквозь вату, но единственное, чего хотел бы, – доползти до ближайшей скамейки и, распластавшись по ней, как библейский змей по ветви перводрева, закрыть глаза и забыться. Он все прокручивал в голове вчерашний день и то, как на той экскурсии он был словно околдован.

Какого черта он пошел туда, куда ему было нельзя?! Он должен был вернуться домой к четырем. Он должен был открыть дверь своим ключом, зайти, повесить ключ на гвоздик и помочь матери с уборкой, или готовкой, или один дьявол знает с чем еще, а вместо того она щелкнула пальцами, и он потащился за ней в кафе. Сказала бы – и он бы в ад за ней спустился. И в какой момент он заметил ее? Когда? Хэл легко мог бы назвать его. Он прокручивал его всю ночь в памяти, лежа без сна у себя в комнате, и смотрел в потолок, глядя, как микроскопические частички пыли кружат в плавном танце перед глазами. Хейли.

– Эй, братишка? – позвал его кто-то.

Но он был уже далеко от автобусной станции и провалился в воспоминание внутри воспоминания, как в сон внутри сна.

Музей Моррисона, белый дом в три этажа с колоннами в колониальном стиле. Хэл стоял где-то позади всех, глядя на экспозицию местных минералов и медовый прозрачный янтарь под стеклом с крохотными скелетиками птиц и ископаемых динозавров внутри – поразительные находки. Хэл – один из самых высоких парней в их школе, поэтому ему было видно издалека. А она была у самого стекла, перешептывалась с подружками. Девчонки шумно прыскали, перебивали своим смехом и своими улыбками мисс Кирби, их учительницу. Хэл взглянул на темноволосую девушку лишь раз, просто чтобы знать, от кого столько шума. И мир стал зыбким, как если смотреть на все с разогнавшихся качелей. Сплошь мешанина из цветов и размытых предметов. Он узнал, что это была его Хейли. Он не мог больше злиться на нее за то, что она шумит.

– Мисс Флорес! – громко сказала мисс Кирби. – У вас есть чем поделиться со всеми нами? Какие-то ценные мысли?

Ребята заулыбались, улыбнулась и Флорес. Хейли Флорес. Хэл чуть склонил вбок голову, не понимая, как можно ругать эту чудесную Хейли Флорес.

А потом мать рявкнула, и он вздрогнул и испуганно посмотрел на нее.

– Где ты витаешь? В каких облаках? – гневно спросила она и сощурилась. – Хэл, я пятый раз тебе повторяю. Подними. Наш. Багаж.

Хэл словно очнулся. Облизал пересохшие губы. Замутненным взглядом посмотрел на черного кассира в синей жилетке с логотипом станции, и тот улыбнулся – холодно и безразлично.

– Да, братишка, мне надо выписать вам багажный билет. Что-то он у вас тугодум, мэм.

– Очень жарко сегодня, простите. Он сам не свой. Хэл?!

Хэл как по свистку исполнил команду. Легко от испуга поднял тяжелый саквояж в одной руке, хотя внутри от резвого движения словно оборвалось что-то, и во рту стало паршиво. Кассир кивнул. Сделал запись на бланке, а потом посмотрел прямо на Хэла и выдохнул с улыбкой:

– Хорошо. Можешь опускать.

И тут до Хэла дошли все эти запахи.

Пот. Мускус. Маслянистая кожа. Дешевый табак. Несвежее дыхание, исторгнутый из нездорового желудка воздух.

Бросив саквояж в пыль, матери под ноги, куда люди плевали и кидали окурки и где ходили и топтались тысячи ног, он рванул прочь, потому что не мог сдержаться, – прямо к мусорке. И, обхватив ее руками, долго тошнил туда, почти не слыша, что мать подоспела следом и зашипела на него, как рассерженный лебедь.

О чем он думал. Что он наделал. Он бросил сумку, там подарки для младенца. Бросил в такую грязь, здесь же настоящая п-о-м-о-й-к-а. Какого черта он не умеет сдержаться. Что за поведение. Ты хоть понимаешь, что натворил, Хэл Оуэн... В Принстоне нас ждут Мелисса и Гарри. Мелисса и Гарри. Мелисса. И. Гарри.

Хэл выпрямился, точно очнулся. Он вспомнил день, когда все пошло наперекосяк, и придержался рукой за указатель «К ЛАБИРИНТУ СТРАХА!» с нарисованным на нем монстром Франкенштейна. Джой торопливо подошла к нему и положила на плечо руку.

– Эй, все в порядке? Ты так побледнел.

Хэл едва сдержался, чтобы не сбросить ее ладонь. Дернулся всем телом, запахнул куртку, затем, наоборот, раскрылся, потому что из холода его бросило в жар.

– Что-то резко прихватило живот, – сказал он и не соврал.

Он вспомнил, как они говорили с Конни в кафе вчера, и вспомнил имя ее отца. В день, когда вся его жизнь полетела кувырком и в то же время обрела единственно возможное направление, в день, когда он насовсем влюбился в Хейли Флорес, в день, когда он стал тем, кем стал, он уехал с матерью в Принстон к Гарри и Мелиссе Мун. И к их только что родившейся дочери. Почему у судьбы такое страшное, такое глумливое лицо? Хэлу стало очень страшно.

Он вспомнил, что в тот тяжелый, лихорадочный день, который он возненавидел, мать говорила о девочке: двадцать один дюйм, семь фунтов четыре унции. О Констанс Мун.

Глава девятая

Ричи выходит из игры

Весь прошлый вечер, пока Хэл убирался в мотеле после того, как расчленил двух шлюх, подобранных на шоссе, на террасе дома Конни не стихала музыка. Ребята резались в двадцать одно на желание, и хорошо, что соседка – старуха миссис Солстес – была слишком глуха в свои восемьдесят лет, чтобы слышать музыку и их громкие голоса. Сондра и Карл вздумали танцевать свинг, но максимально по-дурацки, чтоб повеселиться самим и повеселить остальных. В старом доме – старые танцы!

На стриженой лужайке серебрился лунный свет. Они шумели на всю улицу, но к ним так никто и не пришел с требованием быть потише. Тейлор сказал, с этим все в порядке. За домом старухи Солстес их уже не слышно, а она заперлась, как мышь в норе, и наружу не выглядывает.

Оливия и Констанс сидели поодаль ото всех. У каждой было по бутылке светлого пива, но пили они неохотно. Конни занимала им руки, чтобы хоть немного отвлечься от мысли, которая преследовала ее до самой ночи. Что случилось с Хэлом, раз он так быстро сбежал от нее? Все ли с ним хорошо? Она беспокоилась и думала о нем и ничего с собой поделать не могла.

Она отпила. Пиво было горьким и пахло мочой. Оно всегда пахло для Конни так, дорогим или дешевым было – все одно.

– Так ты хочешь завтра с нами в луна-парк или нет? – спросила Оливия.

Конни поморщилась и запахнула куртку у себя на груди.

– Не знаю. Но глупо торчать дома, когда можно просто развеяться, – рассеянно сказала она. – Разве мы не за этим сюда приехали?

А сама горько подумала: нет, не за этим будто бы. Оливия осторожно кивнула.

– И я так думаю. – Она помолчала, глядя на Сондру. Девушка хохотала, пока Карл кружил ее, а потом начала вести сама. Оливия помяла руки, отставив бутылку на ступеньку. И решительно выпалила: – Ричи с ней целовался.

– С кем?

Она кивнула.

– С Сондрой.

– Что?! – Конни сглотнула и с тревогой посмотрела на Оливию. – Ты серьезно?

Та снова кивнула. Челка упала ей на щеку, и тогда только Конни увидела, какой у Оливии помятый вид.

– Как это вообще случилось?

– Ну, – Оливия вздохнула. Подняла глаза к свинцовым тучам над головой. – Сказал, это было на «правде или действии» в колледже. Ничего такого. Просто игра. Многие ребята там собрались, ну выпили, конечно. Ричи с ней там тоже были. И им выпало действие. Вот и все.

Конни перевела взгляд на Ричарда. Он спокойно сидел в плетеном кресле-качалке и играл в карты с бутылкой «Туборг лайт» в другой руке. Констанс знала Ричи довольно хорошо, он учился с ней в одной школе, хотя они не были особенно близки и друзьями назваться не могли. Но все же она думала о нем: он никогда бы так не поступил. Точнее, никогда раньше. Такой серьезный, такой тихий. Идеальный парень. Идеальный студент. Ричи можно было назвать надежным, он и мухи к тому же не обидит. В каком-то смысле он очень нравился Конни – по-человечески, потому что в нем чувствовалась поразительная порядочность, и она всегда радовалась за Оливию.

Сейчас она ощутила себя обманутой и поморщилась.

– Когда это было?

– За день до того, как они приехали сюда, – тихо ответила Оливия. Она не хотела даже смотреть на Ричи. – Карл рассказал, он там был. Никто из них больше, понимаешь... Все промолчали. Вроде так будет лучше. Зачем мне знать? Это же все так, глупая шутка. А Карл...

Ричи разочарованно простонал и бросил карты на стол. Он проиграл Тейлору.

– Может, он наврал? – усомнилась Конни и облизнула пересохшие губы. Чтобы унять сухость и в горле, глотнула пива. От него сразу затошнило и стало только хуже. – Он любит приукрасить, а Ричи так тебя любит.

– Я не думаю.

– Почему? Потому что Карл так сказал?

– По разным причинам. – Оливия пожала плечами. – У тебя бывало... знаешь, вроде все в жизни в порядке, но в то же время гложет что-то неясное. Какое-то, даже не знаю... – она подняла взгляд от ступеньки и прямо посмотрела в лицо Конни. – Предчувствие беды.

– Беды, скажешь тоже, – фыркнула Конни. – Нет, не было такого.

Она солгала.

Она хорошо знала этот спокойный предупреждающий внутренний голос. Что-то грядет – вот что значило, когда он появлялся. Это было тонкое чувствование мира вокруг себя, обычное для наблюдательного человека: никакой мистики, простое умение прислушаться к окружающему. Но Конни могла предчувствовать, что будет, даже не желая того. Она вот так же ощущала давящую тревогу перед смертью матери, несколько дней кряду отгоняя дурные мысли и пытаясь сначала от страха посмеяться над ними, потом – отбросить в сторону. А следом – просто откупиться от них и убедить себя, что ничего ужасного не случится, даже если об этом подумать в красках.

Она прижала ладонь к губам, согрела дыханием кожу. Ей стало зябко и страшно. Солнце низко село за кроны старых высоких тополей. Эти деревья видели много человеческих жизней. Немые наблюдатели всего, что было в этих домах и за их пределами, тополя тихо поскрипывали под хлесткими ударами поднявшегося осеннего ветра. Конни помнила их, когда была еще маленькой. Как слушала шелест их крон. Как качалась на ветвях.

Ушедшее детство было слишком больно вспоминать. Тогда все было хорошо, не как сейчас. Тогда ее никто не выгонял из дома и из своей жизни тоже. А бедняжка Бруно, как он там? Папа сегодня утром сбросил звонок. Он не хотел с ней говорить. Джо неохотно ответила, что щенка пока не нашли, и добавила, что не очень-то искали: им некогда. Конни жалобно предложила приехать и помочь, но Джо отрезала: ни в коем разе, она не хочет видеть ее. Ей не до того. Не приезжай, уж пожалуйста.

Конни подавленно смолкла, когда вспомнила, что должна арендовать ячейку для вещей, которые не поместятся в комнате общежития. От очень много придется избавиться. От всего остального ее избавил папа – он передал старые игрушки Конни, ее одежду и то, что было трудно перевезти с собой в Санта-Розу, включая коллекцию музыкальных шкатулок, которые дарили ей бабушка с мамой, соседке, которая часто устраивала гаражные распродажи. Он много работал, уж какие ему распродажи, щенки и выросшие дети мертвых жен.

Очень скоро ребята скрылись в доме: снаружи стало слишком холодно. Большинство собралось в гостиной, Милли ушла наверх. Конни отправилась в кухню, чтобы согреть чайник и немного согреться самой. Пиво противным холодным комом лежало в животе. Конни мечтала о чае или кофе, но ничто из этого не согнало бы лед, выстудивший ее изнутри.

Она зажгла газовую плиту, приоткрыла окно на самую малость и села за стол. Раньше он был накрыт симпатичной бежевой скатертью в клетку, и на нем всегда стояла банка с печеньем, какая была почти в каждом доме в Смирне. В доме бабушки это банка в виде бежевого медведя с красным носом, красным ртом и с красным же бантом на шее. Медвежья тяжелая голова служила крышкой. Констанс улыбнулась. Она вспомнила, что бабушка постоянно подкладывала туда ее любимое печенье, овсяное с шоколадом, потому что Конни допоздна сидела перед теликом и лакомилась сладостями. Очень любила смотреть ужастики по кабельному. Дома такое не поощрялось, но бабуля была слеплена из совсем другого теста, не то что ее родители. Мама возмущалась, что ребенок не готов видеть «эти страсти», жутких маньяков в масках, чудовищ и мистических тварей из темных закоулков. Бабушка считала иначе.

«Всякое в жизни случается, Конни, – часто говорила она. – И не ко всему нас будут готовить заранее, понимаешь? Чудовища не спросят у тебя, можно ли напасть сейчас или стоит обождать. И какой-нибудь урод, который с виду кажется приятным парнем, а на деле попросит тебя сесть к нему в машину, потому что у него там прелестный щенок, – он как раз благодарен тем взрослым, которые говорят: эй, моя дочка еще слишком мала для таких передач. Так что не вижу ничего дурного в паре-тройке страшных сказок. Они учат кое-чему важному. Например, бояться».

Конни в такие вечера частенько подбегала к банке, снимала смешную тяжелую крышку – медвежью голову и осторожно ставила на стол, боясь разбить. Думала, что в темном коридоре за спиной укрылись все самые страшные монстры мира, и спасение было только в двух островках спокойствия: здесь, возле банки с печеньем, и в большом бабулином кресле напротив телевизора. В четырнадцать она узнала, что кресло было дедушкиным и что в нем он когда-то умер от сердечной недостаточности. Но Конни его совсем не помнила. Она была еще очень маленькой, когда это случилось.

В печенье бабушка добавляла крупные куски шоколада. Все враз взять из банки было нельзя, так приучили с детства, потому Конни всегда с сомнением смотрела на свой улов – два или три больших медальона в маленьких руках, обожженных крапивой. Теперь не было ни скатерти, ни банки. Остались только пустота и тишина. Бабулина мебель перестала быть блестящей и начищенной, кухня не благоухала ароматами тех блюд, что она готовила, и все вокруг стало старым и ненужным. Брошенным, как покойник в своей разворошенной могиле. Брошенным, как она сама.

У Конни за спиной кашлянули, и она встрепенулась.

– Привет.

Тейлор неторопливо прошел в кухню и сел напротив. Положил локти на стол. Осмотрелся. За его спиной на плите тихо позвякивал крышкой старый чайник.

– Привет. – Конни устало потянулась и состряпала невозмутимое выражение лица. Она называла его «оставь-меня-в-покое-по-хорошему», у нее не было сил с кем-либо миндальничать.

– Ну... – Тейлор немного помолчал. – Ты как?

Странно спросил, будто у нее что-то случилось. Или он пытался узнать о ней что-то большее, скрытое за внешним безразличием. Конни пожала плечами.

– В порядке. А может быть иначе?

– Ты невеселая сегодня, – осторожно заметил он. – Сидела в стороне ото всех, вся в своих мыслях. И я просто подумал, вдруг есть причины?

Конни покачала головой, поерзала на стуле.

– Толком никаких. Так, – она поморщилась, – м-м-м, небольшая запара дома.

– Вот как?

– Ага.

– Расскажешь?

Конни вздохнула, задумчиво провела ладонью по столу. Ему не хватало лака. Бабушка всегда натирала его воском. Здесь вообще недоставало ее взгляда, ее руки, ее присутствия. Конни не хотела говорить об этом, о своем одиночестве и о Хэле – о том, что реально волновало, – и сказала:

– Собака из дома сбежала. Вот и думаю, как сейчас она, где. Нашли ее или пока что нет.

– М, ясно.

Тейлор замялся. «Дурак, надо было все начать по-другому», – подумал он, но начинать было уже поздно.

– Кофе хочешь? – Он встал, подошел к старенькой кофемашине возле раковины.

– Нет, спасибо. – Конни хотела кофе, но не с ним.

– Капучино. – Тейлор щелкнул пальцами. – Или латте?

Конни вздохнула. Он ее совсем не слушал. Смотрел на нее, но не видел. Как с таким говорить? Как с маленьким ребенком, конечно. Взрослым людям говоришь «нет», и они отваливают, а этот продолжает настаивать на своем.

– Ты не сваришь здесь ничего, кроме простого черного кофе, – заметила она. – Эта старушка сломана и на большее не способна.

– Ну давай починим, – с энтузиазмом откликнулся Тейлор и потер ладони. – Дай-ка я гляну, что здесь не так.

«Еще один ремонтник и настоящий мужик», – тяжело вздохнула Конни. Мысли снова вернулись к Хэлу. Она не хотела этого: так вышло само по себе, как бывает со всем, что крутится в голове постоянно, словно заедающая песня. Только забыла мотив, и вот опять, хэлло.

Тейлор обесточил машинку и сел с ней за стол. Деловито спросил, есть ли у Конни какие отвертки; она лениво сказала, что понятия не имеет, где и что здесь хранится. Спроси кто-то другой, и она помогла бы с поисками инструментов. Тейлор хлопнул себя по коленям.

– Я сейчас вернусь. Сгоняю в тачку. У меня все нужное всегда с собой. – Он подмигнул и быстро вышел.

И Конни осталась одна. Она скучающе посмотрела в темный провал окна, в чернильно-синее небо в россыпи тусклых маленьких звездочек, кажущихся мушками на бархатной ткани. Затем побарабанила пальцами по столу. А может, сбежать отсюда в комнату и сказать Тею, что разболелась голова?

Вот еще. Придумывать, врать, изворачиваться в собственном доме. Конни со скуки взглянула на экран смартфона.

«Интересно, есть ли у Хэла свой профиль в соцсетях?» – подумала она и зашла в приложение.

У нее был его номер, но этого оказалось недостаточно: скорее всего, Хэл скрывал свой профиль. Поиск по контактам тоже ничего не дал. Тогда по имени и фамилии? Конни забыла ее. Хэл... а дальше как? Ах, Оуэн. Она потерла лоб и поморщилась.

Конни набрала в строку поиска имя. Подумав, добавила место проживания и город. Констанс взглянула на вкладки: не факт, что Хэл здесь есть, и что он зарегистрирован под настоящим именем, и что у него в профиле стоит своя фотография. Какие-то мужчины с таким же именем и фамилией нашлись, но то был не ее Хэл. Конни просмотрела первые четыре страницы, когда в кухню вернулся Тейлор, только с собой он принес кое-какие инструменты.

– Очень скоро я починю эту малышку, и мы будем пить нормальный кофе.

– Звучит как мечта. – Конни быстро убрала телефон в карман джинсов и улыбнулась. Улыбка вышла скованной. – Тебе не трудно возиться со всем этим?

– Нет. – Тейлор взял кофемашину, крестовую отвертку и первым делом раскрутил винтики на старой задней панели. – У-у-у, как много пыли... Подай тряпку.

Конни дотянулась до той, что лежала возле плиты. Тейлор буркнул «спасибо». Меньше чем через полчаса он закрыл крышку кофемашины, привинтил ее обратно отверткой и пробормотал:

– Сейчас посмотрим, заработала ли.

Конни безразлично наблюдала, как он подключает машинку к розетке. Он был в футболке; под тонкой тканью с каждым движением то напрягались, то расслаблялись его мускулы. Он был сложен удивительно хорошо, а регулярные занятия спортом его форму только совершенствовали, и Конни знала, что поклонниц у Тейлора много. Может, и стоит с ним закрутить, ведь он открыто интересуется ею?

«Почему меня всегда тянет на популярных парней...» – подумала она.

Внутренний голос насмешливо спросил: «А дядя Хэл относится к этой категории?»

Конни дернулась на стуле и вытерла нос тыльной стороной ладони, вскочила и от накатившего стыда сделала вид, что ей дико интересно, как работает починенная кофемашина. Тейлор повернулся к Конни и широко улыбнулся.

– Ну вот, леди. Ваша собственность исправна. Отныне и навсегда.

– Благодарю вас, добрый сэр, – скромно потупила взор Конни с явной насмешкой в голосе. Тейлор хохотнул. – Ну что, в награду вам назначается...

– Да-да?

– ...чашечка кофе и крендель. Он в холодильнике. Выбери любой. Угощайся.

И она взяла кружку с налитым кофе и вышла из кухни.

Тейлор натянул улыбку пошире, хотя Конни уже повернулась к нему спиной. Он подбадривал себя, но знал: раунд за ней. Он привык, что за малейший пустяк его благодарят иным образом. Что таким жестом можно сделать девчонке приятное. Что особенно для Конни он хотел бы постараться... Когда она вышла из кухни, улыбка его сменилась злым, жестоким выражением. Что с ней не так?

Она была девушкой той категории, что особенно его влекла. Целеустремленная, но не зазнайка. Красивая, но своей, редкой красотой, с теми чертами, какие могли бы кого-то испортить, но только не ее. Он западал на эфемерных, тонких девчонок, хрупких невысоких нимф, покачивающих бедрами, когда ходят, не потому, что они пытаются соблазнить всех вокруг, а потому, что в них это заложено природой. Конни была в его вкусе, а то, что она не давалась ему, делало еще интереснее эту игру между ними. Хотя почему-то Тейлор подозревал, что она не играет.

И это дразнило больше всего.

* * *

– Какие дураки ездят в луна-парк днем? – на следующий день резонно спрашивал Карл у Сондры, которая села с ним в машину. Она закатила глаза.

– Явно не мы, – сказала и скривила губы. – А могли бы и поразвлечься там подольше.

– Но днем был дождь, – нудно сказал Ричи. Он тоже ехал в той машине, только сидел сзади вместе с Оливией. – Зачем мокнуть под дождем, если можно переждать его дома?

– Из-за таких пенсионеров, как вы, мы там окажемся только к пяти часам, – укорила Сондра. – Я покурю?

– Кури, – безразлично сказал Ричи.

Оливия сверкнула карими глазами и взглянула на него. Она была как древнегреческая богиня совести, Лита, с горящим взглядом и скорбным лицом. На этом лице был написан вопрос, почему Ричи не подумал, что Сондрин дым будет мешать ей.

Сондра взяла из сумочки электронную сигарету, закусила губами, нажала на кнопку сбоку белого корпуса и сделала затяжку, слабую и плавную. Ричи посмотрел на нее: он сидел сбоку, прямо за Карлом, и хорошо видел, что Сондра немного ласкает пластиковый мундштук языком, прежде чем затянуться. Он тревожно отвел взгляд, но его туда тянуло снова, как магнитом. Сондра была для него чем-то непостижимым. Пока что. Когда-то и Оливия такой казалась, но он хорошо ее изучил, а когда сделал это, она ему наскучила. Ричи задумался мимоходом, как бы от нее отвязаться.

– Может, все же не будешь здесь курить? – Оливия раскашлялась.

Дым с химическим запахом, похожим на кислую ферментированную клубнику, проник в ноздри, и онемело все до неба.

– Я могу открыть окно, – сказала Сондра и сделала именно так.

Оливия растерянно и злобно засверлила глазами ее кресло и выступающие загорелые плечи. Сондра в машине сняла свою куртку и держала ее в руках. Хотя ветер в окно бил сильный и холодный, соленый – с залива, Сондре он был нипочем. Оливия сразу подумала, что она-то, а не эта гадкая дрянь, обязательно заболеет из-за сквозняка. На самом деле, конечно, она понимала, что преувеличивает, но дело было совсем в другом.

– Ричи... – беспомощно и сердито посмотрела она в его спокойное лицо.

Он был противно безмятежен и явно не настроен защищать свою девушку, только поправил рюкзак, который держал на коленях. Им было удобно прикрывать пах. Когда Ричи исподтишка любовался Сондрой, он вспоминал, что они делали позавчера на кухне, когда все спали, и тогда...

– Я не могу заставить ее не курить, – попытался пояснить он и отвел от лица волосы.

Оливия верно поняла эти слова как «Я не хочу, чтобы она прекращала. Когда я смотрю на нее украдкой, то представляю, что она берет в рот не мундштук, а мою штучку. Я сосался с ней в колледже на спор в «правде или действии» и теперь не прочь, чтобы она пососала кое-что другое».

Карл включил радио. Сондра снова затянулась и с улыбкой выдохнула дым из ноздрей. Ричи следил за ней. Он думал, что Оливия этого не видит, но влюбленную и обманутую женщину было невозможно сделать слепой. Оливия знала, что Ричард за все это ответит. Вместе с этой сукой – обязательно. Она уповала на высшую справедливость и горячо взмолилась Господу, который, может быть, ее и не услышал бы в обычный день. Он был бы затмлен темнеющим небом и кромкой туч по краю, рваной, как старое одеяло. Но в тот день Он услышал. И это стало началом конца.

* * *

В машине Тейлора разместились Констанс, Милли и Стейси-Энн. Тейлор не знал, как так вышло, что с ним поехали все остальные, кто не был с Карлом, а Чед так и потащился один на своей колымаге. Он в который раз подумал, что стоит быть немного умнее, чтобы брат перестал накалывать его в таких вещах, но ничего не сказал. Хотя хотел бы остаться один с Конни, например. Хороший момент, чтобы просто поговорить ни о чем в дороге. И пусть ему здорово надоело ухлестывать за этой девчонкой, которая не обращала на него никакого внимания, но он был не из тех, кто отказывался от своего.

Часы на приборной панели показывали без двадцати четыре. Вдали, за полями жухлой кукурузы, гнойно-желтыми, как вздувшаяся воспаленная десна, небо бороздило тонкое и кажущееся кружевным колесо обозрения. Конни, барабанившая пальцами по подлокотнику на двери автомобиля, заметила:

– Люблю аттракционы.

– Правда? – ободрился Тейлор.

– Да, – беспечно сказала Конни.

На ней был тонкий и свободный бежевый плащ. Невинная шкурка, под которой спряталось черное шелковое платье ниже колен. Будь она фигуристой, это выглядело бы вульгарно. Милли смотрелась вызывающе одетой даже в простой короткой джинсовке на рыбьем меху и топике под ней. Она могла бы одеться в шубу аляскинского погонщика собак, и на нее все равно бы встал. Такая природа. Чьи-то прелести не прикрыть тряпками.

– Я хочу на чертово колесо, – сказал Тейлор.

– И я тоже, – оживилась Конни. – Надо будет прокатиться.

– Я с вами! – сказала Стейси-Энн.

– Ты же боишься высоты, – удивилась Конни.

Миллисента с насмешкой посмотрела на Стейси-Энн. Та сидела возле Тейлора впереди и покраснела, немного обернувшись на девушек.

– И никогда не каталась на колесе обозрения, – холодно ответила она.

Машина подъехала к луна-парку. Конни с улыбкой посмотрела в окно, и настроение внезапно само собой стало лучше прежнего. Вот он, долгожданный дух Хэллоуина! Наконец-то! Гирлянды вдали, фигуры безликих призраков из бумаги на шестах у парковки. Фонари Джека с искусственными свечами ярко светят возле входа в парк. Вся парковка заставлена пестрыми машинами. Народу – не протолкнуться. На берегу тусовалась молодежь, кто-то пытался запустить ракеты-шутихи, но многие падали в воду. Вдалеке, обособленно от циркачества луна-парка и его пестрой разнузданности, аскетичной белой свечой подымался в хмурое небо маяк.

– Приехали, – сказал Тейлор и припарковался возле мини-вэна с наклейкой на заднем стекле «Осторожно, путник! В машине дети!».

Без напоминания девушки покинули тачку, хлопнули дверьми и распрямили спины после долгой поездки, заметно оживившись. Уже вечерело. Воздух был терпким и соленым. Мыс Мэй казался Конни невероятно красивым за три часа до того, как тусклое солнце с шипением погрузится в кипящий океан. Она выпустила волосы, которые были замяты за воротником плаща, на плечи. В его распахнутую вертикальную щель смотрело ее полунагое тело – платье билось между коленей и облепляло тело, из-под высоких замшевых ботинок с вытертыми темными носами выглядывали прозрачные черные гольфы. Милли в своих широких джинсах на бедрах и с золотой цепочкой вместо ремня была что высокая римская богиня, сошедшая с гипсового постамента. Она расправила плечи и свысока оглядела стоянку, но своих не увидела. Вероятно, Карл еще не добрался. Или остановился в другом конце большой парковки.

– Давайте купим билеты, – предложил Тейлор и застегнул кожанку. – Ну и ветер здесь. Вам не холодно, девчонки?

– Нет, – бодро сказала Стейси-Энн. Она была из всех самой элегантной, в полупрозрачной блузе с большим бантом на груди, в бежевом плаще, подпоясанном на талии. Она выглядела как белокурый ангел, но Тейлор смотрел на нее и видел почему-то вчерашний день и высокого мужчину с белыми волосами, который его сильно раздражал. Когда он спросил у Стейси, кто это был, та ответила: «Это же дядя Конни, Хэл. Сводный дядя. Хорошенький, верно?» А потом игриво рассмеялась.

Они собрались все вместе, вчетвером, и через машины пробрались в толпу. Там уже было проще. Толпа эта сколачивалась в быстро движущуюся очередь к двум лазурным домикам, которые были кассой. Вход стоил двенадцать долларов. Дети до трех лет проходили бесплатно. Инвалиды, участники военных действий с билетами на руках и пенсионеры платили восемь баксов. Тейлор отсчитал деньги и, когда очередь дошла до них, заплатил за всех, потому что было бы странно стоять в этой толкучке и собирать с девушек деньги.

– Ну зачем... – порозовела Стейси и жалко протянула в кулачке банкноты, свернутые трубочкой.

– Все нормально, – небрежно сказал Тейлор. – Пойдемте, поищем наших. Милли, можешь позвонить сестре?

В этом людском море было шумно. В луна-парк многие приехали издалека. Контингент был самым разным. Отдыхающих – тьма. И студенты, и школьники, и местные фермерские ребята, и их родители, которые с волнением водили младших детишек по аттракционам, а отцы косились только в сторону лотков с пивом. И какие-то ребята в белых футболках с надписями «Открытые сердца» на спинах – их носили кто просто так, а кто поверх водолазок, рубашек и даже курток, если футболки эти были огромными. Пожилая парочка лакомилась мороженым в вафельных стаканчиках. Ребятишки с воздушными шарами бегали между людей. Кругом пахло сахарной ватой, карамельным попкорном, сладким конским навозом, прелым сеном, песком, морем, солью, людским потом, железом в воздухе, напитавшемся дождем, и металлом от аттракционов. Грохотала громкая музыка. Карусели крутились так и этак, взмывали ввысь, кружились волчком, падали к земле и вздымались в небо. Над всем этим великолепием бессменным жутким оком простиралось чертово колесо, медленно ворочавшее круг за кругом. Люди подбегали к нему и садились в круглые кабинки без крыши, на сиденья с облезлыми железными поручнями. Луна-парк обрамляли с двух сторон комната страха и комната смеха с кривыми зеркалами. За ними был пустырь. Глаза у Конни бегали от одной карусели к другой. Она почувствовала себя впервые за эти дни веселой и живой. И рассмеялась, потянув Стейси-Энн за рукав куртки.

– Смотри, Стейси. Сталкивающиеся машинки! Прокатишься со мной?

– Не знаю, – с сомнением сказала она и посмотрела на Тейлора. Он был в паре шагов от них. – Может, не будем разделяться?

– Хорошо. – Конни подошла к ним с Милли. – Ребята. Хотите прокатиться на сталкивающихся машинках?

– Сондра, Карл, Ричи и Оливия подойдут к комнате страха минут через пять, – сказала Милли. – Давай позже.

– Ладно. – Конни мотнула головой. – Пошли, встретим их.

Но через пять минут ребят нигде не было. Не было и через десять. Милли развела руками, запахнув свою куртку.

– Сондра не берет телефон.

– Вот же черт, – ругнулся Тейлор. – Тут вообще связь плохо ловит.

– Так и будем здесь стоять? – спросила Конни. – Может, пойдем пока развлечемся? А объявятся, – позвонят.

– Да, логично. – Милли подставила руку, чтобы та дала пять. Конни посмотрела Милли в глаза.

«Ты занималась сексом с Хэлом, дорогуша. Я мыла за тобой ванную на втором этаже. Ты думала, я этого не замечу?»

Но она хлопнула по ее ладони, потому что знала: не время показывать все, что думаешь, когда можно придержать коней и потом сделать больнее и хуже. Она не сомневалась, что Милли заплатит за это, просто надо придумать, как и когда. А пока – держи пять, Милли Кэрриган.

«И я надеюсь, тебе понравилось скакать на моем дядюшке, чертова стерва».

Конни стало жарко, потом холодно. Ее охватил жуткий стыд вместе со страшной ревностью, и она, закусив губу, поскорее отвернулась. Да что с ней такое?

– Ты хотела на машинки, – напомнил Тейлор.

– М-м-м, – Конни поморщилась. – Что-то отпало все желание.

– Давайте пока просто пройдемся, – предложила Милли. – Посмотрим, что к чему.

И они пошли. Милли Кэрриган повела их за собой, совершенно не представляя, что, словно зачарованная, шла именно туда, куда идти было нельзя.

* * *

Хэл долго наблюдал за Джой и пришел к забавному выводу, что она по иронии была словно плохой копией Конни. Обе – похожей комплекции. Но Джой – худосочная, а не худая, и в этом разница такая же, как между шницелем на кости и просто собачьим мослом. У нее каштановые волосы, и у Конни каштановые волосы. Но у Конни они по-лисьи переливаются на свету, уложены самой природой локон к локону. Не такие пушистые, не такие проволочно-колючие, одним словом – мягкие, даже с виду как облако. Челка у Конни лежит вдоль скул до шеи. Хэл представлял себе, что отводит ее рукой от лица, и сгорал изнутри. Челка у Джой торчала, как вихор у утенка Дональда из мультиков Диснея. Со спины, возможно, он мог бы спутать их в сумерках, но потом сходство исчезало. Так же глупо было бы сравнивать овцу и косулю. Хэл не считал себя глупцом.

Он долго скучал напротив лотка «Открытых сердец», одного из двенадцати на этой ярмарке ужасов, где его трясло от одной только громко бухающей музыки. Она отдавалась вибрацией прямо в сердце, и Хэл чувствовал, что с ней пробуждается что-то темное и недоброе в его теле. Вместе с музыкой вибрировала почва под ногами. Работа десятков аттракционов и вопли людей раздражали. Все стонало, шумело, рычало, звенело, кричало, скрежетало. Кто-то блевал в кустах, переев сахарной ваты. Толстый белый бульдог мочился на провода надувного бассейна, где давление в камерах поддерживалось мощными насосами. По бассейну, как хомяки в пузырях, бегали дети и те, кто был легче ста десяти фунтов. Молодежь пила коктейли и пиво на пляже, они собирались на каменисто-песчаной отмели. Запускали фейерверки, гаснущие на подлете к небу, и плоские ракетницы, шлепавшие по волнам. Ребята хохотали каждый раз, как залпы хлопали в воздухе, оставляя струйки дыма. Хэл знал, что эти суки будут совокупляться на песке после того, как грязный луна-парк прекратит работать. Как жалко, что он должен будет уехать до этого. Он хотел бы выместить на них свою злость, накипевшую в потяжелевших мышцах рук. Вместо этого сидел на скамейке напротив Джой и безразлично наблюдал за ней и другими ребятами из «Сердец». Джой сначала кокетничала с ним. Затем просто отвлекалась, чтобы помахать раз-другой друзьям и знакомым. Когда спустя два часа после обеда, который состоял из стаканчика с лимонадом и пластиковой на вкус сосиски с крахмальной морковью, ее захлестнула работа и обступили покупатели, она потеряла Хэла из виду. Стоял рядом – и вдруг пропал, будто его не было.

Хэл устремился восточнее маяка и вытер рот рукавом куртки. В основании его затылка поселилась какая-то тварь. Она иглой впилась в его мозг, постоянно сверлила там, шептала: «Она не приедет. Не надейся. Мало ли что ты услышал в том доме. Может, у них поменялись планы. А если она приедет, как ты найдешь ее? Здесь, в этом муравейнике?»

Хэл обычно старался не посещать такие места. Он не любил большое скопление людей и сейчас набычился. Любой, кто попадался на его пути, стремился оттуда убраться. Хэл казался проблемой. Люди избегали проблем.

Он бродил по луна-парку без особой цели сорок минут или больше. Уже вечерело. А что, если эти сосунки вообще передумали сюда ехать? У Хэла стала мокрой спина, когда он об этом подумал, но вдруг уловил мелькание знакомых лиц в толпе. У него была хорошая память, и он мог узнать человека, даже единожды взглянув на фото. Он безошибочно выделил четверку возле огромной «Ладьи Одина» в духе викингов, раскачивавшейся по принципу маятника взад и вперед. Хэл воспрял духом. Если они здесь, значит, где-то неподалеку может быть и Конни.

Двое уткнулись в телефоны. Еще двое отошли в сторону и, кажется, ругались. Хэл покосился на них. Он знал, что его запросто узнают даже те, кто не обладал фотографической памятью, потому что он был, черт возьми, слишком приметным. Хэл пошарил взглядом по толпе и выудил из нее несколько человек в масках. Затем склонил набок голову и что-то обдумал.

Ларек с масками, светящимися флуоресцентными палочками, трещотками, флажками с надписью «Луна-парк Мыса Мэй», шутихами и пистонами нашелся сразу. Хэл не раздумывая купил одну из масок и молча надел ее на лицо. Мир сразу стал тесным и темным. Это была очень плотная, черная тканевая маска палача с каплевидными прорезями для глаз, острым колпаком, заломленным на затылок, и красным вышитым крестом во лбу. Хэл отошел в сторону и вывернул свою черную куртку наизнанку. С изнанки она была темно-синей, в толкучке швы были незаметны. Края маски спускались ему на грудь, прикрывая часть рубашки. Хэл наглухо застегнулся и побрел вперед. Как ни странно, толпа перестала шарахаться и приняла его легче. Он спрятал лицо и стал невидимкой.

Хэл пошел прямо к ребятам и остановился недалеко от тех, что ссорились. Он сунул руки в карманы и разглядывал афишу «Предсказаний мадам Зофрины», хорошенько прислушиваясь.

– Ты думал, я не узнаю? – с упреком спросила девушка, которую Хэл хорошо помнил. Смуглая, с андеркатом, подруга Констанс. Она нравилась ему больше остальных приговоренных к смерти. Он с самого начала знал, что убьет ее быстро и не мучительно, раз уж должен. – Ты думал, не пойму?

– Это было только один раз, господи.

– Поцелуй – да. Но дальше – нет. Ты не один раз предпочел ее мне, Ричард. Не один раз уступил ей, а не мне. Не один раз решил, что ей должно быть удобнее...

– О чем ты говоришь, только подумай, – сказал парень и убрал руки в карманы.

До этого они лежали у девушки на плечах, и Хэлу за девушку стало вдруг до рези в собственной груди больно.

Хэл с сожалением опустил взгляд к золотым буквам афиши, пляшущим на фиолетовом фоне. Он хорошо знал, что все это значит. Это значит, девчонке попался кобель, а она его поймала с поличным. Была измена, но не только плотская, скорее всего. Изменить в мыслях порой даже страшнее, чем просто переспать. Он грезил о другой. Заботился, но не о той, о ком должен был. Хэл вздохнул и прищурился. Он слушал дальше, но мысленно с методичностью патрульного инспектора уже выписал ему штрафной талон.

– Ты не спускаешь с нее глаз столько дней, сколько мы здесь, – горько сказала девушка. – Рич, зачем ты так со мной поступаешь? Ну, просто ответь мне. Если ты что-то решил иначе...

– Как меня бесит, что ты придумала всю эту хрень, Ливи.

«Оливия. Ах да».

– Мне было плохо! Я так тяжело переболела два месяца назад, Рич, ты же знаешь! А теперь у меня снова болит горло. Потому что она открыла настежь окно в...

– Черт подери! – яростно перебил Ричи. – Дело не в тупом горле, а в том, что ты – ревнивая истеричка. Ты это знаешь, я это знаю, теперь все вокруг это знают! – и он широко обвел руками толпу. Всем было плевать на их разборки, никто даже головы не повернул. – Карл сказал тебе о том глупом поцелуе, и у тебя сорвало крышу. Ты не смогла продержаться с ней час в одной машине и нагрубила Сондре, а хочешь скажу почему?

– Ты меня не слышишь!

– Потому что завидуешь ей! – верно, ссорились они уже долго, и Хэл попал под финал разборок. Он заметил, что Оливия отшатнулась от этих слов, как от пощечины. – Да, крошка, завидуешь! Ее манере держаться. Ее улыбке. Походке. Сиськам. Смазливому личику. Всему. Ты завидуешь, потому что сама не умеешь быть такой.

– Какой? Шлюхой?

Хэл довольно проглотил это слово. Оно было как красный флажок для бегуна, который готовился начать марафон.

– Сондрой.

Ричард резко развернулся и пошел прочь. Его долговязая фигура быстро затерялась в толпе, он исчез между палаток и надувных платформ «Джунгли» и «Цирк», где на батутах увлеченно прыгали дети. Оливия заломила руки, окликнула по имени, но Ричард не остановился. Он просто ушел, но Хэл знал, что так уходят те, кто думает: вот сейчас за ними побегут вслед.

Оливия замешкалась и расплакалась, прижав ладонь ко рту, затем спрятала лицо совсем, чтобы никто не видел этого. Она притерлась к палатке с мороженым и газировкой, вжав голову в плечи. Все, чего хотелось Хэлу, когда он смотрел на нее, – убивать.

Он равнодушно взглянул на двух других. Они делали вид, будто им все равно, а может, им действительно было плевать. Они устроились за деревянным столиком и ждали конца ссоры, не глядя на пару. Сондре Хэл моментально припечатал: «типичная шлюха». Эффектная, как бенгальский огонек. Прогорит так же быстро. И Хэл ускорит этот процесс, но не сегодня.

Он опустил плечи, исподлобья взглянул в полумрак шатров и тентов и шагнул туда, как в другой мир. Мир, который был ему по вкусу. Яркий и дружелюбный, манкий, как конфетная обертка, луна-парк остался позади. Шум толпы стал ровным гулом, а он сам – совсем не Хэлом Оуэном. Надев перчатки и маску – ту, что предложил ему Хэллоуин на этот раз, – он стал тем, кем его шепотом прозвали в здешних краях и в городах подальше от Мыса Мэй и Смирны. Имя не говорили в газетах, по телевидению, в официальных новостных сводках. Его преступления приписывали другим, расследовали, но концов найти не могли и порой делали вид, что люди пропадают без вести просто так, а не прячутся в чьих-то чемоданах, наподобие того, что лежал сейчас в багажнике его «Плимута». Но кто-то из местных понимал, что дело нечисто, и в своих тихих сплетнях и пересудах убийце дала особое имя девочка, выжившая семь лет назад в кровавой резне. Сначала это имя всех позабавило, потом встревожило, затем дьявольски перепугало.

Он был для них Мистер Буги.

Мистер Буги словно растворился в тенях. Несмотря на свой рост и внушительные размеры, он скользил между людей, никого не задевая, никому не бросаясь в глаза. Парадоксально. В полутьме лотков и торцом поставленных аттракционов был свой мир. Так сказать, закулисье. Здесь люди курили, смеялись, торопились на работу, закусывали на ходу, пытались срезать путь к пляжу, бросали под ноги бутылки и банки из-под пива, коктейлей и энергетиков. Здесь ходили разнорабочие, билетеры, усталые тусклые ребята, которые обслуживали яркий мир луна-парка. Долговязый Ричард плелся впереди против течения. Он шел к пляжу, очевидно, подышать воздухом после ссоры. Посмотреть на океан.

Чертов неженка.

Хэл на ходу заметил моток тонкой лески на ящиках, поставленных шаткой башней, и прихватил его с собой, когда никто не смотрел. Он ускорил шаг. Роста они с Ричи были примерно одного, это облегчало задачу. Когда людей стало мало, а потом они и вовсе затерялись в этом коридоре из полотняных стен и лотков, постоянно куда-то сворачивая, Хэл догнал Ричарда.

Ричи оставалось сделать шага два или три до каменистой насыпи, чтобы спуститься на берег по парапету. Но Хэл накинул ему на шею леску и затянул.

Вот так Ричард не смог закричать.

Хэл прижал его спиной к своей мощной груди. Спина у Ричи была костлявой, руки – слабыми. Самец, забегавшийся между двух девчонок, ну надо же – даже не способен врезать ему! Слабак, трус, сопляк. Хэл ухмыльнулся и ударил его кулаком под дых, затем – в кадык. Ричи захрипел, когда кадык сложился в горле, как проглоченный свисток. Парень дергался уже в конвульсиях. Хэл затянул на узел леску, так, что шею Ричи порезало до крови. Потом Хэл напряг руки. Он уволок Ричарда глубже в палаточный лабиринт. Где-то там, за яркой, цветастой, грязной и пыльной оранжево-розовой стеной прыгали и визжали дети. Ричи хрипел и бил кулаком по толстому надувному батуту, но никто не услышал этих ударов. Хэл убил Ричарда меньше чем за две минуты, и единственное, что сделал этот засранец, – обмочился при удушении. Хэл скривился под маской палача и прижал к себе тело с выпученными глазами и вываленным языком.

Дело было за малым. Но Хэл был в этом вопросе мастер. Ему предстояло спрятать труп. Немедленно.

Глава десятая

Чертово колесо

Когда Конни увидела белую голову Хэла, ей почудилось, она спит и грезит наяву. Среди толпы, высокий и простой, в своей черной элегантной куртке с синим воротником-стойкой и в красной рубашке под ней он выглядел удивительно хорошо. На нем отдыхал глаз среди пестрого многообразия людей.

Конни не знала, что Хэл успел спрятать тело Ричарда под каменный парапет, затолкав его между основанием плит и спрессованным песком так хорошо, что черта с два бы кто-то догадался туда заглянуть, а потом снял перчатки и маску, убрал их в карман джинсов, а куртку вывернул обратно и нашел ее, Констанс, среди незнакомых лиц. Хэл посчитал, что убийство Ричарда принесло ему немного удачи.

Милли ела соленый попкорн. Стейси-Энн отлучилась в уборную. Чтобы туда попасть, пришлось отстоять очередь. Тейлор и Конни только что вышли с русских горок. У обоих был немного бешеный вид; Тейлор со смехом придержал Конни за плечо и немного его сжал:

– Тебя не укачало?

– Что за глупости, – сказала она и проследила за Хэлом.

Он ее не видел и шел себе сквозь толпу. Конни растерянно проводила его взглядом. В груди стало тесно.

Это странное сожаление об упущенной возможности. А чего она хотела? Позвонить ему? Догнать его? Тронуть за плечо и улыбнуться? Странно, что он здесь появился: они будто ходили теперь одними дорогами. Ей казалось, за последние дни его стало слишком много в ее жизни, но она не жаловалась, а если видела в этом непонятную закономерность, предпочитала все спускать на тормозах. Но Хэл ее просто не заметил и растворился в толпе. Только мелькнул его белый затылок.

Конни извинилась и сначала подумала последовать за ним, но Тейлор взял ее за запястье.

– Не теряйся! – предупредил он. – Людей стало слишком много. Милли, не смогла дозвониться до наших?

– Нет, – скривилась она. – Знаете, мне надоело быть для них нянькой. Давайте еще куда-нибудь сходим?

– Предлагаю комнату страха, – отреагировал Тейлор и с улыбкой обнял Конни и подоспевшую Стейси-Энн за плечи. – Как вам такая мысль?

– Что за комната? – игриво спросила Стейси.

– Двухэтажный дом с рельсами внутри, – пояснила Милли. – Садишься в парные вагонетки. Там все затянуто паутиной, в потайных ходах и коридорах спрятаны механические фигуры всяких страшилок...

– Мумии, оборотни, болотное чудище, вампиры! Выскакивают на тебя и пытаются напугать, но, вообще-то, это выглядит даже смешно, – продолжил Тейлор. – Ну? Пойдем?

Он опустил взгляд на Конни. Она смотрела вперед невидящим, блестящим взором, и Тейлор проследил за ним. Она сверлила глазами тир.

– Земля вызывает Конни, – сказала Миллисента и легонько толкнула ее кулаком в плечо. – Ты в порядке?

– Э-э-э, да, – солгала она и кивнула на сетчатую стену с привязанными к ней призовыми игрушками. – Симпатичные там мишки.

– Даже не думай разорять их, – закатила глаза Стейси.

Тейлор пожал плечами и пошел к тиру, сунув в карманы руки.

– А я попробую выиграть одного, – сказал он громко. – Смотри-ка!

Милли и Стейси-Энн пошли следом. Конни слабо махнула им рукой и присела на высокую скамейку возле деревянного стола, за которым можно было перекусить хот-догом с кислой капустой или пончиком. Тейлор отдал пятерку кудрявому темнокожему парнишке. Тот насыпал пулек в его винтовку и запустил призовую карусель. Тир засверкал, заиграл музыкой. Тейлор с улыбкой обернулся на Конни, и она снова помахала друзьям, неохотно наблюдая за стрельбой.

В первый раз у него ничего не вышло. Конни думала, Тей сдастся, но он отдал еще пять баксов.

Кажется, он там надолго застрял.

Коротко вздохнув, она обняла себя за талию и спрятала в складках плаща озябшие руки.

– А он упрямый, – спокойно сказал очень знакомый голос за ее спиной. – Этот твой Тайлер.

– Тейлор, – медленно улыбнулась Конни. Совершенно искренно и радостно, как самому доброму другу. – Он не мой.

Хэл сел рядом с ней и в ответ кротко поднял уголки губ. Вскинул брови. У него в руках была банка содовой, уже открытая.

– Что сидишь здесь одна?

– Смотрю, как он пытается выиграть медведя.

– И как?

– Пока безуспешно. Просадил уже десятку.

Сердце билось быстро и гулко. Конни поджала губы, суетливо посмотрела себе под ноги. Она смущалась и нервничала. Хэлу это понравилось.

– Он у вас в компании что, альфа-самец? – спросил Хэл и нежно толкнул Конни плечом. – Самый популярный мальчик в колледже или типа того?

Она усмехнулась, убрала волосы за уши. Ему открылся ее ровный мягкий профиль. Он старался не всматриваться, не запоминать, не любоваться, слишком уж боялся разбередить больное. Всколыхнуть то, чего касаться не хотел. Одно дело просто увидеть ее. Ничего страшного в этом нет. Казалось бы. В любом случае он приехал сюда не только ради этого, но обманываться поздно – Конни ему нравится.

– Да, – ровно сказала Конни. – Наш местный красавчик, все от него тащатся. Это в порядке вещей, не обращай внимания.

– От него? – Хэл поморщился и предложил ей содовой. – Никогда бы не подумал. За столько лет, сколько я уже нигде не учился, стандарты качества так упали.

– Да ну? – улыбнулась Конни и взяла лимонад. От мысли, что он пил из той же банки и касался ее губами, цепенели руки. Это был почти что поцелуй...

Хэл смотрел, как она пьет и как при каждом глотке под кожей движется ее горло. Он небрежно смахнул с ее плеча пылинку, критическим взглядом окинул плащ, словно пытался определить, не замерзнет ли Конни.

– Он в колледже главный по женской части. Так что зря ты списываешь его со счетов, – хитро сказала она и отпила еще.

– Вот еще, – хмыкнул Хэл и широко улыбнулся Конни в ответ, как он один умел: небрежно и расслабленно. У нее по спине пробежали мурашки.

Тейлор выбил почти все мишени, но пара последних сорвалась. Он отдал еще пятерку. Его охватил азарт, девчонок, наблюдавших за стрельбой, – тоже.

– Тыковка, поверь. Я знаю, о чем говорю. Мальчик мужчине не конкурент, а помощник. Ну, посмотри на него. – Он говорил, словно шутил.

Тейлор снял кожанку и остался в одной футболке; на его мускулистые жилистые руки легли лиловые тени от фонариков. Милли была справа, Стейси слева. Обе подначивали его. В голос спорили, промажет он или нет. Тейлор посмеивался, потом вскинул автоматическую винтовку на предплечье. Конни закусила губу, наблюдая, как он целится в движущуюся мишень. А затем попадает в нее. Во вторую. В третью...

– У-у-у, какой меткий ковбой, – ухмыльнулся Хэл. – И взгляни-ка, он даже снял куртку. Наверное, чтоб она ему не мешалась.

– Перестань издеваться!

– Нет, что ты. Он настроен очень серьезно. Ты в курсе, что это представление – для тебя?

Он кротко взглянул на Конни: у нее обожгло горло. Она покачала головой, хотя знала это и без Хэла. Его синие глаза стали цвета мокрого неба перед штормом. За плечами вертелись золотые и розовые огни каруселей. На белые волосы Хэла тоже падал золотой и розовый свет.

– Детка, тебе нужно быть поласковее. Парень старается, выигрывает для тебя... что там? Плюшевый медведь?

Тейлор разразился воплем, Милли тоже крикнула «юху!» громко и протяжно, подняв вверх руки. Он взял большого белого мишку с газовым бантом на шее. Девушки ждали, кому достанется приз, и шутили, кто уйдет с трофеем. Тейлор Роурк обернулся на Констанс и застыл.

Рядом с ней сидел тот мужчина.

Белобрысый. Здоровый, как бык. Он подвозил ее до дома; тот самый ее странный недородственник, чужак с издевательской улыбкой. Тейлору показалось, он видит его насквозь.

– Он бы подошел к нам вот прямо сейчас, – тихо сказал Хэл, не спуская глаз с Тейлора. – Но проблема мальчика в том, детка, что я уже занял место. И все, на что хватает его удали, – прожечь во мне дырку взглядом.

Стейси взяла Тейлора под одну руку, Милли – под другую. Милли что-то сказала ему на ухо и дернула за собой. Хэл встретился с ней взглядом на короткое мгновение. Она прижалась к плечу Тейлора, Хэлу показалось – испуганно, и в ответ он только хищно ухмыльнулся. Обе девушки повели Роурка в сторону комнаты страха, и он поддался, лишь раз тревожно оглянувшись на Констанс Мун. Хэл с вежливой улыбкой деликатно помахал ему рукой.

«Пока-пока, пацан: держи покрепче своего плюшевого мишку».

– А ты не хочешь пострелять по мишеням? – вдруг спросила Конни.

Хэл покосился на нее. Мягко проворковал:

– Я бы с радостью, детка, но твой дядя в стрельбе не мастер.

– Тогда, – она встала со скамьи и взяла Хэла за руку, – я что-нибудь выиграю тебе на память и заодно научу попадать в цель.

– Звучит очень интересно, – скучающе вздохнул Хэл. – Но, может, я просто понаблюдаю за тобой отсюда?

– Ну пожалуйста... – она уперлась подошвами ботинок в асфальт и снова потянула Хэла за рукав его куртки. – Мне будет скучно одной.

Он с неохотой встал, вырос над Конни и снисходительно посмотрел на нее сверху вниз.

– Не больше одного раза, – сказал он. – И учиться я не буду.

– Поставил мне условие?

– Вовсе нет, дорогая. Просто к чему? – Хэл подошел к тиру и скучающе облокотился о стойку. Конни с энтузиазмом приподняла черную пневматическую винтовку на шнуре. – А она не тяжелая?

– Я привыкла стрелять на весу, – сказала она и широко улыбнулась, вскинув винтовку к лицу и прижавшись плечом к прикладу. – Погоди, немного неудобно. Ну-ка...

– Добрый вечер, – откуда-то сбоку, из узкого местечка между палатками, вывернул кудрявый темнокожий мальчик и шустро рассмотрел обоих. – Хотите пострелять, мистер?

Белый мужик проблемного вида был похож на тех, кто садится вечером за стол и требует от жены бифштекс с кровью, иначе сожрет ее и не подавится. И молоденькая пассия при нем, восторженная и влюбленная. Она с широченной улыбкой метила в неработающие мишени и живо объясняла мужику, как правильно целиться. Кажется, он не слушал.

– Я – нет. Моя спутница хочет.

Хэл запустил руку за пазуху куртки, достал оттуда кожаный кошелек и раскрыл его. Он был к Конни так близко, что она случайно увидела, какую карточку Хэл вставил под пластиковое окошко. Это была черно-белая фотография уже немолодой женщины со светлыми кудрями. Конни подумала: должно быть, это его мама, и попыталась вспомнить, как Гвенет выглядела на свадебном снимке, но не смогла.

– Тогда с вас пять долларов, сэр.

– Сколько выстрелов?

– Двадцать один.

Конни улыбнулась. Она могла поклясться, что Тейлор, Карл, Ричи или кто угодно из ее знакомых парней не уточнил бы так обстоятельно детали стрельбы в тире. Им бы в голову это не пришло. Хэл продолжал дотошно выяснять:

– И сколько же раз нужно попасть в цель, чтобы выиграть большую игрушку?

Он взглянул на сетку, к которой прозрачными скобами были пристегнуты огромные медведи с бантами, мягкие панды, два плюшевых белых тигра и динозавр. Внизу были уже призы помельче, а дальше – брелоки, флажки и прочая ерунда.

– Призовой сектор – двадцать один выстрел, – сказал мальчик и неприятно улыбнулся. – Но попадают нечасто.

– Парень только что забрал у вас мишку, – заметил Хэл.

Конни прыснула со смеху. Хэл был чертовски серьезен.

– Это не так часто случается, – заявил мальчик. – С одной игры нужно попасть во все мишени вот отсюда. И он оставил у нас пятнадцать баксов, пока не навострился сбивать вот их.

Он указал на крохотные фигурки животных, которые были прикручены к металлической карусели.

– Это сложно, Конни, – предупредил Хэл и внимательно посмотрел на нее, склонившись ниже, к самому виску. На своей коже она чувствовала его ровное дыхание. У нее вспотели руки.

– Все равно попробую, – смело сказала она.

– Тогда хорошо.

Он заплатил пять долларов с многозначительным видом. Конни посмотрела себе под ноги и увидела подставку. Она наступила на нее и заметила, что Хэл улыбнулся.

Констанс поставила на ширину плеч ноги, бедра направила к мишени и немного перенесла вас на левую ступню. Она немного прогнулась в талии и вскинула винтовку, положив под нее левую руку.

– Ты так уверенно стоишь, совсем как профи, детка, – заметил Хэл. Конни улыбнулась.

– Перестань меня смешить.

– Что? Я не смеялся.

Конни положила на «щеку» приклада голову и отвела в сторону правый локоть. В расстегнутом плаще она выглядела как героиня вестерна, с винтовкой встретившая на своей земле бандитов.

– Включай тир, или что там нужно сделать, парень, – сказала она мальчику.

Он так и сделал, нырнув рукой под стойку, а потом отошел в сторону. Ему нестерпимо хотелось курить, и он ждал, когда девчонка вдоволь порисуется перед своим хахалем. Ничего особенного от ее бравады он не ожидал.

Зверушки на металлических ложечках задвигались вверх-вниз, будто катаясь на волнах. Некоторые начали кружиться, как на карусели. Конни навела прицел на сложную мишень: жирафа размером с указательный палец, но с шеей такой длинной, что попасть предстояло в его крохотное тельце.

Щелк!

Пулька под давлением газа стремительно выстрелила, жираф упал. Мальчик скривил большой рот с выступающей нижней губой. Неплохо, неплохо.

– Один, – прокомментировал Хэл.

Конни перевела прицел. Щелк! Упал носорог.

– Два.

– Ты устанешь считать вслух, – усмехнулась она и повела дулом по мишеням.

Конни вошла в темп движения пластиковых целей и отстреливала их, словно перед ней поставили не мелочовку на расстоянии восемнадцати футов, а здоровенные пивные бутылки. Она уложила девятнадцать целей за полторы минуты, мешкая лишь когда приходилось переводить прицел с одного ряда на другой. Мальчик присвистнул.

– Я бы на вашем месте не ссорился с ней, мистер, – в шутку сказал он.

– Я и не планировал, – ровно ответил Хэл и поставил обе ладони по разные стороны от Конни, уперев их в стол. – Двадцать. Что, тыковка, призовой выстрел?

– Да. – Конни порозовела, чуть опустив винтовку. Она чувствовала Хэла так близко, что он почти давил ей на спину своей массой, хотя даже не касался ее. – Но я хочу повысить ставки.

– Правда? Я не против, почему нет.

– Ты же не верил, что я умею стрелять. – Конни сказала это с укором. Хэл вздохнул.

– Каюсь, тыковка, не разглядел в тебе Тома Хорна^[1].

Конни улыбнулась и немного переставила ноги, якобы чтобы размяться. На деле – немного сбросить смущение и ледяной пот, который прошиб спину.

– Если я ухлопаю последнюю мишень, что мне за это будет? – смело спросила она.

Хэл низко навис над ней и почти коснулся плеча подбородком. Он чувствовал, как она напряжена, и знал отчего. Но если раньше он включил бы весь свой набор обаяния, чтобы эта куколка оказалась с ним в постели с накинутым на шею ремнем, сейчас он хотел совсем другого.

«Не поддавайся мне, Конни. Молю Господом и всеми ангелами, не поддавайся. Беги от меня».

– Я сделаю все, что ты хочешь, – сказал он, даже не сообразив, что именно она может захотеть. Потом было уже поздно брать слова назад. И он не собирался этого делать. Мужчина всегда держит слово. Так его учила матушка. – Как тебе такой расклад?

Хэл положил ладонь ей на ребра. Он не хотел, чтобы Конни выиграла. Это значило бы, что она может не оставить ему шансов. Если она будет обороняться и сумеет взять в руки пистолет, когда он вломится к ней в дом убивать этих ублюдков, кто знает, чем это обернется.

Но другой частью души Хэл жаждал, чтобы его девочка попала. Он хотел гордиться ею.

Конни тверже взяла винтовку и без колебаний выстрелила. Хэл всмотрелся в мишень.

– Ха-ха! – торжествующе вскричала Конни и положила оружие на стол. – Что я говорила?

Кудрявый мальчик покачал головой и кисло нырнул под стойку. Конни уже рассматривала свои трофеи.

– Детка, я удивлен, – только и сказал Хэл.

Конни сощурилась и кивнула на дорогой сектор.

– Вон того белого тигра давай. Я выиграла его для тебя, Хэл! Чтобы помнил, что я умею. Иди-ка сюда, полосатый.

Мальчишка с трудом снял огромного тигра с голубыми глазами. Конни, очень довольная, перетащила его через стойку и вручила оторопевшему Хэлу. У него порозовели щеки и уши.

– Что ты стоишь? – рассмеялась она. – Держи, он тяжелый.

– Обычно на свиданиях мужчина дарит подарки, – тихо сказал Хэл и взял тигра под мышки. – Пойдем, тыковка.

Улыбка сползла с губ Конни. Все, что она хотела спросить – свидание ли это?! Но не стала.

* * *

Конни подвела его к билетной кассе и встала в очередь. Она держала Хэла за руку и смотрела снизу вверх на огромную конструкцию, зловеще выросшую на пустыре.

– Тысячу лет не каталась на чертовом колесе! – болтала она от самого тира. От радостного возбуждения у нее блестели глаза. – Даже не помню, когда в последний раз... наверное, мне было тринадцать или около того.

Тут-то Хэл и понял, что угодил в ловушку. Отвертеться бы не вышло. Он обещал, а обещания нужно выполнять. Конни уверенно привела его к кассам, и говорить ей, что он до полусмерти боится высоты, было уже бессмысленно. Хэл сглотнул и медленным взглядом окинул все чертово колесо, от стальных опор с белой облупленной краской до поскрипывающих открытых кабинок, которые медленно ползли к платформе, к длинной человеческой очереди. Люди на ходу садились в эти кабинки и пускались в один оборот монструозного сооружения, чтобы полюбоваться красотами Мыса Мэй.

У Хэла от страха подкосило колени, а в горле пересохло. Как во сне, он двигался все ближе к кассовому окошку, внешне ничем не показывая, что испуган до оцепенения. Но точно так же чувствовал себя, когда должен был спрятать наверху моста, в расщелине между колонной и дорожным полотном, тело соседской девушки, Лизы Коннорс. Он шаг за шагом, цепляясь за обломки бетонных плит и торчащую наружу арматуру, затолкал понадежнее сумку с мертвой Лизой, подумав, что она даже после своей смерти приносит ему неудобства.

Сейчас – та же дрожь под коленями, та же горечь на языке. Конни дернула его за рукав. Он сделал вид, что все о’кей, и взглянул на нее.

– Я никогда не видела залив с такой высоты, – сказала она. – А ты?

– Тоже.

Хэл соврал. Он давным-давно поднимался на маяк. Вместе с другой девушкой. Хейли Флорес. Он хорошо помнил тот солнечный теплый день. И как сейчас помнил прикосновение к ее волосам. Хейли Флорес с темным каре и голубыми глазами и улыбкой, которая давала очень много надежд ему в семнадцать, поднялась вместе с ним и так же цеплялась за его руку. И вот опять привет из прошлого.

Девушка. Мыс Мэй. Высота.

Хэла это встревожило даже больше, чем катание на чертовом колесе. Он как сомнамбула подошел к окошку кассы и молча заплатил за два билета.

– Ты в порядке? – Кажется, Конни что-то заметила.

Хэл покачал головой.

– Не беспокойся, тыковка, все в порядке. Проверяю билеты. Ну что, пойдем?

Оставаться внешне спокойным, когда тебе очень-очень страшно, почти невыносимо. Хэл не хотел туда идти, но шел сам, добровольно, и вел Конни следом. Потом они встали в другую очередь, тех, кто хотел кататься. Детишки перед ними верещали от страха и восторга, какая-то парочка самозабвенно целовалась. У Хэла уже рука затекла мять дурацкого плюшевого тигра.

Конни рассказывала, как они с родителями ездили вот в точно такой же луна-парк, когда ей было тринадцать, и несколькими годами до того – тоже. Возможно, предположила она, это один и тот же луна-парк, колесящий по всему побережью. Просто теперь пришла очередь Мыса Мэй. Хэл молча кивал и соглашался. Затем их запустили за массивную заградительную цепь. Юноша, который надрывал билеты, мельком скользнул взглядом по Хэлу и Констанс и уныло сказал: «Проходите». Вблизи, когда Хэл поднялся на платформу, чертово колесо стало еще страшнее. Обод с кабинками казался хрупким и тонким, особенно в сравнении с тяжелым центральным валом, к которому крепились спицы. У Хэла замирало сердце, когда он думал, что должен довериться этому старому ржавому монстру. Пневмоподушки и приводы, шины, вращавшие колесо и затянутые на обыкновенные, только большие, гайки и болты, заставили Хэла ужаснуться. Он не настолько надеялся на торжество человеческого ума, чтобы добровольно сесть в эту адскую кибитку.

Впереди люди легко заскочили в кабинку. Следом была их с Конни очередь. И когда кабинка медленно спустилась к платформе, Конни опустилась на пластиковую скамейку первой. А Хэлу было некуда деваться, и он неуклюже зашел следом.

Колесо начало восхождение на высоту. Конни оперлась о поручень и счастливо заулыбалась.

– О Хэл, – сказала она очень трогательно, – это так здорово! Спасибо, что согласился меня прокатить.

– Пожалуйста, детка. Пристегнись, – хрипло сказал Хэл и завозился со своим ремнем безопасности.

Руки у него были ледяными. Под курткой он весь взмок. Колесо скрипело на все лады, издевательски неторопливо взбираясь вверх, один фут за другим. Земля проплыла под самым круглым боком кабинки. Затем Хэл увидел сверху кроны – сначала невысоких деревьев, и его опять бросило в пот. Он щелкнул замком ремня, потянулся к Конни и быстро пристегнул ее. Тигра положил рядом с ней.

– Здесь так красиво, – Конни улыбнулась, глядя на вид. – Смотри-смотри, какой океан! Весь черный, и только барашки волн белые.

Он молчал. Конни подвинулась ближе к поручню и облокотилась о холодный металл.

– Дивный залив, – проронила она. Колесо поднималось все выше и выше. Хэл старался дышать медленнее, но в глазах его была поволока от испуга, а взгляд был измученным. Увы, Конни на него не смотрела. Она была увлечена мысом. – Все в огнях. По ту сторону побережья – тоже свет, но слабый. Вода такая спокойная. Кажется, что это звезды отражаются в ней, а не огни с берега.

– Да, это эффектно выглядит, – бросил Хэл.

Конни обернулась. Удивленно вскинула брови. Хэл продолжал сидеть ровно в центре кабинки на пластиковом жестком кресле, пристегнутый ремнем безопасности. Ремень был таким хлипким, а карабин казался настолько ненадежным, что Конни едва не сказала – безопаснее просто перепрыгнуть поручни. Но не посмела смеяться над Хэлом, потому что заметила, с каким отчаянием он вцепился в ручки сиденья. У него побелели пальцы, лицо стало словно восковым. Еще немного усилий, и он скрутил бы сталь в узел. Он не показывал ничем своего немого испуга. Но Конни все заметила. И когда Хэл взглянул на нее, он это понял и побелел еще больше.

Конни с сожалением склонила на плечо голову. Темно-рыжие волосы, завитые в локоны, раскрутились, растрепались от ветра. Здесь он был порывистым и холодным, качал открытую кабину. Шестерни тихо стонали, с железным скрипом работали тяжелые валы. Кабинка ползла все выше и выше, чтобы добраться до зенита и замереть там, пока не перевалит отметку и не двинется вниз.

Конни закусила губу.

– Все в порядке, – непроницаемым тоном сказал Хэл, стараясь не сжиматься от ужаса. – Вид действительно хорош.

Конни промолчала и придвинулась к нему. Затем с укором коснулась колена. Хэл весь напрягся, быстро взглянул на ее руку, а потом посмотрел в глаза. Конни, наивная душа, кажется, не знала, как на него влияет. Или знала и догадывалась, но предпочитала показывать совсем другое.

– Почему ты пошел сюда, если боишься высоты? – с сочувствием спросила она.

Хэл поджал губы. Он не собирался говорить о том, чего боялся. Но Конни ждала ответа. Пришлось сделать голос небрежным и сказать:

– Я не боюсь. И это было твое желание. Забыла?

– Я не забыла, но ты мог бы и сказать правду. Мы не чужие друг другу люди. Я могла бы понять. – Она помолчала. Хэл отвернулся, сощурившись. – Знаешь, если смотреть на горизонт, будет легче. Я уверена, легче.

Она хотела отвлечь Хэла, пока колесо не перевалит через зенит, а там спуск будет быстрым. Во всяком случае, быстрее, чем подъем.

Высокий рост Хэла сыграл с ним плохую шутку. Он не мог позволить себе сгорбиться хотя бы из-за гордости, хотя, будь его воля – лег бы на пол калачиком и не шевелился, пока проклятое колесо не опустится к самой земле. Облизнув пересохшие от страха губы, он посмотрел не на горизонт, а себе за плечо, вниз. Высота была головокружительной. У Хэла дрогнули руки. Он представил, как вся эта шаткая старая конструкция разваливается на части, как сыпятся катушки и пневматические шины. Все это так ненадежно!

Сильный ветер трепал волосы Конни. Она отвела их назад и широко улыбнулась Хэлу, бесстрашно глядя на залив.

– Если будешь смотреть туда, может, отвлечешься, – повторила она и села еще ближе. Теперь она могла бы коснуться его плеча своим, если бы пошевелилась. – Главное – не вниз. Обычная ошибка всех, кто боится высоты.

– Я не боюсь, – холодно сказал Хэл.

«И я не все», – добавил он про себя. Конни пожала плечами.

– В этом нет ничего страшного. Все чего-то боятся. Это даже мило.

– Говорю же, это не так!

Конни шутливо погрозила ему пальцем, совсем как ребенку. Хэл замолчал. Он почему-то подумал, что она видит его насквозь.

– Лгать нехорошо, – сказала Конни и с прищуром отстегнула свой карабин. Хэл расширил глаза.

– Конни, что ты делаешь?

– А ты разве не видишь?

Она сама не знала, что ей руководило. Раньше она никогда бы так не поступила, но Хэл был очень упрям, а она вспомнила Милли и ванную комнату – и ей вдруг стало страшно. Она подумала: что будет, если так и останется для него девушкой из Смирны, одной из тех призраков в его жизни, который пройдет по ней незаметно и так же незаметно исчезнет? Хватит ли ей этого? Нет. Впервые в жизни Конни поняла, зачем люди делают что-то глупое, что-то безумное ради тех, чьим сердцем хотят завладеть.

И она встала, выпрямилась и уперлась в поручни руками, с восторгом подумав, что теперь кажется, что она парит, словно птица в потоках ветра. Круглую кабину покачивало от ветра. Колесо все же достигло зенита, и кабина замерла наверху, сто пятьдесят футов над землей.

Хэл взглянул на Конни с немым ужасом. Тени от блистающих ламп и гирлянд падали на его лицо; черты были искажены паническим страхом. Он был в капкане. В груди все обжигало, в его вены будто влили кислоту. Он до смерти боялся высоты, но еще больше боялся за Конни. Прежде чем она успела сказать еще что-то, Хэл отстегнулся сам и встал за ней, схватил за запястье и неловко дернул на себя.

Кабинка дрогнула и закачалась. Хэл судорожно зажмурился, что-то простонал и дрожащей рукой впился в поручень. Другой рукой он обнял Конни так крепко, что она упала ему на грудь. Грудь эта глубоко опадала и сразу же быстро вздымалась под ее ладонями. Он дышал так, будто пробежал марафон. Хэл не смел открыть глаз. Он чертовски боялся.

Но он все же встал за ней.

Хэл почувствовал легкое прикосновение к своим гладко выбритым щекам, а затем – невесомое дыхание на губах. Он был растерян, напуган и разозлен, но страх – страх был сильнее всего. Правда, до конца так и не понял, чего именно – высоты или Констанс Мун?

И Конни поцеловала, целомудренно коснувшись своими губами – его, и припала щекой к чисто выбритой щеке Хэла. Затем отодвинулась. Но перед тем он почувствовал ее руки у себя на поясе и не заметил, как порозовел. Послышался щелчок. Он все понял, посмотрев в добродушно-хитрое, нежное лицо своей Конни. В нем была наивная детскость, но в глазах светилось столько пытливого ума – боже упаси. Хэл все понял.

Она его пристегнула. Сделала вид, что не заметила, как сильно он напуган. Лучше бы вытолкнула его из кабинки или пристрелила, а не сделала это одолжение! Его затопили стыд и нежность. Он накрыл ее руку своей.

Конни смутилась и попробовала убрать ладонь с его живота, на котором лежал карабин ремня безопасности. Хэл посмотрел на нее, и Конни впервые поняла, каково это – останавливать взглядом.

Он мягко обхватил рукой ее талию. Вышло так, что рука была почти вся с талию Конни. Она медленно скользнула ладонью под полу его рубашки. От его тела исходил пульсирующий жар. Конни замерла ладонью на выпуклых «рукоятках любви» над его бедрами, закрывающими берцовые кости. Поцелуев больше не было; никто на них не решался, но они делили одно дыхание на двоих.

Конни провела ладонью чуть ниже. Глаза у Хэла стали темными, почти непроницаемыми. Она шепнула, зная, что может об этом пожалеть там, на земле. Но в кабинке чертова колеса они были одни в целом мире, далеко от земли, ото всех проблем и забот, и никто не мог бы им помешать.

– Послушай. Ты мой сводный дядя. Мы формально родственники. Это значит, что мы делаем что-то не так?

Кабинка перевалила высоту и теперь ползла вниз: Хэлу казалось, с непозволительной скоростью. Он сжал пальцы под грудью Конни, и она растаяла, прижав ладонь к его виску. У нее был взгляд тонущего человека, которому очень хотелось, чтобы его спасли. Хэл не понимал, какого черта с ним происходит и почему в его голове вместо тысячи мыслей – тишина и блаженная пустота.

– Тебе есть до этого дело, тыковка? – хрипло спросил он. Конни замялась с ответом. С волнением заломила брови. – Хорошо. Если я скажу, что ты права, и уйду, потому что кто-из этих незнакомцев внизу нас осудит, тебе станет легче?

– Никогда, – испуганно выпалила она.

Хэл согласно кивнул.

– Тогда не задавай вопросы, на которые боишься узнать ответы.

Она сделала второй шаг и вторую ошибку. Она первой смяла его губы своими. Лица соединились так, что показалось – они срослись кусочками цельного пазла. Впервые во время поцелуя Конни чувствовала себя очень странно. Обычно дыхания не хватало, но теперь она словно впервые начала дышать. Кислорода в легких было столько, что Конни почти опьянела. Она опустила пальцы Хэлу на воротник куртки и притянула за него к себе, врастая в его грудь своей и сожалея, что не может быть еще ближе.

Хэл убил слишком много женщин, и это были всегда похожие одна на другую истории. Он знал, как целуются женщины, которые его хотят, но никто и никогда не делал это так отчаянно, как его Конни. В ее прикосновениях было что-то совершенно особенное. Он молча обнял ее и крепко прижал к себе, сцепив руки в замок и не желая отпускать. Он очень хотел, чтобы колесо застряло здесь и сейчас, чтобы больше им не пришлось спускаться на землю, где он должен был снова стать собой.

Конни отодвинулась на самую малость и посмотрела ему в глаза. Вид у нее был виноватый.

«Что же ты наделала, детка», – печально подумал Хэл и нежно поцеловал ее в лоб.

– Хочешь, я отвезу тебя домой? – тихо спросил он.

В голове, в непроглядной тьме мрачных мыслей, вспыхнули тот чемодан в багажнике «Плимута» и Джой, но он отогнал их, как призраков, и погладил Конни по подбородку большим пальцем. Она прикрыла глаза и прижалась к мозолистой подушечке губами.

– Да, – сказала она, и почему-то ей стало очень тревожно. Конни легла виском Хэлу на грудь, надеясь согреться от тепла его тела. Но внутри все оставалось пугающе ледяным. – Хочу.

* * *

Милли думала выпить не энергетик, не алкогольный коктейль, не пиво и не какую-нибудь ерунду вроде этого. Милли серьезно выбирала что-нибудь покрепче, но только где это купить? Она шла сама не своя от комнаты ужасов и была напугана до чертиков, но виноват был не аттракцион.

Этот ублюдок по имени Хэл одним своим появлением сделал ее вечер кошмарным.

«Отпусти, или хочешь хуже?»

Она обняла себя за горло рукой и проглотила ком. То, что он сделал с ней в душе, было не похоже ни на один даже самый смелый опыт. Это было не против ее воли, но оказалось таким пугающим – отчего, она не понимала, но если бы прислушалась к себе, все стало бы ясно: он не пытался казаться жестоким. Он был таким. Милли не понимала до конца, что это было точно. Она почти забыла об этом в последние два дня, и вот опять он напомнил о себе. Там, в ванной Конни Мун, ей было чертовски страшно.

Но Милли также знала, что больше всего ненавидела и боялась Хэла из-за того, что он заставил ее стонать и умолять его. Хуже того, она ненавидела себя, потому что знала: предложи он снова, и она опять переспала бы с ним. Вчера она ласкала себя в том же душе и, задыхаясь, кончила, думая о нем: пусть это ненормально, но это и есть тот драйв, которого она так жаждала.

– Все в порядке? – спросил Тейлор. Он заметил, что Милли стала неразговорчивой и напряженной.

Стейси говорила по телефону с Оливией. Она отошла в сторонку, пока ребята стояли в очереди в кассу, чтобы прокатиться на «Ладье». Милли подняла на Тейлора взгляд и посмотрела в его лицо. Он всегда казался ей безразличным популярным мальчиком из колледжа. Недалеким и не вызывающим доверия. Но теперь его глаза казались до странного понимающими и серьезными. И вдруг Милли поняла почему.

Хэл тревожил его. Как и тревожил он и саму Милли.

Она поняла это шестым чувством, так же ясно, как то, что выпьет этим вечером.

– Странный этот мужик, с которым ушла Конни, – сказала она осторожно, прощупывая почву. Тейлор беспокойно блеснул глазами. – Я бы ему не доверяла.

– Да? Почему?

«Однажды я доверилась, и он вывернул меня наизнанку и едва не сломал мне шею. И хуже всего, что мне хочется продолжения...»

Вслух Милли сказала:

– Была пара моментов, когда он показался мне странным. Надменным, что ли.

– Да, – медленно сказал Тейлор. – Мне тоже. Не знаю. Причин нет, но... мутный тип, себе на уме. Я бы кое-чего разузнал о нем, потому что интересно, кто он такой.

«Хорошая мысль», – одобрила про себя она.

– Может, нам стоит найти Конни?

– Может быть, – согласилась она. – Но не думаю, что Конни хочет, чтобы ее нашли.

К ним вернулась Стейси-Энн и казалась чем-то обеспокоенной.

– Ребята потеряли Ричи после того, как он поссорился с Лив, – сказала она. – Кажется, он уехал в общежитие. Или к себе домой. Оливия рыдает. Черт.

– Черт, – вздохнул Тейлор. – Что будем делать?

– Предлагаю найти своих, а потом выдвигаться домой. Уже слишком стемнело, – сказала Милли. – И здесь не так круто, как я думала.

«Вдобавок бродит этот чертов урод».

– Хорошая идея. Я позвоню Конни, – сказала Стейси. – Мы не можем уехать без нее.

– Зачем всем обязательно нужно было разбредаться, – пробормотала Милли. – Как в дурацком фильме ужасов.

– Вся моя жизнь – фильм ужасов, – мрачно напомнила Стейси и снова приложила телефон к уху. – Нет, она не отвечает. Пойдемте пока к Карлу, Сондре и Лив: они ждут возле входа.

– Кто-то должен остаться и отвезти Конни домой, – вздохнул Тейлор.

– Я не останусь. А где, кстати, Чед? – вспомнила Милли и нахмурилась. – Твой братец все это время вообще был здесь?

Тейлор поджал губы и покачал головой.

– Не знаю, он никогда не отвечает на звонки.

– Черт! Зачем вам всем телефоны, если никто не берет трубки?! – вспыхнула Милли.

Смартфон у Стейси завибрировал. Она опустила на экран взгляд и усмехнулась:

– Все о’кей, ребята, это эсэмэска от Конни. Ее отвезет домой дядя. Давайте тогда поторопимся.

Милли и Тейлор взглянули друг на друга, однако никто из них не стал настаивать и искать Конни. В конечном счете какие бы цели они ни преследовали, всем им было слишком все равно.

* * *

Хэл хлопнул дверью и бегло улыбнулся Конни. Но, когда выпрямился и пропал за крышей «Плимута», улыбаться перестал. У него оставалось несколько секунд прежде, чем он сядет в машину. Он мысленно пробежался по своей переписке с Джой и удивился, как гладко все сложилось. К такому Хэл не привык: обычно находились всякие препоны, над которыми нужно было поломать голову, извернуться, соврать, чтобы добиться собственной выгоды.

«Подождешь меня здесь? Скоро вернусь за тобой. Отозвали на пару часов на работу», – написал он.

«Все о’кей! Если что, уеду с «Сердцами»», – ответила она. И даже поставила дурацкую скобочку в конце. Хэл скривился, но ответил, притом сразу солгал. Это вышло легко:

«Постараюсь успеть».

«Не гони по трассе, ковбой! Я прекрасно доберусь на автобусе. Лучше заезжай ко мне в кафе на завтрак».

«Спасибо, Джой. Ты лучшая».

И вот случилось то, к чему он подвел эту встречу. Все было хорошо и плохо одновременно: Хэл получил что хотел. Конни была с ним, рядом. Все шло как надо, она сама влетела в его ловушку, а он захлопнул клетку, и впервые за долгие годы бесконечной кровавой практики это напугало его.

Он сел за руль, бросил взгляд на плюшевого белого тигра, которого оставил на заднем сиденье, и завел «Плимут».

– Как у тебя здесь здорово. – Конни осматривалась в салоне, будто села в машину впервые. Она восхищенно провела пальцами по белой обивке двери. – Я в тот раз даже не заметила, но знаешь, это невероятная тачка. У отца «Тойота», и там далеко не так же круто. И чисто. Как часто ты убираешься?!

– Хочешь поговорить об этом? – уточнил Хэл. – Пристегнись, тыковка.

«Плимут» чуть поддал назад, потом выехал с парковки. Он был массивный, длинный и здоровенный, как корабль, как чертов «Титаник» в порту, но Хэлу хватило двух движений, чтобы выкрутить руль и попасть на пустую дорогу. Люди не спешили покидать луна-парк: здесь было еще столько развлечений! Возможно, он остался бы работать до полуночи. Вдали, за фантасмагорией разноцветных огней, включил свет маяк, озаряя воду длинным белым лучом.

– До Хэллоуина три дня.

– Ага, так и есть.

– Так вот, – неловко сказала Конни, – я подумала... ты не хотел бы отпраздновать его со мной?

– М?

Казалось, Хэл не расслышал. Он вскинул брови, бегло расстегнул куртку. Конни заметила, что его красная рубашка была на две пуговки расстегнута. Конни подумала, как ему идет красный цвет: откинув голову на кожаный подголовник, она ждала, что скажет Хэл.

– Прости, тыковка, – он изобразил печаль на лице. У него всегда получалось очень правдоподобно лгать. – Но тридцатого я уеду по работе в другой штат. Мы могли бы выпить кофе, когда вернусь, что скажешь?

Он знал, что этого не случится, потому что он убьет Конни, и на языке стало горько.

– Скажу, что мне жаль, – проронила она. – А кем ты работаешь?

Хэл махнул рукой полной женщине, которая стояла на выезде с парковки. Она, в синей будке и такой же синей форме, нажала на кнопку и подняла шлагбаум, махнув приветливому красивому водителю. И «Плимут» тотчас с рыком подался на волю, на широкую трассу. Под колесами быстро замелькал серый асфальт; по правое крыло теперь пролегала тропа к океану, слева были убранные к скорой зиме поля. Хэл уточнил, не дует ли Конни из окна. Когда она ответила «нет», нехотя ответил на ее вопрос:

– Так, ничего особенного, у меня свой бизнес. Достаточно того, что на жизнь хватает.

– Деловой человек – Хэл... – она сморщила нос. – У тебя есть второе имя, интересно?

– Есть, – неохотно сказал Хэл. – Конни, куколка, ты собираешь на меня досье?

– Я хотела бы знать о тебе больше, – призналась она, накручивая на палец каштановую прядь. – Готова рассказать факт за факт из жизни. Ты мне – свой, я тебе – свой.

– К чему?

– Чтобы лучше узнать друг друга. – Она отвернулась к дороге и добавила: – Если, конечно, ты хочешь.

И вот теперь уже Хэл попал в ловушку. Он хотел, но не собирался рассказывать о себе много правды. Очень давно никто – не только из его жертв, но и просто окружающих – не спрашивал с такой легкой непосредственностью, кто он и чем занимается: всегда либо говорили о себе, либо уточняли, насколько хорошо продвигается его бизнес и с чем он связан, чтобы выудить информацию, сколько денег он может потратить. Хэл морщился и отвечал про валюту и биржу. В сочетании с его небрежным ухоженным видом эти магические слова действовали на женщин успокаивающе. Конни свернула с этой дорожки и в лоб предложила: честность за честность! Что ж. Хэл потер подбородок и кивнул.

– Тыковка, я не против. Давай. Дорога все равно длинная.

– О’кей, – просияла Конни и повозилась в кресле. – Что ж, мистер Оуэн, тогда имейте в виду. Чтоб ответы были честными, будем отсчитывать на каждый по десять секунд. Готовы?

– Десять секунд, что так мало?

– Такие правила: иначе будешь выдумывать всякое и солжешь.

– Хитро, хитро.

– Ну что? Позволите задать первый вопрос?

– Тебе бы телевикторины вести.

– Брось, Хэл, для этого я должна набрать футов сто двадцать и превратиться в усатого дядьку среднего возраста в полосатом жилете, – закатила глаза Конни. – Итак. Имей в виду, вопросы сложные.

– Я весь внимание, – сказал Хэл и посмотрел на Конни. – Что, сомневаешься? Давай, я готов.

– Но отвечай честно!

– Разумеется, тыковка. А как иначе. Большие маленьких не обижают.

Конни вспыхнула. В голове пробежали далеко не те мысли, которые можно было бы честно сказать вслух без смущения, но она почти сразу взяла себя в руки.

– Ладно...

Констанс закусила губу и обвела взглядом темнеющий небосвод. На багровое октябрьское небо наплывали огромные свинцовые тучи. Они казались колоссами, бросавшими переменчивые тени на землю. Солнце быстро спряталось за ними, уползая за горизонт и погружаясь в кипящую кромку океана.

– Назови свое второе имя. Давай.

– О боже, – скривился Хэл. Чуть поднял верхнюю пухлую губу, обнажив коралловую десну и ровные белые зубы. – Ты решила сразу бить по больному.

– А что? – улыбнулась Конни. – Что не так-то?

– Ничего. За исключением того, что я стараюсь им не пользоваться.

– Тебе оно не нравится?

Хэл метнул в нее взгляд, полный страдания. Констанс развеселилась.

– Ты обещал быть честным! Отвечай.

Он промолчал, побарабанил пальцами по оплетке руля. Конни улыбнулась и начала считать:

– Раз. Два. Три...

Хэл нехотя буркнул:

– Ло́вэл.

Конни пожала плечами и плотнее запахнулась в плащ. Ей почему-то стало зябко, или мурашки пробежали по спине совсем не из-за ночной прохлады? Она помолчала. Нерешительно коснулась губ, прежде чем сказать, – ее привычка, когда смущалась:

– У тебя очень красивое имя, ты знал?

– Может быть, – равнодушно сказал Хэл. – Оно подошло бы романтичному французскому подростку, или парню с Манхэттена, или английскому студенту какого-нибудь там Оксфорда, не знаю – это вот вполне. Но я рос в Нью-Джерси, в Мысе Мэй, Конни, и это не лучшее имя для парня вроде меня. Звучит нелепо, и надо мной вечно потешались другие ребята. И я их понимаю: Ловэл, господи. – Он покачал головой. – Оно мне в принципе не подходит и не нравится. Я не выгляжу как человек с таким именем. Потому что оно не мое.

«Это чудесное имя. Так его звали бы, будь он жив. И я бы звала его к завтраку: Ло, быстрее! Или опоздаешь в школу! Но из-за тебя этого никогда не случится, Хэл. И в этом твоя вина». Мама в его воспоминаниях говорила это всегда тихим голосом.

– А мне нравится, – откуда-то издалека заявила Конни. – Мама тебя так называла?

– Никогда, – резко сказал Хэл и повторил, уже тише, словно эхо: – Никогда.

На чем он остановился? Ах да. Мама всегда говорила, что это его вина, и поскольку это его вина и его крест, то нести их всю жизнь – тоже ему. И что бы он ни сделал, как бы ни прожил, гореть ему в геенне огненной. И говорила еще, что тот, другой, был бы куда лучше него, но вспоминать теперь бесполезно: Хэл его убил. Он убил его, а потом присвоил себе его имя. Но от этого им не стал. Так и остался ничтожеством, которое убивает даже самых любимых, самых близких, плоть от плоти.

Как сквозь вату, Хэл услышал слова Конни: «Теперь твоя очередь», – и спросил занемевшими губами, окунувшись, как в ледяную прорубь, в воспоминания и насилу выплыв из них:

– Какое твое любимое блюдо?

– Тонкоцу-рамен, – сказала Конни так быстро, словно заранее знала, что спросит Хэл. – И ананасы с курицей и кисло-сладким соусом в лаваше. Не спрашивай, это мне мама готовила такой буррито.

– А мне мама делала буррито с жареной говядиной и бобами, – задумался Хэл.

– Ну и как?

– Вкусно. Хорошо.

Он снова солгал. Хэл вообще-то ненавидел буррито. От бобов во рту оставался привкус сладковатой тухлой каши; от говядины на задней стенке зубов появлялась жирная пленка. Хэл помнил дни-с-буррито как маленькую каторгу, но избавиться от них или отказаться не мог. Было дело, на четвертое июля он вернулся домой из командировки, ему стукнуло уже двадцать восемь, и матушка накрутила буррито, сложив их стопкой на большом блюде. Хэл был бы ужасно рад горошку, кукурузным початкам и индейке – короче, обычной праздничной еде на четвертое июля. Но ма не была рада его приезду и созналась, что не ждала его. Поэтому сделала буррито.

– Теперь я спрашиваю, – с энтузиазмом сказала Конни.

Хэл даже вздрогнул. «Господи, что еще она решит узнать?» – подумал он, но не подал виду, глядя на дорогу. Пришлось врубить ближние фары и габариты. Машина катила по ленточной дороге между полей. Океан остался за спиной шумной громадой с затяжными волнами.

– Какая твоя любимая музыка?

– О... – Хэл улыбнулся.

Он подумал, сказать правду или то, что пишет для ловли меркантильных сучек на сайте знакомств? Хотя, готов был спорить, на музыкальные вкусы они смотрели в последнюю очередь. Конни увидела его сомнения и бодро стала отсчитывать:

– Раз. Два. Три. Четыре. Пять...

– Эминем, – вдруг сказал Хэл и покосился на нее. Констанс удивленно рассмеялась. – Чего ты? Я серьезно.

– Да ну? – она обвела рукой его брюки по фигуре и рубашку, заправленную под ремень, не касаясь. – Я думала про Вагнера. Вивальди. Бетховена.

– Я похож на маньяка, дорогая? – Хэл вскинул бровь. – Ты в курсе, что они часто слушают классическую музыку?

– Ты мало похож на человека, который слушает хип-хоп.

– Если я слушаю его, это не значит, что должен носить все эти цепи, толстовки и широченные штаны, чтобы выглядеть, как он и все они, – поморщился Хэл. – Погоди-ка. Секундочку. Открой перчаточницу, ага.

Конни подалась вперед и попыталась отжать замочек. Ничего не вышло. Хэл, не отвлекаясь от дороги, протянул руку и случайно коснулся пальцев Конни. Она вздрогнула, точно между ними пробежала токовая искра. Хэл приподнял уголки губ.

– Вот так... – он достал диск и поднял его перед глазами Констанс.

– Не может быть!

– Может.

– «Энкор»^[2]?! Хэл! Ты реально его стэн?! – Конни широко заулыбалась. Хэл пожал плечами.

– Нет, простой слушатель. Тыковка, я никогда не был ни на одном концерте, о чем ты.

– Вообще ни на каком?

Он осенил себя крестом и рассмеялся, но печально. Он хотел бы, но не мог. Почему не мог – и сам не знал. Конни задумчиво прислонилась к двери «Плимута».

– Тогда нужно подарить тебе билеты на Эма, Хэл. Не возражай! Клянусь, вы будете здорово смотреться. – Она развеселилась. – А любимая песня?

Хэл задумался, надул губы. Прикинул в уме.

– «Когда я уйду».

– Вот черт, – улыбка погасла. – Она такая тяжелая. Почему бы не выбрать что-то повеселее?

– Не мы выбираем музыку, – заметил Хэл. – Музыка выбирает нас. Я верю в то, что мы вообще мало чего выбираем в жизни.

– Правда? Интересная теория.

Трасса погружалась в закатное марево. Тут и там ночь расплескалась по полям, затканным синими тенями. Почему-то Конни овладела тревога.

– Ты выбирала, у кого родиться?

– Нет, но...

Хэл поднял вверх указательный палец и покачал головой. Конни тотчас осеклась, замолчала; то, как она это сделала – просто и естественно, – ему понравилось.

«Плимут» проехал уже несколько десятков миль от Мыса Мэй. Прежде поля тянулись, тянулись, тянулись вдоль дороги, а теперь казалось, что издевательски быстро пролетают мимо. Конни прикинула, сколько по времени они будут так ехать, и призналась себе: ей не хочется выходить из машины. И не хочется, чтоб этот вечер так стремительно закончился. Хэл продолжал говорить:

– Тыковка, ты ведь даже не представляешь, какой старт и вклад в твою жизнь сделал тот факт, что ты родилась в хорошей, благополучной семье. Ты была счастливым ребенком?

– Определенно, – уверенно сказала Конни.

– Ты чувствовала себя любимой, мать и отец заботились о тебе? – почти равнодушно перечислял он.

– Да, все так.

– Мне это ясно как день, с первого взгляда. Таких, как ты, видно с первого взгляда. И, боже, я этому рад. Тебе повезло.

Конни фыркнула, но Хэл только улыбнулся, по-взрослому снисходительно, и прибавил:

– Ты можешь так не думать, конечно. У тебя наверняка много своих проблем, и в жизни все было не так гладко. Но я, признаться, завидую, что у тебя есть семья.

– И у тебя тоже, – напомнила Конни. – Есть мать, и я есть тоже. Ведь близкие – они близки не только по крови, понимаешь?

– Да, конечно, – перебил он. Конни подумала: даже слишком поспешно. – Так что... Вы с матерью были дружны?

– Вполне. – Конни помедлила. – Мы хорошо понимали друг друга. Ругались редко. Мама вообще была спокойной и рассудительной. Знаешь, из тех, кому можно все рассказать и довериться. Она любила меня, я это чувствовала. Мы были друзьями.

– Что я и говорил, – улыбнулся Хэл. – Ты росла в любви, дорогая. Этим не все похвастают.

– А ты рос в любви, Хэл?

Он ожидал этого вопроса и задумался, наблюдая за тем, как «Плимут» скользнул в тень тучи и дорога канула в мягкую тьму – быстро и плавно. До Смирны оставалось всего ничего, за спиной умерло солнце, впереди была долгая ночь. Хэл и Конни ехали одни-одинешеньки вдоль полей и старых сухих ветел. Хэл прикинул. По пути им пока не попалось ни одной машины, ни одного дома или фермы. Неожиданно им остро завладели два полярных желания, которые начинались с яркой фантазии, как он останавливает машину у обочины.

В первой невозможной фантазии Хэл любил Конни так нежно, как мог. Он не знал, как будет это делать, потому что обычно секс с женщинами был быстрым, ошеломительным и фатальным для каждой его партнерши. Этот фантом к тому же расходился с его намерениями. Во втором, желанном до дрожи в руках, но страшном даже для него самого, Хэл душил Конни, и одна только мысль о том, как она хрипела бы на нем, вывалив язык оттого, что он сжал бы ей горло рукой до щелчка в позвонках, возбуждала так, что он не понимал, чего хотел бы сильнее. Единственное, что его останавливало, – звериное чутье. Он понимал, что если убьет Конни сейчас, то станет главным подозреваемым. К тому же в глубине души Хэл не хотел убивать Конни. Прямо сейчас – не хотел. Он знал, что ее вины ни в чем нет. Разве в том, что он до заполошной боли в сердце хочет ее и, возможно, даже любит, и поэтому должен прикончить.

Он смотрел на дорогу остекленелым взглядом, а в синих глазах плыли ночные тучи, роняя сизые тени на лицо и меняя красивые черты на жесткие, грозные, жестокие. Взгляни на него Конни внимательнее в тот миг, и испугалась бы своего сводного дяди.

– Хэл? – окликнула она и мягко коснулась его запястья.

Он вздрогнул и резко отдернул руку, словно ошпарился кипятком. «Плимут» вильнул вбок, пересек колесом нарисованную белую разделочную полосу. Конни встрепенулась.

– Боже, Хэл! Ты что?

– Прости. – Он выровнял машину и быстро посмотрел на Констанс. Взгляд у него был растерянным и почему-то испуганным. Глубоко в глазах, в морщинках в их уголках, в складке рта и влажной отпотине над верхней губой залегла тревога. – Прости, Конни, я просто задумался. Черт...

– Иногда такое бывает, – беспокойно сказала Конни. – Ты точно в порядке?

– Да. А ты?

– Немного испугалась.

Хэл выглядел разочарованным, так оно и было – он разочаровался в себе. Он ничем это не показал, но Конни все и так почувствовала. Она стиснула в руке ремень безопасности, перетянувший грудь. Хэл старался скрыть свои эмоции, но рядом с Конни это выходило из рук вон. Он потер загривок, взмокший под рубашкой, и крепче стиснул руль. Все это было чертовски плохо, особенно – что он ведет себя как чувствительная барышня. Из-за Конни он себя чувствовал, будто был пьян, и ему это не нравилось. Потому что в такие моменты жертвой была ну никак не она.

– Не хочешь заехать куда-нибудь перекусить? – с сочувствием спросила Конни.

Он пожал плечами, стараясь выглядеть спокойно, но Конни было уже не обмануть: она его пусть немного, но раскусила и поняла, что он сейчас не в себе.

– Почему бы и нет.

– Почему бы и нет, – эхом откликнулась она. – Тогда что, сам выберешь место?

– Когда проедем все эти сумасшедшие бесконечные поля, можно свернуть куда-нибудь. Главный вопрос, что будет работать в такое время. – Он усмехнулся. – На многое не рассчитывай, тыковка, это будет какой-нибудь дешевый бар. В Смирне других нет.

Конни покачала головой:

– Мне плевать, что это будет. Важнее, что там в любом случае будешь ты.

Глава одиннадцатая

Приговор

Хэл не соврал.

Во-первых, когда они въехали в Смирну, снаружи совсем стемнело. Было всего лишь десять часов, а такое чувство, словно стояла глубокая ночь. Конни зябко поежилась, когда вышла из «Плимута» – большого, надежного, красивого «Плимута», где она чувствовала себя в безопасности, и робко посмотрела на Хэла, с которым тоже чувствовала себя в безопасности. В голове промелькнула безумная мысль, доступная только влюбленным: сейчас он со мной, и может показаться со стороны, что это мой большой серьезный мужчина на своей большой серьезной машине. Как чудесно бы это было.

Хэл хлопнул дверью, замкнул ее ключом и улыбнулся.

– Непривычные места?

Она обратила внимание на вывеску бара «Олд Докс», старую и повешенную немного криво. Она слабо представляла, при каких обстоятельствах ее дядя мог здесь бывать. Хэл и сам вдруг сказал:

– Веришь или нет, я тут впервые. Но это, может быть, получше, чем куриный ресторан на въезде в город?

– Это лучше.

Конни еще больше оробела, когда он обошел машину и взял ее за руку, а потом покровительственно обнял за плечо.

– Пойдем.

И больше ничего не сказал.

Она направилась с ним к высокой коричневой двери, освещенной тусклой лампой: свет лился с высоченного столба. К самому входу прямо на землю поставили несколько фонарей Джека, в глазницах у них мерцали светодиодные огоньки вместо свечей. Хэл вдруг остановился, вперившись в них холодным взглядом.

Сколько лет в этих краях никто не наряжал дома и улицы к Хэллоуину? Сколько лет в его канун люди запирали двери на замки и засовы, боясь, что даже одна-единственная тыква привлечет внимание загадочного убийцы, который выходит на охоту только в эту ночь? Так было во многих маленьких городах по побережью Нью-Джерси, но, возможно, не во всегда спокойной Смирне: Хэлу не доводилось убивать здесь. С мрачной решимостью он подумал, что после этого Хэллоуина местные жители побоятся даже произнести про себя «сладость или гадость».

Они с Конни вошли в бар; внутри оказалось удивительно неплохо. Конни думала сперва, что это темный гадючник с местными выпивохами и грязными стаканами, но на деле все вышло иначе. Над барной стойкой поблескивало начищенное фасетчатое зеркало. Сверху по стенам, обитым деревянными панелями, на дубовых дощечках висели оленьи головы, одна за другой в рядок – все девять. Против стойки была целая шеренга деревянных столов с покрытыми черным лаком стульями. Поверх скатертей пестрели рекламки из плотного картона, сложенные треугольниками. И там были люди, много людей, непохожих на завсегдатаев забегаловок и мрачных баров. Собственно, этот бар мрачным и не был. Хозяин, мистер Джордж Дермут, держал его уже двадцать четыре года и знал все, что происходило в Смирне, и всех, кто здесь жил. Он открыл «Олд Докс», еще когда был жив его старший брат, и держали они этот бар вдвоем. Потом тот умер – его случайно подстрелили на охоте на оленя. В лесах их водилось очень много в прежние годы. С тех пор Джордж сам владел баром. И двух новых посетителей он проводил взглядом из приоткрытой двери в подсобку, держа в каждой руке по бутылке виски. Он внимательно проследил за гостями: за мужчиной лет тридцати пяти – стильная штучка, такие сразу бросаются в глаза, и девушкой лет двадцати или постарше. Джордж отвернулся. Обычное дело: такие, как он, вполне способны охмурить любую женщину, и та пойдет за ним, как на привязи. Эту породу людей Джордж искренно не любил: он выглядел как черная лошадка, и на него Джордж не поставил бы ни цента.

Он с первого взгляда, единственный из многих, проницательно сказал про Хэла: «Этот тип себе на уме».

Хэл снял куртку, Конни – плащ; они повесили их на спинки стульев, затем Хэл отодвинул стул Конни, скрипнув о половицы ножками, и только после этого сел напротив.

– Ты будешь мясо?

– Для мяса уже поздно. – Конни помолчала и прибавила: – Может, салат?

– Опять салат! – притворно возмутился Хэл. И Конни тоже разулыбалась: он, оказывается, вспомнил, что она брала в их прошлый обед. – Прости, тыковка, но теперь заказ сделаю я. Никакой больше зелени.

Он встал и прошел к стойке, лениво оперся о нее ладонями. Высокий – выше, пожалуй, всех в этом заведении, – и крепкий; таких, как он, здесь не водилось. Конни зарделась, глядя на него. Пушок белых волос, смуглый ровный загар, но не искусственный, а здешний, океанский; широкий в плечах, с клубками мышц под плотной кожей – Хэл знал, как был хорош, и теперь красовался перед Конни: она была в этом уверена. Он делал все, чтобы ее обольстить. И она не хотела сопротивляться.

Хэл заказал тыквенный пирог, мясо в горшочках и домашний безалкогольный эль. Конни с огромным удовольствием слушала его голос и то, как он вежливо, но уверенно разговаривал с барменом. В каждом его слове, в каждом вальяжном жесте и ленивых движениях было очень много внутреннего достоинства и покоя, и Конни, которая уже целовала этого человека в губы, не могла поверить, что на какую-то толику он мог бы принадлежать ей. И пусть в самой глубине души обида застила глаза, покалывала в самых уголках, была мрачнее ночи. Ну да, он переспал с Милли. Да, он это сделал. Но впервые в жизни Конни, которая ревновала в детстве своих кукол, которая не могла смириться с тем, что отец обнимал ее двоюродных братьев в гостях крепче, чем маленькую Конни, которая не простила своего парня за дурацкую пьяную измену, – вот она впервые не возненавидела за это же Хэла, а почему, понять не могла.

Собственная поразительная слепота почти не удивляла Конни. Она простила ему все, что только можно. Она пораженно подумала, что не способна злиться на Хэла, и не понимала, что происходит. Слепую незрелую любовь Конни уже чувствовала однажды, но это чувство не могло сравниться с тем, что она испытывала теперь. И она простила его даже не за поразительную красоту – хотя за нее самых страшных преступников сводили с эшафотов и миловали. Все, все в Хэле было ей любо, и она чувствовала, что он – до последней капли крови, пусть и чужой, но ее человек, и чувствовала также, что она была ему не менее нужна.

Конни заволновалась. Чем дольше она любовалась объектом своего обожания, тем больше понимала: это не просто восторженное желание близости или мимолетный роман. Она получила от этого человека то, что давно желала и не могла получить от кого-нибудь другого: тепло и непонятное ей самой понимание. С ним ей было легко, как с самой собой. Спроси она то же у Хэла, он искренно согласился бы: да, и он испытывал то же самое. И сейчас, задумчиво проводив Хэла взглядом, – а он сделал заказ и сел обратно, – почувствовала себя почти благословленной. Ангел опустился против нее, в мире наступил порядок. Конни ощутила покой, которого лишилась так давно, и еще – странное, потерянное чувство дома.

– Ну что, тыковка, устроим небольшой хэллоуинский ужин? – Он снял куртку и сощурился. – Как тебе славно в этом платье.

– Ты всем отвешиваешь такие комплименты? Или тебе оно впрямь понравилось?

Хэл мягко покачал головой в ответ на ее улыбку.

– Если бы ты была как все, я не полез бы на это чертово колесо обозрения.

– Это аргумент. Кстати, мы тогда забыли сделать фото на память у колеса: не хочешь наверстать это сейчас?

Хэл заколебался, но только на мгновение. Он не хотел, чтобы на смартфоне Конни копы обнаружили его лицо: к чему пополнять список подозреваемых? Конечно, они появились здесь вместе, и в том кафе с дрянной кухней, где обедали, но люди – существа интересные, и то, что было вскользь, они редко анализируют. Кто из сотен свидетелей вспомнит его? Никто. Конни здесь не знали, Смирна всегда была маленьким безразличным городом вдали от всех проблем. Да и он все выставит как надо. Были ребята – и куда-то запропали, к нему какие вопросы?

– Может быть. Давай сначала поедим, – это был уклончивый ответ. Ни да, ни нет.

С другой стороны, заполучить снимок, где будут только он и Конни, безумно хотелось. Никогда до этого он не делал общие фото со своими жертвами. Он и без того прекрасно помнил их лица, искаженные предсмертным стоном. У него были только две дорогие сердцу карточки, при виде них каждый раз в сердце разило холодом: они навсегда запечатлели то, какой была Хейли. Он хранил их в укромном месте, в своем маленьком тайнике, но в ту же секунду, как Конни предложила сделать фото на память, понял: девушка, которая занимала его мысли долгих шестнадцать лет, о которой он думал почти каждый день, отошла на второй план. Как долго он вспоминал о ней с холодом в сердце?

С тех пор, как появилась его новая одержимость?

Бармен подал на стойку мясо в двух симпатичных глиняных горшочках, кувшин домашнего эля и два пузатых бокала. Хэл встал и сам все принес, сервировав стол и наслаждаясь влюбленным взглядом Конни. Ухаживать за ней было удовольствием: он впервые за долгие, долгие годы почувствовал, что наконец-то его старания были искренне оценены, поэтому за ужин взялся с энтузиазмом. Настроение было приподнятым.

– Здесь вкусно готовят, – похвалила Конни, неторопливо, по-женски деликатно разворошив приборами содержимое горшочка.

Хэл скользнул по ней ленивым, глубоким взглядом хищника, глотающего целиком ломти свежего мяса. Он нанизал на вилку пару крупных кусков и, сунув их за щеку, бросил, разделывая остальное ножом:

– Вообще-то я слукавил. В этом местечке я уже бывал, но очень давно. Еще была жива твоя бабушка, тыковка. Она и моя мать встретились здесь на ланче. В то время оленьих голов на стенах висело малость поменьше, как я помню.

– Они крепко дружили? – вдруг спросила Конни и неловко пояснила, когда Хэл застыл взглядом на ней, прекратив жевать: – Ну, твоя мама и моя бабушка.

– Не думаю, что это была прямо дружба. – Он опустил глаза в горшочек, выискивая среди сладкого картофеля еще мясо. – Но они друг за друга держались. В беде не бросали. Всякое такое. Две сестры, понимаешь. Хоть и не родные, но некоторые узы их сдерживали: мать твоей бабки была моей маме очень дорога. У нас вообще нет больше никаких родственников, а маме это было вроде как... важно?

– Да, они – не то что мы с Джо, – помрачнела Конни и отвела взгляд. – Отец говорит, нам с ней сойтись не дано.

– Может, ты похожа на меня больше, чем я думал. Мы, Оуэны, тоже как-то привыкли держать чувства в узде.

– Поэтому ты такой сдержанный?

Он насмешливо скривил губы, ресницы бросили на загорелые щеки резные тени.

– Да где же? Разве я сдержанный, тыковка?

– Ты замалчиваешь то, что действительно чувствуешь и думаешь. Вроде бы вежливый, улыбчивый, а на деле – что лежит на сердце, ведомо тебе одному, и близко ты никого не подпускаешь, – заметила Конни. – Прости, если ошибаюсь, но мне так правда кажется.

Хэл отвел взгляд в сторону, задумчиво посмотрел на сгиб своего локтя и складки красной рубашки. Проницательности Конни было не занимать. Он удивился: не делая о ней с самого начала каких-то особенных выводов, теперь Хэл понимал, что просто с этой девушкой не будет. Вдруг она положила руку ему на локоть, куда он смотрел, и нежно, тихо сказала:

– Это не делает тебя хуже в моих глазах, Хэл.

Он непонимающе дрогнул бровями и поднял на нее взгляд. Таких слов он никогда и ни от кого не слышал, даже от матери, и что-то в груди щелкнуло, как тумблер. В глазах появилась блестящая искра возле черного зрачка, такая яркая на фоне светлой холодной радужки. И он так же тихо, честно, доверчиво ответил:

– Спасибо, тыковка.

* * *

Чед был пьян. Он не очень-то хотел напиваться, но так уж вышло – поехал вперед ребят, затем свернул не туда. Ему сегодня не повезло. Нет, не так. Ему всегда не везло. То в общежитии поселят в одной комнате с похотливым уродом, который только и знает, что кадрить девчонок поглупее среднестатистических, вот и таскает одну за другой к себе, плюнув на соседа – на него то есть, на Чеда. То из всей компании на вечеринке именно он попадется копам, которым нажалуются на шум и пьяную молодежь соседи. Он не сомневался в своей невезучести. Вот и в тот вечер интернет на трассе не работал, небо хмурилось, луна-парка не было. Чед проколесил порядка сорока минут, не подозревая, что в самом начале пути пропустил единственный нужный поворот – а дальше двигался по обводной дороге вдоль побережья. Только завидев восточнее огненное колесо, сверкающее фонарями на фоне закатного горизонта, Чед громко чертыхнулся, тормознул тачку, выбрался из нее и хорошенько пнул покрышку.

Он был весь белым от злости.

Его все это достало до ручки, а он даже не рвался в луна-парк, как другие. К черту! Чед сел в тачку, сдал назад, проехался по затканному коричневым светом полю, подломив под колеса сухие стебли злаковых культур, которые никто не собрал в урожайный месяц. Его машина оставила две колеи. А затем, развернувшись, Чед отправился домой.

Но не в том смысле, что к себе домой, а в другой дом – где он гостил. В старый дом Мун. Он бесил его не меньше, чем сама Конни. Вообще все они, понял Чед, его раздражали.

Что он здесь делает, с этими идиотами? Почему не уедет насовсем?

Чед задался вопросом, куда ему двигать, – выходило так, что все его друзья отправились в разные концы страны на длинные выходные, и если бы кто-то из них пригласил его («Эй, бро, сгоняешь со мной на классную тусовку? Там будут все наши...»), то о’кей. А так он оставался совсем один, дома его никто не ждал, да и сам он к родителям не рвался. Начнут поучать, ставить братца в пример: «А посмотри, ему уже предложили стажировку в компании...» Чед поморщился, только лишь подумав об этом. Нет уж, ему это к черту не надо.

Прошло два часа, когда он без спешки вернулся к Конни. Обе тачки стояли уже на месте – Карл и Тейлор припарковали их на подъездной дорожке, и Чед вновь выругался. Каким-то образом места там просто не осталось, так что он сказал: «Ну, сукины дети, блеск!» – снова сдал назад, второй раз за день, и вывернул руль так, чтобы оказаться на заднем дворике. Чед проехался уже по кустам гортензий – с большим наслаждением проехался и подался по газону к террасе. Там все поросло нестриженой самшитовой изгородью, превратившейся в колючее изумрудное чудовище сплошной стеной. В тени ее и старого разросшегося клена, отпустившего темную непроглядную крону ниже к земле, он и поставил тачку. Подержав фары включенными около двадцати секунд, он провернул ключ в замке зажигания и, подумав, механикой опустил стекло, вращая черную ручку на двери.

Ему очень хотелось покурить в тишине и одиночестве. Он всмотрелся в темные окна замершего в полусне дома. Затем взглянул на экран телефона. Восемь пропущенных звонков от Тейлора! Да и к дьяволу, братик, до утра потерпит. Чед сунул руку в перчаточницу, вывалил оттуда стопку штрафных талонов, пачку некогда влажных – ныне высохших – салфеток, два серебристых квадратика «Дюрекс» (будто они ему нужны были в тачке, где никто и никогда Чеду не давал)... и наконец нашел в щелке между пластиком, за перчаточницей, сигареты.

Достав одну, он порыскал по карманам джинсов в поисках зажигалки и нашел ее, но в куртке. Вытянув губы трубочкой, сунул между них сигарету, переместил ее в уголок рта и, чиркнув огоньком, отточенным движением аккуратно взял большим и указательным пальцами. На третьем пальце той же руки был большой аляповатый серебряный перстень, который никак не вязался с обликом забитого гика с наглым взглядом. Из внешне хорошего парня, которого Констанс даже считала своим другом, из нагловатого, но забавного заумника-студента Чед в одночасье превратился в скользкого говнюка. Он дышал дымом в салон своей машины, пока ему не захотелось покашлять. Только тогда он открыл окно пошире и помахал рукой, не переставая курить. Его глодало одиночество вместе с ненавистью: он был и вполовину не так хорош, как брат, и это бесило. Бесило также, что в любой компании, где бы ни появился Тейлор, о нем, Чеде, мигом забывали, как бы весело ни тусовались до этого. Вдруг Чед, рассмеявшись, вспомнил, как Тейлор ходил важный, как индюк, по дому, постоянно пялясь на Конни, а та делала вид, что его не замечает. Два дебила, как они друг другу подходят, мать их. Потом припомнил Карла и подумал, что, может, ему можно бы предложить свалить отсюда – но завтра, это завтра. Следом, перебирая в уме всех, кто спал в доме, Чед подумал, что неплохо было бы остаться здесь только ради того, чтобы на Хэллоуин выпить чего покрепче с Сондрой и замутить с ней. Она кажется милой. Она даже улыбалась ему сегодня утром. Делала вид, что вежлива с ним. Что ж, вечеринка будет через день – он знает несколько убойных коктейлей. Водка в нужной концентрации любую девку сделает податливой и веселой, а Сондра кажется той, кто любит повеселиться и без алкоголя.

Он колебался между «уехать» и «остаться», когда кто-то моргнул фарами далеко на дороге. Только потом до Чеда дошло, что фары моргнули сами, когда чужая тачка подскочила на большой кочке. Она плыла медленно до самого конца улицы, до тупика, и Чед с удивлением спросил себя, кто это, черт возьми.

Машина была что танкер между катеров. Величественная, длинная, хищная, зловеще-блестящая в пробившемся лунном луче. Свет от фонаря на дороге разок осветил ее коричневый бок. Чед мигом узнал «Плимут Барракуду» и сощурился, притихнув. «Плимут» завернул на задний дворик, где Чед поставил машину под надежной защитой, в густой тени клена и самшита – такой, что со стороны дома в ночи ее было не разглядеть.

Сквозь густые ветви он разобрал, что из «Плимута», призраком подплывшего к заднему крыльцу, вышел дядюшка Конни, обошел его и старомодно открыл дверь, помогая самой Конни выбраться с переднего сиденья. Она бойкая девушка, к ней попробуй подойди – окинет насмешливым взглядом, остановит резким словом. Умела резать без ножа одной шуточкой. Быстрее всех в потоке бегала кроссы. Ни в чьих открываниях дверей, дебильных ухаживаниях и прочей ерунде Констанс не нуждалась, но в эту ночь на лице ее блеснула улыбка. Хэнк или Хэм – как его звали, господи? – в общем, этот хмырь здоровый закрыл дверь и навис над Конни возле машины. Та сжалась в его тени, держась за ремешок своей сумочки на плече с робким видом. Чед ухмыльнулся.

Так-так, это интересно.

Этот Хэнк-или-как-его-там покровительственно положил руку Конни на плечо. Она покорно пошла за ним. Чед глазам своим не верил. Все же он хорошо знал Конни: такая девчонка скорее откусит руку по локоть, если ты вот так решишь с ней обращаться, словно чертов папочка. Здесь же она поспевала за спокойным, но широким шагом и смотрела в загорелое спокойное лицо, лицо сытого хищника, охочего до таких девушек, как Конни. От одного выражения глаз Чеду стало не по себе.

Вроде-Хэнк завел Конни на крыльцо по ступенькам, подав руку, и, на прощание сжав ее запястье, отпустил и что-то сказал. Конни никуда не уходила.

Их голоса были очень тихими, и Чед почти ничего не мог расслышать с такого расстояния. Но видел он очень хорошо, что Хэм-или-Хэнк пошел вдоль перил, а Конни двинулась за ним, не сводя глаз. Выглядело так, будто он был хозяин, который торопился на работу, а она – собака, опечаленная тем, что он вот-вот ее покинет. Чеду стало весело. Ему не нужно было даже всматриваться, чтобы понять: эта дурочка влюбилась.

Вот так номер!

Чед снова ухмыльнулся. Его распирало затянуться, но он боялся, что его выдаст дым. Понаблюдать за этим цирком хотелось больше, чем курить, так что он затушил сигарету в пыльной пепельнице, которой никогда до того не пользовался, и навострил зрение и слух.

Они встали друг против друга, явно прощаясь. Конни положила локти на перила и легла на них грудью, оказавшись наконец выше и без того высоченного дяди. По очень тихим голосам Чед понял, что они о чем-то спорят, но беззлобно. Может-быть-Хэнк покачал головой, бросил «нет» и отодвинулся, но тут Констанс Мун – ха-ха, вот это она отколола номер! – стремительно и нежно придержала его за подбородок. От неожиданности он поднял голову выше и остолбенел. Тогда-то она его поцеловала.

От понимания, что это все неправильно, и что Конни никогда и ни с кем такой не была, и от того, как пылко она целовалась, у Чеда в штанах стало тесно. Он завороженно приблизился к окну и с усмешкой покачал головой. На террасе разворачивалось очень интересное зрелище. Мужика словно с поводка спустили – он сгреб Конни в медвежьи объятия, сжал ее даже через перила так, что она издала громкий стон, но не отпрянула. Только теснее прильнула и сунула руки ему под куртку и рубашку. Чед неторопливо достал телефон и включил камеру, приблизив изображение. Даже не сомневаясь, правильно ли поступает, включил видео. И над его ухом не прозвенел ни один тревожный звоночек. Он наблюдал за тем, как добропорядочная девчонка Констанс Мун отдается собственному сводному дяде.

Жить Чеду оставалось только два дня.

* * *

За ужином они съели все мясо и выпили эль. Говорили ни о чем и обо всем, так, о ерунде какой-то. Конни выяснила, что Хэл не любитель отмечать Хэллоуин, да и мать его праздник не особенно жаловала. Вот он и обзавелся привычкой работать в канун Дня Всех Святых. Конни понурилась.

– Ничего, тыковка, в следующем году обязательно отметим его вместе, – ободрил Хэл и закурил.

В баре это было можно, во всяком случае, здесь – не то что в современном новомодном на Барстон-стрит, открывшемся два года назад. Там и коктейли были химической дрянью, и курить нельзя, и спокойно терпели всю эту модную молодежь с претензией на псевдоинтеллектуальное – ой, Хэл ужасно не любил всю эту братию. Кривят губы, делают умные лица, говорят о толерантности и равноправии. В таких местах он старался не бывать даже по большой нужде.

Конни услышала это и, убрав волосы на правое плечо, кивнула. Она не ожидала, что он сам заведет речь, и робко спросила:

– А что насчет твоей мамы? Не навестишь ее перед отъездом?

– В Акуэрт так просто не пускают, – соврал Хэл. – Нужно записываться по звонку в день посещений. И у меня совсем не будет на это времени.

– Там хорошо кормят? Ей что-то нужно, быть может? Я могла бы отправить посылку. Или передать подарок с тобой, если нельзя с доставщиком.

– Все о’кей, не нужно волноваться, – успокоил Хэл и погладил Конни по руке. Он задержался, не желая отпустить ее, а она сжала его пальцы в своих. – Сладости она не любит, а фрукты я уже привез. Поверь, если что понадобится, я тебе сразу скажу. К тому же гостей она совсем не ждет и не очень жалует. Она пожилая женщина, ей важен покой.

– Хорошо. Просто мне хотелось чем-нибудь порадовать ее. Она ведь моя бабушка тоже.

Хэл состряпал понимающее лицо, пока Конни задумчиво продолжила:

– Я хотела бы помочь ей. Помочь тебе. Может, просто встретиться как-нибудь вместе, одной семьей.

При слове «семья» Хэл с опаской поднял глаза на Констанс и столкнулся с ее беспокойным взглядом. Он знал, что она уже начала его анализировать. И знал, что, может быть, уже попался в ее ловко расставленные сети. Но какими бы крепкими они ни были, он доведет задуманное до конца.

«Детка. У покойников с живыми семьи быть не может», – тяжело подумал Хэл, но вслух произнес:

– Какой вопрос. Мы обязательно съездим к ней вдвоем. Сыграем в бинго; у местных стариков это в ходу.

– Как в кино про все эти старомодные пансионы, – просияла Конни.

Хэл тоже улыбнулся. Констанс – она как солнышко, не ответить теплом на тепло было невозможно. Но он хорошо помнил, что будет дальше, поэтому все же делал искренне на пятьдесят процентов. На остальные пятьдесят – играл:

– Да. Я тебе клянусь, у них там время застыло на семидесятых. Ну что, детка, ты поела? Давай я отвезу тебя домой.

– Давай. Но сначала – фото. Эй! – пока Хэл не опомнился, Конни вскочила и подбежала к стойке. – Мистер, простите, что беспокою.

Бармен поднял на нее выцветшие усталые глаза.

– Вы не могли бы щелкнуть нас на память? Вот тут, возле стены с рогами?

– Без вопросов. Только скорее, у меня дел выше горла.

Хэл снова почувствовал себя остолопом. С Конни было ох как непросто: она поманила его, и он бодро подошел, но в груди теснило и кололо. Теперь нужно еще думать о фото на память. Тут бармен взял с полки у себя за спиной старый поляроид, вытер правую руку о фартук и вышел из-за стойки, нацелившись на пару.

– Встаньте ближе! Вот так. – Он прищурился. – Не люблю я цифровые снимки, простите мою слабость. Ну-ка.

У Хэла затрепетали ноздри. Пленочное фото. Хуже не придумаешь. Нет, фото мгновенной печати. Еще веселее! Он надеялся, что на поляроидах не бывает негативов, иначе ему пришлось бы подумать о них. Вдруг Конни обняла его за талию. Хотя длины руки ей не хватило, чтобы как следует обхватить Хэла, но он чувствовал ее ладонь у себя на боку. Она положила щеку ему на грудь, тесно и невесомо прижалась всем телом. Сердце у Хэла бухало, как молот о наковальню, и во рту пересохло, когда он бережно обвил плечи Конни, для того немного наклонившись. Наклеив на лицо привычную холодную улыбку, он навсегда остался запечатленным на фотоснимке тридцатичетырехлетним мужчиной с пристальным холодным взглядом. Конни другую руку прижала к его животу. Они выглядели как самая обычная пара. Но было в них что-то странное и ненормальное, отчего бармен, сделав два снимка, извинился, отдал их и быстро ушел.

Больше в баре ничего не произошло.

И в «Плимуте» тоже не было ничего примечательного. Только горечь от расставания на языке. Конни почему-то чувствовала, что Хэл сейчас подъедет на дорожку, притормозит, высадит ее, пожмет ей руку и скажет: «Увидимся, тыковка!» А потом растворится в ночном тумане, и она больше... что? Не увидит его?

Почему ей пришло это в голову, она не знала, но ехала молча. Терзало страшное предчувствие, что Хэл покинет ее навсегда. Он продолжал говорить про Акуэрт. Про то, как маме там хорошо. Про большое поле перед домом престарелых, засеянное газоном: его видно из окон. Про то, что у его матушки там было с кем поболтать из сверстниц. Про то, что он купил ей большие деревянные пяльцы, набор мулине и несколько видов канвы – она любила вышивать на льне, весь дом завешан ее творениями. В основном она вышивала цветы.

Хэл смолк, только когда «Плимут» осветил фарами задний двор и остановился против террасы.

– Приехали, – сказал он, вышел из машины и подал Конни руку.

Она мельком взглянула на окна. В них было темно. Никто не сидел на кухне, не бодрствовал в гостиной. Дом был удивительно тихим, люди в нем спали: даже странно. Конни с тяжелым сердцем поднялась на террасу и обернулась. Хэл следом за ней не пошел. Только отпустил ее руку.

– Что ж. Увидимся после Хэллоуина. – Он словно заранее приготовился это сказать.

У Конни сжалось сердце. Так тревожно, как сейчас, ей прежде не было, разве только когда мама умерла: терзало предчувствие скорой беды, а откуда взялось, непонятно. Констанс сказала невпопад «да», и Хэл будто попытался сбежать. С дежурной поддельной улыбкой он пошел вдоль террасы, плавно огибая ее и оставаясь в тени ската крыши. Конни последовала за ним. Она не могла его отпустить. Нужно было сделать что-то, нужно было задержать или предупредить – берегись! – а чего, она не понимала. Она не поняла, как так вышло – просто сделала шаг, другой и оказалась против него, только сверху, а он – снизу. Теперь она была выше на пару-тройку футов и прекрасно видела, как шелковисто серебрятся его короткие волосы.

Но вот терраса кончилась. Конни встала у ступенек возле перил, положив на них локти. Она подалась вперед. Хэл тоже вынужденно остановился. Прощание выходило скомканным, и Констанс это хорошо знала. То, что это было очень плохо, она знала в том числе, но Хэл делал невозмутимое лицо, и она делала такое же.

– Тогда позвонишь мне уже в ноябре? – с легкой печалью в голосе спросила она. Хэл кивнул.

– Я наберу сразу, как вернусь домой. Помнишь? Я обещал тебе ланч.

– Да-да. Помню.

Потом Конни прибавила:

– Спасибо, что помог с домом. Не знаю, куда бы я делась без тебя.

– Ну, наверное, все же сняла бы тот сарайчик, куда вы направлялись с подружками, – улыбнулся Хэл и допустил непростительную ошибку.

Он шагнул ближе к Конни. Захотел увидеть ее в последний раз. Может, украдкой, легко, почти незаметно коснуться. Захотел оставить на память это прикосновение, как и фотокарточку: свою Хэл сунул в задний карман джинсов.

– Ну что, тыковка. Доброй ночи?

Хэл подумал, как это можно было бы сделать, но не ожидал, что будет дальше.

Конни не ответила, только положила ладонь ему на горло, под подбородок, легонько сжимая и царапая кожу длинными ногтями, – а затем наклонилась, чтобы поцеловать.

«Беги», – запоздало велел себе Хэл, но словно врос в землю. Конни была притяжением посильнее земного, и это выбивало почву из-под ног.

Каштановые волосы завесой упали по обе стороны лица, и Хэла загородило ими от целого мира. По загривку пробежали мурашки. На возбужденной груди рубашка стала царапать и колоть, и вместо того, чтобы отстраниться, Хэл послушно раздвинул губы и позволил языку Конни проникнуть внутрь. В тот момент он и умер, и воскрес, и быстрее, чем отдавал себе отчет, обнял ее так крепко, что она глухо простонала ему в рот:

– Больно...

Это лишь завело Хэла. Он взял ее талию в тесное кольцо рук. Между ними все еще были перила, но Хэла это не смущало. Он чувствовал, как Конни скользнула между пуговиц рубашки у него на груди и коснулась кожи. Ей это тоже нравилось. По его телу пробежали мурашки, волосы на загривке, будь длиннее, встали бы дыбом. Проще было исхлестать Хэла раскаленной цепью: тогда он мучился бы меньше. В два счета вскочив на ступеньки и обогнув перила, он оказался возле Конни и бросил на нее длинную тень.

«Хватит, остановись».

С этой мыслью он подхватил ее под ягодицы и поднял себе на бедра, отступив к стене дома. Конни вздрогнула, обвила его шею руками и посмотрела вниз. Ее пьянило, что Хэл хотел ее.

На обнаженной коже она чувствовала его дыхание. В голове было: это не по-настоящему, это происходит не с ней. Да, они целовались на том колесе, но то, что было сейчас, походило на захлестнувшую волну, которая норовила утопить обоих. Хэл схватил ее за ляжки, грубо и безжалостно: на них синяками отпечатались его длинные пальцы. Конни застонала, одной рукой ероша его волосы, а другой скользя все ниже под воротником рубашки, по плечам – к груди, от груди – к животу, чувствуя, как волоски, протянувшиеся от паха до пупка, покалывают ей пальцы. Даже если бы сейчас он сделал с ней то же, что с Милли...

При одной такой мысли в ней снова выросла и окрепла ревность. Конни впилась в его губы новым поцелуем, легонько укусила за верхнюю. Затем – словно мстила за Милли и душевую, за семя, которое смывала с кафеля, за собственные слезы той ночью – укусила сильнее. Зубки у нее были маленькие и острые, как у кошки, и Хэл ощутил во рту, в ее и его слюне, вкус собственной крови. Она отдавала железом, это сводило с ума. Хэл только вобрал в грудь больше воздуха. Он был в полном смятении, но тело работало, даже когда сознание подводило. Он впечатал Конни в стену дома возле кухонного окна и вжался между ее ног бедрами. Она ощутила внизу тяжесть, что жгла даже сквозь его брюки. Им мешало платье и плащ, и его одежда – тоже, но это было к лучшему. Конни рвано мазнула своим языком по его; она целовала достаточно грязно, чтобы убить ее только за это.

Никогда ничего подобного с женщиной он не чувствовал; спектр его эмоций был всегда одинаков. Вожделение? Да. Желание насилия, желание смерти? О да, он любил жестокость. Яркую жажду уничтожить, раздавить, задушить, смотреть, как она брыкается на нем и свет жизни гаснет в ее глазах? Ради этого он убивал. Хэл не понимал, где все это сейчас. Он был податлив и мягок с Конни, и он не хотел касаться ее шеи, потому что знал: один раз дотронувшись, больше не остановится, пусть это и будет его самая яркая близость.

Все в нем хотело ее. Сейчас. Она опустила пальцы на его ремень и сжала, потянув Хэла к себе.

– Пойдем в дом, – прошептала она, почти не разрывая поцелуй.

Для Хэла это был билет в один конец. Его охватила паника. Она предложила ему себя, как шлюха, господи... она все же сделала это. Хэл ощутил, что каждая мышца в его теле как по команде налилась густой, неконтролируемой яростью. Как он хочет окунуться в нее. Погрузиться в узкую влагу и вывернуть тварь, сломавшую его изнутри, наизнанку. Знакомым стальным желанием искрошить ее кости в объятиях. Жадно обхватив Конни за бедра, он быстро заткнул ее поцелуем более глубоким, сунув язык так, что почти коснулся нежного неба. Конни застонала, но Хэл почти спасал ее этим жестом. Если она скажет что-то в том же духе, он не сдержится и убьет ее.

Он знал, что нужно бежать отсюда. Медленно, с сожалением, он отстранился, обещая себе, что сейчас просто уйдет. Тут до крыльца полшага, до машины – пять. Хэл настроился спасаться. Конни знала, что он в замешательстве и что он уходит. Крепче стиснув его рубашку в пальцах, она испугалась холонувшей в груди обиды.

Конни вжалась своей грудью в его. У нее было секунд пять-шесть, она собиралась выжать из них максимум и, не задумываясь сказала, чтобы он остался, притом – чистую правду:

– Я люблю тебя.

Что-то сверкнуло в глазах Хэла, яркое, словно молния. Он встрепенулся, вздрогнул всем телом. На лицо набежала тень, делая черты еще более взрослыми. Еще более суровыми. Он это уже слышал, только дважды, и ничего хорошего из этого не вышло.

«Я люблю тебя, Хэл. А ты? Что ты молчишь?» – над ним как наяву прозвучал тонкий девичий смех, и Хэл шарахнулся в сторону, разжав пальцы.

Он опустил Конни, почти в ужасе толкнул от себя. Она испуганно всмотрелась в его лицо, не понимая, что наделала. Его глаза странно блестели – бледным, почти призрачным светом, как фары у «Плимута». Под ними залегли глубокие мрачные тени. Все пороки и грехи, совершенные им когда-либо, покрыли красивые мужественные черты, и из жестких они стали жестокими.

– Боже, Хэл... – пробормотала Конни. – Прости.

– Нет, все в порядке. – Хэл быстро вытер рот. Ей было невыносимо думать, что он хотел стереть следы ее губ. В груди заныло. – Я просто... Конни. Мне правда пора. Я... – он запнулся и замолчал.

Речи не могло быть, чтобы снова позвать его в дом. Он не пойдет. Если она сделает это, возможно, никогда больше его не увидит. Она поняла это подсознательно и не стала его ломать, хотя до боли хотела соблазнить, подчинить. Сделать своим. Однако поступить так с человеком, который стал ей дорог, не могла.

– Хэл.

В ее голосе было все. И жалость, и сочувствие. И любовь. Хэл в упор посмотрел на Конни, и ему казалось, все это уже было однажды. Просто теперь девушку зовут немного иначе, не так, как ту, в которую он сам был влюблен еще совсем мальчишкой. И разница была в интонации. Та говорила хитро, лукаво, с улыбкой в голосе. Но Конни – так, будто старалась не расплакаться. От этого у Хэла покраснели щеки, и он захотел прижать ее к себе и пожалеть, хотя знал, что сделать этого никогда не сможет.

– Прости меня. Я сказала что-то не то?

– Нет, детка, – он соврал. В двух шагах от нее это было легче, чем в объятиях. – Что за глупости.

Она медленно начинала понимать. Этот человек – он был никогда никем не любим, и добра в его жизни, кажется, было мало. Конни почувствовала это и вдобавок сложила как дважды два из разговоров о семье. О матери. О возлюбленной. Был ли ты женат, Хэл? Он поморщился тогда и сообщил, что сделал предложение, но ему отказали.

Если она права, ясно, почему он так себя ведет: когда ранят в одно и то же место, заживить шрам невозможно, его постоянно бередят. А Хэл не выглядит человеком, который любит показывать свои слабости. Конни сжала плечи.

– Никакие не глупости. Я не хотела сделать тебе больно.

Он переменился в лице. Взгляд его забегал.

– Ты не сделала ничего плохого.

Конни отвернулась, чтобы не смущать его. Наверное, такой человек, как Хэл, любит считать себя большим, крутым и сильным. Конни не хотела бы лишать его защитного панциря, которым он уже так ловко обманул ее. Она открыла сумочку и нырнула рукой в кармашек, закрытый на молнию, а затем выпрямилась, сжав что-то в кулаке.

– Подойди ко мне. Пожалуйста. Ну пожалуйста! Я обещаю, что больше не коснусь тебя, Хэл, клянусь. Клянусь.

Хэл зачарованно пробежался взглядом по ее растрепанным волосам; по покрасневшим, смятым поцелуями губам, по изгибам тела под расстегнутой верхней одеждой: платье, которое он сжимал, казалось помятым тоже. Не в силах ослушаться, он шагнул: убийца, завороженный своей будущей жертвой.

– Ты говорил, что мне повезло родиться в полной семье. И что тебя почти ни с кем не знакомили, и ты никого не знал. Мне жаль, что я тоже не знала тебя раньше. Кем бы ты ни был нам, по крови или нет, по духу или нет...

Хэл молчал. Он не знал, что ответить, впервые за целую жизнь.

– Я сказала, что сказала, и слов назад не возьму. Считай меня легкомысленной и глупой...

– Да что ты.

– ...но хочу отдать тебе вот это, чтобы ты знал: моя семья отныне – твоя тоже, и это навсегда. Ты навсегда будешь с Мунами, а не один. И мы будем тебя любить. Я буду.

Она взяла его за руку и что-то оставила в ладони. Маленькое и холодное. Хэл нахмурился.

– Это моей матери. Она его носила не снимая; после похорон я забрала его. Он мне очень помог. Надеюсь, и тебе поможет тоже.

Хэл разжал ладонь, и в уголках его глаз собрались едва заметные морщинки, выдававшие возраст с головой. Конни отдала ему серебряный гладкий крест на цепочке, перемеженной серо-голубыми бусинами. Может, это был лунный камень, может, что-то другое. Хэл толком не разбирался в минералах.

– Как я это возьму? – голос надломился и стал тихим и высоким, как от слез. – Это слишком ценная вещь. Конни, я...

– Я отдаю это, потому что хочу уберечь тебя. Знаю, звучит глупо. Но это так. – Она помедлила. – Только не выбрасывай его.

– Я так никогда не сделаю.

Он сжал крест в тяжелом кулаке. Свободной рукой напоследок рискнул коснуться лица Конни и отвел от щеки волосы. Сейчас, не охваченная желанием, но объятая страхом, она стала снова слишком непонятной и сложной для него. Впервые Хэл сожалел, что не может просто отбросить все к черту, уйти с ней, отдаться и взять самому то, что предложили.

– Это принадлежало твоей матери. Буду носить его не снимая. Я не могу представить ничего более ценного, что ты могла бы мне отдать, – тихо сказал он.

Конни положила руку ему на плечо.

– Я готова отдать больше.

«Только возьми».

Хэл на прощание кивнул. Отступил назад, к «Плимуту», в свое логово. Этой ночью он не мог быть с Конни, потому что Хэллоуин еще не наступил. Большим убийствам – свое время, но он попробует и поборется за Конни, и поборется за себя тоже. Может, еще не все потеряно. Может, что-то в нем не сломано окончательно.

Хэл сел в машину, завел ее и помахал Констанс Мун из окна. Света в нем почти не было; тьма шептала, как он хочет медленно толкаться в ней, сдавливая горло все сильнее.

Хэл вспомнил ее признание и болезненно содрогнулся.

«Я тебя люблю», – говорила Она на маяке, а потом это обернулось только болью.

«Я делаю это из любви к тебе», – говорила мать и сделала его жизнь невыносимой.

Он в последний раз посмотрел на Конни и понял, что она неотрывно провожает его взглядом. Даже когда «Плимут» уезжал по улице в ночь, она не сразу ушла в дом, а смотрела и крутила в уме, как кубик рубика, одно слово.

Акуэрт. Акуэрт. Акуэрт.

Завтра утром она поедет в Акуэрт и разберется во всем, что творится с Хэлом Оуэном.

Глава двенадцатая

Другой Хэл

Сесиль Уитакер жила в одиннадцатом доме на Лейк-Паркуэй. Каждый раз, когда приближался Хэллоуин, она собирала чемоданы и покупала билеты в какой-нибудь другой город, хотя ненавидела путешествовать. Тем не менее в ночь на тридцатое октября в штате Нью-Джерси ее уже не было. Хотя денег на дорогие зарубежные курорты она не зарабатывала и даже отдых в бунгало где-нибудь на калифорнийском пляже был ей не по карману, она весь год складывала деньги с получки в жестяную банку, которую хранила на кухне возле бутылки домашнего хереса от тети Мириам. Откладывала, чтобы сбежать. И в этот год планировала побег снова.

В список обязательных расходов также входили ежемесячные счета за свет. Другие назвали бы их возмутительными. Другие, но не Сесиль.

В свои двадцать четыре года она не могла нажать на выключатель с наступлением темноты, и каждый угол в доме был ярко освещен, включая чердак и подвал. Щиток был замкнут на навесной замок и ключ. Клавиши выключателей – залеплены скотчем. Сесиль не надоедало ежедневно после работы возиться с ним, и вскоре это превратилось в ритуал. Кто-нибудь сказал бы, что она сошла с ума или что ей стоило бы с кем-нибудь съехаться, но она жила одна по собственным причинам.

Первая – Сесиль не хотела съезжаться с единственными своими родственницами. Тетушки жили неподалеку, но они не были слишком близки с ней.

Вторая – будучи одна, она чувствовала себя в большей безопасности, чем с кем-либо. С доверием к людям у нее с детства было худо, и даже со своим парнем, Кевином, она не могла расслабиться на сто процентов, потому они и расстались.

Сесиль знала, что эта проблема крылась в ее прошлом. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы до этого дойти. Психолог в мягком сером костюме, к которому прилагался кабинет на втором этаже в красном кирпичном доме, выписал ей кругленький чек после десяти бесполезных сеансов и сообщил, что Сесиль должна отпустить тяжелые события детства, которые нарушают «внутренний контур ее поддержки». Легко сказать. Это не на его глазах жестоко убили всю ее семью много лет назад.

Психолог был не в курсе, но соседи все еще помнили, что Сесиль Уитакер было десять, когда в их дом кто-то вломился на Хэллоуин. Они в тот вечер не слышали никаких подозрительных звуков. Никто не кричал. До утра все было спокойно. Около пяти часов, когда рассвело, в дом к миссис Талбот постучалась Сесиль, в пижаме и босиком. Руки ее были в крови, но на теле не оказалось ни синяков, ни царапин – кроме разве что старых, потому что Джоди Уитакер, ее мать, часто поколачивала дочку, которая «испортила ей жизнь, когда родилась». И все соседи это знали. Сесиль в десять лет была росточком невысокой и худенькой вдобавок. У нее был острый нос и удивительно смешные пухлые щеки. Сосед, шестидесятидвухлетний Джо Талбот, называл ее «мышонок». Он и его жена относились к девочке с жалостью и сердечностью, часто кормили обедами или за доллар-другой нанимали для всяких поручений, с которыми мог бы справиться ребенок ее возраста. От Талботов Сесиль была в восторге – она называла их по именам и могла даже ночевать у них, если мать была пьяна, а сестра оставалась у своего парня или подружки.

Так что Талботы оцепенели, когда открыли ей дверь морозным утром первого ноября.

– Бэтти, – по-детски спокойно сказала Сесиль, стуча зубами, – маму, Патрисию и Коллина убил Мистер Буги.

Роберта Талбот выпученными глазами посмотрела на дом напротив. Дверь была открыта настежь; по неухоженной дорожке, заросшей сорной травой, гулял ветер. Бэтти завела девочку к себе в дом, велела Джо вызвать полицию, а сама сунула ребенка в горячую ванну и, пока она отогревалась, налила какао в большую эмалевую кружку. Она даже не подумала о том, что смывала с Сесиль улики.

Когда прибыли копы и вошли в неухоженный старый дом под тенистым каштаном, их едва не вырвало. Дом походил на оживший кошмар. В нем отверзлись врата ада. Все было отвратительно настолько, что потом они с трудом смогли забыть это спустя годы. Но некоторые не забыли никогда.

Мужчина – конечно, уже мертвец – с обезображенным до неузнаваемости лицом и чертами, стертыми чужой жестокой рукой, был привязан к холодильнику. Судя по всему, несколько раз в голову ему прилетело дверцей морозильной камеры: та была помята. С какой же силой его били? Притом безжалостно: у него была сломана скула, переносица вдавлена в череп, левый глаз вытек на щеку, так, что стали видны чернота и кровавое месиво глазницы; одежда его была порвана, на шее туго застегнули кожаный брючный ремень. Его душили с такой нечеловеческой яростью, что ремень почти срезал голову. Брюки, с которых этот ремень сняли, были спущены ниже бедер, и то, что увидели в его паху, повергло всех в шок – сплошное месиво.

Одного из полицейских вырвало прямо на кухне у Уитакеров.

Кто-то оскопил несчастного, но зверским способом: кровь брызгами осталась на холодильнике и поверхностях вокруг, на холодной коже покойника. Алые потеки застыли на его бедрах и коленях. Какой чудовищной силы должен быть человек, способный на такую жестокость?

На кухне был еще один труп. Женщина лет тридцати пяти или немногим больше, изнасилована перед смертью – это очевидно: ноги задраны, белье сорвано, платье разодрано в клочья. Над ее лицом долго работали кулаками, оно превратилось в сплющенный блин. От пупка она была разрезана собственным кухонным ножом для разделки мяса – отпечатков пальцев на нем не обнаружили – и вся промежность, все внутри было залито и сожжено серной кислотой. Даже если там осталась сперма, собрать ее для анализа было уже невозможно. От кислоты пострадала кожа на бедрах и животе, она разъела ткань домашнего клетчатого платья.

Даже изуродованное лицо не могло скрыть предсмертного ужаса. Он застыл в единственном целом остекленевшем глазу.

В гостиной был третий труп. Двери туда убийца обмотал ремнем – позже выяснилось, из шкафа покойного Уитакера – изнутри, и полицейские не смогли их вынести: пришлось пробираться через окно. К их удивлению, оно было уже открыто, так что бить его не стали. Стоило только толкнуть. Они забрались внутрь и остолбенели.

Привязанная к крюку люстры навытяжку, как мертвый олень, там висела юная прекрасная девушка лет двадцати пяти. Она была совершенно обнажена. Каштановые волосы ложились на маленькие груди; все нежное белое тело, как мрамор, покрывали синяки. Отпечатков на нем не было – только черные следы длинных пальцев, которые сжимали и мяли его так, что в этих объятиях и от этих ласк множество костей у нее было сломано. Они бугрились под кожей, точно клубы мертвых змей. Губы – искусаны в кровь. Ее насиловали; несколько раз в процессе она обмочилась. Кровь смешалась с желтоватой мутной мочой и вытекла ей под ноги. Глаза мучительно смотрели в никуда; убийца не оставил никаких телесных улик, по которым его могли бы найти, но дал понять, что он зверь во плоти, нечеловек. Между ног своей жертвы он оставил сверло от дрели, которым насиловал ее.

С Сесиль психологи начали работать в тот же день, как она увидела свою мертвую старшую сестру. Сесиль отвезли в участок, были с ней внимательны и спокойны. У нее спросили, что она помнит, и она честно ответила – Мистера Буги.

И губы ее задрожали.

– Кого? – тихо спросил детектив Фриман у напарника по фамилии Бонасейра.

Тот пожал плечами, оба наблюдали со стороны за малышкой Сесиль.

– Бугимен. Мистер Буги. Монстр, живущий под кроватью. Ты что, не знал?

– У меня под кроватью живут счета в обувной коробке, – мрачно сказал Фриман. – Они пострашнее Бугимена.

И оба устало рассмеялись. Это была суббота, выходной день. Оба должны были отдыхать, но трупы словно ждут по закону подлости всю неделю, чтобы объявиться на выходные. Бонасейра думал, что ему скажет подружка, когда он сообщит, что будет работать весь день.

Сесиль Уитакер рассказала, что видела. Она сидела у себя в комнате наверху и читала книжку про аквариумных рыбок, которую взяла у подружки в школе; мама и Коллин, отчим Сесиль и Патрисии, там, внизу, на кухне, громко ссорились. Патрисия, ее старшая сестра, снова где-то слонялась. Это был обычный вечер. Потом Сесиль надоело торчать наверху одной, и она выглянула в окно.

Так она случайно услышала, как сестра с кем-то говорит.

На заднем дворике, огороженном высоким дощатым забором, Сесиль разглядела Патрисию. Она с кем-то болтала и все время тихонько хихикала. Сесиль поморщилась. Сестра так делала, если положила глаз на какого-нибудь очередного парня, неважно, кем он был – их соседом, мальчишкой-кассиром, проезжим байкером. Любым, кто ей приглянется. Иногда она гуляла с ними просто так, но обычно брала деньги, потому что возвращалась поутру – и у нее всегда было при себе несколько лишних долларов. Сесиль прищурилась и увидела, что какой-то высокий человек прижал Патрисию к стене дома. Его лица, волос, одежды и прочих примет девочка не видела: он скрывался в широкой тени террасного навеса. Сесиль только слышала, как он тихо говорил что-то Патрисии, склонившись к ней так близко, что два их силуэта словно слились в один, а она все смеялась и гладила его по бедру. Потом он отпустил Патрисию. Она взяла его за руку и уверенно потянула за собой.

– Идем, – услышала Сесиль и притаилась в окне.

Патрисия и ее ночной гость обошли угол дома: она тихонько открыла дверь в гараж. Столб желтого света упал на террасу, но выступ крыши закрывал вид. И все смолкло.

Не прошло и получаса, как она услышала внизу шум, будто в гостиной что-то мягко упало на ковер. Странное предчувствие тревоги коснулось ее, и Сесиль осторожно вышла на лестницу из своей комнаты. В гостиной было темно, но по коридору из кухни бегали тени. Послышалось несколько гулких странных ударов, потом грохнула дверь холодильника, и стеклянным напевом оттуда отозвалась батарея пивных бутылок отчима. Сесиль вздрогнула. Она медленно прошла в узкий коридор, этакий перешеек между гостиной и кухней, и едва не закричала, когда ее вдруг схватили за локоть.

Это была насмерть перепуганная Патрисия с окровавленной головой и всклокоченными волосами.

– Тихо, – одними губами шепнула она и увлекла сестру за собой в гостиную.

Та поддалась. Грохот на кухне стал громче. Сесиль подумала: вдруг это мать и отчим буянят, и в отчаянии взглянула на Патрисию – неужели они? Но та казалась насмерть перепуганной. Не такой, как обычно.

Она обходила все предметы мебели в гостиной, пробираясь в тусклой темноте, и подошла к входной двери, отчаянно дернув ее за ручку. Заперто. На кухне были слышны глухие удары, один за другим.

– Полезай в окно, – мигом решила Патрисия. – И беги к соседям. Вызови полицию. Скажи...

Вдруг лицо ее переменилось. Сесиль не видела отчего: она стояла к кухне спиной, но заметила, как побледнела сестра. В ее голубых радужках – глаза казались теперь огромными – появилось отражение чьего-то высокого мощного силуэта, озаряемого светом кухонных ламп. Патрисия застыла на мгновение, сжав пальцы на плечах Сесиль, и вдруг резко толкнула ее к окну, заслонив собой:

– Беги!

Сесиль бросилась вперед и потянула раму вверх. Кто-то стремительно пошел к ним: она слышала шаги. Патрисия за спиной закричала, и в неясном отражении грязного окна Сесиль с трепетом увидела, как ее подняли в воздух, держа за горло на вытянутой руке. Сесиль замешкалась, возясь с последним шпингалетом и не в силах оторвать от сестры взгляда.

И тогда ей тихо сказали:

– Стой на месте, или я сделаю с тобой что-то очень нехорошее.

Сесиль застыла. Властный тон и почти магические слова заставили ее оцепенеть. Пальцы дрожали.

– Вот так. Умница.

– Не слушай, Сесиль! – сипнула Патрисия, но тут же заклокотала горлом.

Та от страха даже не шелохнулась.

– А теперь отойди от окна. И встань в угол возле камина.

Сесиль медленно опустила руки. Она видела в отражении стекла, как высокая тень ударила Патрисию несколько раз, и та обмякла.

Сесиль все сделала, как он велел. Руки и ноги у нее дрожали. Она не была уверена, что смогла бы сбежать, как велела Патрисия. Она замерла у каминной полки, и в отражении плитки, которой был выложен очаг, наблюдала за рослой тенью у себя за спиной. Только тлеющие угли давали свет этому силуэту, словно сотканному из тьмы.

Сесиль плохо помнила, что было дальше.

Он оставил ее в углу и больше не трогал. Мольбы и угрозы отчима постоянно были слышны на кухне. Затем – утробные вопли матери, сделавшиеся наконец такими, что были не слышнее мяуканья котенка. И стоны Патрисии, совсем рядом. А потом, после короткого затишья, был непрекращаемый звук сверлящей дрели.

И больше ничего.

В ту ночь за спиной Сесиль разверзся ад. В отражении плитки она смутно видела его хозяина и вспомнила: сегодня Хэллоуин, и, наверное, это – злой дух, пришедший карать и убивать. Он был весь бронзовый, литой и мокрый от пота; Сесиль слышала, как он тяжело дышит, когда заканчивает с Патрисией. Дрель тогда взвизгнула несколько раз.

Потом наступила тишина.

Сесиль не решилась обернуться к нему так сразу и услышала, что он ушел на кухню. Там хлопнул дверцей холодильника – снова грянула батарея бутылок. Сесиль медленно посмотрела себе за спину и наконец обратила взор к двери в гостиную.

В проеме, в ореоле тусклого света, бросаемого сбоку из коридора, стоял высокий страшный человек. Он был весь черен, как почудилось Сесиль. И только глаза, будто автомобильные фары, стеклянно горели белым светом, а голову его объяло белое адское пламя. Он остановился там, в дверях, огромный, могучий, набыченный.

Он улыбнулся ей, а потом отступил назад, в темноту, и исчез в ней.

– Бугимен, – позже сказала детективам Сесиль. – Это был Бугимен.

И расплакалась.

* * *

У этого мужика была красная рубашка, и он катался на «Плимуте» с опасным имечком – «Барракуда». Кэндис замялась, когда он остановился возле бара, выглянул в окно и скользнул по ней долгим взглядом, вскинув брови.

– Привет.

Она отвернулась – не хватало еще напороться на отморозка среди ночи – и нетерпеливо посмотрела себе за плечо: ну что там Джина, остается с тем парнем у стойки или как?

– Ты не подскажешь... – Блондин за рулем вдруг показался растерянным и совсем не отморозком, и Кэндис удивленно посмотрела на него. – Это заведение работает или уже закрывается?

Кэндис вдруг стало интересно.

«Хорошенький, дьявол».

Она же обещала себе, что сегодня вернется домой одна. Невозможно каждую ночь кого-то подцеплять! Но, с другой стороны, это был совершенно особенный кто-то.

– Эта дыра работает двадцать четыре на семь, – улыбнулась Кэндис.

Блондин кивнул, паркуя «Плимут» – плавно и уверенно, в одно движение.

«Мужики бы лучше любовью занимались, как парковались».

Затем он убрал ключи из замка зажигания, запер тачку и пошел к бару. Походка у него была плавной, гибкой, невыразимо приятной. Возле Кэндис он остановился. Накрапывал промозглый осенний дождь; мужчина посмотрел на Кэндис очень внимательно, сверху вниз, глазами, полными странного обещания, – может, присоединишься ко мне, и тогда ты получишь что-то незабываемое, то, что так долго ищешь между кирпичных стен этого маленького города. А после, ничего не сказав, молча кивнул, будто в знак благодарности, улыбнулся и вошел в бар. Дверь за ним открылась-закрылась, красный неоновый свет упал на мокрый асфальт. Кэндис уже тогда знала, что снова туда вернется.

В общем, его звали Стэном. Неплохой был мужик этот Стэн. Он был прилично одет, не нахрюкивался за стойкой и заплатил за выпивку Кэндис. Насчет Джины Кэндис не беспокоилась: та вышла со своим новым парнем на вечер через заднюю дверь и сейчас здорово развлекалась. Кэндис осталась одна. Она пила «отвертку» – мешанину из водки с апельсиновым соком – и искоса смотрела, как этот мужик и не прикоснулся к своему хайболу. Он явно приехал сюда напиться, но передумал. Сел отдельно за столик, вдали от всех, и отвернулся к единственному узкому окошку, из которого падал неясный сизый свет с улицы.

Кэндис продолжила разговор со Стэном весьма тривиально. Подсела к нему: «Ничего, что так? Я тебе не помешаю? А то там, у стойки, какие-то типы...» Он такой: «Ничего, конечно. Что, нужна моя помощь?» А она: «Н-нет...», неуверенно так. И следом сразу: «А впрочем, могу я побыть здесь некоторое время? Ты все же решил тут остаться?»

И вот они разговорились. Он отпил свой лонг-дринк, раскашлялся, тревожно сказал, что не будет больше, если ей вправду нужно помочь, и заказал просто черный кофе. У Кэндис по спине приятно пробежали мурашки. Это был мужчина из вымирающего рода джентльменов и рыцарей, которые не станут допивать хайбол за десять девяносто девять, потому что берут на себя ответственность за незнакомку в короткой юбке, которую встретили в баре.

Спустя полчаса Кэндис и Стэн смеялись, только она – игриво, а он – печально. В его глазах было что-то такое... словно у него умер близкий человек, или сегодня его жизнь разрушили, или нечто в таком духе. Когда Кэндис мягко коснулась его запястья, он не отодвинул руку, но опустил взгляд. Они уже говорили задушевно.

– Ну что ты такой грустный, а?

За его спиной сидели безразличные люди; никто не обращал внимания даже друг на друга, и Кэндис показалось, что по-настоящему смотрит ей в глаза только Стэн, только он действительно видит ее, когда смотрит в упор. Это приятно взбудоражило. По плечам пробежали мурашки. Она положила руку на его запястье, и вдруг он сказал:

– Не против немного пройтись? Здесь так душно. – И поморщился.

– Нет, не против. Вон мой жакет.

Он оделся: когда встряхнул куртку, от замши вздохнуло чем-то, похожим на дорогой парфюм и выдержанный виски. Стэн подержал жакет Кэндис, помог ей одеться: она ощутила приятный трепет, когда он задержался рукой на ее талии, но тут же убрал. Он ее не лапал, это был добрый знак.

– Все хорошо?

Она улыбнулась, взяла его за запястье и потянула за собой.

– Более чем.

Уже в машине они целовались. Кэндис взяла его за воротник рубашки, скользя пальцами то по ткани, то по коже под ним. Это был абсолютно ее мужской типаж: здоровый, красивый, плотный, с тонкими изгибами черепа, обнаженными из-за коротких волос, и чувственными губами с влажной отпотиной над ними. Спокойный мужчина на крутой старой тачке – вот только обычно она выбирала не таких покладистых, как он. Ей нравились плохие парни, он на плохого не тянул. Разве что на опасного – каким-то краем сознания Кэндис это чувствовала, но по характеру он казался кротким, как ягненок. И она подумала, что иногда разнообразие – это даже хорошо.

Она быстро пересела с пассажирского сиденья к нему на руки, широко расставив в стороны колени – оттого короткая юбка задралась еще выше. Он положил ладони ей на бедра, придерживая Кэндис так, чтобы она опустилась промежностью между его ног, и прикрыл глаза во время поцелуя. «Да мне попался настоящий романтик», – ухмыльнулась она.

Когда он отстранился, взгляд был спокойным, и он не сразу вытер губы: они были в ее клубничном блеске.

– Ты все еще такой грустный, – нежно сказала Кэндис, разгладив над его темной бровью морщинку, – и такой милашка. Что я могу для тебя сделать, чтобы развеселить?

Он перебрал в пальцах ее длинные рыжие волосы. Они были другого оттенка, не как у Конни – каштаново-охристыми, а химического, ядовитого цвета: вульгарно крашенные. Кэндис не заметила, как в его взгляде мелькнуло что-то темное, опасное.

– Может, поедем куда-нибудь? – спросил он и притянул ее ближе, себе на грудь. Кэндис вздрогнула. Это был легкий отголосок демонстрируемой силы, которая крылась в этом впечатляющем теле.

Последние два месяца Кэндис встречалась с парнем, который делал это как бог, но внешне был далеко не Стэн-как-его-там. Он любил все делать быстро, и он всегда заканчивал первым. Кэндис это очень бесило. Она надеялась, что Стэн умеет быть чутким и внимательным. Обычно здоровые парни вроде него не слишком выдающихся размеров в плане этой штучки. Она у него, быть может, небольшая, но если он будет с ней ласков – почему бы не перепихнуться с ним?

– Я живу тут с подружкой неподалеку, – сказала она и сунула узкую ладонь между его животом и брючным ремнем. – И подружка, сдается, не будет нам мешать. Хочешь заехать?

Пальцы ее легко нашли резинку белья и скользнули в горячечный жар, на выпуклый лобок, покрытый жесткими волосками.

– Выпьем кофе у меня.

– Кофе, – рассеянно улыбнулся он, и Кэндис засмеялась. – Хорошо. Скажи, куда ехать, я не местный, а так, проездом.

В Ютаке, двадцать пять миль от Смирны, он оказался действительно случайно. Его гнала прочь от дома Конни бешеная жажда вернуться и овладеть ею, а потом убить – убить и выгнать из себя эту заразу, от которой он не мог ни есть, ни спать, ни дышать. Но он не мог, и даже хуже того – не хотел. Когда он думал об этом, кто-то в его голове – он назвал бы его Чертовым Слюнтяем, придурком, который его бесил и все портил, – кричал: «Заткнись и вали отсюда, Хэл мать твою Оуэн, а если ты этого не сделаешь, я устрою тебе взбучку, как в тот раз, когда ты чуть не сдох, лежа в своей спальне!»

Так что он послушался этого Хэла, Другого Хэла, и, поджав губы, больше ничего не сказал Кэндис, зато поцеловал ее в губы, завел «Плимут» и тронулся с места. В его голове был план, нашептанный Другим Хэлом, и он хотел кое-что попробовать.

* * *

В квартирке первые несколько секунд было тихо. Так тихо, словно в целом доме больше никто не жил. Хэл знал, что это не так, и даже не вздрогнул, когда за стеной закричали: «Стерва, ты все не так говоришь!» – а потом что-то разбили: то ли посуду, то ли бутылку. Кэндис неловко улыбнулась, будто пьяные склоки соседей к ней не имели отношения, и быстренько заперла дверь.

– Ну вот, – она обвела взглядом темную комнату и подумала, что здесь было бы неплохо прибраться, но чего уже об этом думать. – Проходи. Обувь можешь не снимать.

Это устраивало Хэла. Он развернулся, медленно продвигаясь вглубь общей гостиной с двумя дверьми по разным стенам. В центре была маленькая кухонька, и даже в темноте Хэл видел в раковине немытую посуду, а в ведре – кучу мусора. Хэла передернуло. На журнальном столике возле придавленного дивана стояли две пивных бутылки. Хэл вздохнул полной грудью, вобрал воздуха в легкие ртом и крепко сомкнул губы, так, что казался пловцом, погрузившимся на глубину. Он выпрямился: тотчас появилась сытая складка под подбородком.

Лучше места для его дела не придумаешь. Он здесь испытает себя на все сто.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – Кэндис подошла со спины и коснулась рукой его талии.

Хэл представил, что пьет из этой посуды, из этих грязных, плохо вымытых чашек, и снова сделал вдох ртом.

– Нет. Пойдем к тебе. – В его глазах был ужас. Кэндис этого не заметила.

– Показать мою спальню? – игриво спросила она, обойдя Хэла, и потянула его за руку.

– О да.

В сумраке его лицо, казалось, поглощало любой, даже слабый свет. Далекий фонарь на улице и редкие отблески фар роняли скользящие тени на Кэндис, но не на Хэла. Единственное, что белело в темноте, – его волосы, и странно яркими были белки глаз, светящихся, как фонари в тумане.

Кэндис открыла правую дверь: та не запиралась на ключ или щеколду. Хэл это отметил. Он вошел вслед за Кэндис в крохотную комнатку, где располагались только двуспальная кровать в углу, пара полок над ней, комод и плетеное кресло – все. На стене напротив кровати висело зеркало, и Хэл замер, заметив свое отражение.

– Разденешься?

Кэндис включила лампу на подоконнике; на стене желтым зажглась гирлянда. Хэл посмотрел в окно. Проулок был таким тесным, что в окна дома напротив он смотрел свободно и прекрасно видел всю обстановку.

– Разденешься? Или ты из стеснительных? – с улыбкой повторила Кэндис и сняла жакет, бросив его в кресло.

Хэл кивнул, снял свою куртку и аккуратно перекинул ее сначала через сгиб руки, складывая пополам по складке, а затем повесил на спинку кресла. Кэндис закусила губу.

– Ты такой... – она не смогла сразу подобрать нужного слова. – Опрятный.

Хэл взглянул на нее:

– Спасибо. Я люблю, когда все на своих местах.

– А я не запариваюсь.

«Оно и видно», – мрачно подумал Хэл, но ничего не сказал. Он здесь не за этим. И если ему повезет, если он сможет себя преодолеть, девчонке просто перепадет секс, вот и все.

А если нет?

«Ты же знаешь, что врешь себе, – с укором сказал Другой Хэл. – Ты просто попробуешь не убить ее, потому что играешь с огнем. У тебя не получилось ни разу переспать с женщиной, не задушив ее, потому что у тебя встает только на убийства, чертов ты ублюдок».

Хэл велел болтливой скотине в своей башке заткнуться, и тот холодно ответил: «В конце концов, это был мой план, и я это придумал. Так что засади ей и сдержись, как сдержался с этой шлюхой в доме Конни. Где одна, там и вторая. Где эти две, там и Констанс. Ты должен. Ты должен сдержаться. Ты должен стать кем-то нормальным, хотя бы попробовать».

Хэл вспомнил, как плохо ему было, когда он переспал с Милли и не убил ее, и у него едва не скрутило живот. Он боялся, что ему будет еще хуже сейчас, после второго такого опыта. Но Кэндис отвлекла его от этих мыслей.

– Присядешь? – она опустилась на кровать и похлопала рядом с собой.

«Странный мужик этот Стэн», – вот что она подумала. Странный, но милый. Вроде не из стеснительных, но слишком молчалив и спокоен. Будто чего-то боится, что ли? Он сел рядом и привлек ее ближе, обняв за талию. После короткого мгновения – поцеловал. Поцелуй был спокойным, почти вялым, и Кэндис вспомнила странное, не вяжущееся с близостью с незнакомцем слово – «целомудренный». Да, пожалуй, он был именно таким, их поцелуй.

Она позволила себе упереться рукой Хэлу в грудь и толкнула его на кровать. Он упал на куцую подушку, пропахшую женским потом, духами и дешевым порошком. Его замутило, желчь подкатила к горлу, но он сдержался. Он прикрыл глаза и попытался вообразить, что находится за много миль отсюда, в Смирне, на втором этаже в доме Конни, в ее спальне. Он представил, что подушка пахнет ее телом – горько, будоражаще, с легким оттенком обжигающей корицы. Его Конни так хороша... Она как хэллоуинское угощение. Осенняя и ласковая, податливая, льнущая к нему. Добрая. Одинокая. Похожая на него. Хэлу немного помогло то, что он держал в голове ее образ. Он открыл рот шире и позволил Кэндис углубить поцелуй. Вместе с тем он взял за край ее топик и задрал его, обнажив грудь в несвежем бюстгальтере.

«Не смотри», – приказал ему Другой Хэл. И этот, настоящий, Хэл Оуэн снова прикрыл глаза, на ощупь подняв этот бюстгальтер и касаясь мягкой груди, вывалившейся наружу, как перезрелая брюква. Кэндис застонала ему в рот, обхватила его бедра ногами и ловко расстегнула рубашку, ладонями лаская открывшееся перед ней загорелое тело – не такого загара, которого добиваются в соляриях и на пляжах, а странно естественного, поцелованного солнцем и летом дикого океанского берега, словно этот мужчина в самое пекло работал там, на песке, и наливался солнечным жаром. На широкой груди волос почти не было, но на животе, от пупка, шла темная дорожка. Кэндис расстегнула ему ремень на брюках, застежку и молнию. Он выпутался из них и сбросил на пол, потом поднялся на локтях и вылез из рубашки. Прямо с Кэндис на бедрах он привстал и бросил рубашку в кресло: Кэндис только взвизгнула и придержалась за его плечи.

– Бог мой, – хихикнула она, – чувствуя, что к низу ее живота прижался теплый, приятно плотный, крепкий пенис, больше широкий, чем длинный – ну уж не такой выдающийся, как у ее бывшего, – а потом решила польстить: – Ты меня сводишь с ума.

Хэл ничего не сказал и снова лег на спину, покорно распластавшись по кровати. Он держал обе руки на упругой маленькой заднице этой сучки, боясь, что вопьется пальцами ей в горло, если отпустит себя и разрешит сделать это. Девчонка прильнула к его груди и начала возить по ней губами, то кусая, то лаская кожу языком. Хэл безразлично смотрел в потолок. Он впервые в жизни почувствовал себя странно, точно был обколот транквилизаторами. Боль от осознания, что ничего в нем не всколыхнулось от близости, и от понимания, что он не сумеет сдержаться, когда в его руках окажется Конни, завладевала им. Он лежал, пялился на тени на потолке и чувствовал что-то сродни омерзению и раздражительности, когда Кэндис сползла вниз по его груди и животу все ниже, лаская его плоть с громкими влажными звуками.

Ни одно чувство, кроме безразличия, не поднялось в груди Хэла, но он что-то промычал, безуспешно пытаясь себя завести.

«Ты так болен, парень, – с беспокойством сказал Другой Хэл. – Я раньше как-то даже не замечал, насколько ты болен. Когда это случилось?»

Кэндис обхватила его губами, не понимая, почему он встает так вяло, будто хочет ее только вполовину. Она скользнула губами по гладкой уздечке. На вкус он был как... Кэндис попыталась сравнить это чувство с чем-то. Будто полирует языком безвкусный намытый комок плоти. Она взяла в рот всю большую, аккуратную головку. Проглотила так, что он провалился ей в глотку, – и тут же вынула, зная, что многим мужчинам нравится ощущение конвульсирующего, как при рвотном рефлексе, горла. Но этот лежал, чуть прогнувшись в спине, и, заломив брови, смотрел в потолок. Кэндис вгляделась в его лицо и остолбенела. Он словно терпел то, что она с ним делала.

Она остановилась. Тогда он ожил и метнул на нее резкий взгляд.

– Продолжай, пожалуйста.

Хорошо... Кэндис снова принялась полировать его чертов отросток, понимая, что все это слишком странно, чтобы возбудиться самой. Влага у нее между ног высохла. С задранным топиком, в короткой юбке, в чулках с поползшей у ленты стрелкой она стояла и обрабатывала этого парня, который только сейчас начал чуть глубже дышать. Но боже, с каким отчаянием он смотрел...

Хэл едва почувствовал что-то, отдаленно напоминавшее возбуждение. Он скомкал в пальцах одеяло, которое пора было уже сменить, и слабо поднял бедра навстречу рту Кэндис. Он был так измучен, что впервые ощутил себя насилуемым, а не насильником – и был совершенно не в силах ей сопротивляться.

«Ты должен сдержаться, просто должен, – твердо сказал Другой Хэл, очнувшийся этим вечером. – Если ты правда любишь Конни, ты должен знать, что не удушишь ее, когда это случится между вами. Ты должен сделать это, чтобы дать вам обоим шанс».

«Я не собираюсь с ней спать», – возразил Хэл.

«Брехня. Тут либо ты уезжаешь от нее прочь, не лезешь к ней в дом на Хэллоуин и забываешь о ней, либо... либо ты меняешься. Меняешься навсегда. Ты глубоко болен, Хэл, прими это. Прими и оставь позади, как ночной кошмар».

«То есть уродов трогать нельзя при любом раскладе?» – у Хэла в груди зажглось что-то сердитое. Другой Он сказал «да». Это значило – он не будет убивать на этот Хэллоуин. И ни на какой другой больше.

У Хэла дрогнули руки. Он впился пальцами в одеяло так, что сгреб его в складки, а на его предплечьях и запястьях вздулись толстые голубые вены. Такие же пульсировали в его напрягшихся боках. В тот момент Кэндис подняла голову, и Хэл вдруг не сдержался и рыкнул:

– Не останавливайся.

– Я больше не хочу, милый, – резко сказала она. – Может, продолжим как-нибудь по-другому?

В нем поднялось раздражение. «Хочу, сука, и еще как», – подумал он и в гневе весь сжался, каждой мышцей в теле, как взведенная пружина.

«Ты помнишь, что не должен ее убивать? Потому что если убьешь ее, то можешь убить и Конни. Легко можешь».

Кэндис хотела снять трусы, но Хэл мотнул головой и, взяв ее за талию, молча усадил поверх себя. Затем пальцами сбил ткань трусов вбок и ощутил на подушечках липкую смазку. Он даже отсюда чувствовал, что она пахнет рыбой, мерзкой тухлой рыбой, как пахла каждая женщина, которую он насиловал и душил. Хэл окаменел, затвердел за мгновение, когда представил, как обхватит ладонью глотку Кэндис и нанижет ее на себя.

«Ты сдурел? Мы пришли сюда затем, чтобы ты этого не делал. Опомнись».

Он достал резинку из кармана брюк, надел. Вошел в Кэндис, толкнулся и, оказавшись внутри, почти сразу обмяк. Кэндис обескураженно застыла, глядя Хэлу в лицо. Глаза его наливались кровью, медленно становясь из человеческих – бычьими. Он терял терпение и зверел, и пока это происходило, пенис вывалился из Кэндис, мягкий, как сдутая резиновая игрушка.

«Представь на ее месте Конни, подумай о Конни, ты же делаешь это, потому что тебе нужно бросить все это, – подсказал Другой Хэл. – То, что ты ее пока пальцем не тронул, – уже хороший знак. Успокойся».

Но Хэл не хотел успокаиваться. Он смотрел на Кэндис и вспоминал темноволосую красивую девушку с такими же бесстыжими наглыми глазами, с оливковой кожей, с манящей улыбкой, девушку, пахнущую рыбой, чертовой рыбой, – потому что он, Хэл Оуэн, поимел ее, задушил, а потом бросил там, на протухшем старом маяке, заткнув ее телом здоровенную дырку на самом верху, у сигнального фонаря, куда доступ был почти закрыт из-за частично обвалившейся крыши. Там уже столько лет никто не появлялся. Разве что бомжи и ребята для быстрого перепихона. И когда Хэл вернулся, все ее тело казалось просоленным воздухом с океана.

Ее звали Хейли, и он ее любил так же сильно, как Констанс.

«Не вспоминай о ней, – властно сказал голос, но в его тоне теперь было и что-то испуганное. – Не вспоминай и не думай. Ты что, совсем придурок? Это было в прошлом. Теперь ты пришел сюда не за этим. Конни на нее не похожа. Она не заслужила смерти. Она подарила тебе крест покойной матери, Хэл. Она отдала тебе то, что было дорого ей. Остановись!»

И, может, Хэл остановился бы тогда. Он медленно разжал пальцы, складка между бровей разгладилась, лицо стало растерянным и жалким. Поникший, он свел плечи, будто от холода, и все, чего ему захотелось, – одеться и уйти... Но вместе с его голосом заговорила и Кэндис.

Она разочарованно слезла с него, окинула странным взглядом. Не то жалостливым, не то презрительным. Кажется, она понимала, почему он был так одинок и печален, этот налитой бычачьей силой мужик в красной рубашке на красивой тачке. Если он не может поиметь нормально ни одну женщину, какой во всем этом смысл? Между ног у Кэндис ныло. Тело все еще жаждало совокупиться с этим придурком, которому она сосала минут десять, не меньше, и все без результата. И то, что он не мог поднять даже свой никчемный отросток, а значит, не хотел ее, заставило Кэндис разочарованно бросить:

– Ладно, вставай. Я думаю, милый, у нас сегодня ничего не выйдет.

Хэла бросило в жар. Он был весь мокрый от пота. В его животе плескался кипяток. Он горел изнутри и знал, что единственный способ не быть сожженным заживо обидой, злобой и похотью – взять эту дрянь силой и придушить ее. Голос в его голове сказал: «Тогда это все, точка невозврата. Если ты с собой не справишься, ты просто пришьешь их всех через два дня. Не боишься, что собственными руками разорвешь Конни?»

Хэл мотнул головой. «Милый» из уст Кэндис показалось ему издевкой. Да оно и было издевкой, собственно. Она встала над ним на колени, опустила чашечки лифчика на грудь и продолжила, словно добавляя углей в большой-большой костер, который пылал у Хэла внутри так высоко, что уже обжигал ребра:

– Ты бы сказал сразу, что из этих, милый. Из тех, у кого не стоит.

– Я в полном порядке, – глухо сказал Хэл, встав на локтях. Грудь тяжелой складкой легла на закаменевший живот с мышцами такими тугими, что они даже подрагивали. Ему снова стало плохо, как при горячке, и он устало подумал, что его вот-вот вырвет.

– У тебя совсем ничего между ног не шевелится на меня, милый, – равнодушно продолжила Кэндис. – Но раз уж я тебя удовлетворяла, может, ты тоже что-нибудь сделаешь для меня?

«Господи Иисусе, – пробормотал Другой Хэл в его голове, понимая, что больше держать поводок не в силах. – Она реально не понимает, во что вляпалась. Тут уж я ничего не могу поделать».

И Хэл кое-что сделал для нее.

Он резко схватил ее за горло, сшиб на кровать и сунул под себя, сжав пальцы на шее так крепко, что Кэндис хотела закричать, но просто не смогла.

– Тварь, – холодно процедил он и равнодушно поглядел на нее словно бы новым взглядом. Кэндис сипнула и испугалась, сжавшись. – Как у тебя сейчас дела? Как думаешь, встанет у меня на тебя, вонючая шлюха?

О да, у него встал. Хэл весь подобрался, как хищник перед броском. Он одним резким рывком сорвал топик и лифчик с Кэндис, отшвырнув их в стену, и помедлил, плотоядно окинув глазами ее бледное тело. Вялое для такой молодой женщины тело. Потасканное тело. Он представил, сколько мужиков до него брало его, и вдруг сморщился.

– Я не собираюсь больше засовывать в тебя ничего своего, – брезгливо морщась, сказал он. – Черт возьми, нет. Этого не будет.

Он взял ее за шею, и Кэндис забулькала. Затем встал прямо с ней на вытянутой руке, тряхнул, как куклу, и пронес до стенного шкафа.

– Ты хотела, чтобы я тебе что-нибудь туда сунул? – пробормотал он. В глазах его зажглось что-то недоброе. – Что ж, я засуну.

«Остановись, остановись! Потом будет поздно! Ты убьешь и ее, и после, отведав крови, не сможешь прекратить больше никогда!»

Он рывком открыл комод по левую руку от себя, правой все еще удерживая Кэндис на весу. То, что она была прижата к стене, ее спасало и не давало задохнуться. Она молотила ногами, коленями упиралась Хэлу в живот, сипела и пыталась расцарапать его – бесполезно, до лица она не доставала. Он разъярился, когда она впилась ногтями ему в грудь и оставила длинную алую полосу – прямо по соску прошлась, так, что он вспух, будто его стегнули железкой. Хэл зарычал. Такие звуки можно было услышать разве что в зоопарке в секции хищников. Он впечатал Кэндис затылком в стену так, что едва не расколол ей череп – а потом левой рукой сжал ее запястье и напряг вздувшиеся мышцы. Послышался хруст.

Кэндис орала бы на пределе возможностей своих легких, но не могла – этот урод держал ее за горло настолько ловко, что она не могла бы даже шепнуть его имя. Она беззвучно открыла рот и завопила ему в лицо, и Хэл взбесился еще больше. Он сломал ей и вторую руку, оставив торчать из-под кожи белую кость – а затем отрыл в ящике комода что-то очень подходящее. Розетка была внизу, у плинтуса. Достаточно наклониться. Кэндис увидела то, что держал в руке ублюдок, и забилась с большей силой, игнорируя пульсирующую боль от переломов.

Хэл с отвращением смотрел на нее. На колышущиеся груди, взлетающие то вправо, то влево от ее рваных движений. На рот, разевающийся в немом вопле, как у рыбы. На юбку, сбившуюся так, что стало видно синтетические дешевые стринги. Хэл тяжело задышал. Пенис был прижат к ее бедру, такой напряженный, что на нем пульсировала вена. Кипяток в животе уже превратился в кислоту и сжигал внутренности Хэла. Тогда он почуял что-то противное в воздухе – запах мочи – и понял, что так пахнут трусы женщины, с которой он решил попробовать ради Конни.

Такой же запах был у Хейли на маяке, когда он начал ее душить. Она обмочилась, обмочилась прямо на Хэла, и он резко вынул из нее и кончил уже на бедро – чувствуя себя обгаженным, обиженным, поруганным, совсем убитым. Воспоминания и ассоциации затопили сознание Хэла. Он опустил к промежности Кэндис конусовидную плойку, раскаленную настолько, что самому стало жарко от ее близости к коже. А потом вошел ею Кэндис между ног.

Пришлось стиснуть ее шею до того, что посинела собственная рука, иначе Кэндис выла бы и визжала как проклятая. Боль была такой сильной там, между ног и в животе, что у нее вылезли из орбит глаза, ставшие алыми – в них полопались сосуды. Гримаса ужаса, агонии и безумия исказила ее черты. Хэл сунул раскаленную плойку еще глубже, и Кэндис задрожала всем телом, как от оргазма. На самом деле от этой пытки вся ее нервная система дала мощнейший сбой, а боль, объявшая каждую клеточку, стала невыносимой.

– Почему все вы думаете, что можете со мной так играть, – обронил Хэл и сильно ударил ее затылком об стену. Снова. Плойку в ней он провернул, и Кэндис с переломанными руками, Кэндис с огнем внутри себя тонко захрипела. – Почему вы не хотите поступать со мной по-человечески?

«Будто ты поступаешь по-человечески с ней, – хмуро заметил Другой Хэл. – Ладно. Кончай ее. Ты не знаешь, когда здесь появится ее соседка, помнишь, она говорила, что живет не одна? Тебе не нужен шум. И ты не хочешь попасться ей на глаза».

Теперь этот голос был снова тем, кем приходил обычно, – голосом разума и интуиции, железной, нерушимой, страшной логики чудовища. Голос, который велел Хэлу делать то, что спасет его из любой задницы.

Хэл со стоном вонзил разогретую плойку так глубоко в Кэндис, что наружу торчала только ручка и провод, и бросил его. Кэндис выгнулась дугой ему навстречу. Тогда-то Хэл сжал пальцы и сломал ей шею, тут же брызнув ей на живот и бедро семенем, обильно и густо. И устало расплакался, прижавшись лбом к плечу Кэндис, еще подрагивающей в послесмертной агонии.

Он теперь знал, что чертовски опасен для Конни, и бросить свое страшное ремесло не может, и совсем не представлял, что делать дальше, кроме того, что будет убивать на этот Хэллоуин, потому что сопротивляться себе не способен.

Глава тринадцатая

Лекарство от сердечной боли

Тридцатое октября, семь пятнадцать, а Конни была уже на ногах. Крепко зашнуровав рыжие ботинки и накинув плащ, она осторожно выбралась из дома, стараясь не шуметь, и сбежала по ступенькам к машине Стейси.

В ушах у нее неожиданно зазвучал отцовский веселый голос:

«Эй, Конни, детка! Обещаешь влипнуть в какое-нибудь приключение?»

И от этого ее передернуло.

Констанс еще вчера спросила у Стейси ключи от ее «Шевроле Корвет». В ящике для перчаток лежал техпаспорт. Стейси лукаво улыбнулась: куда это ты навострилась на моей тачке? И Конни честно ответила:

– Нужно съездить по семейным делам. Кое в чем разобраться.

– А, ну раз по семейным... – стало вмиг неинтересно. – Без проблем.

Стейси было достаточно того, что эта стерва убралась из дома, а Тейлор остался и обещал помочь с украшениями для завтрашней вечеринки – вечеринки с танцами, фильмами ужасов, пуншем и отличным настроением. Они ей так украсят дом, что закачаешься. Так что Стейси спокойно передала Конни ключи, зная, что та слишком аккуратна и порядочна, чтобы что-то сотворить с ее тачкой. Слишком скучна. И все в ее жизни вообще идет как по накатанной. Стейси крепко спала в своей кровати, закутавшись в плед, и даже не подозревала, что своими руками помогла Конни по кирпичику мостить дорогу в персональный ад. Катилась бы эта Констанс куда подальше, не мешая ее личному счастью. Она и не догадывалась, что в тот день Конни планировала проехать около ста двадцати миль и пересечь автомобильный мост Франклина через реку Делавэр, чтобы отправиться в Акуэрт, куда решила попасть во что бы то ни стало.

Конни прошла по пустому сонному дому и поразилась: когда ребята успели изгадить кухню и гостиную – изгадить до неузнаваемости? Здесь не помешала бы серьезная уборка. Диван, который ба перед смертью перетянула новой обивкой, они прожгли сигаретами. Фотокарточки на каминной полке, поставленные в рамки, какие валялись, какие были небрежно сложены стопкой. Конни стало нехорошо. Она заглянула на кухню и увидела в раковине гору грязной посуды. Ее уколол стыд. Она должна была следить за своим домом, за домом бабушки, а не ухлестывать за сводным дядей, – но вместо этого, обжегшись этим стыдом, поторопилась выбежать из родного места, которое медленно превращалось в помойку. Она постаралась не смотреть на бабушкину вышивку, устроенную без стекла на стене близ камина: ребята швыряли в нее дротики дартс. Видеть это было невыносимо, и Конни уже не выдерживала. Внутри нее словно была долгое время натянута тонкая струна, и теперь она подрагивала, будто ее то и дело дразнили, пытаясь порвать. Конни не могла переживать разом за все. Со вчерашнего дня она и без того боялась – боялась за Хэла, потому что чувствовала: с ним что-то не так. Она устроилась за рулем, огладила кончиками пальцев оплетку и задумалась: сколько уже она не водила машину? Но руки помнили, что делать, и через несколько минут, разобравшись с «Шевроле», Конни покатила по улице, а там уже выбралась на центральную дорогу Смирны, чтобы меньше чем через десять минут покинуть черту города и отправиться по шоссе навстречу приключениям, о которых она не просила, из одного штата в другой.

* * *

Семь тридцать: Хэл закончил утреннюю пробежку и свернул на дорожку к дому. Пот лил с него градом. Он нехотя вспоминал это страшное утро, так отстраненно, будто все случилось не с ним.

Вчера он проделал нехилый крюк на «Плимуте» от Смирны до Ютаки, а оттуда, уже с телом, разделанным на куски и спрятанным в специальной нише под ногами, до Мыса Мэй.

Хэл припарковался возле дома около четырех часов, когда светало, взял возле соседского мусорного контейнера просторную картонную коробку («ФедЭкс, мы доставляем со скоростью света!») и переложил туда часть останков. За другой частью он пришел с мусорным мешком. Хэл все делал без суеты, но быстро. Без паники, но внимательно. Ему не впервой было возиться с расчлененным человеком, так что это он принял в каком-то роде за рутину. Не позволяя себе отвлекаться на мысли о Конни и Хэллоуине, он тщательно вымыл жестяное дно мокрой тряпкой, убирая следы крови, а затем деловито занес свою ношу в дом.

На улице было пусто. Только мусоровоз шумел где-то далеко в конце Холлоу-драйв, опорожняя соседские баки. Хэл запер входную дверь, оставил жалюзи опущенными, подошел к подвалу и, спустившись по узким ступенькам, опустил коробку и пакет на пол. Только тогда он оперся руками о столярный стол, налег на него всей своей массой – и устало сгорбился, повесив голову на грудь.

«Что мне делать», – подумал он, но голос логики и спокойствия молчал. Хэл остался совершенно один, и это было плохо. Так случалось всегда на Хэллоуин, когда близился тот самый день.

Тот самый день, когда он убил Хейли.

«Не вспоминай об этом, – приказал он себе и стиснул зубы. – Не вспоминай. Она такая же сука, как и остальные. Вернее... это они такие же суки, как она».

Живот скрутило, Хэл со стоном сел на колени и прижался лбом к толстой ножке стола.

«Но не Конни, – уверенно возразил сам себе, хотя голос разума правда смолк. – Не она. Пусть она сказала то же самое, что Хейли. И сделала то же самое, что Хейли. Все они делают то же самое, что Хейли, и потом все будет одинаковым – об этом нужно помнить».

Он весь вспотел и взмок, посмотрел на ненавистное тело в коробке и мешке и простонал:

– Мне нужно поспать. Просто поспать.

Но перед тем, упрямый и педантичный, умевший довести дело до конца, Хэл дотащился до отгороженной ниши, спрятанной за досками в стене. Он открыл потайную дверь, над которой сам корпел несколько долгих дней, и взглянул на самодельный ресоматор – большой металлический медицинский автоклав, в котором был подготовлен раствор из тридцати литров воды и девяноста килограммов соды. Тридцати килограммов соды и десяти литров воды ему хватало, чтобы полностью растворить крупного взрослого человека за два с половиной или три часа. Хэл бросил в автоклав труп вместе с коробкой и пакетом и плотно закрыл ресоматор герметичной крышкой. Автоклав он купил уже много лет назад с рук у одного человека, который занимался скупкой и продажей лома и металлов, – когда-то ему притащили эту ценность бомжи с заброшенного госпиталя. Прежде в автоклаве медперсонал обеззараживал одежду и инструменты, теперь Хэл растворял в нем людей под огромным давлением пара.

Хэл запер потайную дверь, закрыл на ключ подвал, прошел весь обратный путь до «Плимута» и внимательно осмотрел каждый доступный взгляду дюйм на предмет случайно капнувшей крови или чего угодно, что могло бы выдать его, но все было чисто. Только после этого он заперся дома, но не стал подниматься в спальню, а уснул прямо на диване в гостиной, поставив будильник на шесть часов.

В шесть он уже собирался на утреннюю пробежку. Главное в его деле – не изменять своим привычкам. В шесть утра его видели и уборщики, и соседи, и шестидесятилетняя владелица собственной кондитерской, Джудит Кэролл, к которой он забегал за чашечкой кофе каждый день – неизменно, если только не заболевал, что случалось очень редко. Тогда Джудит, если Хэла не было хоть раз, спрашивала: «Что случилось, милый? Вы, часом, не запропасть решили? Не хотите же вы оставить меня без вашей приятной компании?»

Так что это утро было таким же, как обычно. Даже Кэндис, растворенная в парах щелочи, не препятствовала пробежке, милой болтовне со старушкой Кэролл за кофе, а также утреннему душу. После Хэл приготовил себе на завтрак глазунью из трех яиц и сэндвичи с консервированным тунцом. После бега у него всегда пробуждался аппетит. Сидя на кухне, за столом у окна, в свежей белой футболке и кремовых домашних брюках в коричневую клетку, Хэл Оуэн смотрел через дорогу на соседние дома, где шла своим чередом жизнь. Мужчины, женщины и дети, готовясь к Хэллоуину, неделю назад нарядили фасады, террасы и дворики. Кто-то повесил на фонари и дверные ручки искусственную паутину, кто-то ограничился только фонарями Джека, вырезанными в больших оранжевых тыквах. Кругом были пауки, скелеты, монстры, вампиры, оборотни, гробы, летучие мыши и прочие твари, без которых нельзя себе представить ни один Хэллоуин. Время шло. Люди забывали, почему должны бояться... Хэл прекрасно понимал, что не может ничего с этим поделать. Как голодный хищник из западни, он жадно разглядывал украшения и довольные лица людей, которых знал долгие годы и с которыми пусть мельком, но встречался каждый день. И он ненавидел их всех.

Забавно, но на этот жуткий праздник только его близкие соседи были защищены больше остальных жителей округа, и они с удовольствием праздновали канун Дня Всех Святых, потому что не знали одной простой истины: настоящий монстр всегда жил рядом с ними.

Хэл допил вторую чашку кофе за утро. Обычно он себе этого не позволял, но сердце и так работало с перебоями, и Хэлу казалось, что к обычной хэллоуинской ярости в этом году прибавилась странная, тянущая боль в груди, которая пронизывала каждую клеточку его тела. Мучимый этим, он делал вид, словно ему нипочем, хотя был жестоко ранен. Хэл не знал, смертельная ли эта рана, поэтому отпустил поводок и позволил себе напоследок маленькое удовольствие – сладкую слойку из кофейни миссис Кэролл и, немного подумав, третью чашку черного кофе. Хэл, мурлыкая себе под нос песенку «Это Хэллоуин», которая будет завтра доноситься из каждой машины и каждого дома, точно знал: сегодня он не уснет еще очень долго, готовясь к бойне в Смирне, до которой осталось немногим больше суток. И, кроме того, в последнюю ночь перед Хэллоуином у него было еще одно дело.

* * *

Мост Бенджамина Франклина через реку Делавэр, блистающую в конце октября, как серо-голубое, отполированное огромной рукой Господа зеркало, протянулся от одного берега до другого почти на две мили. Ширина пролета составляла сто двадцать семь футов. В нем было семь полос для автомобильного движения, по которым в это время в обе стороны двигался непрерывный поток машин, и машина, которой управляла Конни, была в их числе.

Конни ехала в штат Пенсильвания из Кэмдена, оставляя за спиной дом, своих друзей, отца и мачеху, – и все ради одного человека, который внезапно ворвался в ее жизнь и с тех пор не давал покоя. В машине стояла тишина, прерываемая лишь шумом шин по асфальту и порывистым ветром снаружи. Ветер с реки обдувал окна и лобовое стекло, донося до них брызги с поверхности воды: небо низко нависло над мостом, и только здесь, на подвесных пролетах между тяжелыми стальными опорами, уходящими глубоко к речному дну, Конни увидела октябрь во всей его мрачной, торжественной красе. Впереди расстилалось красивое полотно багряных, ржавых, коричневых и черных деревьев, пестрое и яркое, напомнившее языки костра. Там, в Пенсильвании, осень была рыжей. В Кэмдене, ближе к Атлантике, – серой и коричневой. Посмотрев на холодную голубую водную гладь, Конни сразу вспомнила глаза Хэла, такие же льдистые и непроницаемые, как недружелюбные воды Делавэра. И, положив руку на шею, Конни с трудом проглотила комок в горле.

У нее ушло два часа на весь путь и полчаса на дозаправку и завтрак на станции уже в штате Пенсильвания. В то время, как Хэл, позавтракав, взялся дома за уборку, Конни только села за свой утренний кофе с молоком. Она купила его в автомате и взяла чили-дог на картонной тарелке, устроившись снаружи за маленьким столиком, обдуваемым холодным ветром с реки. Плотнее запахнув дубленку, Конни взяла горячий чили-дог озябшими пальцами и откусила первый кусочек, тут же обжегшись. Наблюдая за тем, как над головой колышется мерная масса огромных серых туч, вздымаемых ветром, она подумала, как сейчас ей не хватает Хэла. И как сильно она хотела бы, чтобы он был здесь, рядом с ней.

Странно. Они знакомы только несколько дней, а Конни казалось, что знала его всю жизнь. Она коснулась груди и растерла ее, но не потому, что на автозаправочной станции было чертовски холодно, а потому, что там, под кожей, поселилась ноющая боль. Внутри Конни Мун был холод. В то утро она ощутила настоящую тоску. Прежде она тосковала так сильно только по матери, и твердо решила одно: она не хочет потерять Хэла, как потеряла когда-то маму.

В Акуэрт она приехала около половины двенадцатого. Чтобы добраться до него, пришлось пересечь добрую треть своего штата и кусочек Пенсильвании и наконец оказаться в «городе озер». Акуэрт прозвали так потому, что цепочка глубоких и мелких, самых разных размеров и форм озер тянулась от самого Делавэра и окружала город, как прекрасное ожерелье. От одного озера к другому было ехать совсем недолго. Мимо них заложили и железнодорожное полотно. Акуэрт принадлежал к штату Джорджия, округу Чатем, который простирался коротким перешейком вдоль границы с Пенсильванией, так что Конни, сделав крюк, вернулась в свой же штат и оказалась слишком далеко от дома, чтобы повидаться с матерью Хэла.

Она надеялась: эта встреча многое расскажет о нем и она узнает о Хэле то, что позволит ему помочь. Плотно сомкнув губы и нахмурившись, Конни вела вишневый «Шевроле» по узкому дорожному полотну, по главной улице маленького Акуэрта – города всего-то на двадцать две с лишним тысячи жителей – и высматривала указатель к нужному ей месту. Только спустя полчаса бесцельных блужданий, остановив машину у киоска с газетами, Конни узнала у пожилой продавщицы в кепи, надвинутом на самые глаза, что пансион для стариков находится за городской чертой. Но это был не самый приятный разговор.

– Вы его не там ищете, милочка, – с усмешкой сказала женщина в кепи и добавила: – Совершенно не там. А что же, разве эти стервятники не выдают теперь вместе со своими вшивыми буклетами карту, как к ним можно добраться даже из задницы мира? М?

– Нет. То есть не знаю. У меня нет никаких буклетов. – Конни смутилась. Сунув руку в карман дубленки, она нащупала ребро монеты и решила что-нибудь купить, чтобы незнакомка была к ней подобрее. – Продадите мне свежую газету?

– Да пожалуйста, – та была откровенно груба, и Конни почему-то осталась в уверенности, что из-за пансиона. – Вот ваша газета. Ну что же, милочка, кого едете сбагривать туда?

– Сбагривать?

Конни свернула газету трубочкой и сунула ее под мышку, пытаясь скрыть смущение. Женщина ухмыльнулась, облокотившись на свой прилавок.

– Да, да. Кого отправите в эту богадельню, чтобы вам жить не мешали? Больного отца? Мать? Бабку или деда, которые больше не могут ходить и обслуживать себя самостоятельно? М?

– Я еду туда навестить свою родственницу, – прозвучало это так, словно Конни оправдывалась. Впрочем, так оно и было. – Дальнюю родственницу.

– Они, конечно, дерут страшные деньги за содержание и вроде как прилично их там кормят, но знаете что? Старики заходят в эти двери и никогда не возвращаются домой. Так с ними поступают только форменные ублюдки.

Конни вздрогнула и покраснела. Она не хотела слышать, как кто-то пускай косвенно, но называет ее Хэла ублюдком. Никакой он не ублюдок. Ублюдок не стал бы держать в бумажнике старую фотокарточку матери. Она была в этом абсолютно уверена и холодно взглянула на продавщицу, словно готовясь защищать человека, которого та даже не знала лично.

– Хотите знать мое мнение? – с вызовом спросила женщина в кепи, явно пропустив слова Конни мимо ушей.

Конни не хотела, но кто бы ее спрашивал.

– В такие места, как это, стариков отдают, чтобы они там тихо умирали. Тихо – потому что персонал шума не любит, понимаете меня? – и она недобро улыбнулась.

Конни заметила, что у нее не оказалось двух боковых зубов.

– Я слышала совсем другое об этом пансионе, – свысока заметила она.

– Мало ли что вы слышали. И от кого? От человека, который сбагрил туда своего старика? Бред собачий. – Женщина в кепи фыркнула. – Милосерднее было бы просто удушить бедолагу подушкой ночью, это как по мне. Меньше мучений, меньше страданий, меньше одиночества. Но если вы считаете иначе, что поделать. Ублюдок, который сдал туда старика, как отслужившую свое рухлядь, будет только талдычить, как ему там здорово и наконец-то не одиноко, что там много других стариков, с которыми он может скоротать время, но, поверьте, ничего хорошего в этом нет, милочка.

– Хорошо, спасибо вам, – буркнула Конни и развернулась на каблуках.

Она вернулась в машину, стараясь не слушать, как мерзавка ворчит ей в спину. После разговора стало только хуже. В ушах все еще звучали страшные слова.

«От человека, который сбагрил туда своего старика».

Да что бы она знала о Хэле Оуэне, чертова торговка! Конни вспомнила, с какой любовью и нежностью Хэл говорил о матери. Он никогда не сделал бы что-то, что навредило бы ей: почему-то Конни была в этом уверена. Конечно, старикам действительно не место в пансионе; Конни это знала. Сама она не отправила бы туда своих родителей и уверена была, что отец не хотел бы остаток жизни провести в таком месте. Но кто знает, может, у Хэла не было выбора...

И потом, разве не он говорил, как маме там нравится? Что там много ее сверстниц и она целыми днями вышивает, любуясь на газон, по которому может прогуляться, когда только захочет? Разве не он говорил, как ей там хорошо?

И разве только что старая дрянь не предупредила ее, что все ублюдки говорят эти слова, один в один?

Конни вставила ключь в зажигание, мельком взглянула вбок, на газету, брошенную в кресло. В глаза бросился заголовок на передовице:

БУГИМЕН СНОВА ВЫЙДЕТ НА ОХОТУ?

Конни нерешительно потянулась к ней, но что-то остановило ее. «Не сейчас», – торопливо подумала она и завела машину. Ей нужно было как можно скорее попасть в пансион, чтобы доказать хотя бы себе: никакой Хэл не мерзавец, который сдал туда свою мать, чтобы избавиться от нее и та умерла, тихо и незаметно.

Как полагается умирать старикам в местах вроде этого.

* * *

– В этот раз хотя бы останься на ужин, – ворчливо сказала тетя Мириам.

– Можешь вообще остановиться у нас на Хэллоуин, – продолжила тетя Эбби. – Сыграем в маджонг.

– Детишки сейчас не ходят по соседям, ты же знаешь: времена неспокойные. В прошлом году в конфетах нашли иголки. Иголки, господи боже!

– А если кто-то отравит сладости, как в восемьдесят шестом?

Они были родными сестрами, и чем старше становились, тем меньше внешних отличий между ними видела Сесиль. Обе одинаково пухленькие, низкорослые, с седыми волосами, убранными у одной в пучок, у другой – в укладку под плотный слой лака. И обе – настойчивые до невозможного. Они провожали Сесиль, стоя на крыльце своего старенького дома в Уайтчепеле – ехать было пятнадцать минут от Ютаки, может, двадцать по плохой погоде. И обе словно не помнили, что случилось с семьей Сесиль несколько лет назад, и не слышали соседских пересуд: «Никто здесь не праздновал Хэллоуин, потому что в этом городе и в других в Кэмдене каждый год в эту ночь кто-то врывался в чужие дома и не оставлял никого в живых».

– Нет-нет, это невозможно, – отрезала Сесиль. – Я никак не могу, потому что уезжаю, вы же знаете.

Конечно, они знали, но были очень упрямы и любопытны.

– Каждый год одно и то же, – закатила глаза тетя Эбби. – Ну возьми хотя бы праздничный кекс...

Сесиль шла к такси, ругаясь себе под нос, с пакетом твердокаменного тетиного кекса с изюмом. Она не собиралась его даже пробовать: просто терпеть не могла! Усевшись на заднее сиденье, Сесиль сказала, куда ее везти, и облокотилась о дверную ручку, нервно закусив ноготь на большом пальце. Она глядела в окно, в то время как вторая ее рука лежала на ручке электрошокера в сумке. В голове были сплошь мрачные мысли, впрочем, ничего нового. В чем-то ее сумасшедшие тетки были определенно правы. Каждый год – одно и то же.

Сесиль ужасно устала от той чертовой паранойи, в которую сама себя загнала, но избавиться от нее было невозможно. Добравшись до дома, она вручила удивленному таксисту кекс, буркнув, что у нее аллергия на лактозу. Заранее приготовив ключи, Сесиль недолго провозилась с дверными замками: она навострилась их открывать уже очень и очень быстро. Затем, войдя в дом, бросила прямо на комод куртку и осталась в одной футболке «Открытых сердец». В организации она состояла уже пять лет, не меньше, и недавно с удовольствием помогала в благотворительной акции в местном луна-парке в Мысе Мэй. Мыс показался ей таким приятным, спокойным городком, что Сесиль даже размечталась – а не переехать ли ей туда, продав дом в Ютаке?

Вдруг зазвонил домашний телефон.

Сесиль сняла белую трубку со станции, переключила на беспроводной режим и отозвалась:

– Алло?

– Какой твой любимый фильм ужасов, Сесиль? – скрипучим голосом спросили из старых динамиков.

Сесиль лишь закатила глаза:

– «Я плюю на ваши могилы». Сойдет, Джой?

Подруга рассмеялась, виновато продолжив:

– Прости, я не удержалась. Завтра же Хэллоуин.

– Ага.

– И меня еще с ночи достали всеми этими дебильными розыгрышами. Знаешь, в наш куриный ресторанчик заявились парни в масках разных маньяков из ужастиков. Девчонки на кухне визжали от восторга.

– Да уж. – Вряд ли Сесиль визжала бы от восторга. – Наверное, это очень весело.

– Ладно, мир, – вздохнула Джой. – Не дуйся, это только шутка.

Она была единственной из всех подруг Сесиль в курсе того, что с ней случилось в прошлом. Не в подробностях, конечно, но все же. Джой знала, как сложно держать это в себе. Такие воспоминания похожи на инфекцию: медленно отравляют изнутри, причиняя страдания, и чем дольше их терпишь, тем хуже становится. Да и потом, не зря же этот фонд назывался «Открытые сердца». Каждый – или почти каждый – волонтер там чего-то да натерпелся. Кому, как не Джой, знать, какой жестокой сукой порой бывает судьба.

– Послушай, завтра я собираюсь пойти в кино, – заметила Джой и, помолчав, добавила: – Я была бы очень рада, если бы ты составила мне компанию.

– Черт, прости. Но у меня автобус сегодня ночью.

– Куда-то уезжаешь?

– В Онтарио. Хочу взглянуть на Ниагара-Фоллс: взяла себе туристическую путевку по дешевке.

– Вы поедете с Кевином?

– Нет. – Сесиль прошла на кухню, по пути включив везде свет, и, открыв холодильник, довольно долго изучала, что взять с дверцы: молоко или апельсиновый сок, чтобы залить хлопья. Она не стала говорить, что они в прошлом месяце расстались. – Я хочу просто развеяться, отдохнуть одна, понимаешь? Иногда мне это надо.

– Да, конечно. – Джой горестно вздохнула. – Просто я уже чертовски давно не отдыхала. Кажется, целую вечность.

– А ты не боишься праздновать Хэллоуин после... после всего, что здесь случилось?

Джой шумно вздохнула:

– Я не праздную. Просто иду в кино.

– Тогда можешь пригласить того парня, с которым ты уже ходила на свидание, – невинно заметила Сесиль и улыбнулась. – Как там его...

– Хэл. И это было никакое не свидание! – вспыхнула Джой, однако в ее голосе Сесиль тоже услышала улыбку.

Ей ли не знать собственную подругу. Она все же выбрала сок, толкнула дверцу бедром, поставила бутылку на кухонный стол и полезла за миской.

– А что же это иначе? Напомни мне, как давно вы встречались?

– В последний раз? Вчера. – Джой стала вдруг задумчивой. – Он довез меня до парка и даже ждал некоторое время, но затем ему понадобилось куда-то уехать. Кажется, позвонили с работы.

– У него есть работа? Вау! Я впечатлена.

Подруги рассмеялись. Сесиль насыпала в миску хлопья и хорошенько размешала их ложкой, прежде чем налить сок.

– Он такой серьезный и взрослый. Не смейся! Он действительно не похож ни на одного моего бывшего.

– Ты так говоришь, словно их у тебя была целая куча.

– Двое.

– Один, Джой; тот парень не в счет, вы с ним даже ни разу не целовались.

Джой шумно выдохнула в трубку. Сесиль уселась за стол со своей миской, захрустев сахарными колечками «Кранчис».

– В общем, какая разница. Он реально классный. И нереально красивый, как с фотки в пинтересте.

– Таких не бывает, – недоверчиво рассмеялась Сесиль, сунув ложку за щеку, и едва не добавила: «Только не для нас».

Хотя, вообще-то, с языка едва не сорвалось: «Только не для тебя».

– Бывает! – хмыкнула Джой, и голос ее стал мечтательным. – Он очень вежливый, обходительный. В кино угостил меня попкорном и сам заплатил за билеты, да и не в этом даже дело. Он какой-то... не знаю... по-старомодному воспитанный, что ли... И ездит на «Плимуте», представляешь?

– Мое второе «ух ты», – иронично заметила Сесиль. – Интересно, из каких мест у него сыплется песок?

– Ему немного за тридцать, не больше. Да что ты смеешься! Если бы ты его только видела. Он, кстати, остался в восторге от «Сердец»!

– Мужик за тридцать на «Плимуте» остался в восторге от «Открытых сердец»? Ого. А он, часом, не маньяк?

– Иди ты!

Еще немного поболтав о том о сем, Сесиль и Джой готовились распрощаться. Напоследок Джой, словно замешкавшись, сказала:

– Кстати. Кое-что по работе. Если у тебя есть еще немного тех специй, имей в виду, что миссис Оуэн из восьмой комнаты они понравились.

Сесиль прекратила жевать свои хлопья и положила ложку в ополовиненную миску. По загривку пробежали мурашки, и даже в полностью освещенном, запертом на все замки доме стало холодно и неуютно.

– Я не уверена, что у меня есть еще и что они ей вообще нужны, Джой, – хрипловато сказала она, потому что разговор перешел к той теме, которую Сесиль больше никогда в жизни не хотела бы поднимать.

– Деньги она приготовила. И хорошо заплатит. Если специи свежие.

– Дело же вовсе не в деньгах, ты понимаешь, – в сердцах громко сказала Сесиль и кашлянула. – Слушай. Мне не хотелось бы... я... Знаешь, давай поговорим об этом после Хэллоуина, когда я вернусь. Но не думаю, что хочу в этом как-то участвовать.

– Ладно, поняла. – Джой быстро свернула разговор; наверное, говорила по стационарному телефону, ведь с мобильного было бы слишком дорого звонить. – Тогда до встречи? Когда там у нас сходка в «Сердцах»?

– Третьего ноября.

– Ну что ж, до третьего ноября, Сисси!

– До третьего, детка, – ухмыльнулась та.

– Пока-пока.

Когда Джой повесила трубку и до Сесиль донеслись только короткие гудки, улыбка исчезла с ее губ, точно меловая надпись, стертая губкой.

* * *

Конни сразу поняла, что приехала к нужному месту, хотя до таблички на высоком кованом ограждении оставалось сотни две футов. За черной решеткой она увидела огромное белокаменное двухэтажное здание в старом американском стиле, с колоннами, портиком, двухскатной крышей и широкой террасой. В этом доме, воздвигнутом в форме подковы, запросто могло вместиться около полусотни жильцов. Перед ним простирался огромный луг, заметенный осыпавшейся листвой у самого края, возле дубового светлого леса. Неподалеку от крыльца располагалась высокая белая беседка с купольной крышей. К ней вела дорожка, вымощенная плитами, утонувшими в земле. Возле беседки стоял фонтанчик для птиц. Со стороны «Пансион Пресвятой Девы Марии» выглядел как затерянный рай для постаревших ангелов. Припарковав у обочины «Шевроле», Конни, не отрывая глаз от высоких темных окон, взяла из машины сумочку и корзинку с цветами, которую купила неподалеку. Повесив сумочку на плечо, а корзинку – на сгиб локтя, осенне-рыжая, в шоколадной дубленке, она подошла к воротам и нажала на некогда белую, теперь уже грязно-белую кнопку звонка.

Долго она слышала только металлический перезвон колокольчиков. Затем – голос, отозвавшийся со скрипом из-за помех в динамиках:

– Вам назначено?

Конни оторопела. Она понятия не имела, что здесь нужно назначать встречи перед тем, как приехать. Она почувствовала себя такой идиоткой, что до корней волос залилась краской – ну конечно, надо было это предусмотреть! – и промямлила, схватившись за ручку корзинки:

– Н-нет. Но я добиралась издалека и хотела бы повидаться с... о господи...

Она совсем некстати замешкалась, пытаясь вспомнить – какой стыд! – имя матери Хэла.

– С миссис Оуэн. С Гвенет Оуэн.

На том конце провода стало тихо. Конни затаила дыхание.

– Если вам не назначено, руководство пансиона отказывает в приеме.

– Подождите! – выпалила Конни, прежде чем связь отключилась. – Пожалуйста, спросите у нее. Спросите у нее сами, может, она захочет со мной увидеться? Назовите мое имя: Констанс Мун.

Воцарилось молчание, но недолгое. У Конни в груди сердце стучало так громко, что казалось, будто на том конце динамика прекрасно слышно его биение. Не понимая, отчего она так взволнована, Конни прижала ладони к холодным красным щекам. И встрепенулась, когда услышала долгий писк, а затем автоматическая защелка на воротах открылась, и ее впустили на территорию пансиона.

Глава четырнадцатая

Вся правда о Хэле Оуэне

Мыс Мэй, округ Кэмден. 17 лет назад

Хэл только в ту поездку узнал, что Хейли обратила на него внимание, и из-за нее встрял в неприятности.

Раньше он молча засматривался на нее, отмахивался, если парни подмечали это, и заливался ярким румянцем. Раньше он мог это контролировать. Потом – нет.

Если кто-то дразнился, Хэл просил идиота заткнуться, и ему никто не отказывал. Сказать честно, парни побаивались Хэла Оуэна, потому что он был слишком рослым и крепко сложенным для своих-то лет. Если он выйдет из себя и решит поколотить своего обидчика, что ж – бедняге несдобровать. Это случалось не раз и не два, и никто не сдавал Хэла учителям: все молчали, потому что боялись его. Хэл шел на врага всей своей массой, всем ростом и напористостью парня, пять лет кряду игравшего в регби в нападении. Он был блокирующим – самый высокий игрок в команде, но на поле сражался без энтузиазма. Тренер Фулсон считал, что у Хэла начисто отсутствует чувство соперничества и жажда победы. Он не агрессивен, совсем – и в нем невозможно было пробудить даже спортивную злость. Хэл играл без огонька, хотя отличался недюжинной силой и, на тренерский взгляд, отменными физическими данными. Как разозлить Оуэна, не знал никто. Тренер Фулсон ругал его последними словами, на тренировках требовал, чтобы «белобрысый сукин сын быстрее шевелил булками, или он что, боится сделать себе из яиц омлет?!». Но он не замечал, что другие игроки никогда не смеялись над его шутками и не потешались над Хэлом. Как бы он ни издевался над ним, Оуэн всегда оставался предельно спокоен и как будто безразличен, в то время как прочие ребята делали вид, что всех этих злых шуток просто нет.

Тренер не знал одной простой истины: если кто-то действительно выводил Хэла из себя, в Хэле появлялись и огонек, и энтузиазм. Разборка была короткой. Тот, кого Хэл колотил единожды, никогда не подходил к нему во второй раз, и это было негласное правило между парнями, если они не хотели потом мочиться кровью. Хэл был очень хорош в том, чтобы повыбить из своих обидчиков дерьмо, но его особенный талант заключался в том, что он никогда не попадался на этом.

И вот он узнал, что нравится Хейли. Шок. Эта девчонка была его любовью с первого взгляда. Да что там, с первого вздоха. Впервые он увидел ее – черноволосую, темнобровую, загорелую, с чарующей лисьей улыбкой – в средней школе. Раньше она училась в соседнем городе, но теперь жила в Мысе Мэй. Хэл буквально запнулся, когда впервые увидел Хейли на газоне перед школой: спортивную, гибкую, сильную. Она держала на плече рюкзак и громко смеялась над шутками своих новых подруг, и ей так шла школьная темно-синяя форма, что Хэл с того дня не видел ни одной девчонки вокруг себя, словно в целом мире была только она. Хейли Фостер.

Несколько лет он крутился вокруг нее, как умел: Хэл не понимал, как это делать правильно. Он немел и цепенел при виде нее, весь обливаясь потом, и замолкал в ее присутствии, не в силах выдавить ни слова. И без того неразговорчивый и скромный, Хэл Оуэн становился форменным идиотом, не способным как следует поухаживать за Хейли. Впрочем, до того девушки его не интересовали: после учебы и тренировок он спешил домой, и дома его ждала мама. Там у него всегда были другие дела и заботы. Там ему всегда было чем заняться. Он не задерживался с друзьями, не ходил в кафе с ребятами из команды по футболу, не прогуливался с ними по праздникам и выходным и не приглашал на свидания девушек. Хэл был образцовым сыном.

Почтительным. Уважительным. Обожающим. Предупредительным. Ласковым. Внимательным. Вежливым. И бесконечно несчастным.

Уже потом, много лет спустя, он думал, что без Хейли ничего бы не случилось и он бы не стал тем, кем стал, – Мистером Буги. Однако ни один профайлер, специализирующийся на изучении психологии серийных убийц, не согласился бы с ним. Это была простая истина, до которой не мог дойти ни один серийник. Если бы не Хейли, появилась бы другая девушка. Другая причина. Другой повод.

Хэлу был нужен именно повод и чтоб кто-то запалил его бикфордов шнур.

Проблема Хэла была в том, что Мистер Буги всегда жил внутри него. Возможно, он появился с ним на свет в один день в роддоме на улице Мэнсфилд, дом семь, городок Мыс Мэй. Тогда мать возненавидела Хэла так сильно, потому что увидела в нем что-то злое – некоторое отклонение, которое всегда лучше всех видят только самые близкие люди. А кто может быть ближе матери.

Возможно, именно она вскормила Мистера Буги в собственном сыне. И, если бы не Гвенет Оуэн, Хэл никогда бы не ступил на путь человека, шестнадцать лет кряду наводившего ужас на целый штат Нью-Джерси. Возможно, если бы не ее собственная жестокость, он мог бы вырасти в тихого садиста, в ублюдка и подонка, а может, напротив, в скрупулезного, образцово-показательного, нервного, но порядочного человека – но не убийцу и насильника.

Возможно...

Этих возможно было так много, что никто бы уже не понял, с чего именно все началось. С того дня, как мать силой заставила Хэла выблевать собственный обед после поездки в музей с целым классом – а перед тем на глазах у всех отчитала, пока он пересаживался из автобуса в их домашний седан?

Или с вечера, когда она, перебрав вина на Рождество, отхлестала десятилетнего Хэла по щекам мокрым полотенцем и сказала то, что сказала, про него самого и его отца, отвратительного ублюдка, который горел в аду, пока она воспитывает его отродье и отмечает сочельник с ним, совершенно одна, оторванная от всей семьи, – ведь она даже поехать с Хэлом никуда не может без того, чтобы родственники не начали перемывать ей косточки.

Сын, не похожий ни на одного из родителей. Сын, не похожий на покойного папашу. Мальчик, который ни одной клеточкой своего тела не напоминал родню ни со стороны матери, ни со стороны отца. Это все равно что в семье ку-клукс-клановцев родился бы черный. Такой же эффект, только наоборот. И Гвенет жестоко страдала, потому что тряслась за свою репутацию больше всего на свете. Домашние, и коллеги, и соседи – все считали ее будто бы праведницей, ну, во всяком случае, приличной женщиной. Даже более чем приличной. И что, лишиться всего этого так просто?

А может, это случилось вечером, после последней игры в футбол, когда Хейли встретилась с ним на маяке и растоптала его сердце?

Так считал сам Хэл. Он никогда не винил мать: она была важной частью его жизни, она вросла ему в душу, привязав к себе настолько сильно, что Хэл долгое время думал – когда придет ее время умереть от болезни или старости, он, наверное, умрет вместе с ней. Не знал как, но знал, что не переживет ее смерти. А в том, что с ним случилось, Хэл винил только Хейли и таких же мерзких шлюх, как она.

Потому он и делал то, что делал. И стал тем, кем стал.

Но в ту поездку в музей, за четыре года до начала своего конца, весной, Хэл был счастлив, как никогда. Хейли Фостер там, возле репродукции картины, изображавшей прибытие первого переселенческого корабля «Мейфлауэр» к берегам Америки, обернулась на Хэла – он стоял возле большущего мельничного жернова, сохранившегося с середины восемнадцатого века, – и улыбнулась ему. Она ему улыбнулась. Пресвятые угодники! В его ушах запели ангелы. Хэл тогда не понял, как именно это случилось, и подумал даже, что это она не ему, но потом она посмотрела на него опять – и одарила еще одной потрясающей, узкой, лисьей улыбкой. Оглядев его с ног до головы, от светлой макушки до аккуратных, до смешного чистеньких ботинок, принадлежавших словно не молодому парню, а скучному старому пердуну, она отвернулась, только чтобы искоса взглянуть опять.

И потом она села прямо перед ним в школьном автобусе, который вез класс до Мыса Мэй. Ее темные волосы, убранные в хвост, покачивались, словно маятник, перед его носом, и Хэл разок украдкой подался вперед, будто хотел поправить ботинок, – только чтобы они скользнули по его лицу. Когда это случилось, он стал счастлив от одного только прикосновения хотя бы частички Хейли к нему. От волос исходил приятный цветочный аромат, и Хэл не знал, что это было: шампунь, или парфюм, или просто ее кожа и волосы. Так пахла сама Хейли. Если бы он не был влюблен по уши, он видел и слышал бы много признаков того, что она считает его за форменного идиота – но он этим самым идиотом и был. И даже ухом не повел, когда услышал, что подружки Хейли, поглядев на него с соседнего сиденья, прыснули со смеху. Он не мог скрыть, когда кого-то искренно любил. Ему было плевать.

На Хэла обратила внимание его милая маленькая богиня, и он готов был служить ей и угождать. Он был особенно несчастен, когда мама встретила его у автобуса возле школы, злая, точно разъяренная фурия, и строго крикнула: «Хэл Ловэл Оуэн!» Как собаку подзывала, таким приказным тоном, что Хэл весь сжимался изнутри от стыда и страха. А еще... гнева? Ведь он обернулся на Хейли и увидел ее смеющийся взгляд в окне. Она тоже наблюдала эту сценку, и он на ее глазах, как побитый щенок, поволочился к старому, но начищенному до блеска седану, чтобы съежиться в нем и стать понурым чертовым маменькиным сынком.

И ничтожеством, по меркам крутой Хейли, девчонки номер один во всей школе.

Хэл обожал ее и со временем очень изменился.

С тех пор, как она начала обращать на него внимание, он встречал и провожал ее до дома, таскал ее книжки, отваживал назойливых ухажеров и нарушал одно домашнее правило за другим. Он больше не был маминым милым сыночком. Один раз за другим он делал то, что должен был, чтобы понравиться Хейли, даже если это осудит мама. Хейли была виновницей его первой ссоры с матерью, когда Хэл не явился на ужин: после тренировки ждал, когда освободится Хейли из команды чирлидинга, чтобы он смог отвести ее домой.

Хейли Фостер принимала его ухаживания, как подношения, с улыбкой и лукавой, нехорошей искоркой в глазах. Она могла приказать Хэлу все что угодно. Он был рад угодить. Он знал только язык физической помощи, как его приучили к этому дома, и не видел в этом ничего зазорного и обидного.

Велено принести колы? Пожалуйста. Эта не подходит, потому что банка теплая? Будет другая, холоднее. Надоел кавалер? Пусть только попробует подойти. Нужно встретить ее после кино, куда она пойдет с подружками? Не вопрос, Хейли.

Хэл был счастлив, что она позволяет просто таскаться за ней, быть рядом, дышать с ней одним воздухом. Немногие ребята в семнадцать лет чувствуют так, как чувствовал Хэл. Он был редко одарен умением любить – и им же редко проклят. Парни боялись его, чтобы открыто шутить, а что там они говорили за глаза, ему было плевать. Если Хейли касалась его плеча или просила понести свою тренировочную темно-синюю сумку, если она разрешала ему купить себе коктейль в кафетерии или позволяла придержать дверь, Хэл так влюбленно смотрел на нее, что всем все было ясно: этот большой, добродушный, наивный парень, таскающийся за Хейли Фостер, нежный, как теленок, просто влюблен в нее, очень, очень влюблен, до безумия. И это была такая обычная, рядовая, скучная история, что все очень быстро махнули на это рукой и забыли.

А потом Хейли пропала.

* * *

По нестриженому газону, мало похожему на заливной райский луг из своих представлений, Конни дошла до пансиона и поднялась на крыльцо. Под сенью высоких старых деревьев стояли не менее старые скамейки, но кругом не было ни души – только птицы тревожно пели в начинающейся лесополосе, на которую выходили большие окна в деревянных рамах. Пансион был совсем не похож на место, которое вообразила себе Конни. Он казался таким местом, в котором не хотелось бы провести остаток дней; унылым потерянным раем, куда люди наверняка сбагривают своих стариков, чтобы те не мешали им жить. Все дышало странной ветхостью, повсюду острый взгляд Конни замечал запустение. Крыльцо требовало ремонта, дорожку плохо просыпали песком, отчего она заросла травой. В паре окон на фасаде здания не хватало стекол, так что они были затянуты плотными сетками. Сами стены нуждались хотя бы в покраске, а кровлю не мешало бы подлатать.

У Конни сжалось сердце, когда она подумала о том, что Хэл мог действительно устать от заскоков старухи-матери – все знают, что к старости люди могут вести себя странно, обзаводятся неприятными привычками и пристрастиями и просто ярче проявляют сварливость и эгоизм. Но оправдывало ли это тот факт, что он отправил маму в это богом забытое местечко, строго огороженное высоким забором?

Оправдывало ли, что он, похоже, все же сбагрил ее?

Когда Конни, вцепившись одной рукой в сумочку, а другой – в корзинку, поднялась на крыльцо, ей навстречу тут же показалась средних лет женщина с убранными в пучок светлыми волосами, в светло-розовой форме, отчего-то напомнившей больничную. Ее лица Конни даже не заметила, таким невыразительным оно было.

– Проходите, только вытрите ноги. Оставьте верхнюю одежду, я ее уберу. У вас есть пропуск? Вы здесь впервые?

Конни засуетилась. Отвечая на вопросы, быстро вошла, сняла дубленку и, осмотревшись, неловко сжала плечи, встав возле обычного письменного стола, за которым устроилась та женщина в костюме: она заполняла бланк, время от времени задавая Конни все новые вопросы. Их было почти нескончаемое множество. Конни отвечала машинально. Потом сотрудница вручила ей ручку и с десяток бумаг, скрепленных скобой, и велела с ними ознакомиться: это были правила пребывания в пансионе. Конни углубилась в чтение, изредка отрываясь от листов и украдкой разглядывая холл.

Внутри пансион казался тихим, темным, холодным. Здесь не было слышно человеческих голосов, смеха или звука чьих-нибудь шагов по коридору. Конни почудилось, что она зашла в мемориальный зал при похоронном бюро: точно такой же дом, вспомнилось, был там, где в последний путь провожали маму. Она лежала в лакированном коричневом гробу с бордовой отделкой, окруженная букетами скупо развернутых по бутону лилий на золоченых треногах, в точно таком же старом доме с высокими деревянными окнами, длинными пролетами коридоров и сквозными комнатами.

– Сюда.

Сотрудница была не из разговорчивых. Закончила с выпиской маленькой карточки, которую вручила Конни. Затем поставила на бланке печать и присовокупила его в папку с крупной литерой «М» на корешке, ко множеству других заполненных листов. Затем убрала папку на место, на полку позади себя, в высокий дубовый стеллаж. Конни, как зачарованная, впилась взглядом в папку с буквой «О» через одну от своей и закусила губу, вдруг подумав, что Хэл, должно быть, тоже заполнял этот бланк и там есть все данные о нем, все то же самое, что спрашивали у нее, у Констанс. Полное имя, ай-ди данные, контактные номера, место работы, адрес, в конце концов. Вот оно: точный адрес. Ей нужно заглянуть в эту папку, если только она не узнает что-то полезное от Гвенет Оуэн, его матери. Быть может, она даст Конни адрес Хэла, и тогда...

Что тогда?

Конни задумчиво притормозила бешеный ход течения собственных мыслей. Ей было недостаточно понять, что с Хэлом. Она хотела не просто знать о нем все, что должна была, чтобы помочь. Многие знакомые, да что там – даже отец и эта его чертова беременная стерва – считали Конни холодной и безразличной для девушки, которой всего-то двадцать лет. Она казалась им странной, будто лишенной жизни и ото всех отстраненной. Конни понимала, что они имеют в виду, и ей было плевать.

После смерти мамы, а случилось это не так давно, всего-то четыре года назад, она словно замерла внутри. Стала этакой мухой в янтаре, вещью в себе, неизвестной переменной – что-то в ней сломалось в день, когда она похоронила самого близкого человека на свете. Оказалось, что ее мама – самая обычная с виду женщина, привлекательная, но особенно ничем не примечательная, ведущая скучную взрослую жизнь, с такими же скучными и взрослыми увлечениями, погруженная в быт и рутину единственной дочери и любимого мужа, – была все равно что клей, соединявший все части целого в мироздании Конни.

Без мамы из жизни быстро ушла бабушка.

Без мамы папа перестал быть похожим на себя. Вроде бы с виду остался таким же, как всегда, но Конни чувствовала – это не так, он здорово изменился. И если первое время его неожиданные холодность и равнодушие она могла списать на скорбь и шок от утраты Мелиссы Мун, то затем, когда он завел открытый роман с Джо меньше чем через месяц после смерти Мелиссы, Конни уголком сознания поняла. Кажется, похоронив жену, он попрощался и с Констанс тоже.

Стать ненужным, отжитым прошлым для собственного родителя – это очень горькая участь. Папа вел себя как обычно. Поначалу говорил Конни все те же фирменные словечки, болтал и шутил, как обычно, когда появлялся дома или они пересекались за завтраком или воскресным ланчем. Он все так же давал ей денег на карманные расходы, пусть и немного, и Конни в старшей школе по выходным начала подрабатывать в кинотеатре на билетной кассе, чтобы отвлечься и уйти из дома, где ей были уже не рады.

Уже не рады – вот все, что вкратце описывало всю жизнь Конни после смерти мамы. Порой ночами – особенно ночами, когда не спалось и она молча переживала снедающую тупую боль в груди – тоска по ней подступала к горлу так близко, что накатывала слезами. И выходила тоже через них. Конни казалось, она одна оплакивает маму. Отец выждал сколько-то времени, чтоб никто не сказал, что он ведет себя неприлично, а потом перевез Джо к ним домой. Конни была уже взрослой, она хорошо понимала, чем они занимаются и чего хотят друг от друга. Ее собственная жизнь отступила на задний план и поблекла, когда мама ушла. Целый мир поблек и так не обрел краски, чего уж там.

Лежа у себя в кровати на спине и глядя в потолок с мерцающими на нем тенями и переливами лунного света, Конни в последнем выпускном классе слушала женские вздохи, гулко раздающиеся из-за стены. Джо делала это специально. Она всегда вела себя так, словно Конни была только тенью в собственном доме. Она игнорировала ее каждый день, а если этого не делала, выплескивала свою обиду. Мстила ли ей за мать, с которой у Гарри недоставало смелости развестись, пока та была жива? Конни узнала от Джо, что они встречались пять лет до того, как умерла Мелисса, и для Гарри смерть первой жены была освобождением. В такие ночи, как эта, Конни хотела уйти из дома, но не могла порвать с отцом. Она знала, что отец просит Джо быть потише, но понимала, что не так-то это просто, если чертова девка держит его за яйца, верно? Он слушался ее. Молодой, красивой, а потом и беременной Джо прощалось все, и Конни не нужно было объяснять почему.

Просто она была будущим отца, а Конни – прошлым, с которым его больше ничего не связывало. И прошлое это только мешало.

Казалось, в руках Констанс оборвались все ниточки, ведущие к собственной ясной, счастливой, старой жизни. И вдруг она нащупала еще одну: ту, что вела к Гвенет Оуэн, к пускай сводной, но все же сестре ее бабушки по матери. У Конни не осталось ни одного близкого человека. Семья от нее отказалась. Родные лежали в могилах. Друзей не было, они легко разменивались Конни, и в целом свете она не могла никому доверять. Теперь Конни шла по пансиону следом за женщиной в розовой форме – на бейджике, висевшем на груди, было написано «Марджери» – и, глядя ей в спину, думала о том, что она приехала сюда не только ради Хэла, но и ради себя. Она должна увидеть Гвенет и помочь мужчине, которого не просто полюбила. Он прошел сквозь нее, обогрел и дал то, что другие давно украли, и заставил Конни снова быть собой одним только своим присутствием. Конни не позволила бы никому отнять его теперь, когда снова поняла, что такое быть живой и полюбить кого-то безотчетно сильно, удивительно быстро и до необъяснимого крепко. А если он скажет, что ее чувство ему не откликается, что ж.

Конни знала, что это будет ложью. Но больше она никому не позволяла себе лгать.

Даже Хэлу.

– Сюда, пожалуйста, – кратко сказала Марджери и толкнула перед собой высокие двойные двери.

До того они шли по длинному коридору, минуя одну дверь за другой. Возле некоторых стояли инвалидные кресла и медицинские каталки, на которых в больницах по пациентам развозят лекарственные препараты – здесь были такие же. Иногда Конни слышала чей-то сухой заливистый кашель, или бормотание за дверью, или тихие голоса в угасающем лабиринте коридоров, ведущих вглубь пансиона. Чем дальше шла Констанс, тем лучше понимала, что это было за место. Серединка на половинку между домом и похоронным бюро, где она попрощалась с мамой навсегда. Пыльная, брошенная всеми, неустроенная и неуютная станция, где старики в мнимом порядке и под наблюдением безразличного к их радостям и горестям персонала медленно угасали вдали от близких, и тем было проще вычеркнуть их из своих жизней не резко, а постепенно. Совсем как Гарри Мун, ее отец, вычеркнул из своей Конни.

Ведь для этого не обязательно отправить человека в приют или в закрытую лечебницу. Даже соседней комнаты будет достаточно.

Когда по спине Конни от этой мысли пробежал холодок, Марджери привела ее в большой общий зал, залитый неожиданно приятным, теплым солнечным светом. Здесь отдыхали некоторые старики. Единой формы у них не было, и это заставило Конни с облегчением выдохнуть. Одетые каждый в свое, они занимались кто чем – чтением книг и газет, просмотром телевизора, игрой в шахматы, – почти не обратив на посетительницу никакого внимания. Стены, выкрашенные бледно-зеленым цветом, мягко контрастировали с розовой формой пары других сотрудников, находившихся в зале. Еще одна девушка, тоже рыжая, почти как Конни, и совсем молодая, заложив руки за спину, стояла близ кресла, в котором сидела худосочная, невысокая и весьма прямая пожилая женщина, назвать которую милой старушкой не повернулся бы язык. Конни увидела ее сперва только в профиль, но узнала по чертам лица, по цвету кожи и темных волос с проседью – явно крашенных. Бабуля часто говорила: мы с Гвен были в юности так похожи, что никто бы не сказал про нас – «не родные». С волнением, теснившим грудь, Конни, вцепившись в сумочку и корзинку, подошла к ней и остановилась чуть поодаль от Марджери, а когда женщина подняла неожиданно холодный, пронзительный взгляд, остолбенела.

Сомнений не осталось. Это была она – та леди со свадебной фотографии матери и отца с подписью на обратной стороне. Ее сводная двоюродная бабушка. Гвенет Оуэн.

Гвенет взглянула на Конни и переменилась в лице. Она сжала в пальцах канву и иголку, потом сняла очки с переносицы, не найдясь, что сказать. Констанс вспомнила слова Хэла: «Мама любит сидеть у окна, любоваться на деревья и вышивать».

Что ж, хотя бы здесь он сказал правду.

– У вас все будет в порядке? – с подозрением уточнила Марджери, поглядев на миссис Оуэн, а затем – на девушку за ее плечом.

Та кивнула:

– Да, все нормально. Иди, иди, я за ней присмотрю. Не в первый раз уже.

Конни едва совладала с собой, чтобы не поморщиться. Она говорит так, словно Гвенет Оуэн – старая маразматичка и сама за себя ответить не может. Но миссис Оуэн, прочистив горло и коснувшись морщинистой, дряблой шеи рукой, недобро дернула верхней губой и произнесла:

– Все более чем в порядке, Джой, ты тоже можешь быть свободна.

– Я все-таки лучше останусь и буду неподалеку, Гвенет, – снисходительно улыбнулась та, и Конни с еще большей неприязнью взглянула на нее. – Если вы не будете против.

– Я буду, – решительно сказала Гвенет Оуэн и нахмурилась. – А эти цветы, дорогая, ты принесла мне?

Конни кивнула, замялась. Затем нерешительно протянула корзинку своей последней близкой родственнице со стороны матери, но удивилась, потому что Гвенет не приняла подарок. Потерев друг о друга сухие ладони, она попросила Джой:

– Будь добра, поставь их ко мне в комнату на тумбочку. Нет, нет, впрочем, лучше на окно. Они же пахнут. Боюсь, у меня разовьется мигрень, если они будут постоянно под носом. И кстати, из корзинки их лучше вынуть и сразу убрать в вазу, иначе они засохнут.

– Думаю, там есть губка с водой.

– Я знаю, что такое губка с водой, Джой, – холодно и резко сказала миссис Оуэн. – Я занималась цветами сорок два года. Ты столько не живешь, сколько я вот этими руками выращивала цветы в саду у дома. Так что, будь добра, вынь их из корзинки и поставь в самую обычную вазу, в воду комнатной температуры, и не обрезай стебли – я сделаю это сама.

«Она и не подумала бы их обрезать, даже если бы ее об этом попросили», – подумала Конни.

– Хорошо, Гвенет, – улыбнулась Джой, но сухо, без тепла и без душевности. У нее были не самые белые зубы, не самые добрые глаза и не самая приятная улыбка. И почему-то Конни стало еще больше жаль свою двоюродную бабушку. – В какую из ваз?

– В любую, – холодно отозвалась та, словно у нее в комнате их была целая батарея.

А затем замолчала.

Конни передала Джой букет, но осторожно, так, чтобы не коснуться ее руки ненароком, – и неприязненно проводила взглядом, когда та быстро пошла к двойным дверям из зала. Когда Конни повернулась к Гвенет, она поняла, что та точно так же смотрит Джой в спину.

– Невоспитанная, ленивая, косная девица, – медленно произнесла она и сощурилась. – И вдобавок очень любопытная. Какие девушки пошли в наше время? Я наблюдаю за этими маленькими шлюшками, и меня чудовищно возмущает, что таким людям позволяют работать в благотворительности или с детьми и стариками. Это же чистой воды фарс. Думаешь, отчего она так себя ведет? Разнузданность. Разнузданность и отсутствие воспитания. Впрочем, посмотри на нее, и поймешь, из какой семьи она вышла. Тут все просто. Достаточно взглянуть на лицо. Все в какой-то сыпи, господи боже. Словно заразная.

Констанс сглотнула комок в горле, почти не слыша, что Гвенет говорит. Она смотрела на нее – на руки, покрытые пигментными пятнами, но все еще удивительно ухоженные. На морщинистое, с густыми темными кругами под глазами лицо. На тонкие, запавшие губы, которые тем не менее она покрыла вишневого цвета губной помадой. Конни смотрела на нее, а видела свою бабушку, Терезу, с которой она оказалась разлучена смертью.

И маму видела тоже.

Наконец Гвенет заметила, что Конни слишком тиха. Переведя на нее взгляд, она скупо улыбнулась одними только уголками губ и, указав рукой куда-то в сторону, тихо велела:

– Возьми стул и сядь против меня. Ну-ка, дорогая. Дай я погляжу на тебя получше.

Конни торопливо сделала, как ей сказали, и, опустившись против Гвенет, робко скрестила ноги в лодыжках и сложила руки на коленях, а сумочку поставила возле стула. Гвенет долго-предолго, молча, не обронив ни слова, смотрела на нее, и в глубине ее радужки, поблекшей от возраста, но хранившей прежний карий цвет, промелькнул влажный блеск.

– Ты так похожа на свою мать, – сказала она севшим от слез голосом.

Конни спохватилась и полезла в сумочку, чтобы взять бумажные салфетки, но Гвенет остановила ее рукой и молча достала из кармана вязаного жакета аккуратный платок с собственными инициалами, вышитыми в уголке. Затем, промокнув нижние веки с поредевшими ресницами, продолжила:

– Мне так жаль, что это приключилось с Мелиссой, дорогая. Когда это было?

– Четырнадцатого июня две тысячи семнадцатого, – хрипло сказала Конни.

– Боже мой, она была еще слишком молода для этого, – и Гвенет покачала головой, опечаленно поглядев на руки Конни, но явно видела перед глазами что-то совсем другое. Может, то, что было подвластно только ее внутреннему взору. – Лишиться матери в таком возрасте, детка... Крепись.

Конни кивнула, пытаясь сдержать слезы. Она здесь была не за этим, но ей оказалось важным услышать такие слова от своей единственной родственницы. Гвенет вдруг с любовью заметила, мечтательно уставившись в одну точку:

– Я помню тот день, когда твоя мать позвонила мне из Принстона, вы тогда жили там. Стояла страшная жара, пот струился по спине даже в комнате, полной вентиляторов. Сразу после этого звонка я отправилась на автобусе в небольшое путешествие и впервые увидела тебя. Очаровательную малышку. «Девочка, двадцать один дюйм, семь фунтов четыре унции». Вот так они мне сказали про тебя.

Конни едва нашла силы улыбнуться.

– Ты, конечно, меня не знаешь и не помнишь, – заметила Гвенет и вздохнула уже печальнее. Улыбка Конни померкла. – Разумеется, нет. После того я была у вас, может, дважды или трижды – не более. Не довелось, увы. Один раз на Хануку, другой – на Хэллоуин, да. Точнее, не у Мелиссы, а у твоей бабки, Терезы.

– Я часто гостила у нее на Хэллоуин, – мягко сказала Конни.

– Я знаю. Я спрашивала о тебе. Я всегда хотела иметь дочку, дорогая, – и Гвенет сделала глубокий вдох. Конни заметила, что по ее лицу пробежала странная судорога. – Увы, Господь не одарил. Но я посылала Терезе подарки и открытки для тебя и для Мелиссы. Надеюсь, вы с матушкой их получали.

Конни не была в этом уверена. Ребенком она не обращала внимания на дарителя: только на подарки, обычное дело. Но сейчас ухватилась за слова Гвенет и аккуратно произнесла, хотя все внутри нее замерло от напряжения:

– Но вам повезло по-своему. У вас просто замечательный сын.

Перемена наступила внезапно. Конни никогда бы не подумала, что человек может так бледнеть на глазах. Гвенет остолбенела. Любые краски схлынули с ее лица, во взгляде читался не то гнев, не то потрясение. Наконец, найдя в себе силы, она едва шевельнула губами и выдавила:

– У меня нет сына.

Конни болезненно вздрогнула. Подавшись навстречу Гвенет и сведя плечи, сказала:

– Но ведь он...

– У меня нет сына!

– Подождите, Гвенет, я...

– Откуда ты знаешь о нем?

Она почти выкрикнула это – так яростно и так испуганно, что Конни перепугалась ничуть не меньше. Сотрудники оторвались от своих дел и изумленно поглядели на Гвенет, точно по-настоящему впервые ее увидели. Некоторые старики, словно нехотя, обернулись на нее. Гвенет Оуэн выпрямилась в своем кресле так, что задрожала нижняя челюсть, и смяла в руках вышивку.

– Я не хочу об этом говорить. Все в порядке, – громче сказала она темнокожему мужчине, который подался ей навстречу. – Я в порядке, мистер Пейс. Все хорошо.

– Как скажете, Гвенет, – спокойно ответил он и остановился. – Как скажете. Но вообще-то я тут, и если вы хотите, чтобы я проводил вас обратно в комнату...

– Да.

– Нет! – вдруг взмолилась Конни и схватилась за ее руку, лежавшую на ручке кресла. Гвенет Оуэн с удивлением посмотрела на нее. – Нет, пожалуйста, постойте! – она заговорила куда быстрее, и голос ее дрожал. – Мне не к кому больше обратиться и некуда больше пойти. И если вы сейчас тоже бросите меня, я буквально не знаю, что мне делать дальше!

Сотрудник по фамилии Пейс направился к Конни. Судя по виду, он был вполне готов вывести ее вон отсюда. Конни знала: если это случится, весь долгий путь был проделан зря. Все было зря. И, что самое главное, она совершенно не знает тогда, как не потерять Хэла.

Она не может потерять еще и его!

– Подождите, – вдруг спокойнее сказала Гвенет. – Мистер Пейс. Я... погорячилась немного, я... Пожалуй, я правда хотела бы немного поговорить с внучкой.

Тот только нахмурился.

– Это точно? Или мне лучше вмешаться?

– Нет, нет, – она через силу изобразила улыбку, удобнее сев в своем кресле. – Не стоит. Я просто немного разволновалась. Такое бывает.

У Конни в ушах все еще стоял ее гневный голос: «У меня нет сына!» Но... как это – нет сына? Ничего не понимая, она дождалась, когда Пейс, окинув ее долгим, подозрительным взглядом, отошел в сторонку, и стала ждать, что будет дальше. У нее не было другого выбора, и она не знала, что сказать, чтобы Гвенет точно не погнала ее прочь.

Нервно жуя губы, та долго смотрела в окно, отвернувшись от Конни. Гвенет стиснула руки так крепко, что под кожей проступили вены, и в глазах ее повисла пелена, которая бывает только от воспоминаний, не всегда приятных. Наконец, когда все в зале успокоилось и все занялись своим делом, она дала знак Конни, поманив к себе немного ближе. Конни подвинула свой стул и почувствовала дыхание Гвенет Оуэн.

Оно пахло сладковато и неприятно, немного затхло, словно у нее болел рот или желудок.

– Зачем ты на самом деле приехала сюда, Констанс? – очень тихо спросила она.

Конни опустила глаза. Она не знала, с чего лучше начать, хотя готовила множество вопросов и даже тренировала речь, пока ехала сюда, но теперь не представляла, что сказать женщине, которая заявила, что у нее нет сына.

– Если я скажу вам откровенно, – осторожно сказала Конни, – вы прогоните меня?

– Нет. – Гвенет поджала губы. – Я никогда не позорюсь дважды. Для меня держать лицо – не пустой звук, знаешь ли. Но ты, конечно, буквально выбила мне землю из-под ног.

Она задумчиво закивала сама себе, точно соглашаясь с собственными мыслями.

– Я знала, что однажды этот день придет, – произнесла она, сцепив руки в замок и сложив их на коленях. – Я знала, что это случится. Но не думала, что это будешь ты.

– Я не планировала эту поездку. – Конни убрала волосы назад, стиснула пальцы. Она не знала, куда девать руки, и очень нервничала. – Вчера вечером решила приехать сюда, когда попрощалась с Хэлом...

Гвенет выпрямилась, положила ладони на ручки кресла и сжала их так, что у нее побелели пальцы. Ее лицо стало лицом человека, бесконечно чем-то напуганного.

– Нет-нет-нет. Нет. Нет! Ты не могла. Откуда вы... – Сглотнув и оттянув воротник блузы от горла, она поправила кардиган и спросила: – Откуда вы вообще узнали друг о друге?

– Я не знала, что у меня есть сводный дядя, – озадаченно сказала Конни. – Этот Хэллоуин я хотела отпраздновать в бабушкином старом доме.

– В доме Терезы?

– Да.

– Господи Боже... – она прижала костяшку указательного пальца к губам. Затем нерешительно продолжила: – И он узнал об этом?

– Я позвонила к вам домой, и трубку взял Хэл.

От одного этого имени Гвенет передернуло. Она боязливо сжала плечи, смерила Конни долгим взглядом, и на лице ее отразилось столько испуга, столько непонятного, странного отвращения, что она как-то враз состарилась, растеряла свою властную степенность:

– Зачем ты это сделала, дорогая, господи, зачем...

– Сделала что? Что именно? Гвенет... – Конни замешкалась. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

– О Хэле, конечно же, – еще тише прежнего сказала та. – Ведь теперь, накануне праздника, это совершенно опасно. Боже, я знала, что однажды это случится. Констанс, послушай. – Она вдруг схватила Конни за руку и крепко стиснула пальцы. – Что бы там ни было, единственное, что тебе нужно сделать, – бежать. Бежать от него, как можно быстрее и как можно дальше, Констанс. Забудь о нем навсегда и молись, чтобы он тоже забыл о тебе.

– Что?.. Но почему? – Конни была оглушена этими словами. Мир кругом стал неясным, нечетким. – Что вы хотите этим сказать?

– Что он опасен, – произнесла Гвенет, и в ее взгляде что-то нехорошо блеснуло. – И если ты не уберешься с его пути сегодня, завтра, боюсь, произойдет что-то непоправимое. Потому что я знаю Хэла. – Она медленно кивнула. – Я знаю, что этот сукин сын из себя представляет. Я могу так говорить, не прерывай меня! Я выносила и родила его, я заботилась о нем и воспитывала – и он все равно вырос чудовищем. Таким же, как отец. О да, я знала, что однажды кто-то узнает об этом, но не думала, что это будешь ты. Я помню тебя еще маленькой, Констанс. Еще ребенком. И если это единственное, что я смогу сделать для тебя, я сделаю.

– Гвенет, я все еще не понимаю. Почему вы так говорите... – Конни запнулась, подвинулась ближе. Шепнула: – Умоляю. Расскажите мне то, что я должна знать.

Гвенет Оуэн качнула головой.

– Нет, это невозможно. Я не могу. Просто послушай моего совета и уезжай оттуда куда-нибудь подальше. Покинь этот город. Нет. Этот штат; если нет возможности, я помогу тебе. Какой-то доступ к своему счету я имею до сих пор – Джой занимается этим, если мне что-то нужно. – В ее голосе вдруг появилось отчаяние, потому что Конни сидела перед ней, непонимающая и оцепеневшая. – Если хочешь, пережди завтрашний день хоть здесь, в этом городишке занюханном, но не возвращайся в Смирну, молю, Констанс! Я помню тебя еще ребенком. Ты вылитая мать, а я так ее любила. Я же так хотела дочку.

– Но я не могу, – прошелестела Конни в ответ. – Я приехала, чтобы узнать о Хэле то, что он от меня скрывает. И я обязана это сделать.

– Нет, не обязана! Не говори так. Послушай, Констанс. Тебе нужно делать то, что я говорю. – Гвенет была в отчаянии.

– Так или иначе, я своего добьюсь. Гвенет, вы плохо знаете, на что я способна, если мне дорог какой-то человек.

– Он не может быть тебе дорогим человеком! – едва не воскликнула та, но тут же окоротила себя, помолчала и шепнула: – Потому что он опасен, и для себя, и для тебя.

* * *

– Я не хотела рассказывать никому эту историю. – Она задумчиво покачала головой, глядя поверх плеча Конни в окно, на пролесок, сквозь который в самой глубине стлался слабый туман. – Надеялась, что она умрет вместе со мной и никто ничего не узнает. Я и сейчас надеюсь, что ты просто послушаешь меня и поступишь, как я сказала, потому что так будет лучше и спокойнее. Но вижу, что ты упрямством пошла в Терезу... что ж. Хорошо, я расскажу. Я устала хранить это; и так пронесла через всю жизнь, как свой крест. И если это позволит помочь тебе. Спасти тебя... потому что я убеждена, что под Хэллоуин мой сын не задумал ничего хорошего... тогда – да простит меня Бог.

Она слабо улыбнулась, и в ее глазах блеснули слезы.

– Я всегда хотела дочь, Констанс. Как я завидовала Терезе, Господи Боже. Она всегда была везучей. Не такой, как я. Она получила от жизни все, что причиталось, хотя некоторое время нас воспитывали под одной крышей и мы, казалось бы, ступили на путь взросления с одинаковыми картами на руках. Но я получила одни только страдания. Хорошо, я скажу про Хэла то, что должна. Не буду просить, чтобы это осталось в тайне. Вряд ли ты сможешь сохранить ее, учитывая все обстоятельства, но мне больше нечего бояться. Со дня на день кое-что случится, и я уже буду свободна. Да. Свободна от этого насовсем.

Я вышла замуж, когда мне было двадцать семь лет. Можешь сказать, что я припозднилась, – ну что ж, так и было. Я работала секретарем в Нью-Йорке, в крупной фирме, сейчас она уже распалась, но тогда подавала большие надежды. Я не хотела бросать работу, но познакомилась со своим мужем, Норманом, на рождественской вечеринке. Его туда привели какие-то друзья мужа Терезы. Норман начал за мной ухаживать с того вечера, постепенно мы стали парой. Когда это случилось, я... я забеременела, но была еще вне брака. Чтобы не поползли пересуды, мерзкие слухи между соседей, пришлось сделать то, что я сделала. Избавилась от бремени.

Полгода спустя после этого Норман сделал мне предложение. Мне уже было почти двадцать восемь лет. Родные спрашивали, что не так, почему я еще не замужем – а замужем были уже все мои подруги. Норман никогда меня не обижал, был человеком с неплохой репутацией – никто про него слова не мог дурного сказать. Хорошего, впрочем, тоже, ну да это неважно. К тому же у него был свой небольшой домик, и я подумала, что было бы неплохо принять его кольцо. И вот так я стала миссис Оуэн.

Не могу сказать, что моя жизнь стала легче и приятнее, как ожидалось. Норман велел бросить работу, потому что до Нью-Йорка было далековато добираться, – а работа для меня была в то время всем, я ее обожала. И я обожала нашего шефа, он был... он был удивительный человек. Возможно, лучший из тех, кого я встречала в своей жизни. Но я бросила работу, хотя любила ее, потому что Норман так сказал, а я была его женой. И в нормальных семьях жены слушают своих мужей. Мы с Норманом пытались в то время снова завести ребенка, но то, что далось единожды легко, дважды не случилось. И так прошел весь следующий год.

Норман работал электриком в городском муниципалитете. Работа в самом деле прибыльная, учитывая, что он трудился посменно с единственным коллегой. Часто случались аварии и в соседних городах, а у нас расстояния до них такие маленькие, ты знаешь, что за доплату Норман спокойно ездил и туда. Свое дело он знал хорошо. Мы жили небогато, но мало в чем нуждались. Я была рачительной хозяйкой, умела грамотно расходовать деньги. Ты знаешь, сбереги центы, и они сберегут тебе доллары. Иногда мы ездили в гости к моим родственникам: у Нормана, к сожалению, никого не осталось, все были глубокими стариками и перемерли. Не скажу, чтобы его любили в нашей семье, Констанс. Норм был все же слишком простым, слишком грубым человеком, и я это поняла, только когда мы начали жить вместе, – ну да что поделать. Я хотела стать хорошей женой. Важнее всего для меня было то, как наша семья смотрится со стороны, а со стороны она смотрелась, моими стараниями, прекрасно. И так все и было до Рождества тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Тогда еще Норман Оуэн был моим мужем. До того, как его убили.

* * *

Того подонка звали Клайв, а фамилия его была Канн, но я узнала об этом уже позже, от полиции. Он не называл мне фамилии, когда ворвался в мой дом и прикончил Нормана. У нас тогда гостил его кузен, Джонни; Клайв убил их обоих. И это был мой подарок на Рождество.

Стояла снежная, вьюжная зима. Мело так сильно, что наш городок быстро опустел. Коммунальные службы не справлялись, дороги было не вычистить, кругом высились горы снега – представляешь? Многие разъехались к родственникам, пока было можно выбраться из города. Остальные заперлись по домам. В тот день, перед тем, как на долгие праздники закрыли магазины, я купила разных продуктов, которых недоставало для рождественского ужина, и бутылку неплохого вина, а из теплой одежды на мне было только шерстяное пальто. Я вся продрогла, пока шла от магазина домой. На улице стоял такой сильный снегопад, что протяни руку – и ты ее не увидишь. В новостях передавали, что это ветер с океана пригнал арктический циклон. Редкое погодное явление. Советовали переждать его и воздержаться от поездок. Мы так и поступили, хотя сначала хотели отметить с Терезой и ее мужем в Смирне, а потом думали уехать в старый дом моей мачехи. Но мы даже не проехали бы двух миль, не встряв в аварию.

Дома я начала готовить заранее замаринованную утку. Стоял шум, мужчины смотрели бейсбол, я поставила перед ними по бутылке пива и закуски, хотя мне это не нравилось. Норман тогда не встретил меня у двери, и я плохо помнила, да и сейчас плохо помню, заперла ли ту дверь. У меня было много пакетов, и один из них, бумажный, вымок под снегом так сильно, что я боялась что-нибудь выронить из него. Я поспешила на кухню, переобулась в домашние туфли и осталась в теплом платье: дома в то время отапливались котлами, а Норман жалел добавлять мощности, потому что в таком случае мы бы разорились на оплате счетов. Так он говорил. Я была с ним не согласна, но он мой муж, и ты понимаешь, что это значит, Констанс. Ты хорошая девочка, я вижу это по твоим глазам. Ты из тех, кто слушает мужчину, когда он говорит. И это правильно.

Так вот. Это было Рождество. В моей кухоньке тоже работал маленький телевизор. Я упросила Нормана поставить его там, потому что мне было скучно готовить и убирать в тишине. Я смотрела кулинарную передачу, а парни – бейсбол, и они очень громко болели за свою команду, ругали игроков, если те продували, в общем, ты понимаешь, в доме стоял шум. И я не могу никак вспомнить, заперла ли входную дверь или оставила ее открытой. Но мне кажется, что оставила, потому что он вошел так незаметно, что никто ничего не услышал.

Сначала он прокрался в гостиную и ударил Норма по голове тяжелой керамической статуэткой с часами – это был генерал Шерман на коне. Она раскололась, оставив на голове Норма большую рану, и он тогда упал с дивана прямо на пол. Джонни вскочил, я только слышала: «Что за черт?» – но тот мужчина... ты не представляешь, Констанс, каким он был. Он был огромным. Он запросто вырубил их обоих, а когда я вошла в гостиную, держа в руках утку, чтобы узнать, что за грохот стоит, то увидела, что он двумя ударами так отходил Джонни, что свернул тому челюсть. А потом добил в голову, и Джонни не стало.

Он был одет в черное обычное пальто, в перчатки и шапку. От его ботинок и брюк на ковер нанесло снега. Он весь был им облеплен. Шапку он сбросил, оказалось, что у него очень светлые волосы, а глаза – глаза свирепые, воспаленные, налитые кровью. Тебе не передать моего страха, Констанс. Я думала, он бросится на меня и убьет.

Но этого не случилось. Вовсе нет.

– Стой на месте, – сказал он и поднял руку, выкинув вперед указательный палец и мизинец, словно показывал ребенку «козу». – Только рыпнись, и я сделаю с тобой то же самое.

Я оцепенела от страха, вжалась спиной в стену. А он на моих глазах поднял Норма так легко, точно тот был ребенок. Ну да, что Норман мог бы сделать против него, если он был вполовину мельче? Тогда он сжал руку на его шее, и та хрустнула, так громко и страшно, что я заплакала и выронила утку, прижав руки к лицу. В моей голове было только две мысли: бежать и боже мой, что происходит?

Когда он покончил с мужчинами, а сделал он это очень быстро, то перешагнул через их тела и подошел ко мне. Я была прехорошенькая, в темных кудрях, всегда хорошо одетая и покрупнее, чем ты, детка, – с формами и округлостями, и, конечно, он это тоже видел. Он взял меня за щеки и сжал пальцы так, что я подумала, моя челюсть вот-вот выйдет из пазов и хрустнет. Я не помню, как осмелела и взялась за его запястье, поглядела в глаза. Он был очень эффектный человек, но жуткий, совершенно жуткий. От него бежал мороз по коже. Смуглый, загорелый, кожа обветренная и слишком румяная на щеках – верно, долго шел по холоду. А глаза серо-голубые, что лунный камень, у меня был от Терезы такой кулон. И волосы – волосы почти белые.

Он взял меня тогда за горло, прижал к стене и поднял, чтоб я оказалась на уровне его лица. Он посмотрел прямо мне в глаза и сказал, что убьет меня, если я сделаю что-то не так. И что теперь, на эти несколько дней, пока не уляжется непогода и циклон, он будет здесь, со мной. И черта с два я что-нибудь выкину. Он может сломать мне шею за мгновение. Я чувствовала, насколько он силен, и не сопротивлялась – это было бесполезно. Только молчала и так же молча плакала.

Он опустил меня и толкнул на диван. Затем, не снимая пальто, расстегнул брюки и навалился сверху. Он сделал это со мной дважды там, возле тела моего мужа и его кузена, а потом заставил встать на колени прямо возле Норма и... Я никогда не делала этого даже с мужем, Констанс, но тогда был вопрос в том, насколько сильно я хотела жить. А я хотела. После этого он, застегнувшись, взялся меня грубо целовать. Он даже укусил меня за шею и сказал, чтобы я приготовила ужин и погрела какой-нибудь еды, в конце концов, Рождество ведь. Еще он сказал, что позаботится о трупах. Так и было: он свалил их в подвал и запер дверь. Затем разделся, оставшись в брюках, нательной майке и клетчатой рубашке. Я до сих пор помню запах его пота и тела. Помню, каким огромным он смотрелся на нашей небольшой кухне, и не могла поверить в случившееся. Норма больше не было, а этот ублюдок ел мое картофельное пюре, сидя на его месте.

Он велел, чтобы я ела то же самое рядом с ним. Может быть, боялся, что я отравлю его. У меня была такая мысль, но я была слишком шокирована, испугана и перенервничала – а потом он заставлял меня есть из своей тарелки. После ужина мы немного посмотрели телевизор в гостиной. На ковре остались следы крови, натекшей у Норма из головы. Я спросила у него, могу ли прибраться – потому что кровь, если засохнет, ничем не ототрешь. Он тогда сидел на диване, облапив меня за плечо, и заставил прижаться к себе. Когда я так сказала, поглядел искоса, хмыкнул и разрешил принести воду, щетку, порошок и с огромным удовольствием смотрел, как я ползаю у него под ногами, пытаясь спасти ковер от крови, оставшейся от моего мертвого мужа.

Наступила ночь, он велел отвести его в спальню. Он осмотрел каждый уголок дома, спросил, почему одна комната пустует. Я ответила, что мы с Норманом хотели ребеночка, и расплакалась. Он тогда снова хмыкнул, но ничего не сказал. Ночью, в нашей постели, он сделал со мной это еще дважды.

Я хотела сбежать. Когда он, выжатый досуха, устало уснул, подмяв меня под свою тяжеленную руку, я кое-как выскользнула и покралась к двери, но он тут же открыл глаза и спросил, какого черта я делаю. Клайв – вот так его звали, я тебе уже говорила – был невероятно чутким. Он только казался огромным и недалеким, но в нем жил настоящий умный хищник. Он жил инстинктами – и прекрасно чуял все, что я задумала, предупреждая каждый мой шаг.

Я боялась даже вздохнуть лишний раз при нем. А он себя чувствовал ну прямо как дома.

Каждый день я вставала и ложилась, как в последний раз. Каждый день он брал меня силой, и ему нравилось, что я не сопротивлялась – я боялась, потому что он убил бы меня. Даже если бы я вооружилась ножом и попыталась во время этого пырнуть его, не думаю, что это помогло бы и я осталась бы жива. У него была мускулатура тяжело работающего человека, и чтобы завалить его, полицейским, как я узнала после, понадобилось четырнадцать выстрелов в упор. Что говорить обо мне.

Буря длилась четыре дня. Все четыре дня я была его заложницей. Он ходил по моему дому, ел мою еду, пользовался моим телом и копил силы. Когда он это делал, то помногу кончал внутрь, но я не боялась. У меня не было беременностей после того аборта, и все, что меня волновало, – выживу я или нет. После близости он был разговорчив и любил, чтобы я легла ему на плечо или на грудь и слушала все, что он скажет. Так и было. Он говорил, что чертовски устал, что не рожден для того, чтобы бегать от легавых, но никуда не деться – ему пришлось это сделать, иначе никак. И говорил, что мне даже повезло, потому что прожить четыре дня с ним – это лучше, чем прожить всю жизнь с таким сопляком и ублюдком, как Норм. Так он выражался. И что он, если повезет, сделает мне какой-нибудь подарок на Рождество, потому что я ему помогла. Крепко помогла. Я не помнила даже себя в такие моменты от страха и от всего, что было у меня на душе. Но тогда, после слов про подарок, я расплакалась, и, что удивительно, Констанс, этот страшный человек меня утешал. У него были огромные руки, мозолистые, с грубыми пальцами. Он как мог нежно взял в них мое лицо и что-то говорил, пока я не успокоилась. Я плакала, потому что боялась, что он меня убьет, и потому, что моя жизнь изменилась навсегда. В ту ночь он сделал это со мной в последний раз, но долго. Затем притянул к себе и сказал, что, если я донесу об этом копам, они обвинят меня в соучастии двойному убийству и что лучше бы мне держать рот на замке. А если я буду молчать, он вернется, и у меня все будет хорошо. Даже лучше прежнего. Ведь он не насильник и не убийца, так-то, просто он должен очень важным людям, и ему сейчас малость не повезло.

Так он сказал, а потом ушел той же ночью, когда я спала. Я даже не почувствовала, как он вывернулся из моих рук и исчез. Все, что оставил после себя, – крест, который носил на шее. Вложил мне в руку, может быть, на память. Я думала сначала выкинуть, но не смогла. Я его долго прятала в сумочке. Честно сказать, не знаю почему, но долгие годы боялась с ним расстаться, даже когда Клайва давно не стало. Потом полезла однажды в кармашек и поняла, что его нет: наверное, выронила, когда полезла за кошельком или платком. Ну да было уже поздно. Я его потеряла.

* * *

Я сделала так, как велел Клайв.

Он и правда казался несообразительным громилой, но в нем было с горсткой дьявольской хитрости. Он узнал у меня, когда я была разговорчива одной ночью, что мы с Норманом должны были поехать в домик моей матери в Хемпстеде – мачехи то есть, ну да я звала ее мамой и мамочкой, она мне была заместо родной, упокой Господь ее душу, – и устроить там все на Рождество, но не стали: поднялась непогода, а домик был почти в глуши. Сейчас-то он уже нам не принадлежит, Тереза давно его продала, я не препятствовала. Все же это была ее родная матушка, и она поступила со своим имуществом как хотела. Но на следующий день, когда Клайв исчез, я послушалась его, потому что не хотела стать соучастницей двойного убийства, хотя и пальцем никого не тронула. Он здорово меня тогда напугал, понимаешь. Да и больше, чем полицейских, я боялась соседей, которые зададутся вопросом, почему погибли мужчины, а я – нет. Почему убийца пощадил меня. И главное – почему я сразу не вызвала полицию, а пробыла в доме с трупами несколько дней. Может, подумают, что я обслуживала его. Падшая женщина, всякое такое. Лучше умереть, чем потерять честь, такие вот раньше были принципы.

И вот я тем же утром завела машину Норма – она стояла в гараже, по счастью, и никто из соседей ее не видел – и очень тихо уехала. До того я убралась дома, уничтожив все следы своего пребывания. Мне тогда помог Господь выбраться из заснеженного города, не иначе. Увязни я в сугробе, и это был бы конец. Но я добралась до материнского загородного коттеджа и быстро навела порядок. Соседи жили далеко от нас: в то время года мало кто вообще уехал бы в такую глушь. Я же провела там еще неделю, прежде чем мне позвонила Тереза. Голос у нее был надсадным, точно она плакала, и она впрямь разрыдалась, когда я ей ответила по телефону. Тереза сказала, что не надеялась услышать меня живой, потому что – о господи – мои соседи, будь они неладны, заметили странный душок из-под двери. Это был трупный запах. Они донесли об этом полицейским, те вскрыли дом и подвал, где нашли Джонни и Нормана. Вернее, то, что от них осталось. И что не поели крысы.

Я была сама не своя в те дни. Десятки знакомых выражали мне свое соболезнование. Мать Джонни рыдала на его гробе, пришлось отпаивать ее успокоительным прямо на похоронах. Тереза, кроме полицейских, была единственной, кто допытывался, что же случилось, но я никому ничего не рассказывала. Я страшно боялась за свою репутацию. За свое честное, доброе имя. Они узнают, что я легла с убийцей моего мужа, даже насильно, – и что тогда? Моя жизнь будет разрушена. Я не могла этого допустить.

Я стала вдовой, переехала из этого города в другой: в том доме больше не могла находиться. Я поселилась недалеко от Смирны, от сестры, в Мысе Мэй, на берегу океана. Чудесный городок возле маяка. Там и родился Хэл.

Я узнала о своей беременности на третьем месяце. Цикл и прежде был неравномерный, то есть, то нет, и я не беспокоилась. Вдобавок забыла о нем с переездом, допросами, всеми этими соболезнованиями и прочим. Было много бумажной волокиты, Господи Боже. Клайв долго хохотал бы, если бы узнал, что самого страшного я натерпелась после того, как он ушел: чертовы бюрократы проволокли меня по каждой инстанции, а когда отпустили, перестав терзать и выдав страховочные деньги за Нормана, я уже была беременна.

Я узнала это в тот день, как узнала кое-что другое. Пришла в кофейню, где неплохо общалась с некоторыми соседками. Нужно было заводить новые знакомства, понимаешь. Там под потолком висел маленький цветной телевизор. Я ела булочку, шоколадный галстук, и запивала кофе, и была уже весна, март, когда в эфире дневных новостей показали кадры с накрытым телом, лежавшим на асфальте. По белой простыне было много красных следов; они только начали расплываться. В уголке экрана появилась фотокарточка преступника, который зимой под Рождество ограбил аэропорт «Люфтганзы» на шестьсот тысяч долларов вместе с подельниками и скрылся, убив при этом двоих охранников. И вот только сейчас его удалось найти и убить при задержании, во время перестрелки. Оттуда я и узнала его полное имя.

Клайв. Клайв Канн.

Я помню, что кофейная чашка вылетела у меня из рук, а дальше – тишина. Диктор все перечислял список его преступлений: согласно им, мой мужчина горел бы в аду целую вечность. В списке том не было двойного убийства на Рождество и изнасилования, но меня всю колотило. Тогда я сказала, что у меня, наверно, аллергия на орехи или мед в галстуке, и быстро ушла домой, но дома, заподозрив неладное, промучилась два дня, прежде чем купила тест и выяснила, что беременна.

Живот рос очень быстро. Я удивлялась почему: у меня было много беременных подруг, и никто из них не мучился, как я. Клайв нашел способ измываться надо мной, хотя был уже мертв, вот что я думала. После первого УЗИ доктор подозревал у меня двойню. Так и было. Делать аборт во второй раз я уже не могла – это было слишком заметно. Мои близкие, сестра, мама, соседки, – все видели, что я была беременна и скрыть этого уже не могла. К тому же родственницы сочли это чудом – мой муж умер, но оставил после себя ребенка, а как узнали, что будут близнецы, так я прямо стала любимицей всей семьи. Как они со мной носились, Констанс! Это было хорошее время. Я тогда впервые за многие годы почувствовала себя действительно счастливой. Я и была счастлива, до тех пор, пока детям не пришло время появиться на свет.

Я родила их двадцать седьмого августа, двух мальчиков – одного живого, другого – мертвого. Мне делали кесарево сечение и не сразу показали их. Я не верила до конца, что одного не стало, но потом мне отдали тело... и я... Я поняла, что Хэл – такой же, как его отец. Потому что еще в утробе он удушил своего брата пуповиной.

Я не помнила, как заботилась о Хэле в младенчестве. Я ненавидела его. Иногда смотрела на него и думала, что могла бы запросто утопить его в ванночке или удушить в люльке. Много ли надо младенцу? Иногда я клала на него свою подушку и ложилась сверху локтем, но не выдерживала, когда он начинал синеть и плакать. Я знала: не страшно, что он плачет. Страшно, когда он смолкнет. Я не могла покончить с ним, как бы ни хотела.

Время шло, моя боль притупилась. Я похоронила его брата рядом со своим мужем, Норманом, но этот ребенок не был его сыном, хотя на надгробии я попросила выбить фамилию Оуэн. Чем быстрее рос Хэл, тем очевиднее становилось, что его отец – не Норм. Я не могла бы даже сослаться на какое-то семейное сходство с его или нашими родственниками. С той и с другой стороны мы были белокожими, темноволосыми, темноглазыми. У нас в родне нет крупных мужчин. Крупных женщин – тоже. Вот не повезло! Хэл подрастал, и у моей родни появлялись вопросы, в кого это он такой высокий. Под солнцем он быстро загорал и в пять лет бегал по двору совершенно очаровательным, смуглым, с белой головой ангелочком. Я всегда его очень коротко стригла, чтобы это было не очень-то заметно; думала даже красить, но у него начиналась страшная сыпь по телу. Может, аллергия, а может, это было от нервов. Я уже не знаю. Но когда Хэлу исполнилось шесть, я перестала ездить с ним к семье, потому что они задавали вопросы, на которые у меня не было ответов.

Я боялась, что про меня скажут, будто я той ночью, на Рождество, когда убили Нормана и Джонни, была с любовником. Боялась, что будут говорить, как я нагуляла Хэла. Хэл приносил мне столько душевных терзаний, что тебе трудно это представить. Я не могла нормально спать, смотрела на соседей и думала, что они перемывают мне косточки. Я виделась только с Терезой, и то потому, что она была молчунья и лучшая моя подруга и не сплетничала обо мне, даже если что-то подозревала. Но это только полбеды.

Бедой был Хэл.

С детства я растила его в строгости. Любой его каприз строго наказывался. Он – будущий мужчина, он должен это понимать. Я была хорошей матерью и не понимаю, где оступилась настолько, что он вырос в это. С другой стороны, вряд ли здесь есть моя вина, учитывая, кем был его отец. А Хэл, похоже, родился его копией, и когда ему исполнилось пятнадцать и он стал достаточно рослым, я шарахалась от любой тени в своем доме. Мне чудилось, что я вижу не его, а Клайва.

Я говорила Хэлу, что он должен молиться за спасение своей души. Говорила, что он сотворил зло, еще когда был в утробе. Он убил родного брата. Это великий грех. И как ни проживи он жизнь, гореть ему в геенне огненной: такая судьба. Я как-то показала ему в музее в Нью-Йорке картину, где был изображен ад, там в языках пламени пылали заживо грешники. Хэлу было семь. Я показала ему на грешника и сказала: вот так и с тобой будет, понимаешь? Он после этого стал мочиться в постель, ну да потом перестал – строгость, воспитание делают свое, но я не была жестока, только била линейкой по пальцам. Тринадцать раз, если обмочится. Ну он и перестал. Каждый месяц мы с ним ходили на кладбище, чтобы прибрать могилы и положить туда свежие цветы. Хэл всегда был понурым и подавленным там, и я думала, это оттого, что он сожалеет о содеянном, но оказалось, он ненавидел Ло... Однажды, когда ему было лет семь или восемь, он сказал мне, что ему не жаль Ловэла, потому что он был младенцем и вообще не знал, что творит. И что он не может раскаиваться в том, в чем не чувствует своей вины. Так, мол, сказал ему святой отец в церкви, куда я его водила. Тогда впервые я здорово избила его ремнем, когда мы вернулись домой. У него вспухли бровь и губа, и на заднице он не мог сидеть еще с неделю, но, видит бог, это было ему нужно. Если бы я била его почаще, он мог бы вырасти нормальным человеком.

Этого не случилось. Хэл был с детства хитрым змеем. Что не по нему – никогда не скажет. Затаится и стерпит. В школе он хватал одни «С»: не хватало мозгов учиться получше, и единственное, что его спасало, – спорт. Он хорошо играл в футбол, и его тянули из класса в класс и даже предложили спортивную стипендию, и он бы вырос в человека, если бы он не был так непроходимо глуп и не сделал то, что сделал. Я отдала его годом позже остальных, потому что видела – он не потянет программу, он не сможет нормально учиться среди других детей. Друзей у него не было. Да и какие ему нужны были друзья среди этого отребья? Чему они могли научить моего бедного мальчика, при такой-то ужасной наследственности? Разумеется, я запрещала ему задерживаться после школы и общаться с этими детьми. Мы жили спокойно. Вдвоем. Мы никого не впускали к себе в дом, и я не хотела показывать Хэла своей семье – пару раз я совершила эту ошибку, и на меня стали коситься из-за него. А потом ему исполнилось восемнадцать, и все полетело к черту.

Я всегда знала, что он пойдет по стопам своего отца, потому что он был вылитый Клайв. Ты не поверишь. Одно лицо. Разве что Хэл вышел посмазливее. Девчонки, уверена, вешались бы на него пачками, еще когда он был подростком, – если бы я этого не пресекла. Он твердо знал, что так поступают только шлюхи, мерзкие шлюхи, и что каждая женщина должна быть леди. И что единственное, что заслуживают шлюхи, которые сами предлагают себя мужчине, – это осуждение. Но он влюбился как раз в такую шлюху, и там, сколько бы я ни говорила, кто она, сколько бы ни пыталась открыть ему глаза – ничего не получалось. В семнадцать он абсолютно отбился от рук и стал бегать за ней, как собачонка. Мне было противно смотреть на него. Я сказала, что эта проститутка просто вытрет об него ноги и бросит, а он сделает что-то с ней или с собой – при такой-то отвратительной генетике. Он мне не поверил.

Когда Хэл учился в выпускном классе, а тогда ему было восемнадцать годков уже, он сильно вырос и окреп, возмужал. Не знаю, что она сделала с ним за этот год, но он стал рьяно заниматься спортом, чтобы поступить в тот же колледж, что и она. Он страстно желал быть рядом с ней. Я уже не возражала, хотя и не одобряла. Это был тот единственный год, когда мой сын отвернулся от меня и жестоко за это поплатился. Наступил Хэллоуин. Хэл был сам не свой. В округе молодежь устраивала одну вечеринку за другой. Я легла спать, уверенная, что все в порядке, ведь Хэл был дома, но он тихо ушел – и вернулся под утро на моем седане и привез в багажнике труп девушки, одетой в совершенно безобразное вульгарное платье. Оно было черно-красным, и я не понимала сперва, это кровь была на ней или просто отлетевшая бусина или блестка с ткани. Но она была вся в крови, и когда Хэл закатил машину в гараж и поднял девчонку на руки, я увидела, что его рубашка тоже была забрызгана кровью.

Он устроил мне целое представление. Плакал, не желал ее отпускать, затем говорил, как он ее ненавидит. Он ненавидел ее уже давно, оказывается, и все это копил в себе, никак не решаясь сделать с ней то, что в итоге сделал. Он сказал, что она это заслужила, потому что была чертовой проституткой, и потому что я была во всем права. Мне стало жаль Хэла. Каким бы монстром он ни был, но он мой сын, и его слезы не стоили ни кровинки этой мерзкой потаскухи, которая разбила ему сердце. Я сказала: я тебя предупреждала, что все так и будет. Сказала, что теперь ничего не попишешь и не вернешь. Сказала, что он действительно похож на отца. Я рассказала, что его отец сделал со мной кое-что страшное. Хэл тяжело это пережил, но наконец-то стал прежним, опомнился, одумался – и вместе мы хорошенько спрятали тело.

Все стало тихо и спокойно на год. Хэл затаился, в то время как мне казалось, что пришел в себя. Он поступил в колледж и даже поехал туда учиться, но в кампусе пропали две молодые женщины – и Хэл к весне вернулся домой, забрав оттуда документы. Потом я заметила, что в округе тоже стали пропадать люди. Девушки, женщины. Хэл молчал. Я прекрасно знала, что он к этому причастен, просто чувствовала – и однажды он снова привез к нам домой тело. Это было днем, он тогда работал в одной курьерской службе и сказал, что увидел на обочине девушку, предложившую себя. Он не стерпел и убил ее.

Хотя она тоже была шлюхой, как, полагаю, и все остальные, но это не оправдывает того факта, что Хэл стал зверем, еще худшим, чем его отец. Шло время. Он был со мной ласков, и добр, и послушен, но единственное, в чем я не могла его упрекнуть, – его жажда насилия. Он укрепил дома двери и окна, поставил хорошую дверь с шумоизоляцией в подвал и начал привозить домой живых девушек. Иногда они даже обедали или ужинали с нами, а потом Хэл уводил их в подвал – и оттуда больше не возвращались. Однажды я исподтишка увидела, что он делает с ними. Тогда я узнала, что он возбуждается от удушья. Я читала о таком в книгах и газетах, видела пару документальных фильмов о серийных убийцах – говорят, такое бывает как особая форма извращения. Но я видела каждую из этих девушек, Конни, и какими бы шлюхами они ни были, я не хотела, чтобы мой сын убивал их в подвале нашего же дома.

Если это было наплывами, когда ему требовалась женщина, то единожды в году Хэл совсем сходил с ума и убивал уже всех без разбору. Он исчезал на Хэллоуин, на всю ночь, и спокойно, тихо возвращался под утро. Но я слышала, как год от года в разных городах штата вспыхивали чудовищные массовые убийства, которые пугали людей, намекая, что в окрестностях завелся свой маньяк. Он убивал всегда осторожно и не попадался. Никакой зрелищности, никакой показухи. Был человек – нет человека. Была компания на Хэллоуин – а наутро всех находили зверски убитыми. Так продолжалось долгие годы. И я не выдержала. Больше не могла этого терпеть, знаешь ли. Он был чудовищем. Я начала его бояться. Однажды, я верила в это, он слетит с катушек совершенно и возьмется за меня. Раз, не выдержав, когда ему было двадцать пять и он вернулся домой после очередного Хэллоуина, я схватилась за ремень и замахнулась на него – так он перехватил мою руку и так ее сжал, что у меня опухло запястье. Он ничего не сказал и не сделал. Ему хватило секунды, чтобы едва не сломать мне кости. И я поняла тогда, что он никого не пощадит, если захочет.

Потому я сама подала анкету сюда, в этот пансион. Я не хотела, чтобы Хэл распоряжался моей жизнью и судьбой, когда я буду совсем немощной. Я не хотела, чтобы он сделал со мной все то, что делал в своем подвале с этими девушками. Я все провернула втайне, и когда за мной приехали из пансиона, он откуда-то это прознал, хотя был на работе, и примчался. Умолял меня не уезжать, плакал, даже на колени встал – но я не поддалась, я-то знаю, что у него на уме. Я уехала, потому что боялась за свою жизнь. Пару раз он навещал меня здесь, но я строго запретила ему делать это, и он послушался. Но постоянно шлет мне письма, открытки, цветы. Подарки. Мне это не нужно.

И что бы там ты ни увидела в нем, что бы ни придумала себе, поверь, Констанс. Если Хэл встретился с тобой накануне Хэллоуина, быть беде. Если Хэл с тобой добр и обходителен, не верь ему. Он чудовище. Чудовище. Я бы сдала его полиции, но не могу, потому что тогда моя жизнь будет разрушена. Обо мне будут говорить ужасные вещи, напишут в газетах. Он убил столько людей, что мне страшно подсчитывать. И я должна была, наверное, что-то сделать с этим, но не могла, потому что боялась его, как и его отца. А потому, Констанс, единственное, что ты обязана сделать, – бежать оттуда. И молиться, чтобы Хэл оставил тебя в покое.

Глава пятнадцатая

Переполненная чаша

Если кто-то думает, что серийному убийце не нужно готовиться к совершаемым преступлениям, а достаточно лишь желания, нечеловеческой жестокости, эффекта неожиданности и грубой физической силы, возможно, этот человек никогда бы не понял основных мотивов, которые на самом деле подталкивают любого маньяка к убийствам. Убить человека достаточно сложно, несмотря на то, что со стороны так не кажется. И Хэл это знал.

Он знал, что быстро расправился с Хейли только потому, что был слишком зол на нее. Так зол, что не помнил, что именно делал. Если бы его в тот же вечер скрутили копы и потребовали детали того, как именно Хэл ее убивал, он бы не солгал, сказав: «Некоторых вещей я не вспомню вообще». Но он точно знал, что сломал Хейли шею, пока насиловал, оттого она и умерла.

Со второй жертвой расправиться было сложнее. Он действовал наверняка, так что пришлось продумывать убийство. Он помнил все очень хорошо до сих пор, до малейшей детали. Если так случалось, что Хэл видел в газетах или в документальных передачах, что кто-то из опытных, матерых маньяков якобы не способен рассказать детали того или иного убийства, потому что с него прошло пять, десять, пятнадцать лет, Хэл смеялся. Он знал, что эти подонки лгут, потому что такое никогда не забывается. Память убийцы – вещь очень цепкая, как болото или липкая лента для ловли мух. Она не отпускает, и в ней нет деления на важное и неважное. Потому что в случае, если ты собрался кого-то кокнуть, важно все.

Хэлу тяжело было встречать этот Хэллоуин, но совсем не так, как шестнадцать Хэллоуинов до него. Он выпил две таблетки от головы, чтобы немного унять мигрень. Мигрень появлялась всегда накануне и, как по волшебству, отступала, когда он подъезжал к очередному редкому дому, украшенному к празднику. Покатав таблетки на языке, Хэл проглотил их и запил глотком воды. Затем поставил стакан на идеально чистый кухонный стол и, сжав челюсть, спокойно взглянул на лежавший рядом список покупок, который составил перед тем, как поехать в супермаркет «Крогер». Этот год был особенным не только из-за Конни. Хэл не знал, чем для него закончится нынешний Хэллоуин, поскольку задумал весьма сложный план, и понимал, что каждый сложный план сопровождается рисками. Хэл был готов рискнуть. Он подводил черту своему прошлому, хотел разобраться со всем и сразу. Он не мог больше терпеть то, что пытался выдержать. Его ноша была тяжелее Атлантовой, и потому он решил, что с него хватит.

– С меня хватит, – когда он говорил это Хейли, его голос дрожал. – Я больше не хочу так жить.

– Может, тогда тебе лучше шагнуть с маяка? Сломай себе шею, убейся, исчезни. Ты мне дико надоел. Тебе было мало прошлого раза? Нормальный парень уже понял бы: ты мне не нужен. Я просто хотела развлечься. И хотела, чтобы ты уяснил урок и отвалил от меня. Навсегда!

Поджав губы, Хэл взял список, аккуратно сложил лист писчей бумаги, на котором в столбик одна позиция за другой была выписана его мелким, убористым, не по-мужски изящным почерком, и убрал в карман джинсов. В этот момент зазвонил телефон. На экране он увидел имя, «Джой Сандерс», и улыбнулся одними только уголками губ, хотя взгляд его оставался недобрым. Он хотел позвонить ей сам, но, похоже, даже немного перестарался, если она сама сделала это.

– Слушаю, – он снял трубку, немного выждав, и услышал тишину в ответ.

А потом Джой неуверенно сказала:

– Привет, Хэл. Надеюсь, не отвлекаю тебя?

– Нет, вовсе нет. Я всего лишь собираюсь в магазин за продуктами.

Хэл хорошо знал: хочешь, чтобы тебе поверили, – скажи или правду, или что-то около того.

– Готовишься к Хэллоуину?

– Все верно, – рассмеялся он.

Джой рассмеялась в ответ, но неловко.

– Значит, завтра вечером ты, наверное, будешь занят?

– Не знаю. А что? – медленно, исподлобья он обвел кухню взглядом. Маленькая мошка потихоньку садилась на его паутину. Этот вопрос был то, что надо.

– Да так, ерунда.

– Ну все-таки? Как у тебя дела? – он смягчил тон. – Говори, мне правда интересно.

Джой замялась, прежде чем продолжить, и уже тогда Хэл понял, что победил.

– Я хотела сходить завтра в кино. На Хэллоуин. – Она запнулась. – Но подружки или разъехались, или отмечают на вечеринках, куда я не приглашена.

– Не люблю хэллоуинские вечеринки, – сказал Хэл и снова не солгал.

– Правда? – немного ободрилась Джой.

– Именно. Завтра планирую быть дома и скучать весь вечер один. – Выдержав недолгую паузу, он мягко продолжил: – Если только ты меня не спасешь.

* * *

Конни плохо помнила, как сдержалась, чтобы не выбежать прочь из комнаты и прочь из пансиона. Сдержалась, чтобы не убраться вон отсюда как можно дальше.

Беги от него.

Она спокойно шла вслед за медсестрой, которая взялась проводить ее до выхода. С Гвенет Оуэн Конни попрощалась сухо и холодно. Она владела собой безупречно, разве что лицо превратилось в каменную маску без малейшей эмоции. Конни только спросила, может ли Гвенет подсказать адрес Хэла. Та покачала головой.

– Я не вправе сообщать тебе, где находится логово зверя, дорогая. Вижу, сейчас ты поражена тем, что узнала, и можешь наделать много глупостей.

– Если вы думаете, что я вам поверила... – начала было Конни.

Но Гвенет Оуэн усмехнулась и быстро назвала несколько имен, пока медсестра шла от двери.

– Почитай про них. Ваше поколение так любит пропадать в интернете. Наверняка там все есть. Но вряд ли их тела нашли; они до сих пор значатся пропавшими без вести, потому что Хэл умеет прятать улики. Я говорила, он с детства был себе на уме.

И она выразительно замолчала. Конни заломила брови. Ее охватили жгучая боль и внезапно поднявшаяся из самой груди злость.

– Может быть.

– Конни, дорогая, да, ты знаешь его, да, ты хотела сделать для него как лучше, но поверь. Я понимаю. – Она доверительно придвинулась в кресле. – Все, что в твоих силах, – спасти только себя.

Конни болезненно посмотрела в ее лицо: лицо сильного, волевого, не сломленного человека, пусть она и жила здесь, словно в заточении, куда сама себя определила. Пусть и пережила множество страшных жизненных событий. В ее глазах она не увидела понимания или жалости. Только бесконечное самообладание и холодный блеск.

– Я не знаю, что мне делать, – сказала Конни и стиснула руку в кулак. – Я люблю его.

Простых три слова переменили черты Гвенет. Она оторопела. Когда медсестра подошла к Конни и та поспешила вслед за ней, Гвенет Оуэн только сказала вслед – но громко:

– Нет, не вздумай!

Но Конни оставила это за спиной. Она услышала еще:

– Ты не можешь. Ты не смеешь!

И, подняв подбородок, прошла мимо рыжеволосой некрасивой девчонки по имени Джой, прятавшей мобильник в карман халата. Медсестра испепелила Джой взглядом: она должна была находиться при Гвенет во время посещения родственницы, а что в итоге? За Конни закрылись двери, она двинулась по длинному, светлому, тускло освещенному коридору, и в ушах все еще стоял голос Гвенет.

«Ты не можешь! Ты не смеешь!»

Но обе хорошо знали, что Конни поступит так, как посчитает нужным.

Оказавшись у стойки информации и забрав дубленку, Констанс напоказ начала что-то искать и рассыпалась в извинениях:

– Боже, простите, я... – она жалко улыбнулась. Медсестра осталась непроницаемо-холодна. – Мне очень неловко, но, похоже, я забыла сумку. Может быть, там, где я сидела. Да, точно, на спинке стула. Или возле него.

И она быстро подалась к двойным дверям, ведущим обратно, в коридор. Медсестра встала из-за стойки.

– Нет, погодите, вам туда нельзя. Время посещения закончилось.

– Но что же мне делать?

Конечно, Конни прекрасно знала что. Когда медсестра недовольно удалилась за чертовой сумкой, она скользнула за стойку. Эти ублюдки экономили на сотрудниках, полагаясь на камеры? Много ли нужно охраны и персонала, чтобы следить за немощными стариками? Конни знала: нет, немного, потому что, по сути, их и правда сбагривали сюда. И только за редким исключением некоторые из них, вроде Гвенет, сбежали в Акуэрт, чтобы из одной тюрьмы попасть в другую.

Она быстро нашла нужную литеру и действовала решительно, но хладнокровно. Сердце стучало, как отбойный молоток, но Конни была удивительно спокойна, когда отыскала нужную карточку: «Оуэн, Хэл». Разве что пальцы дрожали, и то не от страха, что ее поймают. Она не стала ничего разглядывать, читать и запоминать: сразу сняла на телефон все, что нужно, – первую страницу с адресом, контактным номером, электронной почтой и прочей информацией, которая была для нее бесценна. А затем, услышав шаги в коридоре, аккуратно убрала тонкую папку на место и вернулась на место перед стойкой, пялясь на экран телефона. Она не могла от переживаний разглядеть ни строчки перед глазами. В желудке лежал камень. Во рту пересохло. И когда медсестра всучила ей сумку, она, даже не застегнувшись, вышла вон, глотнула поглубже в грудь свежего, холодного воздуха и посмотрела назад только раз.

Но Гвенет Оуэн в длинных окнах общего зала уже не было.

* * *

Хэл поехал в супермаркет «Крогер» потому, что привык закупаться там, и потому, что его мать тоже закупалась там. Это было самое бюджетное место из всех, какое только можно было вообразить себе на все три городишки близ друг друга в штате Нью-Джерси. Огромный коричнево-бежевый фасад с двухскатной крышей и голубой овальной эмблемой в центре был ему очень хорошо знаком. Здесь он покупал все, что нужно, от угля и бензина галлонами до лекарств и продуктов. У него в кожаном бумажнике была дисконтная золотая карточка покупателя, заслужившего доверие тем, что многие годы он посещал эту сеть, в каком бы городе ни оказывался. Хэл мог бы водить экскурсии между лабиринтов торговых рядов и заполненных товаром полок, но сегодня ему было здесь не по себе, хотя обычно покупка продуктов здорово отвлекала его от проблем.

Фасад и лужайка близ «Крогера» были заставлены тыквами и хэллоуинскими украшениями. На парковке над крышами машин растянулись от одного фонаря до другого оранжево-черные флажки. «Крогер» тоже приготовился праздновать, а точнее, впаривать хэллоуинские товары своим покупателям. Мамочек, папочек, подростков и детишек, жаждущих уехать отсюда с длинными чеками за сладости и жуткие наряды, была тьма. Хэл вышел из «Плимута», проверил сигнализацию и, убрав брелок в карман замшевой куртки, широким, вальяжным шагом прошел к двойным автоматическим дверям. Его кредо по жизни было простым: как бы плохо тебе ни было, никогда не показывай этого.

Он хорошо знал: людям плевать, что у тебя на душе. Он не понимал, кому может доверять, а кому нет. Сказать честно, у него не было близких людей, кроме разве что старого друга из штата Мэн, друга детства из тех редких счастливых дней, когда вместе они отдыхали в одном лагере – но тот крепко погряз в проблемах с больной пожилой бабушкой, и Хэл не хотел грузить его еще и своими бедами.

Хэл Оуэн никогда ни с кем не ссорился, или, вернее, никто никогда не ссорился с ним. Если кто-то подлизывался к нему и набивался в приятели, он держал вежливую дистанцию. Он никому не верил, и точка. Если кто-то с работы звал его посмотреть бейсбол в спорт-баре или выпить пива, он говорил: «Прости, друг, но сегодня никак», – и придумывал очень правдоподобную отговорку. Со стороны казалось, что у Хэла насыщенная социальная жизнь, но, пожалуй, долгие годы он чувствовал именно одиночество.

Чувство это усилилось с тех пор, как тот друг ушел в армию по контракту и пропал из поля зрения на несколько лет. Вернувшись оттуда, он замкнулся в себе и встреч не искал: Хэл был спокоен. Такое случается. Порой людям нужно время, чтобы прийти в норму. Но когда матушка уехала в Акуэрт, Хэлу стало совсем худо.

Он приходил в пустой дом и уходил из пустого дома. Сосущая, гложущая, неприятная тишина давила на уши, и он включал телевизор на всю ночь, чтобы просто слушать звуки человеческих голосов. Иногда он не говорил с людьми так долго, что молчание переставало его тяготить, и он с трудом возвращался к привычной маске доброжелательного, благополучного, общительного мужчины, прекрасного соседа, хорошего работника, ответственного жильца дома на Холлоу-драйв. Для чужаков и случайных знакомых он казался именно таким. Но каким он был на самом деле, не знал никто.

Ну или почти никто.

Хэл вошел в «Крогер» и без облегчения вздохнул, когда увидел торговый зал. У кассовых аппаратов стояли длинные очереди, многие тележки были уже разобраны, а те, что остались, хаотично стояли на специально отведенной парковке за блестящими металлическими поручнями. Хэл взял было одну, но затем подумал и поменял ее на простую корзинку. Они были не в ходу у обычных покупателей, но матушка всегда учила: «Тележки придумали для простофиль и транжир. Когда берешь тележку, рука так и тянется положить туда что-нибудь лишнее и занять пустое место. С корзинкой этого не случится. Ты устанешь таскать всю эту тяжесть через столько торговых рядов и в конце концов не возьмешь больше, чем сможешь унести. Помни это, мой милый. Заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами».

Он поднял легкую корзинку и прошел через турникет, вдруг подумав: а Конни тогда, в магазине, взяла тележку. Большую, пластиковую, черную тележку. Туда она свалила всякой всячины. У нее, может, и был список, но она ему не следовала, и на лице ее было такое застывшее, сосредоточенное выражение, с которым она разглядывала полки и островки со сладостями, что хотелось узнать: о чем она думает? Что хочет приготовить на праздник? Какие конфеты любит – может, тыквенные котелки или мармеладные тянучки?

«Прекрати это», – вяло приказал он себе и, полный убийственного безразличия, с надменным лицом двинулся вдоль стеллажей с бесконечными тыквами, черепами, скелетами и прочей праздничной атрибутикой. Со всех сторон доносились обрывки фраз людей, которые готовились к Хэллоуину. В Мысе Мэй почти никогда не случалось ничего жуткого, разве что иногда пропадали люди – ну да где они не пропадают... но на Хэллоуин все было ровно. Хэл даже сожалел, что это так и он ничего не может поделать со всеми этими уродами, восторженно хватавшими в свои тележки украшения для дома, краску для аквагрима, огромные упаковки с конфетами, мармеладом и печеньем, искусственную паутину и настоящие тыквы... Хэл шел мимо всего этого, только изредка останавливаясь у стеллажей с большими скидками. Он положил в свою корзинку пакетик лимонных леденцов. Затем – тыквенные печенья в виде котелков. Следом – конфеты с желейной начинкой в полосатых упаковках. Все это шло по скидке: Хэл не намерен был тратиться на этот Хэллоуин, как и на все предыдущие, но знал: когда дети пойдут по домам, он должен что-то положить в их мешки, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Вдруг возле полки с жуткими масками из популярных фильмов ужасов Хэл услышал тихий плач, скорее даже поскуливание, и осторожно выглянул из своего ряда в этот. Он был высоким и многое замечал в толпе. Он не был охвачен лихорадочной подготовкой к празднику и видел много того, чего не замечали – или предпочитали делать вид, что не замечают, – другие покупатели. Какой-то мальчик лет трех, беленький, худенький, с очень красным от слез лицом и раздувшимся из правой ноздри сопливым пузырем, с губами, слипшимися от плача, жмурился и рыдал возле масок из фильмов ужасов, присев на корточки. Возле него было множество женщин и мужчин, и они разглядывали что-то свое или сверялись со списками, но никто не обращал внимания на ребенка. Возможно, каждый из них думал, что он пришел с кем-то другим, и родители находятся рядом. А возможно, и нет. Кто их знает.

Хэл взял большую пачку шоколадного хвороста «Ле Финесс» и сделал вид, что пристально изучает состав, но сам нет-нет да смотрел за мальцом. Взрослые сменялись, укатывали свои тележки, одни приходили на смену другим. Прошло пять минут. Затем десять. Плач становился все тише и отчаяннее, но к мальчику никто не подходил.

Тогда Хэл поискал взглядом сотрудников, но нигде не увидел их бежевых жилетов. Отложив хворост в сторону, он поправил темные очки на переносице и неторопливо подошел к ребенку, а затем присел возле него на корточки.

– Эй, приятель, – начал он вполне дружелюбно и даже улыбнулся. – Что за дела? Как ты, а? Где твои родители?

Но мальчик разрыдался сильнее. Может, напугался его улыбки или того, что к нему подошел незнакомец? Хэл растерялся. С детьми он почти никогда не имел дела и обращаться не умел. Он заозирался и заметил женщину в зеленом пальто и в кудрях, она пристально наблюдала за ними. Хэл выпрямился и доброжелательно начал:

– Мэм, простите, это не ваш сын? Похоже, он потерялся или...

Но та только отвернулась и, не оборачиваясь, укатила забитую тележку. У нее было полно других дел. Хэл кисло хмыкнул.

– Ну конечно, – сказал он ей вслед. – Кругом много добрых самаритян.

Хэл вынул из кармана носовой хлопковый платок с вышитыми инициалами, взял мальчонку за плечо и властно, но не прилагая никакого усилия, развернул его к себе.

– Ладно, парень, прекращай, – строго сказал он и протянул платок. – Вытри глаза и щеки и пойдем к кассам, твоя мама наверняка тебя уже ищет.

Но тот только пуще ударился в рев. Что за черт! Хэл мучительно вздохнул и потер переносицу, сняв очки и убрав их в нагрудный карман куртки. Чем дольше он слушал, как плачет мальчишка, тем сильнее раскалывалась его голова, и он не знал почему, но к горлу тоже подкатывал комок, будто хотелось расплакаться почти так же горько. Скривив губы и ненавидя себя за то, что он совершенно не знает, что делать, Хэл мягко привлек к себе ребенка и сам вытер ему лицо платком.

– Хорошо, хорошо, парень, плачь сколько влезет, – произнес он и огляделся. – Погоди. Поди-ка сюда.

Хэл поставил на пол свою корзинку и отодвинул ее ногой к стене, взяв мальчика на руки. Тот ужасно устал рыдать и только странно всхлипнул, а потом почти сразу стих, оказавшись своим лицом на уровне лица Хэла Оуэна, и взглянул блестящими серыми глазами в его, такие же блестящие, только льдисто-голубые – печальные, взрослые, усталые.

– Гляди, как здесь высоко, – сказал Хэл, и мальчик с любопытством взглянул вниз. – Да-а-а. Готов поспорить, мать или отец тебя так не поднимали, почти под самый потолок, м? А гляди, что мы можем сделать. Оп-ля!

И он прямо с полки, дурачась, смахнул ему на макушку шляпу волшебника в звездах. Мальчишка всхлипнул и неуверенно, тихо рассмеялся сквозь слезы. Он поднял шляпу с головы маленькой пухлой ручкой и уронил ее на пол, сбросив с головы, но Хэл, не растерявшись, вновь проделал тот же трюк с уже другой шляпой и расхохотался. Мальчонка не устоял, шмыгнул носом и тоже рассмеялся.

Повеселившись вдоволь и от души, оба остались весьма довольны тем, что натворили. Люди шли мимо них, и некоторые улыбались: верно, думали, что это отец так мило занимается с сыном. Хэл, убрав шляпы обратно на полку, взял мальчишку удобнее и усадил его на сгиб руки. Тот мигом обхватил его плечо и шею маленькими ладошками, все еще с интересом разглядывая пол и верхние полки, до которых прежде никогда не мог достать. Хэл внимательно посмотрел на своего нового знакомца, такого же белокурого, как он сам, и серьезно сказал:

– Думаю, тебе не помешало бы немного попить и умыться, друг, а потом мы все же найдем твоих родителей, о’кей?

* * *

Хэл Оуэн, тридцати четырех лет, житель округа Кэмден, повесив свою корзинку со сладостями на сгиб локтя, взял с полки бутылку воды. Он был в огромном отделе детского питания и напитков, который всегда обходил стороной, потому что не имел с детьми ничего общего до этого дня. Мальчик по-прежнему молчал, но на курточке у него была нашивка – Бен. Когда Хэл спросил, так ли его зовут, он смутился, спрятав лицо у Хэла на плече. Тот пытался расспросить, где Бен в последний раз видел своих маму или папу, и с кем он сюда приехал, и помнит ли он номер машины, или, может, они прибыли на автобусе... но мальчик молчал и только очаровательно качал головой, то ли смущаясь, то ли правда ничего не зная. Ему было три или, может, четыре года – Хэл не разбирался в таких вещах. Но открыл ему воду, открутил крышку и дал попить, подержав ладонь у подбородка, чтоб мальчишка не облился, когда жадно обхватил горлышко губами. А потом Хэл набрал еще немного воды в эту же ладонь и умыл заплаканное лицо. Бен приободрился.

Хэл растерянно бродил по торговому залу. Он обратился к сотруднице; она, совсем еще молоденькая девушка, смерив Хэла взглядом, хихикнула и отправила его на стойку информации, где есть сотрудник с микрофоном. Там, сказала она, мальчика и объявят потерянным.

– А если его не найдут родители? – задумчиво спросил Хэл.

Девушка пожала плечами и вернулась к своей работе.

Бен печально понурился и прилег Хэлу на плечо. Но, когда они проходили мимо стеллажа с красивыми праздничными тыквами, наполненными сладостями, он повеселел и сказал, очень громко и радостно:

– Хэловин.

Хэл остановился, удивленно покосившись на Бена. Бен до того не сказал ему ни слова, только плакал или смеялся – и все, а теперь вот – нате.

– Тебе это нравится? – Хэл улыбнулся. Улыбнулся и Бен.

– Хэловин, – повторил он и скромно опустил глаза, обрамленные густыми ресницами.

Хэл хмыкнул, удобнее усадив его на локте.

– О’кей, друг, я понял. Кстати, у тебя уже есть хэллоуинский костюм?

Бен робко покачал головой. Хэл задумался.

– Не уверен, может, мама приготовила его для тебя... но гляди-ка, мы можем купить эту тыкву. Тебе больше нравятся леденцы или шоколадки?

– Шоколадки.

– Мне тоже, – сознался Хэл и взял с полки большую пластиковую тыкву, наполненную сладостями. – Подержишь это немного, пока мы не придем на кассу? Да?

Он успел сказать о ребенке на стойке, заплатить за свои покупки и за тыкву, а также подойти к охраннику, когда кто-то налетел на него сбоку. Хэл совсем не удивился, увидев молоденькую, усталую, бледную женщину со светлой короткой стрижкой, в клетчатой рубашке.

– Бенни, боже! – она расплакалась. – Куда ты пропал, куда ты... я чуть с ума не сошла!

Бен пугливо обнял маму за шею, и Хэл спустил его с рук, улыбаясь. Затем потрепал мальчика по плечу.

– Мама просто очень рада тому, что нашла тебя, – самым мягким тоном, на который был способен, сказал он и подмигнул. – Но, вообще-то, ничего страшного не случилось, верно? Ты просто немного показал мне «Крогер», вот и все.

– Да, – тихо прошептал Бен.

– У вас все в порядке, мэм? – подошел охранник, и Хэл едва не закатил глаза.

Стоило найтись родителю, и персонал явился на помощь, как по взмаху волшебной палочки.

– Да, да, – она подняла увлажнившийся взгляд на Хэла и улыбнулась. – Спасибо вам. Я просто... понимаете, буквально на секунду отвлеклась, думала, он идет за мной – он и шел, но, наверное, решил посмотреть на игрушки.

– Я нашел его у стеллажа с масками, – примирительно сказал Хэл.

Уже немолодой темнокожий охранник устало перевел взгляд с него на женщину.

– Так что, у вас все под контролем?

– Да, никаких проблем! – она коснулась предплечья Хэла, и он вздрогнул.

Первым желанием было – отодвинуться от нее.

– Я ужасно вам благодарна. Честное слово, услышала, что вы держите его возле кассы, и... чем я вам обязана?

– Ничем, – Хэл развел руками. – Так поступить вполне нормально, это обычное дело.

– Это не обычное дело, – она несогласно покачала головой. – Я знаю, что не все люди сделали бы то же самое.

– Все порядочные люди – сделали бы, – сказал Хэл и был уверен, что не солгал ни на самую малость.

Ведь он и правда так думал.

Он простился с Тиной и Беном уже на выходе. Она долго уговаривала его выпить кофе – «Я угощаю, и Бен, конечно, тоже!» – но Хэл вежливо отказался. Он сослался на то, что дома его ждут, и мило пожал Бену руку на прощание.

– Ну хотя бы имя ваше я узнать могу, – в сердцах сказал Тина на автопарковке. – Пожалуйста. Я пойду в церковь на службу и помолюсь за вас. Если уж на кофе вы не польститесь.

Хэл рассмеялся. Ветер трепал ее светлые пряди, ерошил золотистые волосы на макушке Бена. Хэл задумчиво посмотрел на них и подумал, что этот мальчишка растет совсем не так, как рос он. Он плохо помнил свое детство не потому, что не мог запомнить, а потому, что не хотел вспоминать.

«Иногда я тоже хочу семью», – вдруг подумал Хэл, глядя на них, и с болезненной тоской вспомнил Конни.

Были такие моменты, когда он не мог лгать о себе, как бы необходимо это ни было. И он подумал, что не случится ничего страшного, если он скажет этим симпатичным людям свое имя. Он видел: это были не его клиенты, а люди из совершенно другой, недоступной ему самому, теплой и тихой жизни. И, быть может, у Бена как раз есть будущее.

– Хэл Оуэн.

– Вы католик, Хэл?

– Да. – Он машинально нащупал под рубашкой крест, который дала ему Конни, и вынул его.

Крест повис на цепочке, и Хэл бормотнул:

– И даже исповедуюсь дважды в месяц.

– Вы наверняка не проводите в кабинке слишком много времени, – тепло сказала Тина.

Хэл печально улыбнулся.

– Всем нам есть что сказать о грехах наших, – ровно ответил он. – И у всех они одинаково тягостны. Я так думаю.

– У вас добрые глаза и доброе сердце. Если нужна будет какая-то помощь, я живу возле стрелки, – и она указала в сторону железнодорожных путей. – Тина Чепмен. Я перед вами в долгу.

– Ладно. – Хэл отступил к «Плимуту». Ему было трудно признать это, но он не хотел уходить и оставаться один прямо сейчас. – Ладно. Пока, Бен. Пока, Тина. Бен, не убегай больше от мамы.

Он развернулся и пошел к машине. В руке он держал пакет из «Крогера», другой нащупал брелок с ключами. Он не слышал, что Бен сказал ему вслед, весело помахав свободной рукой (в другой он держал тыкву с лакомствами), потому что не обернулся и постарался забыть эту встречу. Уж слишком она была хороша для него.

– Хэловин, – сказал Бен и повторил: – Хэловин.

* * *

На часах было семь, когда Конни совершенно убитой вернулась в Смирну. Сердце колотилось у нее в горле. Она держала на руках адрес, принадлежавший ее бабушке Терезе, и знала, что Хэл солгал, потому что жил в другом городе. В Мысе Мэй.

Мыс Мэй. Конни вспомнила. Да, точно, это же там открыли луна-парк. Она была так близко от дома Хэла, и он ей об этом не сказал! Он всегда держал дистанцию рядом с ней, хотя, казалось бы, очень хотел ее сократить.

Что ему мешало? Прежде Конни не понимала, теперь знала все. Прежде чем поехать домой из Акуэрта, она просидела с четверть часа в машине, просто так, устало глядя в никуда, в туманную рощу перед собой, и думая о том, что же ей делать дальше.

Конни обещала себе дотерпеть до Смирны. Сев в кафе «Молли», том самом, где она впервые договорилась о встрече с Хэлом, Конни взяла содовой и потянула ее через соломинку. Желудок обожгло, точно она проглотила кусок льда. Покатав содовую на языке, Конни сделала еще глоток и наконец открыла в телефоне браузер.

Она помнила имена, названные Гвенет, так четко, точно та выжгла их у Конни под кожей. От пронзительной боли, из душевной ставшей физической, у нее заломило пальцы.

Она набрала имя: Ребекка Мур. И нажала на поиск.

Ребекка Мур двадцати двух лет пропала в Нью-Порте, штат Джорджия, двадцатого февраля две тысячи семнадцатого года. Темноволосая, с каре, улыбчивая девушка смотрела на Конни со снимка. Она до сих пор числилась пропавшей без вести. Но теперь Констанс знала, что с ней случилось.

– Он внес ее по частям, – сказала Гвенет. – Отдельно голова, отдельно – тело. Вся эта одежда, как у шлюхи, с отвратительной короткой юбочкой, была в крови. Хэл спустил ее в подвал, конечно же. Куда еще?

Следующее имя – Рейчел Торренс, тридцать лет. Пропала второго сентября две тысячи пятнадцатого года. Со снимка смотрела обворожительная блондинка в костюме-двойке. Работала адвокатом, была дважды замужем. Об исчезновении заявила сестра...

Элизабет МакМиллан. Мыс Мэй. Прошлый год. Пропала в собственный день рождения. Вышла из дома и больше не вернулась.

– Хэл долго пробыл с ней внизу, – покачала головой Гвенет. Она говорила тихо и быстро, хотя знала, что бормотание ее, бедной старухи, здесь никого не интересовало, кроме Конни. – Она зашла к нам сама. Я накормила ее обедом. Затем он увел ее в подвал. Я услышала только стук, но криков не было. Он расчленил ее и сунул в чемодан. Не знаю, почему не растворил в кислоте: некоторые тела он прятал, как хищники прячут добычу про запас.

Конни затошнило. Она отпила еще содовой, но тошнота не прошла, стало только хуже. В голове было мутно, в груди нарывала острая боль.

Сара Данн. Патрисия Уитакер, а также ее отец и мать. Клэр Морган. Тара Рэдфилд. Нина Данмор. Линдсей Льюис. Конни все-таки не упомнила всех имен. Дрожащими пальцами закрыв браузер и сайт с подшивками местных газет, она вжалась в угол красного кожаного диванчика. Тело охватил такой холод, что она хотела погрузиться в горячую ванну и не вылезать оттуда. А потом лечь под одеяло и уснуть и не просыпаться – совсем, потому что так страшно ей не было никогда.

И она не знала, что делать.

Завтра будет Хэллоуин, и он придет к ним в дом. Гвенет была уверена в этом, потому что Хэл никогда ничего не делал просто так – если он наводил контакт с человеком близ Хэллоуина, значит, этот человек уже не жилец.

«Он убьет меня? – подумала она и в ступоре замерла. – Или Гвенет ошиблась и завтра Хэл навестит кого-то другого? А если и так, он выйдет на охоту все равно, и кто-то пострадает. Боже, что мне делать...»

Она прижалась виском к стене, почти машинально улавливая слова ретропесни, звучавшей из старомодных колонок, обшитых красным шпоном:

Она даже не знает, где он живет. Хэл написал подставной адрес. Но если она заявит в полицию, они, наверное, разберутся, что к чему. Конни спрятала лицо в ладонях и сжалась, словно пытаясь исчезнуть. Как она на него заявит? Она навсегда потеряет его. Майкл Бублеˊ бархатно пел:

Так поехать в полицию? Его арестуют, и это будет единственно правильным выбором. Но что после? Вдруг Гвенет оболгала сына? Вдруг Хэл ни в чем не виновен? Она могла все выдумать. То, что она творила с ним, пока он был ребенком, и позже... Может, она настолько ненавидит Хэла, что желает упечь его за решетку в наказание за то, что он родился от насильника? Конни молча затрясла головой, из глаз потекли слезы. Никогда прежде она не чувствовала себя такой разбитой, даже когда умерла мама. Здесь была не смерть: здесь было другое, не менее ужасное. Нет, она не пошла бы к копам ни за что, не разобравшись во всем досконально. Тогда как быть? Попросить ребят съехать? На всякий случай отменить вечеринку? Кому ей верить – своим чувствам к Хэлу или его матери, от которой у Конни бежал холодок по коже?

Да, это единственный выход. Нужно все отменить, нужно выгнать их. И кто знает, быть может, ей удастся предотвратить трагедию, если Гвенет Оуэн не солгала. А там, когда Хэл придет... если он придет – она признается, что была у его матери. Вместе они попытаются во всем разобраться. В конечном счете что есть у Конни на руках? Слова старухи, которую она видела впервые в жизни, и страшный рассказ о том, как она истязала собственного ненавистного сына. Конни отняла руки от лица и утерла мокрые глаза салфеткой из металлической квадратной подставки. Даже если Хэл придет к ней в дом, они останутся наедине – никого не будет, никто не пострадает. Если все это правда и он решит убить ее...

Конни вспомнила фотоснимки всех пропавших женщин.

– Он насиловал их перед смертью, потому что возбуждался от удушья, – сказала Гвенет. – Боже, что он творил. Они были для него не людьми, а куском мяса. Даже его отец не был так жесток.

Что бы ни случилось, Конни знала одно: она не сбежит. Она сомневалась в своем решении и страшилась его. Попыталась припомнить, положила ли в свой чемодан газовый баллончик или оставила его в общежитии, – хотя понимала, это смешно, что она сделает с баллончиком против Хэла, если бы он взаправду оказался убийцей? Как бы там ни было, она должна поговорить с Хэлом, ведь другого выхода нет. Она не может потерять еще и его.

Сначала мать.

Потом бабушку.

Затем – отца.

– Только не Хэл, – прошептала Конни и скривила лицо, стараясь не расплакаться. – Боже, ну пожалуйста. Пусть старуха сошла с ума. Пусть она правда сойдет...

Она была так одинока, что ее разрывало на части. Друзьям она не верила, семья ее предала. И если бросил бы еще Хэл, она не стала бы держаться ни за что на этом свете.

* * *

Путь домой занял много времени, она вернулась после одиннадцати, разбитая и усталая. Она не помнила, где бродила, оставив машину за поворотом на соседней улице, но стоило положить ключи на полочку, как Стейси-Энн закричала с порога, не успела Конни толком войти:

– Стоп-стоп-стоп, закрой глаза!

– Стейси, – голос Конни был сух и бесцветен. Она даже не хотела притворяться. – Честное слово, нет настроения...

– Ладно, мисс злюка, это меня мало волнует, – отрезала подруга и набросила на глаза Конни тонкую полоску шарфика. Кажется, шарфик принадлежал Оливии. – Ну-ка заткнись и иди за мной.

Конни не хотела обижать ее. Проглотив еще и это, она побрела следом за Стейси и почти сразу учуяла запах алкоголя.

– Вы что, пили? – хмуро спросила она.

Стейси хихикнула:

– Самую малость. А ты думала, у нас тут шахматный клуб?

Судя по шумным голосам в гостиной, это была далеко не малость. Наконец Стейси остановилась и развязала Конни глаза:

– Ну что, детка, та-дам!

Конни окинула взглядом дом и похолодела. Он и так выглядел неважно, но теперь, неряшливо украшенный к Хэллоуину, был словно обезображен. Она посмотрела на лестницу, на которой стояло несколько пустых пивных бутылок, и на телевизор, опутанный проводами: к нему Карл подключил приставку. Он и Чед сидели на матрасе от дивана, брошенном прямо на пол, и Конни вскипела. Диван казался осиротелой коробкой из фанеры и деревяшек, обтянутой тонкой красной тканью. В комнате витал запах дешевого алкоголя. На кухне выстроилась батарея бутылок из-под джина и пива. В некрасиво развешанных, испачканных черной краской тыквах и черепах, повисших над дверным проемом, Конни узнала старые бабушкины украшения. В куклах, из которых сделали висельников и украсили ими потолок над лестницей, – свои детские игрушки.

Это было уже слишком. Особенно слишком для этого длинного, ужасно тяжелого дня. Конни не поняла, как так вышло, но устало села на лестничную ступеньку и расплакалась.

Она не помнила, как Стейси, закатив глаза, ушла в гостиную, а к ней в темный коридор спустилась Оливия и обняла за плечи. Конни казалось, она уже не чувствует ничьих прикосновений.

– Парни и Стейси с Сондрой это придумали. Другие ребята тоже подключились. Мы с Милли пытались как-то это прекратить... – виновато сказала она. – Ну, они подумали, что будет прикольно.

– Да, – сглотнув горькие, злые слезы, сказала Конни, подняв голову на фарфорового Арлекина с лицом, грубо размалеванным черной краской. Его мама подарила бабушке на Рождество, последнее в своей жизни. – Прикольно вышло.

Оливия сочувственно замолчала.

– Где Тейлор? – только и спросила Конни.

– Поехал за выпивкой.

– Им мало этой? – Конни резко простерла руку в сторону и задела пивную бутылку на ступеньке. Та, грохнувшись набок, покатилась вниз. В гостиной все сначала смолкли, потом раздался взрыв хохота. – Какого черта, Ливи?! Меня не было меньше одного дня!

– Да мы не знали, что ты так взбесишься... – она пыталась оправдать их, но не себя. Конни знала: она как раз ничего не делала, но всегда за всех вступалась, и вдруг это начало очень злить. – В смысле, да, они перегнули палку, но мы все исправим завтра, после вечеринки.

Конни с болью осмотрелась кругом. То, каким она помнила бабушкин дом на праздник, растаяло, словно призрак. Она прозрела.

Конни вернулась сюда за воспоминаниями, а теперь их изгадили, и она совсем не знала, что делать дальше. Все так навалилось, что она резко встала и выбежала в ночной дворик, хотя Оливия жалобно крикнула ей вслед. Конни вся дрожала.

Зачем она позвала их сюда? Почему пустила все на самотек? Боже, зачем она с ними связалась?! Как могла вообще быть такой слепой?

Первое желание сказать им всем, что вечеринки не будет, сменилось жгучей жаждой не говорить совсем ничего. Она посмотрела на бабушкины гортензии и шмыгнула носом. Кто-то из них все же задавил их своей тачкой. Конни наклонилась к изломанному, смятому кусту, присев возле него на корточки. Она вспомнила, как бабушка корпела над этими цветами и гнула спину, чтобы выходить их после каждой зимы. Их было так трудно растить.

И так легко уничтожить.

– Эй, – позвали ее со спины, и она вздрогнула. – Это Карл. Он ездил в магазин и случайно на них наехал. Хочешь, купим новые?

Конни обернулась. Посмотрела на Милли, сидевшую на террасе в самом углу, в плетеном кресле, спрятанном в тени. И покачала головой.

– Такие уже не купишь, – сказала она.

Милли пожала плечами, лениво выпустив дым от сигареты. Ее яркий огонек горел в тонких пальцах.

– Куришь?

– Нет.

– Жалко. А выпьешь?

– Нет.

– Тоже зря. Ты вся зажатая, будто палку проглотила.

Конни поднялась на террасу и устало села в кресло напротив, обмякнув в нем и положив запястья на плетеные ручки. Она смотрела на девушку, которую возненавидела больше всего за то, что Хэл взял ее, а Конни отверг. Если думать об этом часто, сердце сжималось в узел. Так страшно Конни ревновала впервые. В голове промелькнуло: Гвенет Оуэн лгунья. Хэл переспал с Милли, и вот она – жива и невредима. Хотя бы немного, но вдруг это успокоило Конни. Может, старуха действительно сошла с ума?

А кто вообще привез сюда сестер Кэрриган? Чед? Ну да, Чед. Она потерла лоб рукой и вздохнула.

– Что-то ты бледная, – заметила Милли. – Точно не будешь пить? Я смешаю коктейль.

– Нет, не хочу.

– Потому что ты вся из себя такая положительная? – Милли холодно улыбнулась.

«А ведь я ей тоже не нравлюсь», – вдруг поняла Конни.

– Нет. Просто сегодня явно не тот день.

– А какой это – тот или не тот? Я не понимаю. – Милли затянулась, затем мягко выпустила дым между полных губ. – Мы приехали сюда отдохнуть и развлечься, а ты все время ходишь с кислым лицом. В чем дело?

– Да ни в чем. – Конни запнулась. Помолчала, помяв пальцы. – Знаешь, у меня есть проблема, и я не знаю, как поступить.

– Какого рода проблема?

– Личного. – Она помедлила. – Что-то из разряда – боюсь вмешаться и сделать только хуже.

– Тогда не вмешивайся. Это мой принцип.

– А если не вмешаюсь и случится что-то плохое?

Милли скептично вздернула бровь.

– Типа чего? Что за загадки в духе «Пилы», м? Как бы там ни было, я никогда не делаю того, в чем не уверена.

– Но если это приведет к плохим последствиям для других? – очень тихо спросила Конни.

– Да и к черту, – хмыкнула Милли. – Если со мной все будет в порядке, пальцем не шевельну. У меня нет синдрома спасателя, как у некоторых.

– Но случаются такие ситуации, когда нельзя бездействовать. Нельзя оставаться в стороне.

– Наверное. Но ты в любом случае можешь просто отвернуться и сделать вид, что ничего не видела и не слышала. – Милли рассмеялась. – Поверь, это здорово облегчает жизнь. Тебе не помешало бы немножко расслабиться.

– Возможно.

– Есть три варианта для того, чтобы сделать это. Со мной это всегда работает, – улыбнулась Милли. – Алкоголь. Отвязная вечеринка. Секс. Если хочешь знать мое мнение, Конни, с этим твоим блондином секс был крышесносным. Вот прямо как ранил, так и исцелил, если понимаешь, о чем я.

Конни словно ударили по голове. Милли улыбнулась шире. Конни осоловело смотрела на ее голые длинные ноги и не могла не думать о том, что в тот день Хэл пристроился между них. Конни смотрела на измятые под колесами гортензии и дом, заваленный вещами своих друзей. На старые бабушкины украшения, которые показались недостаточно жуткими людям, которых она впустила к себе на порог. Она думала, а знает ли даже близких друзей так хорошо, как хотела бы?

Конни откинула затылок на спинку кресла и пробормотала:

– Может, ты и права. Может, мне и правда нужно на все забить, и я слишком много беспокоюсь.

– Это звучит уже лучше, – рассмеялась Милли, но Конни возразила:

– Нет. Это звучит пугающе.

* * *

Интересно, успею я все рассказать? Надеюсь, да. Потому что у меня немного времени.

У меня всегда мало времени, особенно перед Хэллоуином. Я приготовил все необходимое к завтрашнему дню и теперь, приняв душ, лег в постель. Мне не хочется спать, но я должен.

Меня зовут Хэл Оуэн. Мне тридцать четыре года.

Я живу в Нью-Джерси, округе Кэмден, в маленьком городе Мыс Мэй. Нью-Джерси всегда был в тени огромного Нью-Йорка: там я появляюсь только по работе. Я работаю междугородним курьером и иногда езжу в Нью-Йорк на электричке, потому что там мой головной офис.

Я зарабатываю очень неплохо и мало трачу. Еще у меня осталось кое-какое наследство от матери. Это приличная сумма. Когда она умрет – надеюсь, не так скоро, как запланировала, – останутся эти деньги, но они мне не нужны, потому что я живу совсем один и не трачу много.

Матушка всегда учила меня бережливости. Она говорила: «Заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами».

За эту неделю до Хэллоуина я взглянул на многие вещи, в которые верил долгие годы, совсем другими глазами. Честно говоря, мне это не понравилось. Я люблю жить определенным образом.

Сколько себя помню, хожу только в одну церковь. Закупаюсь в «Крогере». Встаю по утрам в шесть и бегаю ровно час. Потом выпиваю чашечку кофе у старой миссис Кэролл, и мы с ней недолго беседуем о политике, погоде и ценах на продукты. Это то, что интересует ее, не меня.

В своей жизни я любил только Хейли, но она позвала меня на тот маяк и сломала мне жизнь. Иногда люди делают такие вещи с другими людьми, и за это они платят.

Теперь я полюбил Конни, и это ужасно больно.

Я никому не доверяю и никого к себе не подпускаю, кроме разве что мамы. Но мама сбежала от меня в дом престарелых в Акуэрте и травит себя лекарствами. Одним серьезным обезболивающим и противовоспалительным средством, которое нельзя принимать постоянно в высокой дозировке. Я знаю, что они дают ей больше четырех тысяч миллиграммов в сутки, и оно действует на мою старуху-мать как яд. Я знаю, кто дает ей этот яд. Я знаю это и не оставлю просто так.

Иногда, если я забываю, зачем живу и делаю то, что делаю, повторяю себе эти слова. Все, что знаю про себя, от и до.

В младенчестве я убил родного брата. Я удушил его пуповиной в утробе и появился на свет, а он – он нет, он родился мертвым. Второе имя мне дали в честь него. Я ненавижу его, потому что он сломал мне жизнь.

Мой отец был страшным человеком. Только однажды мама рассказала мне о нем. Он творил с ней ужасные вещи. Я родился не просто во грехе. Я родился ублюдком и, честно говоря, считаю, что лучше бы это Ловэл задушил меня в утробе, а не наоборот. Я устал жить так, как живу, а иначе не могу. Как и мама, думаю, что генетически я предрасположен к жестокости и насилию. Я много читал о серийных убийцах и психопатах и считаю, что наследственность играет весьма большую роль. Мама говорила, что я грешен и мой грех не замолить в церкви. Я только зря исповедуюсь, потому что за каждый совершенный мной грех гореть в геенне огненной. Самый страшный уже невозможно простить: еще будучи младенцем, я совершил братоубийство, ну да это вы знаете, потому неважно, что я совершил бы дальше и как бы каялся. Все бесполезно. Меня ждет страшный исход.

Проблема в том, что это пугало меня только первые семнадцать лет. Затем мне стало все равно.

Я лежу в постели совсем без одежды. Лунный свет в окошке серебрит мое тело. Я держу в руке крест, который подарила Конни, и не знаю, что мне делать. Если Господь слышит меня, он подскажет, потому что я запутался. Всю жизнь я думал, что поступаю правильно, ведь все наши беды – от разнузданности. От того, что люди перестали быть достойными. Я убивал тех, кто был таким. И оставлял других, хороших и приятных.

Вся эта новая философия, сильные женщины, немужественные мужчины. Все это – и громкие слова, что ты можешь все, и все тебе дозволено, и всего добьешься, стоит только захотеть, – дерьмо собачье, которое показывают в рекламе прокладок по центральному телевидению.

Мир медленно сходит с ума, подменяет подлинные ценности ложными. Даже не так. Лживыми.

Молодых людей этим смущают, им нагло лгут. Пудрят мозги. Мне тридцать четыре, и я знаю, что один хороший электрик стоит двадцати политиков и что любая женщина прекрасна, когда беременна. Это святая истина. Потому что вы все в курсе, что такое добро и зло, что такое хорошо и плохо, если, конечно, у вас были хорошие родители и учителя, в общем, те, кто это мог пояснить. А если нет, что ж. Не завидую, если однажды наши пути пересекутся.

И мне не хотелось бы, чтобы завтра, на Хэллоуин, Конни оказалась на моем пути.

Боже, пусть она уйдет оттуда. Боже, пусть уйдет. Иначе я не смогу остановиться.

Глава шестнадцатая

Все выборы и их последствия

Утро тридцать первого октября было ясным и солнечным.

День, казалось, грядет прекрасный, ничто не предвещало дурной погоды или осадков, и небо простерлось над побережьем таким чистым и ярким, что даже не верилось, что по федеральному каналу в прогнозе по Нью-Джерси передавали шквалистый ветер и ливень после семи часов. В разных местах вдоль Атлантики и залива Делавэр – в Уэйне, Перт-Амброе, Пискатауэйе, Франклине, Клифтоне, Кирни, Смирне, Мысе Мэй и чертовой куче других городов и городишек – заканчивали последние приготовления к Хэллоуину. Дома были украшены тыквами, скелетами, паутиной, черными свечами и ведьминскими котлами, метлами и черепами. Оранжевый и черный цвета мелькали так часто, что просто стали частью городского пейзажа. Деревья, одетые в багрянец и золото, тяжелыми, нарядными кронами нависали над дорогами и улицами. В других местах, там, где листва уже облетела и обнажила темные сухие ветки, осень была не яркой и праздничной, а жуткой, по-настоящему хэллоуинской – эхом последней ночи позднего октября, когда должно случиться что-то по-настоящему плохое.

Разумеется, Хэллоуин был далеко не самым безопасным праздником из всех. Люди знали это и принимали меры предосторожности. Так, из-за участившихся случаев отравлений сладостями родительские комитеты выступили за то, чтобы давать детям конфеты только в заводских, магазинных, нераскрытых упаковках. В пирожных и печеньях, бывало, находили иглы, булавки и даже бритвенные лезвия. Любые не запечатанные сладости детям категорически запрещалось брать, тем более пробовать. Нет-нет да какой-нибудь психически нездоровый ублюдок выходил на Хэллоуин позабавиться, выпустить внутреннего зверя, подстеречь ту или иную парочку на темной улице, чтобы поглумиться. Случались другого рода происшествия, более серьезные, когда, пользуясь праздничной обстановкой, злоумышленники совершали дерзкие убийства, налеты и ограбления. Особенно часто это происходило на костюмированных вечеринках, где личности гостей были скрыты под масками.

Но многие семьи в Нью-Джерси, в десятках разных маленьких городов, знали, что Хэллоуин лучше праздновать не с размахом, а так – по-свойски провести его в кругу семьи и не искушать судьбу. Вот уже шестнадцатый год ни один канун Дня Всех Святых не проходил без страшных вестей с разных концов штата, и отовсюду твердили одно: Мистер Буги продолжает убивать.

А что полиция? Ни у них, ни у ФБР не было никаких зацепок, вдобавок в округе наверняка шастали хищники пострашнее: так они думали.

На Хэллоуин жертв убивали самыми разными способами; единственное, что объединяло все случаи, – маньяк орудовал в их домах и не щадил никого. Был только единственный за все годы раз, когда в страшном кровавом месиве выжил ребенок. Впрочем, маньяк выбирал компании от восемнадцати лет и старше, и один грамотный профайлер, приглашенный здешним полицейским управлением из Лос-Анджелеса, – мистер Олшейкер, за его плечами было расследование громких преступлений Калифорнийского Палача, которого прозвали в свое время также Мертвой Головой, – заявил, что убийца, очевидно, считает себя мессией, карающим тех, кто, на его взгляд, несет определенный греховный вес в своих поступках и деяниях. Манера убийств была своеобразной и отличалась изобретательностью, но хитроумные способы заканчивались там, где начинались следы применения самой грубой силы, какую можно вообразить.

Было очевидно, что маньяк входил в раж и зверел. Он был физически очень силен. Олшейкер составил его примерный психологический портрет: молодой, вероятнее всего, до тридцати лет. С глубокой сексуальной неудовлетворенностью. Пережил, вероятнее всего, тяжкое семейное насилие. Не социальный. Коэффициент интеллекта – средний. Плохо идет на контакт с людьми. Испытывает острые приступы гнева и параноидального психоза. Мистер Олшейкер еще не понимал, как сильно заблуждался: они имели дело с волком в овечьей шкуре, а искали бешеную собаку. У многих убитых были свернуты шеи. Его жертвами на Хэллоуин становились крупные, шумные компании или неблагополучные семьи. Мало кто из их родственников поднимал много шума. Собрать воедино все ниточки между полицейскими ведомствами было дьявольски сложно. Олшейкер признавал, что работал не дилетант.

Мистер Буги, очевидно, был простоват, если сравнивать его убийства с убийствами Мертвой Головы или головореза из Города Ангелов, Барона Субботы, который терроризировал Калифорнию в начале девяностых. Но Мистер Буги действительно знал, куда бить: между собой копы из Нью-Джерси прозвали его Чистильщиком. Они не всегда связывали отдельные случаи пропажи людей с его деятельностью, полагая, что он выходит на охоту только единожды в году. Они не знали, что все прочее время он заметал следы так тщательно, чтобы его просто не искали.

Бугименом же его прозвали с легкой руки репортеров. Они прицепились к Сесиль Уитакер, единственной выжившей в страшной резне в городе Ютака, и выпытали приметы маньяка, вломившегося в дом: высокий, огромный, со сверкающими белыми глазами. Очень страшный. Конечно, это нельзя было считать даже условным портретом, но немного художественной обработки и острого пера – и все ужасались жестокости ужасающего Мистера Буги, которого до сих пор не поймала полиция.

Год от года информация о нем то всплывала в газетах и Сети, то терялась. Она утратила свою пикантность, потому что Мистер Буги и сам не стремился привлечь к себе чужое внимание. Спустя пару-тройку лет интервью выжившей Сесиль потерялось в череде других событий. Мистер Буги убивал, но не ради того, чтобы снискать славу и быть изловленным, как это делали некоторые другие маньяки. Громкое имя и свирепая репутация не вскружили ему голову. Он действовал тихо и осторожно, не оставлял улик, не появлялся в поле зрения копов раньше, чем на Хэллоуин, менял территорию и никогда не орудовал в одних и тех же городах несколько лет кряду. Поймать его при таких условиях было почти невозможно. Люди в Смирне еще не встречались с ним, и никто не знал, что он придет в этом году.

Никто, кроме Конни Мун и Гвенет Оуэн.

* * *

Рано утром на Хэллоуин она проснулась у себя в комнате удивительно спокойной. Оливия спала на другой половинке кровати, закутавшись в одеяло. После того как уехал Ричи, не сказав ей ни слова, отрубил сотовую связь и не отвечал на сообщения, Ливи ощущала себя не в своей тарелке. Она знала, что Рич гулял от нее, но все равно тяжело переживала расставание.

Она действительно любила его, и тут нельзя было ничего поделать.

Конни подумала, уж не приложил ли Хэл руку к пропаже Ричи, и тут же поморщилась. Ну бред какой. Быть может, Рич уже оттягивается на другой вечеринке, или вернулся в кампус, или поехал к подружке, с которой изменял Оливии. Не во всех горестях этого мира виноват Хэл. С такой матерью Хэл мог быть совсем ни в чем не виноват.

Конни тихо встала, обулась в домашние туфли, завязала легкий бежевый халат поверх пижамы в тон и спустилась в гостиную. За ночь чувство гнева притупилось. Конни много переживала и много плакала и думала, что утром ей должно стать легче, – но не стало.

На диване спал Чед. На подушках, сваленных на пол, – Карл. Рядом с ними стояло несколько пустых пивных бутылок, а на журнальном столике – две полных. На экране телевизора горела синяя заставка: парни наверняка играли в приставку до утра и забыли вырубить ее. Конни снова окинула взглядом гостиную, варварски украшенную к празднику, и, устало потерев рукой лоб, прошла в кухню за таблеткой. Голова раскалывалась от боли.

Всю ночь Конни проплакала, уткнувшись лицом в подушку и сжавшись в клубок под одеялом. В груди ее будто пробили дыру, и боль из сердца распространялась по телу долгими, ноющими судорогами. Ломило руки и ноги, как при температуре. Гудела голова. Все, чего хотела бы Конни, – чтобы он был рядом, лег сзади и обнял ее. Он мог бы ничего не говорить и не объясняться. Он мог бы не просить прощения за то, что сотворил. Он был ей по-странному близок, он ее понимал. Да, он был красив, да, он очевидно понравился ей с первого взгляда, но она видела в нем кого-то удивительно близкого, почти что саму себя. За красотой этой крылось много неуверенности и боли. За внешней несокрушимостью – много потерь и ран, а еще одиночество. Его могли оклеветать. Все эти истории с пропавшими девушками Гвенет вполне могла вычитать в газетах и запомнить. Конни не верила больше никому. Ей ли не знать, на что способны порой люди в попытке уничтожить чужие жизни.

Не в силах уснуть, Конни решилась сделать то, чего не делала очень давно, – набрала номер отца просто так, но он, как всегда, не ответил. Тогда, наплакавшись вволю и обессилев, она уснула только под утро. Но теперь, проснувшись, вспомнила, что этим вечером увидит Хэла, и голова заныла еще сильнее. Как завести с ним этот странный разговор? Как обезопасить себя на случай, если Гвенет – думать об этом жутко – не солгала? В аптечке нужных таблеток не оказалось. Конни устало опустилась за стол и прислонила ладонь ко лбу.

– Уже не спится? – хрипловато спросили ее за спиной, и Конни, обернувшись, увидела Тейлора в спортивных серых штанах и майке с логотипом The Creator.

«Этого еще не хватало».

– Разболелась голова, – прохладно ответила она. – У тебя, случайно, не будет таблетки?

– Э-э-э, боюсь, что нет, – Тейлор с сочувствием развел руками. – Но могу спросить у Милли, она тоже рано встала и принимает душ.

– Не нужно, спасибо, – Конни не сумела сдержать ехидства в голосе. – Пожалуй, воздержусь и не буду беспокоить Милли. Раз уж она в душе.

«Надеюсь, она там утонет», – мрачно подумала Конни.

Тейлор запнулся и замолчал. Он прошел к холодильнику, открыл дверцу и надолго всмотрелся в содержимое полок – неважное, к слову, поскольку ребята успели подъесть все купленное. Конни хмуро сидела за столом, глядя в пустоту. Покосившись на нее, Тейлор взял ополовиненную бутылку молока и уточнил:

– Ты точно в порядке? Хочешь, выпьем кофе?

– Да, буду не против.

Он пошел заправлять старую кофемашину. Черные волосы, обычно собранные гелем, теперь были забавно растрепаны. Тейлор выглядел растерянным и сонным, и Конни вдруг смягчилась, наблюдая за ним. Он пока что показался ей на удивление единственным здесь человеком, который не сделал ничего дурного.

– Ну? – спросила она, когда кофе был готов, и Тейлор поставил перед ней кружку, сев со своей напротив. – Какие планы на Хэллоуин?

– Мы же вроде бы собрались потусоваться на вечеринке, – растерянно сказал Тейлор и отпил кофе, ойкнув. – Горячий, вот черт... пей осторожнее.

– Спасибо. Да, собирались.

«А он заботливый, этот Роурк», – подумалось Конни, хотя прежде ей долго казалось, что это не так. В колледже он был типичным «плохим парнем» и перебирал девчонок, как бусины на четках; Чед рассказывал множество историй о Тейлоре, которые вызывали у Конни или насмешку, или пренебрежение. Но, узнав его чуть ближе, она подумала – он и вправду не такой грубиян, каким хочет казаться.

Почему в ее жизни все повернулось таким образом, что она не смогла влюбиться в Тейлора Роурка? Сейчас было бы проще простого спасти именно его жизнь, а она спасала другого человека. Того, кого спасать было никак нельзя, если верить Гвенет Оуэн.

– Знаешь, вчера Милли рассказала, что ты была будто чем-то расстроена, – вдруг заметил Тейлор.

Взгляд Конни вновь ожесточился:

– Ей-то какая разница?

– Думаю, ей не все равно, что с тобой происходит. И мне не все равно.

Конни поджала губы:

– Слишком много заботы, Тей. Не стоит так много задумываться на мой счет.

– Но я хочу задумываться, – заметил он и, протянув руку, положил ее на запястье Конни. Она медленно посмотрела на его пальцы, и взгляд был обжигающе холодным.

– Тейлор, – она покачала головой. – Не нужно.

Тогда он убрал ладонь, отпив еще кофе. Некоторое время они пробыли в тишине. На кухонных часах была половина восьмого, когда Тейлор вдруг сказал:

– Слушай, я давно хотел спросить у тебя, но все никак не получалось.

Конни было не до того. Она грела ладони о кружку, вдыхая горький кофейный запах и пытаясь унять гулкое сердцебиение. В последний раз такую тревогу, такое томительное ожидание грядущей беды она ощущала только в больнице, когда ее маму увезли на скорой помощи, а врачи не давали точного ответа, что с ней. Это уже после оказалось, что она умерла, не приходя в сознание, в машине. Но Конни помнила, как сильно и жарко кровь тогда расходилась по телу, а в глазах были темные вспышки, словно она долго смотрела на солнце. Сейчас было то же самое, и все, что она ощущала, – тревогу и страх, страх и тревогу. Но Тейлор этого не замечал. Он что-то спросил, Конни не расслышала, что именно, и переспросила:

– Прости, повтори еще раз. – Потому что Тейлор выжидающе уставился на нее.

Он немного смутился и пригладил волосы, зачесав их назад:

– Ладно. Ладно... В общем, я подумал, что после вечеринки мы могли бы сходить куда-нибудь вместе просто так. Что скажешь?

Конни отпила кофе и покатала его во рту, прежде чем сделать глоток. Она просто тянула время, чтобы ответить как можно мягче. Сейчас ей меньше всего хотелось обидеть Тейлора.

– Я не уверена, что останусь здесь надолго, а потом не уеду к отцу, – медленно сказала она. – Может быть, прогуляемся с тобой и с ребятами, когда будем в колледже?

– Ну мы могли бы прогуляться и сейчас, – заметил Тейлор. – Например, сегодня днем. Наедине. Что скажешь?

Конни покачала головой, опустив глаза.

– Не знаю даже. Честно говоря, у меня просто нет настроения. И я вообще-то хотела кое-что вам сказать насчет вечеринки...

– Но оно же было позавчера? – перебил Тейлор и широко улыбнулся. – После луна-парка. Во дворе, с твоим этим дядей. Ночью.

Конни резко взглянула на него. Ей показалось, она ослышалась или поняла что-то не так, как должна была, – но Тейлор продолжал улыбаться, прищурившись на Конни. Ей почудилось, в его глазах промелькнуло что-то нехорошее.

– О чем это ты? – голосу она постаралась придать больше небрежности, сделав вид, что не понимает его. Но руки похолодели, и никакой горячий кофе больше не мог ее согреть даже сквозь стенки кружки.

– В тот вечер, – напомнил Тейлор. – Ты встретилась в парке аттракционов с ним, и уехали вы вместе. А потом вернулась на его тачке. И – упс! – вы неплохо провели вместе время, что скажешь? Конни?

Подушечки пальцев закололо, за глазами начало жечь, будто к ним подкатили слезы. Констанс покачала головой, откинувшись на спинку стула:

– Ты что-то себе придумал, Тейлор.

– Нет, – возразил он и дурашливо склонил голову себе на плечо. – Это ты придумала, что можешь меня одурачить. Ладно, Конни, ты здорово притворяешься пай-девочкой, но на деле – та еще шлюшка, оказывается. Целоваться со своим дядей. Вешаться на него. Лезть к нему в брюки. Это так... порочно. Я думал, ты приличная девушка, Конни.

Конни встала. Встал и Тейлор. Они оказались лицом к лицу, на расстоянии не больше локтя, и теперь она могла разглядеть выражение его глаз. В них была настоящая, безжалостная, бесноватая издевка.

– Интересно, делала ли ты с ним то, что делала Милли? – спросил Тейлор. – В колледже твой бывший говорил, ты неплоха в постели. Может, ты сделала приятное и ему тоже?

– Заткнись, умоляю. Я была о тебе лучшего мнения, Тей.

Она оставила кружку на столе и стремительно пошла вон из кухни. Тейлор хмыкнул:

– Хотя мне кажется, что не успела. В самом деле, ты же вешалась на него. Как думаешь, что скажут в колледже, если кто-нибудь, кроме меня, узнает об этом?

– О чем вообще ты говоришь? – осмелилась спросить Конни и развернулась к Тейлору. – Ты что-то себе выдумал, а теперь пытаешься выдать желаемое за действительное? Выдать обо мне и человеке, который не является мне родным по крови? Успокойся, ковбой! Или постарайся лучше.

– Нет, это ты успокойся, Констанс. Я не буду голословен, у меня есть видео. Неплохое видео с очень красивыми кадрами.

Конни остолбенела. Она не знала, что сказать, и попыталась совладать со своим замешательством, но Тейлор уже заметил на ее лице страх.

– Мне было неприятно на это смотреть, но я смотрел. И если хочешь, чтобы эта новость умерла со мной, тебе придется кое-что сделать, понимаешь ведь?

– Понимаю, – холодно ответила Конни и с презрением оглядела Тейлора с ног до головы. – Понимаю вот что: я только сейчас сидела здесь и думала, что ошибалась на твой счет. Многие говорили, ты тот еще козел, но в эти дни я видела перед собой приятного, заботливого парня. Что изменилось?

Тейлор небрежно поморщился:

– Я пробовал с тобой по-хорошему. В колледже ты меня игнорировала, встречаться в общих компаниях не желала, а здесь – когда я сам к тебе приехал – задрала нос и сделала вид, что намеков не понимаешь. Я пытался по-другому, но ты сама подвела к этому.

– Тейлор. Это явно не то, чего ты хочешь. Тебе же не нужно воспользоваться мной на один раз, очнись, ну? Оно того не стоит. Твой бестолковый шантаж, эти глупые угрозы... – она покачала головой, делая вид, что ее это нисколько не тронуло.

Но оно тронуло из-за Хэла. Люди жестоки. Она не хотела бы, чтобы Хэл пострадал.

– Ты вообще замечала, сколько раз я подкатывал к тебе? А тот случай на вечеринке?

Конни его помнила. Одна из вечеринок в мужском кампусе, куда и ее пригласили; Тейлор тогда ясно дал понять, чего именно хочет, но Конни холодно отшила его. От одного воспоминания о том, как он смотрел ей вслед из темноты, освещаемой только световыми пятнами дискобола, стало не по себе.

– Да, – созналась она. – Но я тобой никогда не играла и попусту не обнадеживала. Это же ненормально, Тей. Ненормально добиваться внимания человека, который его не желает, понимаешь? Дело-то не в тебе, ты собой хорош, и любая девчонка это подтвердит. Это...

– Ну, я все понял, не надо объясняться, как с идиотом, – спокойно ответил Тейлор и сунул руки в карманы штанов. – Только я не принял. Даже тупенькая Сондра и недалекий Карл заметили, что я бегаю за тобой, как чертов пес, а что взамен? Меня не отшивают, Конни. – Он покачал головой. – Не таких, как я. Не такие, как ты.

Конни долго смотрела ему в лицо, но не видела теперь ничего, кроме неприкрытого злого торжества. Если раньше он действительно, может быть, хотел хорошо обойтись с ней, то теперь выглядел как человек, которого все допекло.

– Зачем тебе это? – тихо спросила Конни. – Чего ты вообще от меня хочешь?

Он улыбнулся, широко и лучезарно, вот только глаза его совсем не улыбались. Конни знала, что такой человек, как он, готов абсолютно на все. И ему ничего не стоит сломать ее жизнь по щелчку пальцев. Вдруг Конни подумала о том, что теперь под ударом не только она, но и Хэл. Худшее, что можно было придумать, – распространить грязные слухи о человеке, на чьем счету, возможно, несколько десятков убийств. Конни побледнела.

– Хочу, чтобы ты далась мне, – сказал Тейлор. – Вот так, ага. Я буду с тобой предельно откровенен. И хочу, чтобы ты затолкала свою гордость куда подальше и была со мной поласковее сегодня. И не только сегодня. Тебя ждет как минимум непростой семестр, и ты будешь плясать, как цирковая крыса, в темпе, в котором вздумается мне. Потому что, Конни, я больше всего не люблю, когда надо мной смеются, понимаешь? – он выразительно взглянул на нее. Улыбка на лице стала напоминать оскал. – А из-за тебя надо мной смеются теперь очень часто. Ребята думают, что есть какая-то девка, которая может меня вот так проучить, как ты? Нет, это так не работает. Не со мной. Не сейчас. У меня есть авторитет, знаешь ли. И он тебе дорого обойдется.

Они молчали, пристально глядя друг на друга. На втором этаже послышались чьи-то шаги. В комнатах начали просыпаться ребята. Конни слышала, как кто-то спустился по лестнице. Потихоньку они собирались в гостиной, беспечно болтая о своем. Конни, белая как мел, процедила:

– Кто еще об этом знает?

– Какая тебе разница? – усмехнулся Тейлор. – Может, никто, а может, и все. Так скажи, детка, ему с тобой было хорошо? Тебе нравятся такие надменные ублюдки, как он?

Конни испуганно сглотнула, но страх свой показывать не стала. Так твердо, как могла, она сказала:

– Мне плевать, что ты придумал своим маленьким, воспаленным, озабоченным мозгом. И шантажировать меня не выйдет. Пошел вон из моего дома, Тейлор. Пошел вон – я не хочу тебя видеть.

– Неплохая попытка, – одобрил он. – Но я хочу быть здесь, и, если ты решила так быстро от меня избавиться, у тебя не выйдет. Этой ночью мы будем праздновать Хэллоуин вместе, детка. И ты сделаешь все, что я захочу. Хотя, признаюсь, если бы не видео, я бы даже купился на твой показной гнев, но я не блефую. Кстати, что такого ты сделала с этим мужиком, раз он от тебя буквально сбежал?

Она не устояла. Размахнувшись как следует, занесла руку и хотела влепить ему пощечину, но Тейлор оказался быстрее и перехватил запястье. Конни охнула. Тейлор сжал пальцы так, что от боли, пронзившей кость, подогнулись колени.

– А теперь слушай внимательно, я ведь не пошутил, – огрызнулся он и заломил руку дальше. Конни тихо заскулила, в глазах потемнело. – Черт, Конни, ты реально попала, ты ведь не думала об этом? Я правда пытался поступать с тобой по-хорошему все это время. Тебе нужно было просто ответить мне взаимностью и не делать из меня идиота перед всеми, что сложного? Нет, ты задирала нос, за тобой нужно было бегать. Теперь ты сыграешь по моим правилам. Таким, как я, не отказывают.

– Почему ты просто не отстанешь от меня?! Найди себе другую девушку! Отпусти, мне больно! Тейлор!

Руку ломило так, что Конни чувствовала каждую косточку под кожей.

– Тейлор, я закричу!

– Только пикни, – предупредил он, притянув ее к себе силой, – и те, кто еще не в курсе того, какая ты шлюха, быстро узнают об этом. Хотя, может быть, уже знают. Мало ли, вдруг мне было скучно и я уже им рассказал.

– Пожалуйста...

Он разжал пальцы так резко, что Конни едва удержалась на ногах. Прижав руку к груди и баюкая ее, она в бешенстве взглянула на Тейлора.

– А теперь ты меня видишь, а, Конни? – грубо спросил он и прошел мимо, толкнув ее плечом. – Только попробуй что-нибудь выкинуть. Ты знаешь, что будет.

Он вышел из кухни, хлопнув дверью. Конни осталась одна, по-прежнему качая руку, в которой никак не утихала боль. Но боль куда более сильная бередила ее сердце.

«Где я свернула не туда? – подумала она и крепко зажмурилась. – Где ошиблась?»

Искать ответ было уже поздно. Конни знала, что теперь у нее нет никакого выхода. Если она отменит вечеринку, о ее связи с Хэлом узнают все: Тейлор об этом позаботится. Если не сделает этого, может произойти непоправимое.

Она медленно добрела до стула и упала на него, глядя на осеннее небо, персиково-голубое, с примесью жемчужно-серого цвета. Мама часто говорила: все, что ни делается, – к лучшему. Бабушка твердила, что у Бога на каждого есть свои планы.

«Что, если Божий план на всех них – это Хэл Оуэн?» – устало подумала Констанс и, схватив кружку, вдруг запустила ее в раковину, разбив вдребезги. Она знала, что не могла так поступить, – к сожалению, не с ним. С ними.

Она стремительно вылетела из кухни, невзирая на ломоту в запястье, только натянула рукав тонкой кофты, чтобы никто не заметил проступившего синяка. Все собрались в гостиной – не было лишь Оливии. Конни окинула их стремительным взглядом, показавшись на пороге, и, задыхаясь от страха и гнева, набрала воздуха в легкие. Их сжало с такой силой, что она ощутила в груди резь и быстро сказала:

– Ребята, пожалуйста, выслушайте меня...

Никто даже головы к ней не повернул. Стейси-Энн лишь мельком взглянула, скользнув глазами по сжавшейся, как пружина, Конни, и, безразлично усмехнувшись, отвернулась. Прислонившись плечом к стене, она улыбалась Тейлору, который заигрывал с ней. Конни недоставало воздуха. Схватив его пересохшими губами, она вытерла ладонью лоб и произнесла громче:

– Ребята, прошу! У меня есть важное... нам надо поговорить...

Они трепались друг с другом, и Конни поняла, что им до нее никогда дела и не было. Она им чужая, даже не друг и не приятельница – даже Стейси и Чеду, про которых думала совсем иначе. Положив руку на горло, потому что воротник пижамной рубашки начал ее душить, Конни посмотрела на Милли. Та стояла в своих полупрозрачных микрошортах для сна, совершенно не стесняясь парней, и насмешливо переговаривалась о чем-то с сестрой и каким-то незнакомцем, которого Конни никогда не видела даже. Темноволосый парень в джинсах и расстегнутой рубашке – он-то кто и откуда здесь взялся? Тогда она поняла, что без ее ведома в дом пригласили еще людей – людей, которых мог убить Хэл, если Гвенет не солгала, – и ее охватила паника. Голова закружилась, во рту стало очень сухо, и Конни рявкнула:

– Тихо всем!

Ребята смолкли и изумленно обратили к ней взгляды. Она по-прежнему стояла в дверях кухни, тревожно разглядывая их. Как бы они ни были ей безразличны, как бы она ни ненавидела некоторых из них, но допустить их гибели было нельзя. Собравшись с духом, Конни увидела Тейлора. Лицо его было искажено отравляющим презрением, он смотрел в ответ с вызовом. Она знала: если прогонит его, все в колледже узнают, что она запала на собственного сводного родича. Это могло привлечь к Хэлу ненужное внимание... но пусть! Что-нибудь с этим можно придумать, но как она доведет до того, что пострадают невинные люди, какими бы подонками некоторые из них ни были? Стиснув руки в кулаки, Конни начала говорить, и голос ее звучал гневно:

– Сегодня Хэллоуин, и я понимаю, что вы ждали этой вечеринки, но мне придется ее отменить.

Воцарилась тишина. Милли вскинула брови. Улыбка на лице Сондры тихо гасла. Карл, еще не продравший глаза после вчерашнего алкоголя, хмельно усмехнулся:

– Ты чего, Мун? Почему отменить? Ты о чем...

– Помолчи и послушай! – перебила Конни. Ладони ее вспотели, в глазах помутилось. – Я не смогу ее провести. Изменились обстоятельства, и нам придется покинуть дом.

– А кто ты такая-то? – спросил незнакомый парень, указав на нее бутылкой пива, которую он только что открыл.

– Я – хозяйка дома, – огрызнулась Констанс. – И если сказала, что вечеринки не будет, значит, ее не будет! А теперь все. Собирайтесь и езжайте куда хотите. Простите, что так вышло.

Воцарилась тишина, гнетущая и неприятная. Она спорила с ясным утром и солнцем, светившим в окна, и Конни, тяжело дыша, прекрасно это понимала и ждала, что будет дальше. На лоб ей сползла капелька пота, и она смахнула ее резким жестом. Вдруг послышался смех, и Конни, холодея, поняла, что это смеялась Стейси-Энн:

– Конни, так не поступают. Ты сошла с ума? Ты нас притащила в эту глушь, хотя мы могли бы отмечать в каком-нибудь обычном коттедже, ты сама это предложила, а вместо этого...

– Да, я понимаю, что подвела вас. Мне жаль! – Конни было ничуть не жаль.

Сердце громко колотилось в ее груди. Она снова нервно оттянула от шеи воротник. Он ее душил. Сондра хмыкнула:

– А если мы откажемся, что тогда?

– Копов вызову, – сузила глаза Конни.

Стейси-Энн рассмеялась, громко и заразительно, так, будто слова эти ее развеселили, и Конни вспыхнула: предательница.

– Ну так это и не твой дом тоже. Главный здесь пока что – твой папаша. Ты же до смерти боишься, что он прознает о нашем междусобойчике, а если сюда нагрянут легавые, тогда знаешь что будет? – подруга кулаком вытерла со щеки несуществующую слезинку и плаксиво завела: – Папочке ты и так больше не нужна. Что скажет твоя мачеха? Что скажет он? Не думаешь, что разочаруешь его еще больше, так, что он вообще позабудет о тебе? Впрочем, было бы чего бояться: он ведь уже забыл.

Конни быстро посмотрела в лица ребят. В некоторых из них она заметила голодное, довольное выражение: они что же, правда порадуются, если ей будет плохо? Они что же, знали о том, что происходит в ее семье? Кто им об этом рассказал? Стейси-Энн? Конни покраснела и попыталась оправдаться:

– Я серьезно не смогу провести вечеринку, ребят... Простите, но вам придется уйти.

Стейси-Энн хмыкнула и покачала головой, скрестив руки на груди. Она пристально смотрела на Конни, щуря глаза. «Черта с два» – вот что за выражение в них было. А потом она шагнула к подруге, и вместе с ней шагнули Милли, и Сондра, и Тейлор, и Чед. Конни стало страшно. Где Оливия?! Почему ее здесь нет? Она повысила голос едва не до крика – но горло перехватило спазмом, и крик этот вышел сдавленным:

– Вы что же, не слышите? Я сказала, собирайте вещи и уезжайте! Вы...

– Перестань, детка, – покачал головой Тейлор.

Все они наступали на нее.

Конни попятилась. Повело голову: девушка едва ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Что происходит? Она перевела мутный взгляд на Чеда и увидела, что парень улыбался. Милли отвела взгляд, словно заинтересовавшись рисунком ковра у себя под ногами. Конни стало не по себе. Она мотнула головой.

– Не подходи ко мне, – велела она Тейлору, вытянув вперед руку. – Ребята, все более чем серьезно. Вы действительно должны уйти. Понимаете? Дело ведь даже не в вечеринке, а...

– Так и есть, – ласково перебил Тейлор и остановился в паре шагов от нее. Конни ощутила в его напряженной фигуре и издевательски спокойном лице угрозу и похолодела, когда Стейси-Энн и Милли подошли к парню со спины. – Дело в том, что ты – вредная маленькая сука, которую давно пора проучить. Ты меня достала, Констанс. Ты достала в конечном счете всех.

– Наша королева Конни, конечно, не любительница больших сходок, – проронила Стейси-Энн. – Поэтому мы тебе дали кое-что выпить, чтобы ты расслабилась и успокоилась. По крайней мере, до ночи тебе будет на всех плевать...

Кофе. Руки у Конни стали ледяными, когда она поняла, что Тейлор что-то подмешал в ее утренний кофе. Она не успела спросить, он сказал сам:

– Двойная доза, детка, ничего особенно страшного. Чед в этом знает толк, так что ты проспишь до вечеринки как миленькая. А потом... посмотрим, что будет потом. Но поверь, трепыхаться и орать ты будешь куда меньше обычного.

– И только попробуй сказать кому-то хоть слово после, – мотнула головой Милли. – Заверить, что ты была пьяна, – легче легкого; и потом – в противном случае я устрою твоему ублюдку-дяде сладкую жизнь. Скажу, что он сделал со мной.

Она подмигнула и улыбнулась. У Конни закружилась голова.

– Скажу, что изнасиловал меня. Затащил в ту ванну силой – кто бы доказал, что это не так? Ой, Конни-Конни, ты бы была теперь посговорчивее с нами всеми.

– Первая ученица курса, – медленно бросила Стейси-Энн. – И в сестринство тебя так легко приняли. Тебя так хвалят. Тебя так любят преподаватели. Недотрога Конни Мун. Бедняжка Конни Мун страдает, что папаша выкинул ее на помойку; мне бы твои проблемы, надменная сука. Ты, знаешь ли, несколько достала задираться. Ты заигралась. Давно надо было сделать это с тобой.

Конни медленно пошатнулась. Закружилась голова. Она не понимала, о чем твердит Стейси, – это о студобъединении, что ли? Разве она виновата, что ее туда взяли... Разве виновата... Мысли путались. Дневной свет стал не слишком ярким. Придержавшись за стену, она теряла сознание, не в силах смириться с тем, что они натворили. Тревога в голове вспыхивала и гасла. Они все это придумали заранее, чтобы – как там? Сделать это с ней? Но за что?! Конни почти не чувствовала, как Тейлор придержал ее и поднял на руки, чтобы отнести наверх. Она не видела и укола ревности, отразившегося на лице Стейси-Энн, – только прошептала:

– Но он придет...

Тейлор усмехнулся. Уложив ее голову себе на предплечье, склонился ниже и глумливо шепнул, прежде чем с издевкой лизнуть ее щеку:

– Это, детка, вряд ли.

Заметив это, незнакомец, приглашенный в дом, с пониманием улыбнулся и упал на диван, привлекая к себе Сондру. Милли проскользнула мимо Тейлора на кухню, чтобы налить себе воды, и невзначай бросила:

– Я же говорила, что ей надо всего лишь немного расслабиться и перестать бросаться на людей. В любом случае мы ее проучим.

– Неправильно это все, – пробормотал Карл, пожав плечами. Он единственный сидел в глубоком старом кресле против камина и задумчиво смотрел перед собой, пускай бездействуя, но хотя бы не присоединяясь к остальным. – Когда Конни очнется, как мы объяснимся? Что скажем потом? Мы зашли как-то очень уж далеко.

– Ничего, – отрезал Тейлор. – А вообще, Милли права. Мало ли что она приняла? Если будет вякать, кто докажет, что это не так? Если вы будете молчать, все пройдет как по маслу. И потом, у нас есть на что надавить, уж поверьте. Я знаю, что за надменная дрянь эта Конни Мун. Она думала нас продинамить? Выгнать, как щенят, на этот Хэллоуин? Пусть побудет в отрубе, а мы развлечемся как надо. В конце концов, что с ней случится? Проспится как следует – а потом станет чуточку посговорчивее.

– Ей бы это совсем не помешало, – улыбнулся Чед и закурил прямо в доме, что Конни никогда не нравилось.

* * *

Мыс Мэй, округ Кэмден. 17 лет назад

Так только говорят: если ты футболист, значит, все девчонки – твои. Ни черта подобного. Хэл занимался регби уже который год, но был одинок. К другим ребятам девушки действительно ходили на тренировки. Это было для них особенное приглашение, вроде как привилегия, мягкий намек на то, что ты вполне можешь стать подружкой одного из самых крутых парней в школе.

Несмотря на то что Хэла эти крутые парни боялись, подружки у него не было.

Он никогда не думал об этом до тех пор, пока не повстречал Хейли. Один короткий взгляд на нее изменил в его жизни все. Он ходил за ней по пятам несколько лет, пялился на нее на уроках, боялся даже заговорить. А теперь она стояла за сетчатым забором и наблюдала за тем, как он рысит по полю.

Немыслимое ощущение. Почти волшебное.

– Оуэн! – окликнул его тренер. – Тебе что, яйца защемило? Пасуй, черт тебя дери!

Хэл машинально сделал пас, проследил за мячом, но потом все равно нет-нет да украдкой посматривал на Хейли. Она стояла с подружкой и наблюдала за ним.

Нет, все же это невероятно!

После тренировки Хэл быстро принял душ и переоделся в школьную форму: белую рубашку и темно-синие брюки. Парни переговаривались: они видели, что Хейли Фостер пришла к кому-то на поле, – она была действительно крутой девчонкой, так что имя счастливчика хотелось узнать всем. У Хэла ломило пальцы от тревожности. Он выдул два стакана холодной воды из кулера и, поперхнувшись на третьем, молча взял рюкзак и вышел из раздевалки, надеясь, что чудо свершится и Хейли будет ждать его за сеткой.

Но чудо решило стать совершенно чудесным! Она ждала его у выхода, повесив сумку на плечо.

– Привет, – улыбнулась Хейли.

Улыбка у нее была совершенно хитрой, лисьей, манящей. Хэл растерялся в первое мгновение, но быстро взял себя в руки.

– Привет.

Почему она оказалась здесь? Ну, все просто. Она подошла сама, коснулась его плеча и сказала: «Эй, Хэл, слушай. Ты занят сегодня после тренировки?» Он как дурак помотал головой. Он думал, она опять попросит проводить себя до дома, донести сумку или какие-нибудь другие школьные принадлежности. Хейли частенько сбагривала на него вещи и уезжала с девочками в торговый центр на машине одной из подружек. Мать Хейли уже неплохо знала Хэла. Он был любезным, красивым парнем из хорошей семьи. Ему светила спортивная стипендия. Миссис Фостер нравился Хэл – обходительный, умеющий поддержать разговор, воспитанный. Она прекрасно знала его мать и была просто счастлива, что Хэл ухаживает за Хейли. Им обоим было по семнадцать, оба – красивые, молодые, из хороших семей. Вот только она не знала, что парой они не были.

Но в этот раз Хейли взяла его за пуговицу рубашки на груди и, покрутив ее между пальцев, задумчиво пожала плечами:

– Я подумала, ты не хочешь прогуляться со мной после тренировки?

Хэл сказал, что хочет. Сильно волнуясь, добавил: «Конечно, да». И спросил: «Ты будешь ждать?» Хейли рассмеялась:

– Какой ты глупый, Хэл. Я приду и в другой раз посмотреть на твою игру. – Она подмигнула ему и улыбнулась. – Ты же знаешь, что это значит.

Он знал. Он очень хорошо знал, и когда шел рядом с ней, ему казалось, что за спиной раскрылись крылья – огромные, могучие, очень сильные, а в груди, в самом сердце, стало пронзительно больно. И боль эта была впервые в его жизни сладостно приятной.

Взяв его за руку – впервые, боже, – Хейли сказала:

– Ну что, так ты свободен?

– Думаю, что до шести... – он запнулся и покраснел, когда она рассмеялась. Хейли потянулась к его челке и весело растрепала ее. В смуглых пальцах его светлые волосы казались еще белее.

– Хэл. Ты дурачок. Разумеется, ты не освободишься до шести! Я не дам этому случиться.

Он забыл обо всем. О матери, хотя она изничтожит его, если он опоздает домой, и поедет искать с полицией в школу, если не вернется, не предупредив, что задержится. Он забыл о семейном ужине, который не смел пропускать. Хэл как зачарованный шел за Хейли и думал – все потом. Он подумает о проблемах позже. Сейчас он рядом с девушкой, в которую безумно влюблен, и даже самое жесткое наказание этого стоило.

Хейли никуда не торопилась. Была половина пятого, весеннее небо зажглось розовыми красками. Хейли вела Хэла, словно в поводу, и с улыбкой болтала о том о сем – обо всякой белиберде! Он слушал, то кивая, то посмеиваясь. Говорил он мало. Он готов был слушать ее не прекращая. Он украдкой поглядел на часы, когда они дошли до побережья. От школы до него идти три квартала, и когда показалась свинцово-серая полоса Атлантики, было уже начало седьмого.

– Видишь маяк? – вдруг спросила Хейли, запахнув свою тоненькую куртку и словно невзначай прижавшись к плечу Хэла. – Он сейчас совсем заброшен.

Хэл что-то неразборчиво промычал. Он смотрел на маяк, но видел его очень смутно. Все, что его беспокоило, – девушка, которая так доверчиво льнула к нему.

– Мне всегда было интересно поглядеть на берег и океан с высоты, – сказала Хейли и пошла по песку к маяку, выстроенному на каменном берегу, в отдалении от основной береговой линии. – Хочешь со мной?

– Я... – Хэл запнулся и пожал плечами. – Не знаю даже. Может, не стоит, раз уж он и впрямь заброшен. Мало ли...

– Но ведь ты будешь со мной. – И Хейли улыбнулась. – Чего мне бояться?

Ей пришлось вернуться к нему и подойти так близко, что Хэл чувствовал все тот же цветочный запах от волос и кожи, что тогда, в автобусе после экскурсии. Хэлу показалось, что время остановилось. Он читал об этом в книжках и смотрел в кино, а потом неожиданно испытал это на себе: да, оно и впрямь замерло, как и весь мир вокруг, когда Хейли Фостер поднялась на мысочки, взявшись за воротник его школьной рубашки, и притянула к себе, чтобы поцеловать в губы.

После этого Хэл был готов пойти за ней в ад.

* * *

Они поднялись по ступенькам, по винтовой лестнице, ведущей на самый верх маяка. Выше была только башня с источником света. Некогда белоснежные, алебастровые стены были теперь покрыты уродливыми грязными пятнами; когда-то маяк светил на десять морских миль, теперь был заброшен. В галерее, над балконом, все было завалено каким-то хламом. Большие деревянные палеты стояли у стен; с потолка, с крюков, свисало рваное полотнище, отделяя галерею от винтовой лестницы. Определенно, здесь часто ночевали бездомные. Вон их тюфяки, валялись на полу в клубах пыли и крупицах песка, нанесенного ветром. Весеннее море горчило на вкус, воздух был солон. Сняв куртку с Хэла, Хейли забралась под его рубашку руками и, лаская шею поцелуями, заставила привалиться спиной к стене у окна. Она не была раздета – только расстегнула тоненькое пальто, но скользила руками по медленно обнажавшемуся торсу, покрытому удивительно ровным после долгих холодов загаром. Хэл пытался неуклюже раздеть и ее тоже, но она выскальзывала из его рук, посмеивалась, цеплялась за ремень его брюк, за талию и плечи. Если бы Хэл был повнимательнее, он бы все быстро понял. Он не знал, как вышло, что Хейли позвала его посмотреть на вид на побережье, а в итоге они начали целоваться так, что скоро он лишился куртки и рубашки. Кожу жгло холодом, изо рта клубился пар. Хэл был молод, но тело имел несравнимо более взрослое, чем многие парни в его возрасте. Это тело нуждалось в совершенно взрослой разрядке, которую его мягкий, податливый, послушный ум пока не мог подсказать. Он был ведомым и неопытным и поддавался любой ласке Хейли, что бы она ни сделала, – и совсем пропал, когда она сунула узкую ладонь вдоль живота ниже, под полоску брюк, и усмехнулась:

– Ты меня хочешь, верно же?

Он хотел, очень. Но еще более важным было для него другое. Он смутился, он не знал, хотел ли взаправду секса или нет. Пока этого не случилось, Хэл обнял ее, неразборчиво шепнул:

– Я давно люблю тебя, Хейли.

Эти слова было так сложно произнести, но он торопился сделать это. Его бросило в жар, он покраснел до корней волос, посмотрел на девушку. Она расстегнула его брюки, совсем не обращая внимания на то, что Хэл и сам застыл, пристально глядя ей в лицо, а потом остановил ее, не зная толком, что делать дальше. Что-то же она должна ему ответить?

Но она не отвечала, и он всерьез напрягся. Тогда Хейли погладила его плечи и ласково сказала:

– Повтори мне это еще разок. Я хочу услышать это снова.

Он ощутил себя почти дураком. Он осмелел недостаточно, чтобы говорить это ей опять и опять. Стоял здесь, в приспущенных штанах, обнимая самую красивую девушку в мире. Это все было неправильно. Хэл помотал головой и смутился:

– Хейли, я... можно я сначала оденусь...

– Погоди, – она улыбнулась ему. – Что не так? Все в порядке?

Он ждал этого момента, но ощущал: нет, не в порядке. Что бы сказала его мать, если бы узнала, что Хейли сама раздела его? Таких девушек, как она, мама считает шлюхами. Хэл опустил глаза. Ему было стыдно, что он даже вскользь подумал так про Хейли. Покраснев и смутившись, он повторил то, что она хотела:

– Я правда люблю тебя. Очень люблю, Хейли.

Тогда она рассмеялась.

Смех разлился под высоким куполом старого маяка, прокатился в соленом воздухе. Хейли продолжала небрежно ласкать Хэла, словно получила в руки новенькую, интересную игрушку, – но ему уже стало не по себе.

Что-то внутри Хэла дрогнуло. Заставило остановиться. Он даже перестал что-либо чувствовать, словно душа отлетела от невосприимчивого больше тела. Он отвлекся от чудесного лица Хейли и посмотрел внимательнее ей за спину. Тогда и увидел то, что не замечал до этого. Там, за плотной тканью, было лицо Марты Кэллоуэй, подруги Хейли, и Никки Мейхем, и Кортни Стерлинг. Эти девушки притаились на лестнице и теперь прыснули со смеху, поняв, что прятаться уже бессмысленно. Расхохоталась в голос и Хейли.

– Черт, – проронил Хэл, пытаясь быстро натянуть как нарочно упавшие брюки.

Он растерянно смотрел на Хейли, до конца не понимая, что происходит. Она продолжала смеяться.

– Бог мой! – сказала одна из них. – У него и вправду большой.

– Мог бы быть побольше, учитывая, что он и сам здоровяк, – фыркнула другая. – Эй, Хейли, детка! Он тебе понравился?

– Я не поняла, – с удовольствием ответила Хейли. – Но могу дать шанс кому-нибудь из вас. Как думаешь, Хэл? Дадим им шанс?

Хэл отшатнулся и споткнулся о пыльную, старую балку. Он растянулся на грязном полу, вызвав новый приступ смеха. Они смеялись над ним. Собрались здесь и видели, что он почти занялся любовью с Хейли. Вернее... что она раздела его и сделала из него круглого идиота. Черт возьми!

Он резко взглянул Хейли в лицо. Обиднее было не то, что разделся: он признался ей в том, что чувствует, а в ответ – вот это. Хэл рывком встал. Хейли все еще смеялась.

– Куда ты, Оуэн? – спросила Хейли. – Не забудь подобрать штанишки.

– Хейли... – пробормотал он, пытаясь сладить с ремнем и нормально застегнуться. – Я, послушай... Хейли, зачем они здесь?

– Затем, что это весело, сладкий.

Хэла затошнило. Он жалко покачал головой.

– Это весело. Ты же везде за мной таскаешься. Понимаешь? – ласково говорила она, но слова жалили.

– Ты могла бы попросить не делать этого, – промямлил он. Лицо от стыда и обиды пылало. – Я бы сразу перестал. Но ты же просила...

– Зачем прекращать? Мне было скучно, я хотела повеселиться. Я и сейчас хочу. – Хейли с широкой улыбкой протянула руку и хотела потрепать его по подбородку, но Хэл отшатнулся. – Ну чего ты, дурачок? Это просто шутка.

– Да, я знаю, я понял, – пробормотал он, хотя потом даже не помнил, что сказал. Перед глазами все плыло.

– Эй, Оуэн. А у тебя прежде была подружка? Или ты девственник? – спросил кто-то. Кажется, Никки.

– Он бережет себя для Фостер, – елейно отозвалась Марта. – Эй, Хэл, хочешь, я тебе дам?

Он стремительно рванул к лестнице и, растолкав девушек, начал спускаться, слушая взрыв хохота у себя за спиной. Ступеньки шли винтом, круто вздымаясь по башенной спирали, и Хэл оступился в самом низу, потому что ноги заплелись, и слетел с площадки, упав в кучу мусора и здорово ударившись о поваленную деревянную балку хребтом. Тогда он и опомнился. Вскочив, Хэл бросился прочь, вылетел на каменистую насыпь и сначала быстро пошел с пляжа, а потом вообще побежал. Небо затухало, гасло, сумерки сменялись томным весенним вечером. Когда вся природа расцветала, когда на пути ему попадались счастливые, красивые пары, когда мир радовался и улыбался, внутри Хэла что-то умерло. Это случилось не из-за Хейли. Он хорошо это понимал. Долетел до старого моста, остановился в весенних холодных лужах, затем прошел к бетонированной опоре с торчавшей наружу арматурой. Хэл впервые в жизни разрыдался так сильно, что не смог даже сделать вздоха, – и, держась ладонью за грудь, вспоминал каждую проклятую минуту в школе, где его никто не любил и даже товарищи по команде не дружили с ним. Вспоминал Хейли, которая просто пользовалась им, а потом, когда ей стало скучно, посмеялась и бросила. Вспоминал маму: она стеснялась его и ненавидела за это – он все чувствовал. Хэл понял, что у него нет ни одного близкого человека, к кому он мог бы прийти и просто услышать пару добрых слов. И понял, что такой человек ему, быть может, уже и не нужен.

Окинув своды и опоры моста долгим недобрым взглядом, Хэл, укротив дыхание, заметил, что пара бродяг смотрит на него издали. Тогда он выпрямился и с вызовом взглянул на них в ответ. Они что-то крикнули ему. Голос их был груб. Может, гнали его отсюда, может, поносили за то, что приличный парень, маменькин сынок, спустился к ним, на грешную землю. Хэл сжал кулаки и исподлобья посмотрел на них зверем – крепкий, рослый, совсем молодой парень в грязной, но добротной одежде и со светлыми волосами, еще не такими короткими, к каким он привык, когда вырос. И кому-то из бродяг вдруг показалось, что глаза у него вспыхнули – может, то из-за отблеска машинных фар, чей свет упал сбоку ему на лицо? Тем не менее кричать Хэлу перестали.

Тогда он ничего не сделал тем людям под мостом. Пока что. Он не хотел возвращаться домой, но вернулся, и мать, увидев его порванную и испачканную куртку, и здоровенный синяк на скуле, полученный, когда свалился с лестницы, и влажные, полные боли и гнева глаза, взбеленилась.

– Где ты был? Я тебя искала. Я ходила в школу! Мне сказали, что видели, как ты ушел с какой-то девкой, Хэл, где ты был?!

Он хотел просто провалиться под землю, умереть и никогда не рождаться. «Господи Боже, – думал он, устало глядя на мать, – почему все не может быть иначе? Почему она не может просто обнять меня и спросить, как я себя чувствую?»

Она кричала снова и снова одно и то же: «Где ты был? Где был?» Затем влепила ему пощечину, потому что заставил поволноваться. Хэл снес это. Он много чего сносил, но тот вечер был последним. Мать затолкала его в ванную комнату и заставила при ней раздеться догола. Тогда-то Хэл здорово испугался.

– Мам, – робко сказал он. – Слушай, мам. Я могу сам, честное слово. Пожалуйста. Пожалуйста, выйди.

– Хэл Ловэл Оуэн! От тебя несет, как от свиньи! Всю одежду осталось только выкинуть...

От резкого окрика он съежился, но стоял на своем, тогда она сорвала с него рубашку, порвав пуговицы, и начала резко выдергивать из петлиц ремень. У Хэла здорово покраснели глаза, щеки и нос. На шее появилась испарина. Он был готов разнюниться, но не стал – слез мать не любила, да и он даже ребенком не плакал, иначе мог получить пощечину. Когда он остался в одном нижнем белье, она стащила и его – и окинула голого Хэла взглядом, полным такого омерзения, что ему стало не по себе.

– Ты чертов говнюк, Хэл, настоящий извращенец, – бросила она. – Посмотри на себя.

Хэл не сразу понял, о чем она говорит, и сжался сильнее. Но она смотрела на его живот и ниже и выплюнула, уперев руки в бока:

– Ты такой же, как твой отец.

Хэл не сразу понял, при чем тут он. Мама пару раз, когда он был совсем маленьким, говорила, что отец был военным, а потом, когда Хэл возвращался к теме, отмахивалась и велела замолчать и больше никогда не спрашивать про него. Она, может быть, и не любила папу, но... почему она вспомнила его сейчас? Хэл в то время еще не знал, кем он был.

– У тебя тоже встает, когда я страдаю, так ведь? – угрожающе продолжила она. – Тебе тоже нравится, когда я кричу и плачу, паскуда?

Хэл помотал головой, тяжело сглотнул. Он не мог себя контролировать. Этим вечером его ум занимала только Хейли, и он думать не думал ни о чем дурном. От разницы температур, от волнения, от страха, от всего на свете его тело жило своей жизнью. Руки его медленно дрогнули. Затем дрожь обуяла их сильнее.

– Мам, нет. Мама, прости.

В углу ванной комнаты было холодно и зябко, и он чувствовал себя так странно: здоровый, высокий парень, который съежился перед крохотной, хрупкой женщиной. Тогда Хэл подумал, что мог бы в один удар кулака переломить ей шею. А еще лучше – обхватить ее рукой и придушить эту чертову агрессивную суку.

– Быстро в ванну! Боже, Хэл, какой ты неряха. Посмотри на себя! Мой сын – неряха и больной ублюдок.

Совершенно несчастный, он, как и было велено, сел в большую эмалированную ванну, уже заткнутую пробкой. Гвенет Оуэн открыла кран. Вода была сначала холодной, и Хэл робко попросил разрешения, чтобы слить ее, но получил только тычок в плечо. Затем полился буквально кипяток, и Хэл вскрикнул, когда мать ошпарила ему бедро и живот, сняв лейку с держателя. Хэлу показалось, что она сделала это специально.

– Ты хочешь точно так же, как твой ублюдок-папаша, засунуть свою жадную до секса штучку в такую же несчастную женщину, как я? – говорила она, взяв в руки кусок мыла и жесткую мочалку.

– Мама, нет.

– Замолчи! Я не спрашивала тебя. Я не хочу вообще тебя слышать.

Она остервенело принялась намыливать его тело и волосы, тереть и скрести мочалкой – везде, и даже там. Хэл пытался отводить ее руки, но не грубо. Он боялся сделать что-то не так. Он смотрел перед собой, но видел только пустоту. От стыда он почти не помнил, о чем думал: в голове было шаром покати. Кожа горела, обожженный бок покраснел и сильно болел. Когда мать велела ему встать и грубо, рукой, начала намыливать ему лобок и ниже, Хэл резко, жестко откинул ее руки в сторону – и она сжала пенис в руке и впилась ногтями так, что Хэл охнул и скорчился от резкой боли.

– Еще только раз, – пригрозила она, – и еще только раз ты окажешься в компании этой беспутной девки! Она шлюха, сынок, шлюха! Она не для таких ребят, как ты! Посмотри на себя. Ты мне противен.

Он и сам себе был противен в тот вечер, и, когда ему велели выйти из ванной, сделал это буквально на дрожащих ногах. Что-то переломилось в нем в тот вечер. Что-то по-настоящему умерло. Он пропустил ужин, а потому еды ему не полагалось. Сразу после мытья его ждали вечерняя молитва и отбой. Хэл помолился. Он лег в постель, и его все еще трясло, но совсем чуть-чуть. Мышцы содрогались сами по себе, будто в конвульсиях, и как ни пытался он себя успокоить, сделать этого не мог. Он боялся, что это заметит мать и ему снова достанется. Он увидел, как она подглядывает за ним в приоткрытую щель двери в спальню, и содрогнулся, повернувшись на бок. Она часто подглядывала за ним, и он приучился, что не может остаться наедине с собой нигде, даже в собственной комнате.

В ту ночь он понял, что если Господь и есть, так точно не для него. И наутро он понял это тоже, когда вся старшая школа болтала о том, что Хэла Оуэна вчера провели как идиота, и все подружки Хейли Фостер только и щебетали о том, какой он там и как Хейли сделала его в два счета. Хэл почти не поднимал головы, когда шел по коридорам, и так было около недели. Потом он принял небрежный вид, словно не знал, что говорят о нем. Он люто возненавидел Хейли, но, когда в конце семестра она подошла к нему и попросила донести кучу библиотечных книг до дома, потому что не хотела таскаться с ними, он молча взял пакеты и понес.

Он любил Хейли Фостер и знал тверже, чем «Отче наш»: теперь она никуда от него не денется и он сделает с ней то, что хочет. Надо только выждать подходящий момент.

* * *

Хэл вышел из машины и надел солнцезащитные очки, вынув их из кармана замшевой куртки. Под ней он носил красную рубашку, расстегнутую на две пуговицы и заправленную в черные джинсы. Его «Плимут» блестел на октябрьском солнышке. Солнце бликовало от стекол и начищенных, блестящих колпаков на колесах. Хэл поглядел на двухэтажный красивый дом с газоном, невысокими подстриженными деревьями по бокам и подъездной чистенькой дорожкой к гаражу. На доме была табличка: шестьсот тринадцать. Возле него не стояло никакой машины, но на террасе с хэллоуинскими украшениями возилась черноволосая женщина с животом, уже наметившимся под широким свитером. Хэл небрежно провел рукой по волосам и направился по дорожке вдоль газона прямо к ней.

Не заметить его было сложно – высокий и красивый мужчина всегда привлекает к себе внимание. Женщина разогнула спину, оставив гирлянду из паутины в коробке на полу, и поставила руку козырьком над глазами. Уж слишком слепило солнце, и казалось, что у незнакомца голова светилась, точно вместо волос был ангельский нимб.

Но затем он подошел ближе, и она увидела вежливую, но холодную улыбку на надменном лице.

– Миссис Джорджия Мун? – сразу спросил он, приподняв брови. Глаз было не видно из-под коричневых линз солнцезащитных очков.

– Да.

Мужчина протянул ей руку и мягко пожал ладонь, протянутую в ответ.

– Простите, что вот так врываюсь и отвлекаю... – он бегло взглянул на коробку. – Вам, может, требуется помощь?

– Справлюсь сама. Что вы хотели? – прямо спросила она. – Если это по поводу страховки Гарри, то его сейчас нет дома: он в Атланте и будет там до конца уик-энда.

– Нет-нет, – он покачал головой. – Я не по поводу страховки. Я родственник миссис Локуэлл, Патрисии, может, вы знаете такую?

– Не припомню, – нахмурилась Джорджия. – Извините, но... чем обязана, мистер...

– Ловэл Канн, – он мило улыбнулся и снял очки. Оказалось, у него были удивительные, кобальтово-синие глаза, очень яркие на загорелом лице. – Моя бабушка, Патрисия, живет в Смирне, в доме номер восемь. А ваш – девятый.

– Да, у моего мужа есть дом в Смирне.

– Я обратился к вам по очень щепетильному вопросу, – и Хэл прижал ладонь к груди. – Простите, что беспокою. Мне правда жаль отвлекать, к тому же вы в положении. Но та вечеринка...

– Какая вечеринка? – нахмурилась Джорджия. – Вы, может быть, что-то путаете?

– Нет-нет, – Хэл покачал головой. – Я хорошо знал Гарри Муна и Констанс помнил – ну это же она собрала сейчас там друзей?

– Мы ничего об этом не знаем! – резко бросила Джорджия. – Вот же черт.

– Ничего, – Хэл поднял ладони перед собой и добродушно рассмеялся. – Я просто хотел попросить вас об одолжении. Понимаете, бабушка долго живет в Тупике. Ваш дом и наш дом стоят обособленно от остальных, и, конечно, Конни с друзьями никому не помешает из других соседей, – но моя бабушка... вы знаете, ей девяносто два года, и она рано ложится спать, а они уже несколько дней включают музыку на полную катушку, шумят, постоянно туда съезжаются на машинах, газон ей весь изъездили. Никто не против, ваш дом стоит дальше всех по улице – до него еще дойти надо, – но мы ваши ближайшие соседи.

– Вот же дрянь! – не выдержала Джорджия и выругалась.

Хэл холодно улыбнулся.

– Это не страшно. Я просто хотел попросить вас, чтобы вы малость поговорили с Конни. Пусть не шумят так сильно после одиннадцати часов, хорошо? Я бы не хотел вызывать туда полицию. Или могу набрать вашего мужа, так?

– Это не потребуется, мистер Канн, он очень занят сейчас, – сказала Джорджия и прищурилась, окинув его долгим взглядом. – Знаете, я позвоню сейчас Констанс, но у меня будет просьба. Если ничего не изменится, свяжитесь со мной.

– Хорошо, – мягко отозвался он. – Вы продиктуете ваш номер?

– Конечно.

Она потерла лоб и рассмеялась, но вышло нервно и сердито:

– Мы вообще не знали, что Констанс смогла туда пробраться. Откуда она взяла ключ? Неужели стащила отцовский? Вроде взрослые, а ведут себя хуже детей...

– И не говорите, миссис Мун, – откликнулся Хэл, достав смартфон из кармана. – С ними столько хлопот. Она вот жаловалась, что, мол, вы потеряли ее щенка на днях. Готов спорить, она сама его и упустила.

– Боже, она за ним совершенно не ухаживала. – Джорджия раздраженно закатила глаза. – Он залез в стиралку, и я его ненароком прокрутила. Криков-то было!

– Домашних животных лучше не заводить безответственным людям, – заметил Хэл. Голос его стал малость холоднее, но Джорджия этого не заметила.

– Она притащила его от бывшего парня. Ну, в подарок. Да чихала я на такие подарки! Черт возьми, мы не должны были за ним следить. Это даже к лучшему, что он... У меня, в конце концов, роды к Рождеству. Собака совсем некстати. Пишите, мистер Канн. Пять-три...

Он записал. А пока набирал номер, думал о том, что пока все складывается наилучшим образом. Даже страшно представить, насколько ему везло.

Глава семнадцатая

Ночь страха

– Кошелек или жизнь!

Джой недовольно повернулась к узкому комоду многоквартирного трехэтажного дома: столешница, как всегда, была завалена каким-то барахлом. Ключи, кольца, браслеты, смятые пустые или полупустые пачки из-под сигарет, шапки и разрозненные перчатки, тюбик с красной губной помадой, фарфоровая крышечка от разбившейся шкатулки, где раньше они держали мелочь, мамины купоны в «Крогер» и «Сэвен-Эллевен»: она их всегда вырезала, но никогда ими не пользовалась. Где-то же должна была заваляться хоть одна чертова конфетка, ведь сегодня Хэллоуин. Неужели все сожрали?!

– Джой! – громко прокричала мать из их комнаты.

Джой никак на это не отреагировала. Ребята в костюмах зомби и вампира все еще стояли на крыльце, выжидающе держали свои мерзкие, мать их, мешки. У самого мелкого – он был одет в пижаму щенка-далматинца и шапочку с висячими ушками – был при себе котелок-тыква. Джой вспыхнула изнутри, как сгорающая фосфорная спичка. У нее нет времени разбираться со всем этим дерьмом. Время – почти пять часов. Хэл заедет за ней через час. Черт. Черт. Черт!

Впервые кто-то нравился Джой действительно сильно, и впервые этот кто-то был симпатичнее нее самой. Хотя многие ее друзья загоготали бы, сказав: «Эй, Джой, да так-то много кто из твоих ребят был симпатичнее, чем ты», а кто-нибудь из них совсем не постеснялся бы в выражениях, но она все же понимала разницу между этими сосунками и Хэлом.

Он был взрослым мужчиной, на своей машине, с собственным домом, с серьезной работой. И он был действительно очень хорош собой – а главное, не сволочью, она это чуяла нутром. Джой наконец-то нашла упаковку леденцов, раскрытую, но с конфетами внутри, и выпотрошила всю ее в два мешка и котелок, рассовав каждому мальцу по четыре штучки.

– Все, ребята, проваливайте отсюда! – буркнула она.

– Счастливого Хэллоуина! – пропищал самый маленький, с тыквой в руке.

Джой скорчила ему рожицу и, не ответив, хлопнула дверью так, что громко щелкнул замок. Ребята постояли еще немного на крыльце, делясь добытыми угощениями, и наконец спустились по лестнице, чтобы пристать к кому-то еще.

Чертов мерзкий Хэллоуин, чтоб его.

Здесь, в Пембруке, его праздновали двумя способами: уныло, то есть никак, и по барам и частным вечеринкам. Из одного городка до другого езды было полчаса или чуть больше. Молодежь сваливала из скучного Пембрука, где в канун Дня Всех Святых мамаши таскались со своими наряженными отпрысками выпрашивать угощения. Вот и с этими тремя пожаловали три мамочки. Они стояли возле газона и зорко следили за тем, что в мешки к их драгоценным чадам положит эта тощая девчонка с каштановыми кудрями во все стороны и в розовых шортах. Джой, выругавшись, прошла по темному коридору в их с мамой комнату, по которой стлался тонкий сизый дымок. Джой, кашляя, ринулась открывать окно. Мать полулежала в старом кресле и курила. На захламленном круглом столике, возле пульта и на куче газет, бумажек, неоплаченных счетов, чеков, рекламных листовок из коробок с готовой китайской едой и доставкой пиццы стояла банка джина.

– Мам! – гневно воскликнула Джой, с трудом пробираясь к окну из-за колченогого стула, на котором было навалено слишком много вещей. – Мам, ты сведешь меня с ума!

Та лишь пьяно захихикала, поманив Джой к себе крючковатым пальцем с длинным острым ногтем, накрашенным ярко-красным лаком. Свалив пару юбок и свитер на пол, который не мешало бы помыть, Джой добралась до окна и открыла его настежь.

– Мам, меня выселят из комнаты, – сказала она устало, – из-за тебя. Пожалуйста, уезжай к себе.

– Не могу, – пробубнила та, откинувшись на спинку кресла. – Уэсли меня выгнал. Опять. Твоей матери некуда идти, а ты ворчишь из-за сигарет?

– Моей матери нужно лечиться от алкогольной зависимости, а я беспокоюсь из-за сигарет, – язвительно сказала Джой и вздохнула. – Ма, серьезно. Посмотри, на что стала похожа моя комната.

– Ну, – рассудила Карли, так звали ее мать, – она и до меня была тем еще гадючником.

Джой устало опустилась на продавленный диван, который оккупировала сама, тогда как мама спала в раскладном и более удобном кресле. Диван здесь сохранился от прежнего владельца, а вот кресло Джой приобрела сама, на сборы «Открытых сердец». Она бросила усталый взгляд на книжную полку, захламленную донельзя не только ее книжками и тетрадками из медицинского колледжа, но и маминой косметикой, обычными вещами вроде бумажных колпаков для праздников, коробки с салфетками, почему-то – плюшевой поющей елкой, которую Джой не убрала еще с прошлого Рождества, и целой кучей других маловажных вещей. Везде, куда бы Джой ни бросила взгляд, был бардак, и это приводило ее в отчаяние.

«А что, если сегодня будет тот самый день, когда что-то хорошее случится после свидания?» – подумала она и едва не заплакала, представив, что Хэла пришлось бы привести в этот свинарник. Нет, это не вариант. Придется думать о чем-то другом. Может, позвонить Сесиль, раз уж она уезжает из города насовсем? Может, Сесиль разрешит ей воспользоваться ключом от дома хотя бы на один раз?

Джой оставила эту мысль на потом, если не удастся выдворить мать и немного прибраться в комнате. У нее оставался последний аргумент.

– Мам, но ведь Уэсли наверняка чертовски скучает по тебе, – сказала она. – Ты его знаешь. Тебе всегда нравилось, как он мирится. Не хочешь ему позвонить?

– Ты-ы-ы меня не обманешь, детка, – пьяно рассмеялась Карли. – Ты меня не обманешь. Я смешала джин с водкой, я теперь поняла, чего ты от меня хочешь. Ты, кстати, в курсе, что у тебя не работает кабельное?

Джой устало вздохнула, обняв себя за талию, и печально подумала, когда же ее мать наконец откинется, как и Уэсли, – тогда будет хотя бы проще, не придется давать денег им. Только вносить сумму по ссуде за дом.

И тогда она сможет жить не здесь, в этом вонючем клоповнике на пять квартир и одну уборную на всех, а там.

– В курсе, мам, – сказала Джой и прежде, чем набрать номер Сесиль, посмотрела на джинсовку со значком благотворительной организации «Открытые сердца»: она висела на крючке, приколоченном к двери. – Конечно, в курсе.

* * *

У Конни был при себе хэллоуинский костюм. Название у него было странное – «невеста дьявола», но Конни, выбирая его еще в середине октября в магазине карнавальной атрибутики вместе со Стейси-Энн и Оливией в студенческом городке, просто взяла что-то красивое и что-то черное: идеальный выбор на вечеринку, как по ней. Теперь же она безмятежно спала, а на этикетку платья в окружении мрачных кружев пялилась Оливия. До того она минут десять ломилась в спальню, узнать, все ли в порядке, пока Стейси не вышла из ванной и не открыла дверь ключом, мрачно усмехнувшись:

– У нашей железной леди была жаркая ночь, не буди ее. Дай проспится.

– Что? – Оливия округлила глаза и взглянула на подругу. Та действительно крепко спала. Темно-рыжие волосы разметались по подушке неряшливой волной. – Ты про Конни? Серьезно?

– Слушай, она страшно напилась! Конечно, серьезно, – прыснула Стейси. – Да можешь спокойно говорить, ее и пушечным залпом теперь не разбудишь. Проходи давай.

Тогда-то Оливия и вошла в комнату. С приотворенной дверки шкафа свисало длинное карнавальное платье, под ним на полу валялась распотрошенная спортивная сумка. В каком состоянии должна была оказаться аккуратистка Конни, чтобы так небрежно обойтись со своими вещами и разбросать их повсюду? Стейси прислонилась к дверному косяку и холодно улыбнулась:

– Ты чего?

Оливия удивленно пожала плечами, зябко поежилась:

– Не знаю. Вчера Конни выглядела такой расстроенной. Странно, что она сделала это... – Она коротко взмахнула рукой. – Как-то в голове не клеится, чтобы наша Конни – и вдруг напилась. С чего бы?

– Она, по-твоему, что, титановая и не хочет развлечься?

– Ну вроде того, – усмехнулась Оливия. – Просто в голове одно с другим не сходится.

– Пусть сойдется. Она никогда не была такой уж правильной, как ты думаешь, – заметила Стейси и, пройдя к туалетному столику, беззастенчиво сняла полотенце, в которое обернулась после душа. Оливия опустила глаза, пока подруга неторопливо одевалась. – В конце концов, вчера они с Сондрой долго хохотали над тем, как та обработала Ричи. Все-таки спьяну что только не расскажешь... Чего?

Оливия резко посмотрела на Стейси-Энн, но та говорила и говорила:

– Она же знала, что Рич с ней переспал. Погоди, Конни тебе об этом не рассказала? – Стейси удивленно приподняла брови. – Правда не рассказала?

Оливия перевела взгляд на спящую Констанс Мун. Лицо ее пересекла болезненная судорога, Конни же мирно спала, уткнувшись щекой в подушку, не подозревая о мыслях, лихорадочно посетивших усталую, огорченную Оливию.

– О детка...

Стейси в одних джинсах и бюстгальтере подошла к подруге и крепко ее обняла. Словно утешая, погладила по затылку, едва заметно покачивая в руках. Оливия прошептала:

– Она говорила, что не в курсе всего, что случилось.

– Конечно, в курсе! – хмыкнула Стейси, улыбнувшись за спиной Оливии. – Они с Сондрой познакомились через Чеда еще давно. Просто Конни не хотела тебя расстраивать. Ну, знаешь, Ричи долго крутил с Сондрой, и все выглядело бы так, словно она покрывает его секрет, понимаешь?

Оливия кивнула, почти не чувствуя объятий. Все, чего теперь ей страшно хотелось, – поскорее убраться отсюда. Забрать свои вещи из комнаты и уехать на первом же автобусном рейсе, чтобы только здесь не находиться... Куда? Да хотя бы в кампус, а может быть, домой. Да, домой – лучше всего.

– Но мы же с ней друзья, с чего бы ей покрывать Сондру и Ричи?

Это был вопрос разума, но решения сейчас принимало молодое, раненое, уставшее сердце. Стейси-Энн хорошо это понимала. Ей и другим не нужна была защитница маленькой сучки Конни здесь на Хэллоуин. Она хорошо знала Оливию и знала также, что та не даст Конни в обиду, быстро смекнет, что к чему. Нет, она этого не допустит. Тем более когда Тейлор сделает, что хочет, и остынет к Констанс Мун, между ними двумя все вполне может случиться: он провел это утро с ней, со Стейси, и она сделала ему потрясающий минет. А дальше будет больше, особенно в колледже, после уик-энда, когда королева Конни, одна из лучших на курсе и мисс-я-самая-правильная-девушка-на-свете, засунет свой острый язычок в задницу и вынуждена будет играть по их правилам. Ведь за аморальное поведение – ее поведение несомненно аморально, и его могут подтвердить все они – из Санта-Розы ее выпрут.

Поделом, поделом, поделом.

Похлопав Оливию между лопаток, Стейси с горечью сказала:

– Ну, она всегда говорила, что вы с Ричи не пара. Мол, взгляни на нее, взгляни на него, и все станет ясно. В глаза, конечно, она твердила совсем другое. Уверена, ничего дурного в виду она не имела, просто думала, что вы слишком разные, и вообще, к слову, сама позвала сюда сестер. Ты что, плачешь? Дорогая, ну брось, не надо! Не нужно! Ох, иди сюда. Мне так жаль, Ливи. Ох, мне так жаль.

* * *

Хэл Ловэл Оуэн сидел на скамейке возле кинотеатра в Пембруке и задумчиво смотрел на небо. Было только четыре часа дня. До дома Джой, которая и пригласила его на вечерний сеанс в кино, идти было пару шагов – тут, до угла, совсем близко. Хэл уехал из Мыса Мэй как можно раньше. До того, в полдень и немного в обед, он с улыбкой раздал детишкам, торопящимся из школы, все угощения, которые купил до того, и посетовал соседке, миссис Ньюман, что его даже в праздник – и то вызывают на работу. Такие дела.

Теперь он был здесь.

Этим утром, у себя дома, Хэл проснулся как обычно рано, вышел на пробежку, прибрал дом и выставил на крыльцо пару тыкв, чтобы не выделяться из числа соседей, сплошь и рядом разрядивших свои дома к празднику. Здесь-то этого никто не боялся. Он дружелюбно помахал двум девушкам из домов в другом квартале, которые первыми приветствовали его, – они тоже занимались бегом, – и вернулся на кухню. Там он снял деревянную панель кухонного шкафа возле раковины, открыв глубокую потайную нишу, и, запустив туда руку, достал то, без чего не обходился ни один его конец октября.

Любимые старые перчатки, белые, из мягкой кожи, в которых он убивал год от года. Это было уже почти традицией. Хэллоуин любит традиции. Хэл тоже их любил. Затем он осторожно вынул моток крепкой веревки и моток лески. Больше в тайнике ничего, кроме пистолета, который он держал наготове на всякий случай, не было; Хэл закрыл панель и, сложив все эти вещи в коричневую сумку на джутовом ремне, поднялся на второй этаж, чтобы принять душ.

Он снял домашнюю одежду, залез в старую большую ванну и, закрывшись стеклянной перегородкой, подставил лицо включенной горячей воде. Только там, в ее потоке, пенившемся на плечах, шее и груди, Хэл смог расслабиться и снять маску обворожительного, добропорядочного мужчины. В уголках губ залегли глубокие складки. Взгляд исподлобья был непримиримым, усталым, суровым. Черты лица потяжелели, лоб и подбородок пронзила яркая судорога, и мышцы на них закаменели, отчего Хэл стал словно бы старше, мрачнее, жестче. Эта странная метаморфоза произошла в нем почти моментально. Чем сильнее вода обжигала кожу, тем больше заводился сам Хэл. Он был заведен, впрочем, уже давно, и в сегодняшний страшный день голос его благоразумия не появлялся вовсе. Напряженный до последнего мускула в теле, он смотрел прямо перед собой в белую кафельную плитку с начисто вычищенными швами и думал, что сегодняшний Хэллоуин будет особенным по целому ряду причин.

Хэл Оуэн медленно зверел, зная, что до вечера ему так и придется сдерживаться и играть роль человека, которая к нему уже прилипла и стала второй натурой.

Вода скатывалась по литому телу, которое безо всяких ножей и пистолетов само было орудием убийства. Живот был туго сведен, в плечах гнездилась щемящая боль. Он хотел карать и убивать и смывал с себя всю остаточную человечность. На Хэллоуин он становился совсем другим, и образ Конни то вспыхивал, то угасал под веками, стоило Хэлу хотя бы на мгновение прикрыть глаза.

И когда он вышел из душа, нагой и мокрый, блестящий от водных капель, с влажными волосами, и стер ладонью пар с зеркала, то увидел, что на него с прищуром взглянул темными, почти неживыми глазами кто-то, кого он знал не очень хорошо.

Но стремился узнать с каждым Хэллоуином все ближе.

* * *

Где-то с двенадцати часов Милли торчала на телефоне. Сондра и Карл, болтая и споря о чем-то, уехали за пивом и содовой. Тейлор валялся в гостиной за приставкой, пока Чед и Стейси пытались разобраться со списком фильмов, которые будут смотреть после полуночи. Оливия собрала шмотки и укатила прочь: Стейси хмыкнула ей вслед. «Все на мази́», – сказала она. Так оно и было. Милли было побоку. Она вышла на террасу и устроилась в кресле-качалке, пытаясь дозвониться по нужному номеру. Постукивая носком рыжего ботинка по доскам, она смотрела на старые деревья, нависшие над дорожкой к дому, заметенной листвой. Футах в ста – ста пятидесяти стоял другой дом, небольшой и некогда опрятный, покрытый белым сайдингом, с крышей, крытой темно-серой черепицей, а теперь – такой же, как этот, неухоженный, словно в нем никто не жил, хотя пару раз Чед видел на крыльце какую-то древнюю старуху.

Около часа дня трубку сняли, и на другом конце Милли услышала знакомый мужской голос, от которого она встрепенулась.

– Алло? Милли?

– Пап, – она улыбнулась и подобрала ноги в кресло, прижавшись коленями к груди. – Пап, привет! Я до тебя второй день пытаюсь дозвониться.

– Милли! – отец явно обрадовался. – Детка, мы с Линдой тут на соревнованиях, так что расписание просто бешеное. Мама позвала меня посмотреть на выступление.

– Ну и как она? – Милли взволнованно закусила кончик ногтя на большом пальце. Даже в пушистом любимом свитере ей стало чертовски зябко.

– Ты сомневалась в ней? – Отец хохотнул. – Золото, конечно, не светит, но она идет на твердое серебро! Но она сделала сегодня очень красивый антурнан^[4]. Если она справится с ним вечером, можно сказать, серебро в кармане!

– Боже. – Милли широко улыбнулась. – Скажи крошке, что мы с Сондрой болеем за нее.

– Обязательно скажу! – горячо откликнулся отец и, помолчав, неловко спросил: – Ну... а когда тебя ждать домой?

– Я не знаю, – она понурилась, сделав голос нарочно безразличным. – Думаю, может, к зимним каникулам, если вы будете не против. Было много зачетов в этом семестре, и я осталась на отработку пары предметов, а потом...

– Милли, дочка, – голос отца вдруг стал очень ласковым. – Мама не сердится. Понимаешь? Все в порядке.

Она смолкла, поглядев на носки ботинок и не зная, что ответить. Ветер поднялся уж очень холодный, несмотря на то, что день был солнечным. Милли неловко сжала плечи. То, что она действительно любила – экстрим, чувство легкости, опасности, риска, – рассорило ее с мамой четыре месяца назад, и все из-за бывшего парня, Энрике. Милли связалась с ним и едва не угодила в полицейский участок, потому что он угнал машину, в котором они и занялись этим. Милли хорошо помнила тот вечер, когда мать внесла за нее залог и дьявольски разозлилась за то, что дочь спускает свою жизнь в чертов унитаз. Отец был не так резок. В молодости он тоже делал много всякого по глупости, поэтому был мягче. С ним и с младшей сестрой, шестнадцатилетней Линдси, Милли продолжала общаться, хотя дома не бывала с лета и прожила весь июль и весь август у кузины Сондры. В конце июля она сама уехала, хлопнув дверью и накричав на мать: чего только они в сердцах не наговорили друг другу.

До недавнего времени она думала, что мать неправа, хотя камень этот все равно лежал на плечах, как тяжкий груз. Милли очень хотела бы, чтобы все вернулось на круги своя. Хотела бы сейчас особенно сильно, потому что не Энрике и не обида на мать заставили ее в последнее время задуматься малость больше о своей неправоте и о том, что менять что-то действительно нужно.

Она вспомнила синие глубокие глаза, огромные руки, сжавшие ее невообразимо больно, – и его голос. «Мы все сделаем как надо».

– Я хочу сказать, – тихо произнесла Милли, – что мама была во всем права.

– Дочка.

– Я... – она вздохнула. – Я тогда наделала много глупостей, да и раньше тоже.

– А что сейчас отбило охоту их делать, м? – она услышала смешинку в отцовском голосе.

– Может, я просто выросла? – улыбнулась она, пытаясь отогнать призрака со страшными глазами из своей памяти.

Вдруг отец сказал:

– Слушай, детка. А может быть, ты приедешь завтра к нам? Мы вернемся домой, так что сможем поговорить. Встретимся за завтраком. Мама будет рада, серьезно.

– Правда?

– Да, да. И будет что отметить, если Линда возьмет серебро.

Оба рассмеялись, и Милли почувствовала, как в груди становится легче перышка и даже дышится теперь вольнее. Счастливо улыбнувшись, она пробормотала, утерев прослезившиеся глаза:

– Спасибо, пап. Я люблю вас. Скажи это маме. Скажи, что я приеду завтра.

– Без проблем, – сказал он. В трубке зашумела толпа. Милли поморщилась: отца теперь было не так хорошо слышно. – А кстати, ты сейчас в колледже?

– Нет, мы с Сондрой гостим у однокурсницы в... э-э-э... – Милли поморщилась и потерла лоб. – В Смирне. Да, точно. В Смирне.

– В Смирне? – удивился он и кашлянул.

– Угу. А что?

– Да нет, ничего такого, – он задумчиво запнулся. На заднем плане Милли услышала неразборчивый громкоговоритель. – Просто я помню, что на побережье в том округе осенью было неспокойно когда-то. Несколько лет назад...

– В каком смысле неспокойно?

– Что-то там случилось на Хэллоуин. Может, почитаешь об этом, если тебе интересно. О, вот и Линда! Что ж, детка, до завтра?

– До завтра, пап! – с энтузиазмом сказала Милли. – Вперед-вперед, юная гимнастка!

– Да-а-а, вперед-вперед! Целую!

– Целую, пап! Пока!

– Пока.

И они разорвали связь.

* * *

В семь Хэл поднялся на крыльцо многоквартирного дома в Пембруке, пригороде Мыса Мэй. Он поправил широкую мягкую красную рубашку, заправленную под ремень в кожаные черные брюки. Две верхние пуговицы были расстегнуты, обнажая его загорелую кожу. Тонкая дубленка из темно-коричневой замши, отороченная коротко стриженным овечьим мехом по воротнику-стойке, была расстегнута. Черные ботинки с носами, обитыми тонкими полосками железа, до блеска начищены и протерты специальным жиром, отталкивающим грязь и пыль. От кожи и выбеленных холодным солнцем волос пахло мылом и чистотой. Хэл оставил сумку на заднем сиденье «Плимута», такого же начищенного и блестящего хищника, под стать хозяину. На Хэла снизу вверх удивленно взглянула проходившая мимо женщина с детской коляской: уж больно непривычно было видеть мужчину вроде него в месте наподобие этого. Хэл еще раз легонько постучал в дверь костяшками пальцев и вдруг подумал: а что, если Джой передумала и спасовала?

Но тогда она должна была предупредить его. От нее не было ни звонка, ни сообщения. Хэл опустил глаза, но не был ни хмур, ни задумчив – лицо его хранило отстраненное выражение вежливого, ледяного спокойствия. И только когда дверная ручка повернулась, а на пороге показалась Джой – удивительно некрасивая именно сегодня, – Хэл улыбнулся.

– Привет, – робко сказала она и вышла на крыльцо уже в тоненьком черном пальто, в такой спешке, будто за ней гнались все демоны ада. – Одну минуточку, я закрою дверь ключом, хорошо?

– Конечно.

Хэл вежливо предложил подержать ее сумочку, но Джой покачала головой, и он не стал навязываться. Однако прежде чем Джой дважды провернула в скважине ключ, до его слуха донесся недовольный выкрик:

– Куда ты пошла?! Эй. Эй! Мы так не договаривались! Почему ты вылила мой джин...

Джой заперла дверь и быстро, неловко улыбнулась Хэлу, взглянув ему в лицо. Он ничего не сказал и даже виду не подал, что что-то услышал, хотя для этого нужно быть глухим.

– Пойдем, – произнес он и подставил ей локоть. – Хорошо выглядишь.

– Правда? – смутилась Джой.

– Ты думаешь, я стал бы врать? – улыбнулся Хэл.

Они сошли со ступенек и прогулочным шагом направились к кинотеатру по аллее, окруженной золотыми, багряными и красными деревьями, облетавшими от усилившегося ветра. Солнце зашло, и с востока двигалась большая черная туча – так стремительно, точно невидимая рука натягивала ее на небосвод, как вуаль. Джой держала руку на локте Хэла, прижавшись к его теплому боку, к дорогой, красивой дубленке. Она чувствовала запах его тела даже здесь, среди запахов улицы, земли, листьев, холода и далекого-далекого аромата карамельного попкорна, доносившегося из открытых дверей в фойе кинотеатра. Хэл был таким необычным и ярким, что вечерние сумерки словно отступали от него. Джой видела его уже не раз. Это было не первое их свидание. Но еще никогда он не был так дьявольски хорош.

Они не спеша добрели до кинотеатра и остановились у кассовой будки. Хэл спросил у Джой, где она хочет сидеть, и они взяли два билета на фильм «Дракула: две тысячи». Никаких новых лент у прокатчиков не было, и они решили крутить классику, зная, что в тихом и скучном Пембруке вряд ли будет много зрителей в хэллоуинскую ночь. Однако в кинотеатр заходили парочками и небольшими компаниями, и Джой удивилась. Она-то думала, что они опять там будут почти одни. Как бы не так!

Когда они выбрали ряд («Повыше, пожалуйста») и места, пришло время расплачиваться. Джой полезла за карточкой, но Хэл мягко опустил ее руку и купил билеты. Он заплатил наличными. Затем они с Джой прошли внутрь. На входе скучающий контролер, прыщавый паренек в футболке, от которой сильно пахло потом, надорвал обе картонные корочки и вручил им билеты, пожелав приятного просмотра. Джой, поправив волосы, с улыбкой последовала за Хэлом. Она принарядилась и подкрасилась, сделала себе стрелки и подвела глаза, что Хэл нашел чертовски вульгарным. Раньше она была просто некрасивой, теперь – некрасивой шлюхой. На губы Джой нанесла светлую помаду, отчего казалась бледнее обычного. Облегающее красное платье ей попросту не шло. По лицу Хэла ничего из этого нельзя было прочесть. Сжав ее потную узкую ладошку в своей, большой и теплой, приятно сухой, он притянул Джой ближе и усмехнулся почти ей на ухо:

– Многовато сегодня людей, правда?

Подростки и ребята постарше живо обсуждали, кто чем будет занят на Хэллоуин после сеанса. За попкорном выстроилась очередь. Хэл стоял так близко, что Джой ощутила своим бедром его и что-то каменно-твердое за полой длинной дубленки.

– И все какие-то сосунки.

– Чего мы хотели, гений, – улыбнулась она.

– И правда, – подхватил он и положил руку ей на талию. – На самом деле, сейчас я уже начал думать кое-что другое. Может, ну его к черту, это кино, а? Что скажешь?

– Я... – Джой смутилась и замешкалась. – Ну не знаю, мы уже купили билеты...

– Хочу сказать, что тут в сорока минутах езды мои знакомые устраивают неплохую вечеринку, – сказал Хэл. – В частном доме. Там будут танцы, фильмы ужасов, выпивка. Если ты, конечно, плохо к этому относишься, я не буду предлагать.

– Нет, почему. Просто я...

– Дом большой, – продолжил Хэл, и рука его мягко легла чуть выше, ей на ребра. Она была такой худенькой, эта Джой, что он мог пересчитать все ее птичьи косточки, просто коснувшись тела. – И там есть много комнат, где мы могли бы наедине посмотреть все, что захотим. Если уж ты так хочешь кино.

Джой улыбнулась и подняла на него глаза. Именно тогда Хэл склонился к ней и поцеловал.

Для Джой это был не первый поцелуй, далеко не первый – не стоило так обманываться в ней. Но определенно это был поцелуй с человеком, который будоражил ее воображение. Он не был ни грязным, ни вульгарным – ни капли из этого, и даже без языка, но Джой остро ощутила возбуждение и сжала бедра, чтобы усилить судорогу, спустившуюся из живота между ног. Хэл отстранился.

– Я, конечно, могу пробыть все это время в кино, – сказал он с упреком, – но вряд ли пойму там хоть слово.

Джой рассмеялась и, легонько толкнув его кулаком в плечо, сама потянула на выход. Хэл со смешком покорно подался следом.

– Ладно, мистер. Пойдем. А ты хорошо знаешь хозяев вечеринки?

– О да. Мы с ними буквально родственные души.

Они вышли из кинотеатра, мимо прыщавого контролера, проверявшего билеты уже у другой парочки, и тот не сказал им ни слова и даже не обратил внимания, так что они сели в коричневый «Плимут», который Хэл оставил за углом, и укатили по вечерней дороге. Хэл нашел радиостанцию, которую Джой попросила включить, и посмеивался, когда она закричала: «Оставь! Оставь» – и стала подпевать песне «Все хорошие девочки попадают в ад»^[5].

– Знаешь эту песню? – Джой подарила ему мимолетную улыбку на трассе Пембрук – Смирна. – Хэл, эй!

– Эй, – откликнулся он.

– Подпевай!

Он не слушал Билли Айлиш. Он вообще современную музыку не особенно жаловал. Посмотрев на Джой переменившимся, потемневшим взглядом, он наблюдал, как она поет:

На трассе зажглись огни. По пути им попался рекламный щит с бодрым пожеланием: «Счастливого Хэллоуина!» Хэл проводил его взглядом. Он ехал, не нарушая правил. Он не гнал, не добавлял скорости – одинокий изящный призрак на пустой дороге. Когда вдали, в темных холмах, показались пригоршни золотистого света из окон домов Смирны, Хэл вспомнил Конни.

Он проехал указатель и сказал Джой:

– Почти на месте.

– Да, почти на месте, – отозвалась она, прижавшись плечом к двери. Щеки ее раскраснелись. Глаза сияли. – Слушай, это было чудесной идеей, в самом деле. Спасибо, что мы оттуда ушли.

– Детка, у меня плохих идей не бывает, – небрежно бросил Хэл. – Ты правда ни о чем не жалеешь?

– Нет, – беспечно и весело ответила Джой. – Я хотела бы иначе провести этот вечер, на самом деле.

– Да? Хорошо.

В центре Смирны было довольно-таки людно, но там они не остановились и пересекли его до самой западной окраины. Потянулись скучные ряды однотипных домов двухэтажной Америки, окруженные газонами и стройными деревьями, высаженными над дорожками. Джой прижалась к стеклу «Плимута» и мечтательно заметила:

– Однажды я буду жить в таком же доме.

– Правда?

– Ага. Я помогаю матери с выплатой ренты. Когда-нибудь этот дом станет только моим.

– Замечательно.

Хэл проехал все эти дома и докатил до улицы с более старыми строениями в духе американской неоготики. Фронтоны здешних построек были украшены мелкими декоративными узорами. Высокие фасады и колючие мансардные крыши высились над старыми корявыми деревьями, росшими здесь более буйно. В узких окнах редко горел свет; тут и там на неухоженные газоны наплывали стильные, но требовавшие ремонта угловатые эркеры у парадных входов. Джой поерзала в кресле.

– Вон наш дом, – расслабленно сказал Хэл.

Он заехал на дорожку к темному особнячку с покосившимся шпилем на крыше. Паутиной балясины на крыльце были затянуты не из-за Хэллоуина: дом просто казался заброшенным. Хэл остановился во внутреннем дворике, под прикрытием высокой, густо разросшейся живой изгороди в человеческий рост. Джой вскинула брови.

– Вечеринка здесь?

– Да, именно так, – сказал Хэл и заглушил двигатель. Затем, повернувшись к Джой, провел по ней долгим, внимательным взглядом. – Ты точно не жалеешь?

Она покачала головой.

– Я понимаю почему, – тихо продолжил Хэл и положил ладонь ей на шею, погладив большим пальцем зарумянившуюся скулу. Джой расслабилась и потянулась к нему. – Я понимаю, детка.

В мгновение ока он сжал руку, словно капкан, и Джой не успела даже вскрикнуть. Хэл жестоко опустил ее лоб на приборную панель «Плимута». Затем еще раз. Джой потеряла сознание моментально. Она обмякла и повалилась грудью вперед, но Хэл уложил ее на спинку кресла и слегка запрокинул его назад. Затем, взяв из сумки с заднего сиденья веревку и скотч, связал Джой так крепко и надежно, что самой ей было бы вовек не вырваться. Хэл знал в этом толк.

Он оставил ее в машине, набросив сверху брезент, – он держал форму, очертания человеческого тела будут не видны, – хорошо зная, что в этот дворик вряд ли кто-то забредет. В этой части улицы, прозванной Тупиком из-за того, что здесь не было ничего примечательного, кроме пары-тройки старых домов, где жили одни старики, вообще никого не водилось.

Хэл одернул дубленку, прокашлялся в кулак, надел полупрозрачные очки и быстро вышел из «Плимута», заперев его. Затем взглянул на часы. Был уже девятый час, тьма накрывала Смирну. За группой высоких деревьев горели окна дома, куда Хэл так стремился на самом деле. Он пойдет туда только после того, как закончит здесь. Роняя длинную черную тень, он поднялся по ступенькам к единственной соседке Конни Мун. Не в его привычках было убивать старух, но сегодня особая ночь – ночь Хэллоуина, и он не гнушался ничем ради достижения единственной цели: поохотиться как следует.

Над входной дверью не горел фонарь. Похоже, здешняя хозяйка не уважала Хэллоуин. Что ж, не сложись обстоятельства таким образом, он бы и пальцем ее не тронул. Хэл холодно улыбнулся, пригладил волосы, надел свои белые перчатки и постучался в дверь. Ему пришлось ждать около пяти минут, не меньше, прежде чем в открывшуюся узкую полоску на крыльцо не упал свет из коридора. Дверь была закрыта теперь только на цепочку. Хэл увидел хмурое, обрюзгшее лицо старой соседки Конни. Правый глаз у нее был поражен катарактой. Хэл задумался, сколько в самом деле ей было лет. Выглядела она на все сто.

– Чего вам надо? – грубо спросила старуха, придерживаясь за дверной косяк. Подняв единственный видящий подслеповатый глаз на незнакомца, она удивилась, потому что глаза его сперва показались ей сияющими белым. Потом уже она догадалась: он был в очках, и свет из ее дома отражался в них так, что казалось – глазницы незнакомца просто горят пригоршнями мистического огня.

Хэл знал, что есть время разбрасывать камни, а есть время собирать камни. Пришла пора их собирать.

– Кошелек или жизнь, – сказал он тихо, и соседку накрыла его тень.

Глава восемнадцатая

И никого не стало

– У меня такое чувство, – поделилась Стейси-Энн, – что эта вечеринка в итоге нужна только мне.

– Нет, мне нужна тоже, так что не парься, иначе стала бы я возиться с выскочкой Мун, – заметила Сондра. – Так что, я развешу эту гирлянду над телевизором?

– Думаю, не стоит, – скривилась Стейси, придирчиво разглядывая бумажную гирлянду в виде тыкв и ведьминских котелков, чередующихся друг с другом. Сама она уже закончила украшать черным блестящим «дождем» из мишуры дверной проем в гостиную. – Кстати, парни закончили с террасой?

– Они там сейчас курят и перетирают нам косточки, – ухмыльнулась Сондра. – Я могу лезть не в свое дело, конечно, но что у вас с Тейлором?

– О чем ты? – ровно спросила Стейси, сделав невозмутимым выражение лица. – Надо бы поторопиться, уже восемь часов.

Сондра пожала плечами, отложив гирлянду в сторону и взяв с дивана два больших пластмассовых черепа с откидными крышками, из которых вышли неплохие конфетницы.

– Ну, я просто вижу в этом доме минимум одно разбитое сердце, – сказала она, мельком взглянув на Стейси.

Сондре было интересно, что та расскажет. Если это что-то интересное, будет о чем поболтать с подружками в колледже. Стейси закончила с мишурой и отряхнула ладони.

– Если ты не заметила, это дважды разбитое сердце только что укатило на автобусе, – шутливо произнесла она и придирчиво осмотрела гостиную. – Ну что, как тебе? Достаточно нарядно?

– Вполне.

Вчера Тей и Карл со стремянки прикрепили к потолку несколько крючков на липучке, и теперь часть коридора и зала была завешана искусственной паутиной, нарочито рваной, полупрозрачной вуалью, свисающими на серебряных нитях пауками и фонарями Джека, которые светились неоново-зеленым и оранжевым в темноте. На втором этаже в комнатах был настоящий бедлам. В гостиной – ничем не лучше. Парни заколотили окно у Конни в комнате гвоздями, если дрянь проснется раньше времени и захочет сбежать. Как бы не так. Стейси выглянула в коридор и с удовольствием улыбнулась:

– Думаю, вечеринку можно официально считать вполне открытой. Дом изгажен как следует, Конни с ума сойдет. Осталось только переодеться.

– Я слышала, это ты позвала сюда Тейлора. Это правда?

– Он симпатяга, – сказала Стейси. – А ты что, против?

– Конечно, нет. Думаю, и ты не будешь против, если он как-нибудь развлечет тебя, верно?

– Только после того, как развлечется сам. Думается мне, он это заслужил.

– А она заслужила еще больше. – Сондра выразительно кивнула в сторону лестницы. – Я слышала, она страшная зазнайка?

– Так и есть. Наша звездочка Конни, святая непорочность, лучшая ученица своего курса, и сколько в ней потенциала и таланта, Дева Мария, Иисус и Иосиф! – закатила глаза Стейси.

Она знала, что Сондра хочет вывести ее на разговор о Тейлоре. Она неплохо общалась с ним в колледже, они вращались в одной компании, и Сондра часто бывала на собрании клуба «Омега Бета Кси» по приглашению других парней. По этой причине – и ряду других – Стейси ей совершенно не доверяла, потому что знала простую истину: лишний раз откровенничать с теми, кого не можешь назвать близкими друзьями, чревато. Сегодня Тейлор подговорил их напоить зануду Конни, завтра они додумаются провернуть штуку похуже с тобой, все дела. Надо быть настороже.

– Кто знает, – только и сказала она, небрежно хмыкнув. – Ладно, я пойду наверх и переоденусь к вечеринке.

– О, чуть не забыла. Приедет Джош, мой парень, – охотно сказала Сондра. – Он отыграл вчера бейсбольный матч в Хартфорде.

– Он учится в Санта-Розе?

– Нет, в Мейнсфилде. – Сондра по-кошачьи изящно потянулась, откинула за плечи волосы, стриженные длинным каре. – Знаешь, он ведь может тоже привезти с собой симпатичного друга. Или даже двух. Так что, надеюсь, ты хорошенько подумала над костюмом.

Стейси усмехнулась и поднялась по пыльным ступенькам в комнату, которую делила с Конни. Та еще крепко спала: когда проснется, голова у нее будет что чугунный котелок – и от одной мысли об этом Стейси-Энн довольно усмехнулась. Она совсем не переживала, что Конни может закатить скандал на вечеринке. После убойной дозы снотворного у нее будет не мир, а сплошная карусель. А если будет буянить и не образумится, ну вкатят еще укол, проблем-то. Стейси вынула из шкафа вешалку с чехлом, в котором держала костюм. Она была невестой Дракулы, но без неудобных клыков: вместо них она измажет рот в искусственной крови. Бросив чехол с платьем прямо поверх Конни, Стейси разделась догола и пристально взглянула на уткнувшуюся в подушку подругу. Бывшую уже, наверное.

Интересно, правда она приставала к своему дяде? Пусть они не кровные родственники, а фактически чужие люди, как-то все равно не верится: Конни слишком правильная, чересчур уж печется о своей репутации, о том, что и кто о ней скажет. Всякое такое. Развеселившись, Стейси сощурилась, мельком взглянула на вешалку с черным платьем невесты в шкафу. Пока она медленно наряжалась, в голове зрела веселая идея.

* * *

Джош Мейхольм из Хартфорда приехал с другом. Сондра позвала его на вечеринку на Хэллоуин, но Джош заявился без костюма – что за ерунда для детишек? – а в бомбере в фиолетово-желтых цветах своего колледжа и спортивных брюках. Возле дома он сразу увидел ребят из Санта-Розы и скривил рот, когда заметил Роурка. Тот играл за спортивную команду своего колледжа и на поле часто встречался с Джошем, так что не сказать, чтобы они так уж хорошо, безобидно общались. Роурк курил с каким-то хлюпиком, но развернулся и, бросив окурок на поросшую травой плиту, ушел в сад. Джош услышал, как открылась и закрылась дверь – и в окнах на первом этаже зажегся свет.

– Пойду немного подымлю, – сказал Мейсон, дружок Джоша, и тот только кивнул.

– А где Лили?

– Сейчас придет. Ковыряется в тачке. Забыла свой чертов костюм.

Машину – черную «Тойоту Рав» – они поставили немного в отдалении от дома. Возле него было довольно шумно, играла музыка, но уже в десяти шагах от покосившейся старой изгороди звук почти гас, особенно в поднявшемся холодном ветре. Деревья шумели темными кронами. Между ними зияла ночная чернота. В остальных домах там, вдали, было тихо, не горели даже фонари на крыльце или террасе – и Лили Стейпл, сама родом из Йорка, подумала: «Неужели здесь ребятня не клянчит сладости?»

Кругом было тихо. Часы показывали пятнадцать минут десятого. Лили, откинув с лица светлые волосы, растрепавшиеся из-за ветра, подняла голову и прислушалась к голосам и музыке, которые доносились до нее со стороны дома, то нарастая, то стихая. Соседний дом, мрачный с виду и неухоженный, с не выкошенным газоном, молчал; в окнах не было ни одного огонька. Лили покосилась на него. Вот уж действительно жуткое местечко. Ну почему она поддалась уговорам Мейсона? Лучше бы они вернулись в Хартфорд: там, в кампусе, устраивают классные вечеринки.

И куда только Мейсон дел сумку с ее платьем? Вздыхая, Лили старательно перекладывала барахло своего парня в багажнике, проклиная его за то, что он такой, черт возьми, неряха... А что, если он попросту забыл ее костюм?!

– Доброй ночи, – вдруг сказали за ее спиной, и Лили от неожиданности подпрыгнула и резко развернулась на невысоких каблуках ботинок в стиле вестерн.

Прижав ладонь к груди от испуга, она поглядела на человека за собой.

– Простите, мне показалось – или вам нужна помощь? – снова мягко спросил тот, кто подошел к ней так тихо.

Руки его были в белых перчатках. Одет в дубленку, под которой ярко выделялась красная рубашка. Лили послала бы сразу любого, кто так нагло к ней подкатывал, но тут не решилась. Незнакомец был дьявольски собой хорош: таких не отшивают. Коротко стриженные ежиком, едва не белые волосы, сильный загар, крупное, ладное телосложение и капризно-надменный изгиб губ. А глаза... глаз его она не видела: он был в очках, и в свете единственного работающего на этой дрянной улице фонаря стекла бликовали белым светом.

– Не то чтобы. Я просто потеряла свой костюм, – шутливо сказала Лили.

Незнакомец понимающе кивнул.

– Вы на вечеринку к Конни? – спросил он.

– Э-э-э, кхм, наверное. Я не знаю, кто устраивает вечеринку, – извиняющимся тоном сказала Лили и неловко улыбнулась.

– Ну вы приехали к ним? – и он кивнул на дом.

– Да, именно.

– Славно! – обрадовался он. – И я иду туда. Это моя первая большая вечеринка.

Лили посмотрела на него снова и немного смутилась. Он казался гораздо старше нее, и Мейсона, и любого, кто учится в колледже. Он вполне сошел бы по возрасту за молодого преподавателя. Лили потянула за ручку багажника, решив, что найдет сумку позже или пошлет за ней Мейсона. Ей вдруг очень захотелось оказаться там, возле дома, поближе к людям. Незнакомец легко улыбнулся и протянул руку:

– Я Хэл. Дядя девушки, которая устраивает вечеринку.

– О... ясно, – смущенно выдавила она. – Лили, очень приятно.

– Ага, мне тоже. – Он взял ее руку в свою, несильно сжал пальцы в большой ладони.

Но Лили не было приятно. Только тревожно. Только волнительно. Когда она разжала рукопожатие, стало немногим легче. Попятившись, Лили весело сказала:

– Я сейчас схожу за своим парнем, о’кей?

– Может, все же я смогу чем-то помочь? – участливо спросил Хэл и поправил перчатки.

– Нет-нет, – помотала она головой. – Не стоит. Я просто забыла, где лежит моя сумка, и...

Она вздрогнула, когда он сделал к ней широкий шаг и сгреб в охапку. Лили успела только пискнуть. Хэл сжал ей рот ладонью, передавил локтем грудь. Брыкаясь и сопротивляясь, Лили попыталась укусить его и вырваться: все было тщетно. Она захрипела, когда он сунул руку в карман ее куртки, нашел ключи от «Тойоты», открыл тачку и швырнул Лили на заднее сиденье с такой силой, что она ударилась головой о жесткую панель на двери. Он нырнул следом, сел поверх Лили – высокой, но тонкой: ей было с ним не справиться, – закрыл машину и сжал в руке женское горло.

Задыхаясь, Лили громко клокотнула и попыталась расцарапать лицо и руки Хэла ногтями, но тот был полностью закрыт одеждой, а лицо ей не давал – уворачивался. Длины его рук на это вполне хватало. Лили задыхалась, глаза ее выкатились из орбит, румянец на щеках померк, а по всему телу пробежала мощная предсмертная судорога. В такие моменты некоторые люди, знал Хэл, даже ощущают оргазм.

Интересно, что чувствовала Лили в последние секунды своей недолгой жизни? О чем думала?

Она тяжело, хрипло выдохнула, забилась под ним, глядя в меркнущее лицо над собой. Глаза казались белыми безднами: только они и светились в окутавшей ее тьме. Она наползала отовсюду, утягивая вслед за собой Лили Стейпл. Девушка барахталась под тяжелым мужским телом, сражаясь за свою жизнь, – но все более вяло с каждым ударом, с каждым движением. Наконец, обмочившись, Лили дернулась, открыла рот, пытаясь сделать жадный глоток воздуха, – и обмякла насовсем, глядя поверх плеча Хэла остекленевшим, потерянным взором.

– Два, – прошептал Хэл и слез с нее, тут же выйдя из машины. Первой была старуха.

Он быстро запер «Тойоту», затем вернулся в соседский дом и оттуда перетащил Джой, спрятанную в большой спортивной сумке для гольфа. Он накрыл тело Лили дорожным пледом, положил сумку поверх ее тела – а затем, сев за руль, подкатил поближе к дому Констанс Мун, потому что вечеринка шла уже полным ходом.

* * *

– О, – протянул Тейлор и громко хлопнул ладонью о ладонь Мейсона, – и вы здесь, ребята. Как отыграли матч?

– Мы их порвали, чувак, – поделился Мейсон, радостно улыбаясь. – А вы неплохо тут устроились. Чей сарай?

– Моей девчонки, – усмехнулся Тейлор и неловко потер затылок, потому что Конни все еще лежала в отключке наверху. – Ну так что... а ты сегодня один?

– Я с Лили, – махнул рукой Мейсон. – А тут у вас костюмы обязательны?

– Типа того. – Тейлор оттянул на груди свой полосатый красно-черный рваный свитер и поднял руку в перчатке с имитацией острых стальных лезвий. Эти были сделаны из пластика. – Узнаешь, чувак?

– А почему нет пиццы на лице? – съязвил подошедший к ним Джош. С ним была Сондра в костюме медсестры из игры «Сайлент-Хилл»: можно сказать, более сексапильной его версии. – Привет, парни.

Они с Тейлором также поздоровались за руку, когда мимо прошел Чед.

– Этот опять дымить, – скривился Джош. – Ему бы девчонку найти.

– Ладно, оставь его в покое, – рассмеялся Тейлор. – Пойдем, лучше угощу тебя выпивкой.

– Чед! Эй, Чед! – окликнул Мейсон. Тот обернулся возле самого порога. – Ты погоди, я к тебе подойду по поводу компьютера, ну помнишь, ты обещал посмотреть на нем операционку?

– Да. Я буду на заднем дворике.

– О’кей. Я приду! – Мейсон махнул ему рукой, и Чед вышел за дверь, где уже вовсю разлилась густая мгла холодной, ветреной хэллоуинской ночи.

* * *

Тейлор подвел Джоша к столу, который они принесли с кухни и накрыли черной скатертью, купленной в супермаркете в отделе «Все для праздников». В центре стоял большой пластиковый ведьминский котел, в который они разлили пунш «Бонни». У стены выстроилась батарея пивных бутылок. Смеясь и обсуждая матч, парни выбирали напитки. Сондра почти сразу взяла холодную бутылку пива и позвала к себе Милли, поднявшую с лица маску Джейсона Вурхиза из фильма «Пятница, 13-е». Она была одета в высокие белые кеды, ультракороткие шорты и топ, поверх которого набросила рваный свитер-сетку.

– А что здесь намешано? – уточнил Джош.

Сондра повисла на его плечах, мурлыкнув в самое ухо:

– Сладкий вермут, ликер «Драмбуи», лайм и лед. Мешать, но не взбалтывать. – И она хихикнула.

– Вермута здесь больше, чем всего остального, – заметил Тейлор.

– Тогда это я и буду пить, – решил Джош и взял большой пластиковый стакан.

Милли отсалютовала им, подойдя к Тейлору. Он дружески обнял ее за талию и притянул к себе ближе.

– А что будет такой прекрасный серийный убийца?

Она скорчила рожицу.

– Пунш, конечно, и побольше, с целью напиться и забыться.

– Отличный выбор. Я за тобой поухаживаю.

В гостиную вошел Карл: он нарядился Дракулой. Черный дешевый плащ, вставные клыки, кровь на белой рубашке, расстегнутой на груди: полный комплект. Как ни странно, ему это даже шло. Он оглядел Милли с ног до головы и присвистнул:

– Ничего себе, Джейсон! Надеюсь, я сегодня стану твоей жертвой.

– Ты чего хотел, кровосос? – закатила Милли глаза. Карл, робея, опустил взгляд.

– Я... да так, – он кашлянул и провел рукой по волосам, зализанным назад гелем. – Ты не видела Чеда? Наверху его нет.

– Внизу тоже.

Тейлор знал, где он, но не стал говорить: это не его дело. Карл вздохнул.

– Вот же черт, ладно. Поищу во дворе, раз он не здесь.

Милли кивнула. Джош сделал музыку громче, и каждому из них по большому счету стало друг на друга чертовски плевать.

* * *

Чед затянулся сигаретой, выдохнул дым, полюбовался ночным небом. Хороший в этом году Хэллоуин. Самый настоящий, мрачный: погодка не балует, жутью тянет. То что надо. В самый раз.

Что было кругом? Багровая и рыжая листва, кривые тыквы с вырезанными в них фонарями Джека в старом, неухоженном садике близ дома Конни, откуда была видна длинная, темная аллея. Одинокая улица, отрезанная от квартала в маленькой, ти́хонькой Смирне. И луна, то прятавшаяся за черными тучами, то появлявшаяся вновь. Чед посмотрел на далекие дома, где в сыром ночном тумане зыбко дрожали редкие огоньки света в окнах. Неужели никто не отмечает здесь Хэллоуин? Парой часов раньше прошел дождь, асфальт и земля под ногами были сырыми. Чед стоял близ старой, покосившейся беседки, облокотившись о перила. Он так и не решился присесть на мокрую скамейку. Крыша у беседки с одной стороны совсем прохудилась и отстала от металлического столбика, врытого в почву. С другой стороны с таких же столбов совсем слетели перила. Чед покачал головой и снова закурил. Здесь все к чертям разваливается.

Не дом, а клоповник.

Кто-то подошел к нему со спины, но Чед не обернулся. Он молча протянул пачку сигарет в темноту, подумав, что это Мейсон.

– Я не курю, – холодно сказали ему, и он встрепенулся. – Привет, Чед.

– При... кхм. Добрый вечер, – Чед Роурк смутился и подобрался вмиг.

Это был тот странный дядя Конни. Как его... Хэм? Хэнк? Чед его имени не помнил, а вот он, этот треклятый дядюшка, его, Чеда, оказывается, хорошо знал. Глядя на массивную фигуру, он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Какого черта он сюда пришел?

– А вы тоже на вечеринку к Конни? – глупо спросил Чед.

Вот же невезуха: как бы он не заподозрил чего, если обнаружит, что Конни в отключке. Чед затянулся еще.

– Да, – улыбнулся дядюшка и оперся локтем о перила совсем рядом с ним. Другую руку он держал в кармане. Чед замялся, немного отодвинувшись. – А что?

Чед пожал плечами и стряхнул в траву пепел.

– Ничего такого. Просто интересно. – Не говорить же, что ему здесь, среди них, совершенно не место. А после того, что удалось заснять на камеру, стоять вот так с этим ублюдком и трепаться о том о сем было совсем не с руки. – Вас пригласила Конни?

– Да, – небрежно ответил Хэл и насмешливо вскинул брови. – С этим что, какие-то проблемы?

– Никаких проблем.

– Я тоже так думаю.

– Просто... вы без костюма, а это вечеринка ряженых, – заметил Чед, не удержавшись от шутки.

Хэл сгорбился, задумчиво глядя на пролесок, видневшийся совсем неподалеку. От дома до беседки идти было минуты три или немногим больше.

– Знаешь, все мы в каком-то смысле носим костюмы и маски, – произнес он. – Притворяемся кем-то, кем подчас не являемся. Понимаешь ведь, верно?

– Как не понять. Стандартное клише для любого фильма ужасов, – отозвался Чед. – Там все начинается с обмана, притворства и лжи.

– Верно. А почему ты вспомнил фильмы ужасов?

– Ночь сегодня такая, – хмыкнул Чед и не сдержался, прибавив: – Уж извините, если они вам не по нутру. Я-то все понимаю. Возраст и всякое такое.

– Нет, – вдруг сказал Хэл. – Тут, кстати, ты совсем не угадал.

Ремень, который он держал в кармане дубленки накинутым на запястье, взметнулся вместе с рукой. Хэл молниеносно набросил кожаную петлю на шею Чеда, и очень неудачно для него самого – но удачно для убийцы – острый язычок серебряной пряжки впился ему в кадык. Хэл одним движением затянул петлю так туго, что язычок вспорол кожу, и Чед, задыхаясь и обливаясь кровью, не устоял на ногах и рухнул на колени.

– А ты клонил к тому, что мне полезно бы посмотреть какой-нибудь любовный романчик, – спокойно сказал Хэл, заслонив его собой и с удовольствием наблюдая, как Чед синеет, выпучивая глаза. – Ты думал, что я не замечу тебя в твоей сучьей тачке, маленький ублюдок? Ты думал, я все спущу тебе с рук? Мерзавец.

Чед умирал. Единственное, в чем он нашелся, – попытался прижечь Хэлу руку своей сигаретой, но тот был в перчатках и, стиснув зубы, легко стерпел ожог. Чед не понимал, как этот здоровенный, несообразительный на вид детина раскусил его там, с видеозаписью – это была та мысль, которая крутилась в его голове вместе с всепоглощающим страхом. Он подумал об этом, а потом Хэл Оуэн рывком свернул ему шею и, сняв с нее ремень, намотал его обратно на кулак.

Чеда он усадил на скамейку: тот уронил голову себе на грудь. Смерть ужасно исказила его лицо. Волосы налипли на потный лоб и скулы, кожа побледнела, язык показался в приоткрытых губах, которыми он хватал воздух. Свернутая набок шея выдавала неестественное положение головы, но Хэл, набросив на нее капюшон толстовки, оставил Чеда в покое и сказал:

– Три.

Вдруг в темноте он услышал звуки шагов по дорожке, заросшей травой. Под чьими-то ногами громко шуршали облетевшие листья. Затем Чеда позвали – это был какой-то парень, Хэлу даже по голосу совсем незнакомый.

Хэл быстро сошел со ступенек беседки и притаился в тени высокого густого клена. Наконец из ночной темноты выступил высокий, крепко сложенный парень с каштановыми волосами, в спортивном костюме в цветах своего колледжа – Хэл такие вещи легко узнавал, он и сам когда-то выступал за свой колледж и носил точно такую же форму, только синюю с серым. В руке у незнакомца была наполовину пустая бутылка пива.

– Эй, Чед! Ты зачем забрался в такую задницу? Тебя ищет Карл, чувак!

Он легко взбежал по ступенькам и оказался спиной к Хэлу. Тот моментально напрягся, бесшумно покрался следом.

– Чед? – Это был Мейсон, так некстати приехавший на вечеринку. Он потряс друга за плечо и ухмыльнулся. – Ты чего, выпил уже, что ли? Давай-ка, не глупи. Эй, Чед...

Но тот даже не пошевелился. Мейсон поднял его лицо, шутливо схватив за челку – и вскрикнул, отскочив назад.

– Господи Боже!

Чед был мертв. Несомненно мертв – с его-то жуткими выпученными глазами и весь страшно-сизый. В следующий миг кто-то набросил Мейсону петлю на шею, пнув из его руки бутылку, с громким звоном откатившуюся в угол беседки. В воздухе кисло запахло пивом.

Мейсон не понял, как успел просунуть в петлю кисть и резко сбросить с себя ремень, развернувшись лицом к своему врагу, – но увидел только высокого нечеловека, точнее, кого-то, больше похожего на монстра из детских сказок, которыми его пугала еще сопливым мальчишкой мама. Глаз не видно, лицо подобно неподвижной маске. От одного взгляда на него Мейсон остолбенел, в этом и была его главная ошибка. Его оглушили ударом в висок – таким сильным, что он повалился со ступенек на землю. Когда убийца спустился к нему, Мейсон выбросил ногу вперед и как следует вмазал ему в живот подошвой кроссовка, но тот только слегка согнулся от боли – и больше ничего.

Нет, это точно не человек!

Он все так же молча перехватил ногу Мейсона, когда тот собирался врезать ему снова, теперь уже желательно по яйцам – человек ты или нет, но это место точно взорвется у тебя от боли, скотина! – а затем мощно пнул Мейсона в лицо. Мейсон только и почуял, что вкус железа во рту. Он сдавленно застонал, поняв, что у него совершенно точно сломан нос: боль гнездилась там, и рот с подбородком оказались моментально залиты кровью.

Хэл схватил его за грудки, рывком поднял. Он не шумел и не делал лишних движений. Для него все развлечение с этим парнем закончилось в два счета. Хэл заприметил с самого начала симпатичные железные столбики, с которых слетела деревянная перекладина от перил, и, оскалившись, в безмолвной ярости воздел Мейсона еще выше – а затем насадил спиной на столб, пробив им грудную клетку.

Мейсон попытался поднять голову, которую невольно уронил назад. В легких не хватало воздуха, чтобы закричать. Раскинутые в стороны руки подрагивали, агония пронзила его тело. Мейсон, облившись кровью изо рта, с трудом потянулся к собственной груди, в которой было теперь что-то, чего быть совершенно точно не должно. И, не веря, что это происходит именно с ним, он умер, удивленно глядя в затканное тьмой облачное небо.

Оставив все как есть, Хэл убрал в карман ремень, поднялся к Чеду и, порыскав в его карманах, взял оттуда сотовый. Он не стал долго раздумывать над блокировкой и просто положил его в карман, решив, что уничтожит после, в своем аккламаторе.

Хэл – Мистер Буги – медленно направился к дому, откуда доносилась громкая музыка. Оказывается, Конни пригласила больше гостей. Это не хорошо и не плохо, и Хэл не хотел щадить никого из них. Он одернул воротник дубленки. Застегнул ее на две пуговицы на поясе, чтобы спрятать след от подошвы кроссовки на рубашке. Затем, пригладив волосы, как следует осмотрелся – нет ли где крови на одежде – и, постучавшись, вежливо замер, сложив руки за спиной. Ему не открывали порядочно времени, и он постучался снова, прежде чем услышал шаги.

Ремень покоился у него в кармане. Очки он по-прежнему не снял. И, когда дверь открылась, Хэл холодно улыбнулся.

– Ого, – изумилась Сондра, окинув его быстрым, любопытным взглядом. – Вот так встреча. Чем обязаны?

– С Хэллоуином! – сказал он, и улыбка стала только обворожительнее. – Я зайду буквально на минуту, чтобы поздравить Конни, если ты не против.

– Конечно, конечно. – Сондра нервно посторонилась, пропустила Хэла внутрь, напоследок буркнув: – Как я могу быть против.

А сама подумала, что сказать: может, что Конни напилась? Ну, так будет надежнее всего.

Дверь закрылась. Хэл поглядел на Сондру через плечо, вынул руку из кармана. В коридоре есть встроенный гардероб, он хорошо это помнил, и это было очень кстати.

Так Мистер Буги оказался внутри.

Глава девятнадцатая

Хэлло, дорогая

Когда Конни была маленькой, папа часто играл с ней в «самолетик».

Это было так.

Она раскидывала руки в стороны, а он подхватывал ее и кружил. Конни глядела вниз, вся в мурашках от ощущения полета и пустоты под собой – и заливисто смеялась, когда отец делал вид, что вот-вот выронит ее, или, допустим, что Конни, не ровен час, врежется в стену, или диван, или кресло. Нежность, дружба, понимание, чувство плеча были связаны у нее с мамой. Чувство полета, безоблачной радости, доверие и первый детский восторг – с отцом.

Любовь между ними двумя была такой сильной, что без отца Конни в детстве отказывалась засыпать. Он часто задерживался на работе, и она ждала его у окна своей комнаты на втором этаже, вглядываясь в ночную улицу, чтобы увидеть, как сизую мглу разрезают фары его машины. Она знала, что папа, как бы сильно ни устал, поднимется к ней, подоткнет одеяло или просто погладит по голове – просто побудет рядом хотя бы минуту, и день, считай, прожит не зря.

Мелисса Мун удивлялась. Если бы Гарри стоял на одной стороне улицы, а Конни на другой и между ними был обрыв, она безо всяких сомнений помчалась бы ему навстречу и прыгнула, зная, что отец подхватит. А даже если нет, она все равно сделала бы это ради него.

Такая она была на самом деле, их Конни. Так сильно она любила его. Так сильно доверяла ему.

Детство ее, теплое и счастливое, было озарено ярким светом. Потом свет этот стал тише. С тех пор как умерла мама, многое изменилось. Конни слышала много раз, что смерть меняет людей, – но не знала, что столкнется с этим сама. После похорон отец был от нее все дальше, и дальше, и дальше. Словно дверь в его комнату закрывалась сначала по чуть-чуть. Потом больше. Затем наполовину. А в конце концов он вспомнил, что она еще запирается изнутри на замок.

Свет для Конни померк окончательно, когда умерла бабушка Тереза. Так она осталась одна. Показалось, что за столько лет ее сковали по рукам и ногам, что из груди вынули сердце, что зарыли его в землю вместе с родными, в их могилы, разорвав пополам, чтобы хватило каждому, – и в груди самой Конни стало пусто. Она спала, а все кругом было кошмарным сном, от которого ей нужно срочно проснуться. Сколько времени это длилось? Сколько лет она ходила по земле живым мертвецом? Конни не знала, но наконец пробудилась.

И открыв глаза, судорожно, громко, хрипло вздохнула и прокашлялась что есть сил, потому что воздуха в легких недоставало.

По дому разливалась громкая музыка. Она даже со второго этажа узнала, что играли «Небеса лгут» группы «Лакуна Койл». Там, в гостиной, среди хэллоуинских бабушкиных украшений, искалеченных руками гостей Конни, небрежно двигались в полутьме комнаты Стейси-Энн и Милли. Держа за горлышки бутылки с пивом, они о чем-то болтали. А Конни лежала над ними, в комнате, на спине, представляя себе, кто и чем занят, потом зажмурила глаза и снова резко открыла их, так, что поплыли цветные пятна.

Она еще не знала, что внизу на самом деле кипела своя жизнь. Карла нигде не было видно. Чед, наверное, ушел курить – опять: он все время дымит на улице. Сондра куда-то запропастилась. На втором этаже, грохнув дверью одной из спален, посмеиваясь, мимо комнаты Конни прошли и заглянули внутрь Тейлор и парень, которого сама Конни не знала, – высокий, хорошо развитый физически, со светлыми волнистыми волосами и голубыми глазами, загорелый и веселый. Что-то в нем отчасти напомнило ей Хэла, и она вздрогнула и отвела взгляд.

– А кто это тут? – услышала Конни вопрос. Тейлор усмехнулся.

– Королева бала, Рори. Веришь?

– Ха-ха, ну конечно! С ней все в порядке?

– Все о’кей, не видишь разве, она немного выпила до праздника?

Конни хотела выпалить, что он лжет и ей нужна помощь. Она открыла рот и исторгла только несколько несвязных слов заплетающимся языком. Парни улыбнулись. Тот незнакомец, наверное, подумал, что она правда перебрала с алкоголем... Тейлор, не заходя в спальню, окинул ее взглядом – ее, вяло раскинувшуюся на постели в черном платье невесты, и лицо его стало снисходительным и жестоким.

– Полежи смирно, Констанс, и я к тебе вернусь, детка, – бросил Тейлор, хорошо зная, что еще полчаса Конни будет ни то ни се, не в состоянии куда-либо бежать. Пользуясь ее беспомощностью, он решил пойти вниз и взять пива.

Парни пошли к лестнице, их голоса отдалялись, шаги – тоже.

Конни передернуло, когда она услышала его слова, полные издевки. Вспомнилось, что сказала Стейси-Энн. Кто-нибудь, кроме нее, считает Констанс Мун надменной стервой?

Да. Все.

Есть ли здесь хотя бы кто-то, кто мог бы ей помочь?

Конни знала ответ и, прижав руку ко рту, борясь с тошнотой, опрокинулась в душную дрему, похожую на короткий обморок. Нет, нет, нет, Конни, никто тебе не поможет, а ты не поможешь им. Потому что каждый из вас сделал свой выбор.

Тейлор сошел с лестницы, оставшись один. Рори, хлопнув его по плечу, побрел на кухню за выпивкой покрепче. Тень его скользнула по стене и пропала в темном коридоре. Затем хлопнула дверь. Тейлор недоуменно осмотрелся.

– Да куда все запропастились, – пробормотал он и подошел к столу, чтобы взять себе пива.

Рядом с бутылками лежала открывашка, но Тейлор ловко сбил крышку об угол стола и хмыкнул, подумав, как взбесится Конни, если узнает, что он повредил лак или что-то в этом роде: все-таки в некоторых вещах она натуральная психичка! И что она так трясется за эту старую уродливую лачугу? Он с ненавистью окинул комнату взглядом и подумал о том, что на самом деле Конни не так уж ему и нравится. За эти выходные что-то в ней настолько оттолкнуло его, что он и не планировал долго встречаться с нею: так просто, чтобы друзья перестали припоминать ее позорные наглые отказы. Сука, какая же она все-таки сука... Но он поймал ее за хвост, он ее прищучил, нашел слабое место. Она так честолюбива! Она так трясется за свое доброе имя и репутацию! Улыбнувшись собственным мыслям, Тейлор едва пригубил пива, как внезапно музыка в колонках стала громче. С кухни послышался странный шум, это был Джош. Он что-то несуразно воскликнул, затем еще раз – и стих. Тейлор хмуро оторвался от бутылочного горлышка. Он совсем ничего не сказал и не сделал, когда к нему с террасы подошла озябшая Стейси-Энн.

– Эй, открой еще одну, – сказала она и, подмигнув, ловко забрала у Тейлора бутылку, из которой он уже пил. – Спасибо, сладкий.

Тейлор закатил глаза, покачал головой, но возражать не стал. Он беспокойно взглянул в сторону кухни, когда там опять что-то громыхнуло. Да что у них происходит?

– М-м-м, не обращай внимания, – махнула рукой Стейси-Энн, отлипнув от горлышка. – Оставь, кто-нибудь из парней что-то повалил или разбил, дело-то обычное.

Но почему-то Тейлор не был спокоен, будто интуиция подсказывала пойти и проверить... а может, не лезть в это дело и смотаться отсюда к дьяволу.

Заиграла «Софткор» группы «Нейборхуд». Тейлор вздохнул. Покачал головой, только лишь взглянув на Стейси, и придвинулся к ней ближе, взяв себе вторую бутылку.

– Кто сделал громче эту дрянь? Джош?

Стейси игриво пожала плечами. Краска, имитирующая кровь, красиво пачкала ее сочные губы и аккуратный подбородок. Откровенный вырез платья обнажал высокую грудь. А эта Стейси, которая на него вешается, – эта Стейси гораздо красивее ее надменной злобной подружки. Почему Тейлор этого раньше не замечал? Он мягко провел ладонью по ее обнаженной спине и ощутил, как податливо она прильнула к нему, а затем шепнула:

– Понятия не имею. Но я не прочь потанцевать.

Она была чудо как хороша, эта девчонка. И чего он, действительно, так прицепился к этой Конни? Из желания что-то доказать себе или другим? Из принципа?

Да, из принципа. Таких, как он, не отшивают, а сколько уже раз она выставила его идиотом? И сколько ребят в колледже Санта-Роза в курсе этого?

По ступенькам загрохотали ботинки: это спустилась Милли, напевая себе под нос «Это Хэллоуин». Стейси потянулась, чтобы поставить пиво на стол, и ее пальцы случайно коснулись руки Тейлора. Тогда она улыбнулась Тейлору Роурку, как улыбалась тысячу раз, но только в этот, как ей показалось, он действительно смотрел ей в лицо.

А потом с грохотом открылась кухонная дверь, стукнулась о стену, и к ним вышел высокий человек в красной рубашке и с очень светлыми волосами: они ярко выделялись из темноты, в которую был погружен дом. Он что-то тащил перед собой, и поначалу Тейлору показалось, это был мешок, но после человек оттолкнул его в сторону, и оно грузно упало в коридор, столкнулось со стеной и оставило на ней влажный, широкий след. В мерцающих огоньках от светодиодов на стереосистеме Карла Тейлор попытался всмотреться во все сразу – время словно растянулось, доли секунды стали ощущаться почти как в замедленной съемке. Что-то подсказало Тейлору: то, что происходит сейчас, не должно происходить вовсе.

Он взял Стейси-Энн за плечо и толкнул ее назад, к Милли, по-прежнему сжимая в руке бутылку так, что случайно опрокинул ее, и пиво плеснуло ему под ноги.

Человек, который широко шагал навстречу, был Тейлору плохо знаком. Он едва узнал его. Это был тот самый дядя Конни? Лицо в полумраке казалось неузнаваемым, странным, нечеловеческим, почти как маска. А потом новая неоновая вспышка светодиодов криво осветила его лицо и коридор за спиной, и Тейлор вздрогнул. На полу, глядя в потолок, лежал Джош; из его глазницы торчало лезвие кухонного ножа. Свет осветил полосу на стене, и Тейлор даже не удивился, что это была кровь.

«Так я и думал, черт подери», – подумал Тейлор, прежде чем Хэл Оуэн налетел на него, поднял за грудки и с силой швырнул прямо на стол.

Тейлор повалился на него, разлив чашу для пунша. Бутылки слетели на пол и загрохотали, превращаясь в осколки; в комнате запахло пивом. Воздух дрожал от девичьих криков, но музыка была громче:

– Эй! – выкрикнула Милли, растерянно пятясь. – Эй! Что это значит?! Какого черта?!

Хэл ничего не произнес. Он ненавидел эту мразь, которая сама легла под него. С нее все и началось. Она заставила его выбрать этот дом. Он убьет ее за это.

И хотя это было далеко не так, и вины Милли в случившемся было столько же, сколько вины было у пешехода, перебегавшего через дорогу на зеленый свет и попавшего под машину, но он не думал об этом. Он желал, чтобы она поплатилась за все случившееся.

По одному только его движению в ее сторону, по тому, как он рванул с места к ней, она все поняла и бросилась прочь так быстро, как могла. Хэл моментально схватил Стейси-Энн, застывшую на его пути, и одним быстрым движением с хрустом переломил ей шею: девчонка не успела ничего почувствовать, а уже умерла. Она упала ему под ноги, и Хэл переступил через нее, как через пакет с мусором. Взяв с кофейного столика недопитую бутылку «Туборга», он взвесил ее в руке и метнул в затылок Милли, которая почти выскочила в коридор – и тут же упала ничком в темноту, потому что бутылка, брошенная со страшной силой, рассыпалась в стеклянное крошево.

Тогда на Хэла прыгнули сзади. Он ощутил что-то странное почти впервые за долгие годы своей охоты – такое случалось только единожды, когда один из мужчин в доме в Талсе, из тех, кто показался ему полудохлым хлюпиком и ни на что не способным алкоголиком, вонзил ему в бок осколок бутылки. Боли не было ни тогда, ни в этот раз, только толчок, – но Хэл, крутанувшись на месте, сбросил Тейлора с себя.

Он что-то почувствовал в спине, справа – странное тянущее ощущение.

Хэл развернулся очень вовремя. Тейлор бросился на него с узким ножом, который лежал на столе для закусок, – и хотел ударить уже в грудь, но Хэл перехватил его руку, сжал в своей, повалил Тейлора навзничь и легко выбил нож, прозвеневший по полу. Секундный рывок – и Тейлор закричал от боли в сломанном запястье.

– Черт бы тебя побрал, – процедил Хэл, понимая, что его ранили в спину.

Хэл навис над Роурком и как следует врезал ему ногой по зубам. От такого удара подбородок Тейлора подлетел вверх, голова запрокинулась, и он снова рухнул на ковер. Хэл сильным, злым пинком перевернул его на живот, так, что Тейлор подлетел в воздух, и наступил между лопаток, с силой вдавив каблук ботинка в живую, дышащую плоть.

– Решил, что справишься со мной вот так? – хмуро, но спокойно спросил он и покачал головой, чувствуя, что рубашка на спине становится странно мокрой. – Это тебе не кино, парень. А даже если и было бы, ты в нем – ни разу не главный герой.

Тейлор сплюнул сгусток крови и несколько сломанных зубов. Дернулся, чтобы проползти дальше, но Хэл, скривив рот, только сильнее вжал парня в пол и услышал, как Тейлор хрипло выкрикнул:

– Пошел ты, урод!

За это он получил пинок по затылку. Боль была адской и пронзила весь череп. Тейлор сорвался в вопль, полный боли, но музыка все заглушила. Он попытался обхватить руками голову с оставшейся в кости вмятиной, но Хэл откинул носком ботинка его запястье и молниеносно пригвоздил его каблуком к полу, а потом нажал. Тейлор захлебнулся криком, когда понял, что ему сломали руку.

– Надо было бить в основание шеи, – покачал головой Хэл. – Или в висок. Нужно было отвлечь меня, чтоб я обернулся, и разить в глаз – тогда я был бы уже труп. А теперь я для тебя – большая, большая проблема, щенок.

Он наклонился, присел на корточки, поморщился, подняв голову Тейлора за волосы. Затем небрежно отпустил.

– И это ты тот самый Тейлор Роурк, здешняя Хейли? Занятно.

Тейлор ничего не понял. Он осоловело глядел вперед, пьяный своей болью. Изо рта на подбородок и пол стекала кровь. Что за Хейли? Какая Хейли? О чем этот сумасшедший маньяк говорит? Но Хэл ничего не прояснял и не рассказывал. Он сюда пришел не за этим. Так делают только в сопливых книжках про убийц, которые перед тем, как кого-то завалить, начинают жаловаться на свою тяжелую жизнь: в реальности этого не случается. Все происходит довольно быстро и очень тривиально.

– Жизнь – жестокая сука, – сказал Хэл. – Если бьет сразу насмерть, считай, тебе повезло. А чаще ранит смертельно, но не добивает.

Он бегло осмотрел гостиную, поглядел на мертвую девчонку в костюме вампира с багровой переломленной шеей, потом на Милли, лежавшую в коридоре, – интересно, убил он ее или только оглушил? Надо проверить, но, скорее всего, убил, бросив бутылку с такой силой. Со сколькими вообще он расправился?

Подвыпивший хлюпик – Карл, кажется – это один: Хэл его ухлопал на кухне, приколов к стене ножом под подбородком, как дохлую бабочку. Парень почти даже не сопротивлялся. Он был слишком ошарашен случившимся. Второго – его имени Хэл не знал, потому что это был кто-то новенький; кто-то, кого пригласили в последний момент, – было посложнее завалить. Он сопротивлялся больше остальных и даже откинул Хэла к стене, а потом набросился сам и попытался драться, но удары уходили в молоко, и только пару раз он попал в скулу и в живот. Хэл сбросил его с себя, метнулся к столешнице и схватил из подставки нож для разделки мяса. Его всегда интересовало, зачем люди хранят в открытом доступе ножи, почему не прячут их в шкафчике? Неужели не боятся, что однажды холодная сталь может обернуться против них? Или просто не думают, что с ними может случиться что-то плохое?

Наконец-то он начал чувствовать боль. Рана ныла, и казалось, мышцы спины разрывало на части. Накинув ремень на шею Тейлора Роурка, Хэл поднялся на ноги и поднял его вместе с собой. Тейлор захрипел. Он был высок, но все же до пола не доставал, когда Хэл взвалил его себе на спину.

– Не трепыхайся, – сказал он ровно. – Тебе жить осталось очень мало. Просто помолись напоследок, вот и все.

Тейлор задергался, вывалив язык. Кадык его судорожно заходил. Тейлор пытался проглотить слюну. Он молотил руками и ногами, пытался достать до человека, который ворвался в дом и на его глазах в одно мгновение убил Стейси-Энн – так просто! Тейлор не верил, что все закончится для него именно сейчас. За что он делает это с ними?! Почему он их убивает?!

Нет, он не умрет. Этого не может быть. Ты же умный парень. Подумай, что ты сможешь сделать. Подумай, как сумеешь выбраться. Подумай и сделай это! Ты – хозяин своей жизни. Ты сам – а не этот псих! Для тебя все так не кончится, ты всю жизнь был в премьер-лиге! Ты лучший в Санта-Розе, ты лучший в братстве, такого нельзя просто так слить!

– Счастливого тебе Хэллоуина, – сказал Хэл, совершенно безразличный к тому, как Тейлор цеплялся за жизнь, и рванул ремень, пережав его под таким углом, что сломал ему шею.

Тейлор Роурк смолк и обмяк. В глазах его осталось только непонимание – как так? Он всегда был на первых ролях, он всегда был крутым парнем. Он не мог кончить так бесславно и жалко. А потом, испустив последний вздох – это сделал за него организм благодаря скопившемуся в легких воздуху, – замер. Уже навсегда.

Хэл отпустил его, и Тейлор упал на ковер, в осколки битого стекла от пивных бутылок. Сняв с его шеи ремень, Хэл тихо произнес:

– Восемь.

Он коснулся груди и слабо помассировал ее, затем поморщился. Все же подонок достал его. Пусть немного, но достал. Хэл шагнул в сторону коридора, желая все же проверить, что там с Милли, когда почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и посмотрел на лестницу, а затем замер.

За мгновение он забыл обо всем.

Там, вцепившись в перила, чтобы не упасть, стояла бледная как смерть, нездорового вида Конни. Взгляд ее казался безумным. Она была одета в черное: Хэл с трудом мог сказать, что это такое, и он тем более не знал, что Стейси-Энн в насмешку переодела Конни в костюм невесты сама, пока подруга крепко спала. Он почти перестал видеть что-либо, кроме ее лица. Все, что мог, – просто пересчитать про себя убитых, как это делал всегда, чтобы никого не упустить.

Чтобы нигде не подставиться.

Чтобы сбросить оцепенение, потому что теперь ему предстоит разобраться с ней.

Конни скользила взглядом по телам тех людей, которых хорошо знала. Внутри нее зародился огромный страх – такой, которого она прежде никогда не знала. Она не ожидала от себя таких эмоций, а потом ее затопила невероятная тишина.

Ребята жили, говорили, дышали еще несколько минут назад. Она могла относиться к ним как угодно. С кем-то враждовала, с кем-то дружила, кого-то ненавидела. Они поступили с ней ужасно – но они были живы, живы! Пока они были живы, что-то можно было изменить, но теперь, изувеченные, они лежали здесь не людьми, кусками мяса, вывороченного страшной рукой убийцы. И самое страшное, Гвенет ей не солгала. В то время, как Конни пришла в себя и спустилась вниз, почти не слыша шума, – только музыку, отдававшуюся эхом в голове, – пришел Мистер Буги. И Хэл Оуэн, человек, которого она любила.

Его взгляд за линзами очков она не узнавала. Это были глаза чужие и жестокие, не те, которые она так хорошо изучила. В них не было ни капли милосердия. Ничего теплого. Конни терзалась вопросом столько часов – как поведет себя, когда увидит Хэла здесь? Что сделает, если он ворвется в ее дом и сотворит нечто столь ужасное?

Музыка гремела. Хэл подошел к колонке, сделал ее тише. Затем неторопливо двинулся к Милли, склонился к ней и поднял голову за волосы: глаза у девушки были широко открыты, на голове зияла кровавая рана. Он ухмыльнулся. Хорошо, это хорошо. Конни оцепенела, наблюдая за тем, как он снова бросил Милли на полу и сделал осторожный шаг к лестнице. Он ничего не сказал, но по лицу понял, что произойдет дальше, и рванул к Конни прежде, чем она, придя в себя из-за выброса адреналина и панического ужаса, бросилась бежать наверх.

Он убил уже восьмерых. Девятой была Милли. А десятой станет она.

* * *

Дом бабушки Терезы Констанс действительно очень любила, но не настолько, чтобы смириться с тем, чтобы здесь умереть. Перепрыгивая через ступеньку, она поднялась на второй этаж и потеряла пару секунд, в панике думая, куда бежать. Здесь были две спальни, ванная и люк, ведущий на чердак, куда соваться совершенно глупо – зачем заманивать себя в ловушку, откуда нет выхода?

«Остановись и попробуй сделать это. Поговори с ним», – мелькнула сумасшедшая мысль, но Конни вспомнила страшные глаза Хэла, которые не выражали абсолютно ничего, кроме холода, и Стейси-Энн – она лежала со свернутой шеей на ковре у нее в гостиной. У нее, у Конни! Можно было сколь угодно долго рассуждать о том, что она сделала бы, до того, пока она лицом к лицу не столкнулась со смертью. Конни нырнула в спальню Милли и Сондры. Прежде она принадлежала бабушке.

«Где Сондра? – лихорадочно подумала Конни, заперев дверь на защелку и отступив к кровати. – Неужели он убил и ее?»

Ей хватило вида той бойни и трупов внизу, чтобы понять одно: она может присоединиться к ним, притом очень скоро.

«Ты же так хотела потолковать с ним по душам, и ты не знала, как поступить, ведь с тобой он был хорошим», – продолжил внутренний голосок не без ехидства. Похоже, скоро он сам потолкует с ней.

– Конни, – услышала она его голос и сжалась, спрятавшись за кровать.

Боже, куда бежать? Может, выбраться через окно? Она осторожно подошла к нему и потянула старую раму наверх, но та поддалась не сразу, и Констанс только занозила пальцы, но не сдалась, пока не поняла, что окно было забито гвоздями по бокам. Зачем это? Кто это сделал?!

– Конни, – голос все приближался. – Выходи. Пожалуйста.

Он, конечно, прекрасно знал, где она прячется. Остановившись напротив единственной запертой двери, Хэл продолжил:

– Ты что, полагаешь, я могу сделать тебе плохо, тыковка?

Она закрыла лицо руками, всхлипнула. Затем снова и снова потянула раму, но та, конечно, не поддавалась: ей бы гвоздодер. Пальцы у Конни дрожали, ей хотелось оказаться прямо сейчас в другом месте, в безопасном месте, в месте, где человек, которого ты любишь, не убивает других людей.

– Конни, – в голосе прорезались первые зловещие нотки. – Будет лучше, если ты откроешь дверь сама. Конни?

Она встрепенулась и, перебравшись через кровать, стремительно распахнула шкаф, роясь в вещах двух кузин: она наступила на подол платья и едва не упала, а вуаль, закрепленная на затылке заколкой, издевательски упала на лицо. Конни было на нее плевать, она не стала трогать ткань, заслонившую лицо. Может быть, ей удастся найти что-нибудь полезное? В сумке Сондры совсем ничего не было, но у Милли... У Милли в спортивном пустом рюкзаке, во внутреннем кармашке, оказался только хилый канцелярский ножик. Сжав его в кулаке, Констанс развернулась к двери и дрожащим голосом выкрикнула:

– Перестань, Хэл, прошу. Просто уйди. Просто оставь меня!

– Что же так? – вкрадчиво спросил он. Конни взглянула на тень под дверью, заслонявшую свет в коридоре. Она прошла вправо. Затем влево. Почти как хищник в вольере, мечущийся напротив входа в клетку с навесным замком. – Конни, ты могла что-то понять совсем неправильно. Я не желаю тебе зла.

Она сглотнула, повозилась с ножиком размером с ее мизинец.

– Конни, милая. Открой. Я беспокоюсь за тебя.

Слышать это было больно. Сжав на коленях шелковый подол и согнувшись пополам, словно ее ударили под дых, Конни бесшумно расплакалась, некрасиво кривя лицо. Все, о чем теперь она могла думать, – что будет дальше и как скоро это кончится.

– Я начинаю терять терпение, – сказал Хэл. Конни прошиб холодный пот. – Я считаю до трех.

Но он не стал считать. Он врезал в дверь ногой с такой силой, что та сотряслась, и замок едва выдержал. Конни, расплакавшись, отступила к стене, встав в углу и быстро спрятав ножик в ботинок – будто он ей поможет!

Второй удар заставил дверь распахнуться и удариться о стену.

Хэл стоял на пороге, огромный и дьявольски злой. Конни только тогда заметила, что он был странно бледен. Задрожав, она вжалась в стену спиной, но не сумела проронить ни слова – даже когда Хэл медленно подошел к ней. Она могла ожидать чего угодно и сгруппировалась, словно перед ударом... но Хэл Оуэн только протянул ей руку и сказал:

– Мне удалось приехать немного раньше на Хэллоуин. Сюрприз, детка. Иди сюда.

Конни оцепенела. Глядя на него, подмечала одежду, испачканную в крови, и алые брызги на его лице. Сердце билось с такой странной болью, точно у нее в груди защемило мышцу, и стало невыносимо дышать. Хэл поманил ее, не опуская руки.

– Давай, тыковка, не бойся. Ну?

Она сама не поняла, как удалось сделать первый шаг и вцепиться в его ладонь. Затем Конни просто завалилась вперед. Она плохо соображала, как так вышло, но Хэл обнял ее и прижал к груди, растерев обнаженное плечо:

– Вот так. Ты правда думала, что я приду расчленять тебя вот здесь?

Конни едва не пошутила – нет, в другом месте ты тоже вполне можешь это сделать, – но ее охватила дрожь. Хэл смутился.

– Тебе нехорошо?

– Да, – тяжело сглотнув, прошептала она.

– Что такое? Ты не в порядке, детка. Пойдем вниз, о’кей? Пойдем.

Они двинулись по коридору, и все это время Хэл обнимал ее, ни живую ни мертвую от ужаса. Они спустились по лестнице. Конни отвела взгляд от Тейлора и Стейси, но хорошенько разглядела лежавшую в коридоре Милли – а затем, возле кухни, Джоша. Губы у Конни дрогнули, расплылись в уродливой, кривой гримасе. Она зарыдала так испуганно и отчаянно, что Хэл только теснее прижал ее к себе.

– Знаешь, если тебе будет легче, то можешь на них не смотреть, – посоветовал он.

Они прошли на кухню, и Конни остолбенела. Там, возле холодильника, к стене был пришпилен мертвый Карл. Глаза его были выпучены, кровь заливала шею и грудь. Нож вошел ему прямо под подбородок.

«С какой силой нужно было это сделать, чтобы подвесить его вот так», – с содроганием подумала Конни.

Хэл заторопился повернуть ее спиной к мертвецу, но Конни уже увидела его – и стереть из памяти не смогла. Хэл немного наклонился к ней и ласково спросил:

– Воды? Содовой? Чего тебе налить?

Все это казалось неправдой, дурной шуткой, страшным сном. Конни попыталась совладать с дрожью, сотрясавшей тело, но от страха ее мышцы крутило фантомными судорогами, и она промямлила:

– Содовой. Иначе меня вырвет.

– Это бывает. От стресса. – Хэл был дьявольски спокоен и говорил буднично, точно ничего не случилось. – Все болезни от стресса, тыковка.

Он потянулся за банкой спрайта, уже открытой кем-то, и молча понаблюдал, как Конни сунула ее под свою черную вуаль и начала пить. Хэл улыбнулся.

– Тыковка, ты прямо как невеста нынче. Дай-ка я это уберу, тебе будет полегче.

– А это и есть костюм невесты, – дрожа, сказала Конни и запнулась, когда Хэл поднял ее вуаль.

Он убрал ее жестом жениха у алтаря, открывшего лицо своей нареченной, и коснулся ее щеки.

– Теперь тебе лучше? – спросил он едва не заботливо.

Конни вздрогнула. Смутилась. Ее охватило странное, обманчивое чувство покоя, разлившееся по телу коротким уколом обезбола, – но она хорошо помнила о трупах в кухне и гостиной, а потому кивнула.

– Теперь нам можно и поговорить, – заметил Хэл и сжал ее плечо, как вдруг, поморщившись, слегка согнулся.

– Что с тобой? – резко спросила Конни.

– Я погорячился. Разговор немного отложим, хорошо? – невесело хмыкнул он. – Скажи, есть у тебя аптечка?

– Да. – Она указала на высокий шкаф. – Была вон там.

Ее охватило смятение.

– Прошу, достань ты, – попросил он. – Я не могу потянуться, очень больно.

– Что случилось?

Вместо ответа он просто повернулся к ней спиной, расстегнул и снял рубашку, оставшись только в нательной майке. Конни застыла. Вся его лопатка была залита кровью.

– Не бледней, – сказал Хэл. – Все в порядке, жить буду.

– Кто это сделал? – она шумно сглотнула.

– Твой дружок. Наверное, знаешь такого? Тайлер, кажется.

– Да, – поджала губы Конни. – Знаю. Тейлор. Ты его имя никогда запомнить не мог.

Он тихо усмехнулся, и неожиданно для себя она нервно усмехнулась в ответ. Хэл спокойно бросил через плечо:

– Ну он и дурак. Скажи, крови много?

– Да...

Хэл покачал головой и терпеливо продолжил:

– Возьми бинт. Сделай из него тампон. Есть пластыри?

– Я не знаю! – занервничала Конни. Не оборачиваясь, Хэл погладил ее по запястью.

– Не паникуй. Я присяду, неси все сюда.

Руки ее дрожали, когда она достала и открыла скудную аптечку – в ней и были разве что бинт, перекись водорода, жаропонижающее и упаковка снотворного. Вот же набор! Пластыри там, к счастью, тоже оказались.

– Это пойдет, – сказал Хэл и взял перекись. – Да... как раз сгодится.

– Я помогу.

Конни забрала флакон, пропитав им кусочек бинта. Хэл с трудом поднял майку.

– Оставь ее, не вороши рану, – сказала Конни. – Я потом застираю кровь.

Почему-то Хэл опустил глаза, провел языком по передним зубам, но промолчал.

Конни промыла рану из узкого горлышка, прямо из флакона с перекисью. Сосредоточившись, она делала что должна была, думая об одном: если попытается убежать или потихоньку стянет нож, Хэл это обязательно заметит, и тогда она погибнет моментально. Больше всего на свете ей хотелось бы, чтобы это был розыгрыш, все ребята только притворялись мертвыми, а Хэл спелся с ними заодно – ну напугать ее, трусиху Конни. Но Хэл устало сгорбился на стуле, стиснув руки: было больно, очень больно, и ломило мышцу. Скорее всего, Тейлор попал именно в нее.

– Чем это? – сухо проронила Конни.

– Ножом, – словно это было обычным делом, сказал Хэл. – Обычным таким ножом для закусок. Кстати, не очень даже и длинным.

– Ясно.

Она тампонировала рану и в замешательстве взяла бинт, не зная, как лучше сделать повязку. Хэл заметил, немного повернув голову:

– Просто закрой сверху широким квадратом из бинта и закрепи пластырем. Все в порядке, этого будет достаточно.

Она так и сделала, все еще не веря тому, что это происходит в самом деле. В глазах все плыло. Руки дрожали.

«Нужно найти способ и позвонить в девять-один-один. Нужно обо всем сообщить и попросить помощи», – подумала Конни, вспомнив, что ее телефон лежал в ящике туалетного столика. Затем она подумала, что тогда будет с Хэлом, и ей стало не по себе. Закончив с обработкой раны, она вслушалась в тишину дома и неловко спросила:

– Они все мертвы?

Он удивился тому, что она осмелилась сказать это вслух. Он все думал, как это случится. Оказалось, очень даже просто.

– Да.

– Хорошо.

Это вырвалось машинально, ничего хорошего в этом в самом деле не было, но Хэл изумился. Хорошо? Хэл повернул к ней голову, задумчиво сощурился, и они встретились взглядами. В ее глазах была странная пелена, которая делала их задумчивыми, но полными непонятной ему решимости. Никто и никогда прежде на него так не смотрел, и по его загривку пробежала дрожь.

– И тебе больше нечего мне сказать? Ты ничего не хочешь спросить?

– Например? – едва слышно промолвила она.

– Например... зачем я это сделал?

Она легонько касалась его спины, обдумывая ответ. На руках осталась его кровь. Конни посмотрела на испачканные пальцы и ощутила себя брошенной в бурную реку, способной только плыть по течению, не сопротивляясь, – куда увлечет поток, никто не знает, и что будет в конце – тоже. Когда Хэл повернулся, мягко обнял ее за бедра и привлек ближе, одним легким, плавным движением усадив себе на колено, она опустила глаза и сказала от сердца то, что думала, но боялась выразить вслух:

– Я не хочу спрашивать: в конечном счете ответ ничего мне не даст. Я не хочу думать о том, что будет дальше. Будущего у меня нет. Жить мне не хочется. Я устала. Я очень устала.

Он промолчал. Тогда она добавила:

– И я боюсь услышать ответ, потому что разочаруюсь в себе.

Хэл непонимающе нахмурился. В себе?

Конни была к нему так близко, что он чувствовал ее дыхание у себя на лице. То, чего он очень страшился, должно было вот-вот случиться, и он не был к этому готов.

– Я боюсь тебя и, наверное, должна ненавидеть, но ненавидеть никогда не смогу, – сказала Конни.

– А если я решу убить тебя? – тихо спросил он, не отводя взгляда.

Конни ожидала этого и, помедлив, кротко ответила, честная с собой и с ним:

– Все равно не возненавижу.

Он положил ладонь на ее затылок и легонько подтолкнул к себе, накрыв ее губы своими. Конни закрыла глаза, крепко зажмурившись. Из-под ресниц на щеки пролились слезы. Хэл это видел, и это его поразило.

Ей было страшно, горько, больно и обидно. Она боялась его и боялась за него – и единственное, чего хотела больше всего на свете, – и дальше плыть по реке, куда судьба так немилосердно швырнула ее, потому что, брошенная и покинутая, она не могла ни на что повлиять. Теперь ее жизнь была в чужих руках, и Конни знала только одно. Что бы с ней ни случилось, она не будет ни о чем жалеть, даже в те короткие минуты, которые отныне ей отведены. Жизнь казалась небольшим отрезком пути, ведущим только в пропасть, и сопротивляться обстоятельствам Конни больше не хотела.

Она сжала его плечо, другой рукой коснулась затылка и пропустила между пальцев короткие волосы. Ее прикосновения были шелком: Хэл не знал, что такие бывают. Он подался к ней навстречу, и рана напомнила о себе, сделав боль только острее, – но было теперь в ней что-то невыразимо приятное.

Долгий, тягучий поцелуй прервался. Конни ощутила слабое прикосновение губ к своим векам и открыла глаза – Хэл был рядом. Он обнял ее лицо ладонью и светло улыбнулся, но взгляд блестел, а пальцы слегка дрожали. Не отнимая от него рук, Конни очень тихо сказала:

– Делай, что должен.

В ответ он едва качнул головой, улыбка его стала сухой и скривила уголки губ, но они сразу поехали вниз – и неизбывная судорога, пронзившая все тело сквозь грудь, никуда не делась. Конни тепло улыбнулась, совсем не так, как он, а искренно, непритворно – и огладила ладонями его спину, холку, плечи. Она чувствовала его, он был здесь – и этого, ей казалось, уже более чем достаточно, что бы потом ни случилось.

– Я все пойму. – Слезы вновь пролились двумя прозрачными дорожками, когда по одному его взгляду она увидела, что дальше ее ждет только смерть. – Давай, Хэл. Я все знаю.

– Что именно? – прошелестел он. И Конни сказала:

– Знаю все, дорогой. Я была у твоей матери в Акуэрте. Я спросила о тебе. Она созналась. Все, что делала с тобой. Все, к чему это привело. Та девушка... с которой все началось. Твой отец... Что бы там ни было в твоем прошлом, меня оно не пугает так сильно, чтобы отказаться от тебя и забыть.

Хэл покачал головой, тяжело склонив ее на грудь. Сгорбился в глубокой задумчивости. Конни мягко подняла его лицо, придержав за подбородок, и ласково сказала:

– Давай просто закончим это вместе.

Он медлил и не решался продолжить – как тогда, на террасе. И Конни сама прильнула к его губам, опустив руки на грудь и мягко массируя ее. Она слышала, как его дыхание становится глубоким и медленным, хотя сердце под ладонью забилось гулко и быстро, и разносилось, словно эхо, сквозь все ее тело. Наконец Хэл опустил с ее плеча бретельку платья. Здесь, на кухне, в тишине, он сделал еще один шаг к необратимым последствиям.

Конни хотела многое сказать, но не стала – зачем рвать его душу, если он не может поступить иначе? Она поняла еще в Акуэрте, кем он был, и поняла, что не способна изменить его, – но не созналась себе. Чтобы сознаться, требовалось много смелости и воли, которыми она не обладала. Теперь она это сделала и приняла единственное решение.

Он поцеловал ее в шею, затем в плечо. Она скользнула рукой ниже, ему на живот, и коснулась молнии на брюках. Хэл прильнул к ее груди лбом и тихо выдохнул, когда Конни, вся шелково-гладкая, пока еще живая и теплая, такая близкая и желанная, отпрянула, посмотрела на него своими удивительными глазами – яркими, как летняя листва, – и опустилась на колени между его ног. Хэл болезненно заломил брови. Он вспомнил ту ночь в мотеле, когда он представлял на месте тех женщин Конни, – и ему стало жарко. Она знала, что умрет, потому что он не отпустит ее, и хотела умереть хотя бы в его руках.

– Не надо, – вдруг испуганно сказал он, но она не стала слушать.

Она прильнула к его бедрам, оперлась о них – и, подняв его майку, провела губами и языком от низа живота, покрытого до пупка дорожкой темных волос, до груди. Хэл положил ладонь на рыжую макушку, спрятанную под вуалью. Затем аккуратно снял ее совсем и положил на стол. Все, что могла сделать Конни в отведенное ей время – совсем немного этого времени, – просто дать ему то, чего не давали раньше, и взять то, чего не возьмет больше никогда. Какая разница, если она и так мертва изнутри уже давно. Ластясь к его руке, она надавила ладонью на затвердевший пах – и, оперевшись вот так, поднялась на коленях, прильнув губами к его груди. Хэл устало уронил голову назад. Больше сопротивляться он не мог и не желал. Когда Конни вновь спустилась вниз и расстегнула ширинку на брюках, он неторопливо вынул член и подумал о том, что в последний раз ему нравилось это только от Хейли.

Тогда он изнасиловал ее. Он ударил Хейли по ногам, подломил колени, и она упала на них, всхлипывая и дрожа. Сначала она осыпала его проклятиями и руганью, но в тот миг действительно испугалась – и, взяв в рот, попыталась сперва схитрить и сомкнуть на члене зубы. Хэл резко вышел и придушил ее, стиснув горло рукой. Он доходчиво объяснил Хейли, что, если она будет хорошей, славной девочкой, любящей девочкой, а не такой мерзкой сукой, он отпустит ее. Тогда он солгал.

То, как касалась его губами и небом Конни, чувствовалось иначе. Она обильно смочила его слюной; Хэл, остановив ее, придержал под локти и молча поднял. Все поняв, она поддалась – и, поправив юбку, села ему на бедра.

– Ты знаешь, что будет потом, – сказал он, кивнув ей за спину, туда, где оставался пришпилен к стене Карл.

– Да, – шепнула она, обвила его шею руками и хотела добавить: «У меня больше не осталось никого, даже тебя». Хотела и не стала, понимая, что Хэл никогда, никогда не остановится, даже ради нее.

В ботинке все еще лежал крохотный бесполезный нож. Конни равнодушно подумала, что могла бы воспользоваться им – но не стала, какой смысл, если Хэл убьет ее одним ударом, а гибнуть в борьбе ей страшнее, чем в руках человека, по которому еще не истлела ее душа? И он остался на прежнем месте. Хэл, легонько отогнув край ее белья, не стал раздевать Конни – только поднял платье и усадил ее поверх себя, придержав под ягодицы, а затем остановился и пристально посмотрел в глаза. Он хотел знать кое-что прежде, чем войти.

– Для тебя это не в первый раз, ведь так?

Помедлив, Конни кивнула. Никто никогда не сбегал от Хэла Оуэна, не стоило и пытаться. Она понимала, что ему будет легче смириться с этой правдой, легче возненавидеть ее, легче убить. В его взгляде вспыхнула злость, затем – ревность. Конни не желала обманывать его. Все равно это бесполезно. Раздув ноздри, Хэл стиснул ее в руках и резко вошел, теперь чувствуя себя немногим проще.

«Она такая же шлюха, как остальные», – сказала бы его мать. На мгновение он успокоился от этой мысли и толкнулся грубее. Конни только застонала, прижавшись к его груди своей и сведя плечи. Когда он это заметил, злость на нее куда-то пропала.

«Она такая же шлюха, как остальные!» – повторил он себе более раздраженно.

«Неужели и впрямь такая же? Особенно для тебя?» – усомнился тихий голос.

И Хэл, словно назло ему, сделал несколько долгих, болезненных толчков, отчего Конни издала новый стон – и спрятала лицо у него на шее. Он ощутил, как дрожат ее руки. Такая же дрожь била все тело. Хэла это лишь распалило. Поднявшись вместе с ней на ноги, он подхватил Конни под бедра и сделал два широких шага, прижав ее к стене спиной. Движения его стали рваными, он наконец-то ощутил ту же раскатистую, жаркую ярость в крови – и, вбиваясь в нее, наваливаясь всей своей массой, стиснул горло Конни, обняв его ладонью.

Теперь он видел ее лицо и испуганные глаза. Она была чудо как хороша. Даже если теперь, хватая воздух губами, она пожалела о том, что сделала, и о своем решении, – он не мог остановиться. В его чертах проступила незнакомая Конни жестокость. Взгляд показался остекленевшим. Хэл взмолился про себя, чтобы то, что он задумал, получилось, но словно кто-то чужой заворочал его языком, зашевелил губами и холодно спросил:

– Ты делала это с ним? С ним?! С этим ублюдком Тейлором?

Она покачала головой: нет. И хотя он поверил ей, но весь побелел, на лице и теле проступил пот, словно от лихорадки. Конни впилась рукой в его пальцы у себя на шее, но отстранить их не смогла бы – они были что клещи. Теперь он брал ее почти свирепо, полностью выходил и вновь опускал на себя, задевая краешек оттянутого вбок белья. Каждый раз Конни казалось, что он хотел разорвать ее изнутри, пронзить насквозь и добраться до сердца.

– Я не хотел, чтобы это случилось с тобой, дорогая, – сказал Хэл. Голос его показался ей почти чужим.

Конни наблюдала его метаморфозу из любящего, но несомненно нездорового человека, в хладнокровного убийцу – и это поразило ее. Пока она могла говорить, шепнула одними губами:

– Я тебя не ненавижу, Хэл.

Он тяжело задышал, ускорив темп, и стиснул ее горло так сильно, что она засипела и прогнулась в его руке.

– Хэл, – повторила она, зная, что сейчас умрет.

Внезапно хлопнула входная дверь. Затем послышался странный стук, и кто-то закричал. Конни сделала сиплый, жадный вдох, когда Хэл ссадил ее с рук и, оставив у стены, стремительно вышел прочь из кухни, на ходу застегивая брюки.

– О боже!

Голос был женским, и Конни, едва придя в сознание, смутно его узнала. Она не могла разобрать, чей он, – слишком жутким был вскрик, слишком перепуганным, – но услышала успокаивающий, тихий голос Хэла, и ее пронзила страшная догадка.

Кое-как поднявшись и держась за стену, Конни хрипло откашлялась, опустив платье.

– Что здесь произошло? – дрожащим голосом спрашивала женщина. – Боже. Боже! Что здесь творится? Не подходите ко мне! Стойте на месте!

Конни сделала еще несколько шагов. В глазах потемнело. Все, о чем она мечтала, – чтобы эта страшная ночь наконец закончилась и она умерла вместе с ней. Как из колодца, до нее гулко доносились голоса.

– Успокойтесь, миссис Мун.

– Не трогайте! Нет, нет!

У Конни подкосились ноги, она повисла на двери в кухню, стараясь не смотреть на мертвого Джоша с уродливой, глубокой раной на лице. Словно во сне, она побрела дальше, вывалившись в коридор и оттуда глядя на свою мачеху, застывшую возле входной двери. Хэл загнал ее в угол, стиснув плечо.

– Конни, – прошептала Джорджия, заметив ее, и резко взглянула на Хэла. – Какого дьявола?! Что ты здесь... это вы сделали?

– Дьявол здесь только один, Джо, – мягко сказал Хэл. – Она ничего не знала и потому едва не умерла. Но вы приехали очень вовремя, как я и хотел.

Конни оцепенела. Так, значит, он отвлекся на Джо? Он сделал это, потому что понимал, чем все кончится для них двоих, и тянул время?

– Вы позвонили мне специально... – прошелестела Джорджия. – Этим вечером... сказав, чтобы я приехала...

– Это так. И вы были не против потолковать со мной по душам, когда мы останемся здесь одни. – Он улыбнулся. – Что ж. Давайте потолкуем о вашей нерадивой, избалованной падчерице. А может, о вас?

– Что вам нужно? – ее голос дрогнул, но она нашла в себе силы кое-как приложить ладонь к своему животу.

От Хэла это не укрылось. Он не трогал беременных женщин. Это было вне его принципов... но не сегодня. Сегодня он всей душой ненавидел Джорджию Мун. Сегодня он калечил себя больше, грубее, уродливее прежнего.

– Хочу поступить с вами по справедливости, – ответил он и мягко добавил: – Как вы с ней. Из вас вышла плохая мать, Джо. Вы жестокий человек. Выбросить падчерицу из дома. Отнять у нее кров. Отнять у нее семью. Для карикатурного образа злодейки не хватает только, чтобы вы топили котят, впрочем, вы утопили ее собаку, заперев ее в стиралке. Ауч.

Конни побелела: она знала, что со щенком все кончено, но чтобы так ужасно... Она покачала головой, заломила брови. Хотела спросить – за что? Но ответ был ясен как день: потому что Джорджия возненавидела ее, потому что Конни мешалась, потому что Джо хотела, чтобы ее мужчина был человеком без семьи и прошлого, без этих призраков и обязательств, которые осложняли ей жизнь, даже вот так, по мелочам.

Вдруг Джо резко воздела руку, в которой что-то блеснуло. Конни не сразу поняла, что это был ключ. Она хотела ранить им Хэла, может, в шею или в лицо, но он легко выбил его и наотмашь дал Джо такой силы пощечину, что она откинула голову далеко назад. Хэл взял ее за шею, поднял на весу и встряхнул, словно куклу.

– Быть матерью – большая работенка, Джо. Ты чертовски злая, жестокая сука, знала это?

Она захрипела, забилась, засучила ногами. На глазах Конни Хэл снова убивал.

– Ты ненавидишь ее, – продолжил он, сжав пальцы крепче. – Ненавидишь так сильно, что была вне себя от радости, когда поняла, что холодный, бессердечный отец просто оттолкнул родного ребенка. Знаешь ли ты, что такое – расти без семьи?

Джо яростно оскалилась, пнула Хэла коленом в живот и ударила в плечо, но он даже не поморщился, хотя рана на спине от напряжения закровила сильнее.

– Хэл! – с мольбой воскликнула Конни и подошла к нему, делая несколько неверных шагов. – Прошу...

– Отпустить? – он взглянул на нее через плечо, глаза его жестоко сверкнули. Он вновь повернулся к Джо, и кулак его медленно стиснул ее горло еще крепче. – Никогда. Ты полагала, что можешь выгнать ее? Ты полагала, что этот дом принадлежит отныне тебе? Ты думала, что можешь отобрать у нее все, потому что больше за нее некому заступиться?

Что-то в нем выросло и окрепло, что-то, чему он пока не знал названия, но был даже благодарен Джо Мун за то, что она заявилась сюда так вовремя, как он и хотел. В крови бил адреналин, голова раскалывалась на части, каждое слово казалось выжженным под кожей – и он вдруг понял: то, что он говорит, и есть правда. Единственная правда, которая заслоняет собой Конни, точно ангел – крыльями.

– Скажи, – тряхнул он Джо. Конни не смела вмешиваться, вжимаясь лопатками в стену и испуганно глядя на то, как та, кто отобрал у нее отца, и та, кто ненавидел ее так долго, хрипит и бьется в руке Хэла. – Скажи, что ты хотела сделать с ней! Скажи, и я отпущу тебя!

Он едва ослабил хватку. Джо, вцепившись в его запястье руками, сипло выдавила:

– Ничего...

– Говори, – сузил глаза Хэл. – Иначе я переломлю тебе шею.

– О чем он? – тихо спросила Конни.

Джо забарахталась в его руке, захрипела. Хэл прижал ее к стене, надавил коленом на живот и рыкнул:

– Ну же!

– Я просила Гарри переоформить документы на дом, пока она не вступила в права наследования... – прошептала Джорджия Мун, с ненавистью покосившись на Конни. – Я просила, чтобы он наконец позволил тебе начать жить самостоятельно. Чтобы... – верхняя губа ее дернулась, – чтобы ты просто исчезла из нашей жизни и никогда, никогда в ней не появлялась. Я не говорила этого вот так, но он обо всем догадался. Он устал, Конни. Он, знаешь, тоже очень устал от тебя. Ты среди нас лишняя.

Она рассмеялась, устало, жестоко, отчаянно. В глазах ее блестели слезы. Слезы были и на щеках Конни. Сил ненавидеть Джо вдруг не осталось. Посмотрев в ее обреченное лицо, она вдруг поняла, что вины Джо здесь столько же, сколько вины самой Конни, насолившей родному отцу. В голове не вязалось, что ее выкинули на помойку. Джо была ей чужой, она не обязана была ее любить. Не обязана была ее щадить. Но папа?

– Почему? – только и спросила она.

Хэл быстро обернулся к ней. На лицо его набежала тень. На мгновение Конни показалось, он хотел сказать: «Не слушай ее», – и не хотел, чтобы Конни знала правду, но Джорджия бросила:

– Потому что ты мне чужая. А теперь ты чужая и ему. У него новая семья. Смирись же, черт возьми! И ты, и твоя мерзкая бабка – вы обе ненавидели меня просто потому, что я заменила Гарри жену. Потому, что он трахал меня, пока она была жива. И потому, что все у них расклеилось еще задолго до того, как она сдох...

Хэл поднял ее выше, сжал горло в кулаке – и Конни услышала громкий хруст костей. Он повредил позвоночник, но Джорджия была еще жива. Издав тихий хрип от боли, она выкатила глаза.

– Ты обидела мою племянницу, – мстительно сказал Хэл. – Мою единственную любимую племянницу, Джо. Этого делать не стоило.

Он с силой размахнулся и проломил головой Джо зеркало, висевшее над комодом с ключами и мелочовкой. Осколки впились в ее лицо, порезали руки и шею. Из ран побежала кровь: Джо пронзительно закричала, но крик прекратился, когда Хэл стиснул пальцы на ее шее.

Джорджия Мун обмякла в его руке мертвой.

Он уронил ее себе под ноги, перешагнул через тело – и через тело Милли тоже. Презрительно поглядев на них, повернулся к Конни. Та ярость, что наполняла его, никуда не делась, но он был уже не уверен, что действительно хочет убить ее. Прижавшись к стене, она смотрела на него снизу вверх, не понимая, как быть. Хэл сказал:

– Я выйду через задний дворик. Возле соседского дома я оставил машину. Когда отъеду, можешь позвонить в полицию – только выжди еще несколько минут.

Он сам не верил, что делает это. Дрожа, Конни взглянула на Джо, на Милли. На тело задушенной, трупно-сизой Сондры, выпавшее из шкафа.

– А что будет потом? – прошептала она. От ужаса кружилась голова. Все так обрушилось на Конни, что она не могла соображать, и страх с отчаянием вели ее следом за собой.

– Потом все зависит от тебя, – сказал он. – Я заберу свои вещи. Старался тут сильно не наследить, но все равно у копов нет отпечатков моих пальцев. Для всех я – Хэл Оуэн, порядочный гражданин из округа Кэмден, Мыс Мэй. Меня даже за превышение скорости не останавливали. Опять заживу спокойно. И так будет дальше... – он помедлил, добавив: – До следующего Хэллоуина, возможно. Если только ты не скажешь им всю правду.

Глаза у Конни блестели.

– Что будет потом с нами? – громче спросила она, и Хэл поразился.

– Конни, – произнес он, с трудом сглотнув слюну в пересохшем горле и не веря, что говорит это – он, Мистер Буги. Убийца из Нью-Джерси. – Не будет ничего. Я тебя отпускаю, Конни.

Она не поверила этим словам. Облегчение не наступило, стало еще страшнее – как жить дальше, с таким бременем вины за смерть стольких людей, с таким страхом за него? – и она выпалила:

– Нет.

Он направился к кухне, прошел мимо нее и даже мимолетно не взглянул. Он знал: если остановится, то уйти уже не сможет. Хэл услышал, как она завозилась у него за спиной, и услышал, как она позвала его по имени. Он шел быстро, хотя спину очень тянуло. «Наверное, рана сильно открылась», – так подумал Хэл и поднял с пола на кухне свою дубленку, встряхнув ее.

– Нет, Хэл, подожди! Нельзя так... Хэл, ты же остановился. Ты... я не могу так. Хэл!

Он промолчал, поискал ключ в кармане брюк и открыл дверь на задний двор, так быстро, как мог. Вставил его в скважину и замер.

Сжав руки в кулаки, она стояла позади. Она многого не понимала и только думала, что знала все. Хэл с трудом сделал свой выбор и теперь не чувствовал ничего – сплошную пустоту на душе. Он знал, что не все закончил на сегодня, и обернулся к Конни. В его глазах она заметила слезы. Внезапно он весело улыбнулся, и Конни показалось, что с улыбкой этой с него слетела вся надменность.

– Я, кстати, солгал тебе, – сказал Хэл Оуэн. – Я работаю доставщиком в «ФедЭкс», просто ненавижу Хэллоуин. И очень люблю тебя. И знаешь, – задумчиво добавил он и сощурился, – мне так плохо, но, кажется, впервые я сделал что-то правильно. Хотя определенно мама сказала бы, что ты вела себя как шлюха сегодня, Конни. А мне все равно. Хэлло, дорогая.

И он вышел за дверь.

Эпилог

Открыв глаза, Джой сперва не поняла, где находится. Кругом было темно, и тьма эта обступала ее повсюду. Голова гудела, ныла, от висков до переносицы, – но затем она увидела его лицо, его глаза, его волосы. Он был в красном.

Кажется, это его рубашка? Он ведь пришел к ней в красной рубашке?

Джой вгляделась и похолодела. Это была не рубашка вовсе, а кровь на его майке, на руках, на шее.

– Привет, Джой, – сказал он ласково. – Как видишь, я про тебя не забыл.

Она попыталась пошевелиться, но не смогла. Казалось, что-то ее удерживает. Она застонала и подняла голову от поверхности, на которой лежала. Здесь пахло теплым деревом, стружкой, сыростью, подвалом.

Это и был подвал.

Вон там, за спиной Хэла, притаилась в темноте высокая деревянная лестница. Под ней – щиток. Слева – маленькая дверца в стене, приоткрытая совсем чуть-чуть. На низком потолке тускло светили две лампы. Джой разглядела отопительный котел, бойлер... у нее засосало под ложечкой. Она снова попыталась встать, но ничего не вышло. Она почти не чувствовала конечностей и всполошилась.

– Руки онемели, – сказал Хэл и присел рядом с ней. Под ним что-то скрипнуло. Джой взглянула вбок и обмерла. Она поняла, что это был стол. Крепкий, большой стол. – Ноги тоже. Ты довольно долго лежала в три погибели согнутая. Я смотрел, чтобы ты не задохнулась по дороге. Положил тебя в сумку под клюшки для гольфа. И поместилась же, гляди.

Джой сглотнула слюну, вязкую и густую, вставшую в горле комом. Ей стало страшно. Она хрипло спросила:

– Хэл, что я здесь делаю?

– У тебя, значит, нет вопросов, где находится это «здесь», – сказал он и улыбнулся. Его глаза были прикрыты очками. Улыбка – холодная и жестокая – показалась Джой оскалом. – Это хорошо. Я не хотел бы объяснять, что ты сейчас у меня дома, в подвале, связанная по рукам и ногам. Это город Мыс Мэй, Холлоу-драйв, тринадцать. И сейчас я буду убивать тебя, Джой.

Услышанное показалось дурной шуткой, сном, полуявью. Джой ощутила, как сердце на секунду перестало биться. Как задрожали колени и вспотели руки.

– Что?..

Хэл Оуэн отвел рыжий локон от ее лица. Затем склонился к ней так близко, что она ощутила его дыхание на своих губах. Его собственные были все еще дьявольски красивыми, куда красивее, чем у нее самой, хотя покрылись тонкой корочкой, словно кто-то укусил его, и на них запеклась кровь.

– За стариками так тяжело следить, Джой. – Хэл мягко опустил ладонь на ее шею и повел вниз. – Тяжело и муторно. Особенно за такими, как она. Верно?

Джой непонимающе нахмурилась. Снова дернула запястьем. Ей показалось, это все шутка – ну точно, Хэл действительно шутит!

А до этого врезал ей так, что она потеряла сознание, да, точно. Он такой шутник.

Хэл заметил, не убирая руки с ее живота, покрытого красной синтетической тканью:

– Это платье тебе совсем не идет. Выглядишь в нем как дешевая шлюха.

Джой вздрогнула, будто он ее ударил, – стало больно. Больнее, чем от нокаута в голову. Она подозревала, что Хэл устроил ей сотрясение мозга – на что он еще способен?

– Зачем я тебе? Хэл, прошу...

Он покачал головой. Усмехнулся.

– Ты никогда не замечала, что к миссис Оуэн не ездят посетители? – он вскинул брови.

До Джой начало медленно доходить. Если это то, о чем она думает, дело очень плохо. Хэл неторопливо продолжил:

– Ты наверняка что-то слышала о ней от остальных. Некоторые выводы сделала сама. Эгоистичная, ворчливая, надменная старуха. – Он помял пальцы. – И язык у нее злой. И сама она злая. От нее не добьешься ласкового слова. Ухаживать за ней – сущий ад. И к ней совсем никто не ходит, потому что близкие или мертвы, или она их оттолкнула – единственного сына, который так сильно любит ее. Но все же...

Он снял очки и отложил их в сторону.

– Все же это моя мама. И, когда она предложила вам с подругой деньги за то, чтобы вы ее травили, вы подписали себе смертный приговор, дав на это согласие. Подумаешь. Одинокая, никому не нужная старая маразматичка, которая существенно улучшит ваше финансовое положение, попросила давать яд, чтобы зачахнуть поскорее.

Он поднялся, легко взял Джой на руки. Она дернулась, попыталась, извиваясь, вырваться, – но все было тщетно. Хэл подошел к застенку.

– Постой! – выкрикнула Джой. – Погоди! Хэл, ты же не... ты ведь просто пугаешь меня, да? Да?

Он молча поглядел ей в лицо. Губы его недобро улыбались

– Хэл, я ничего не делала! Это была не я! Я могу сказать кто, но не я!

– Достать тебя было проще простого, – сказал он. – Ты только кажешься чистенькой, Джой, но на деле – та еще дрянь. С этим проблем не было. К тому времени я все знал, но ждал сегодняшнего вечера. Делать что-либо уже поздно. Вы отравили мою мать, и теперь все, что мне осталось, – просто ждать конца.

Он открыл дверку. За ней стоял аккламатор: Джой узнала его. В таком же в Акуэрте обеззараживали халаты и медицинские костюмы, только этот был достаточно большим, чтобы туда поместилась она. Ее коснулось нехорошее предчувствие, и она снова дернулась, а затем закричала:

– Помогите!

Все было бесполезно. Здесь некому услышать эту мольбу. Хэл так и сказал.

– Хоть оборись, никто тебе не поможет. Не трать силы.

Он открыл люк аккламатора. Оттуда дохнуло горячим паром, и Джой завизжала, прижавшись к Хэлу.

– Хэл! – взмолилась она. – Боже, Хэл, нет! Прошу. Нет, умоляю! Хэл, я сделаю все, что ты скажешь, все что велишь! Я буду тебе... Хэл, ну прошу, пожалуйста!

Он равнодушно посмотрел на нее, уложил ее голову себе на плечо, мягко улыбнулся.

– Все, что скажу? – повторил он.

Джой задохнулась от ужаса. Она смотрела на сосуд с ванной кипятка перед собой и дрожала так, что Хэл чувствовал это, словно странную вибрацию в руках.

– Все, абсолютно все! – она расплакалась и посмотрела ему в глаза с такой надеждой, которой он не видел ни у кого и никогда. – Хэл, молю! Я ничего не знала, я... я все поняла только недавно! Меня подставили!

– Нет, – покачал он головой. – Ты была в курсе всего с самого начала. Ты сама предложила подработать вот так своей подруге. Джой. Все тайное однажды становится явным – ты этого не знала? Или думала, что никто не догадается?

Его губ коснулась блуждающая, легкая улыбка. Джой все рыдала, взахлеб вымолвив:

– Я так тяжело живу, Хэл. У меня ведь никого нет. Только мать-алкоголичка и отчим. Они совсем мне не помогают. Я тащу их на себе и работаю в двух местах, чтобы выплатить ссуду за дом. Хэл, я же рассказывала! Я же говорила тебе об этом!

– Поэтому ты решила помочь пожилой женщине уйти из жизни?

– Да. Нет! Нет. Боже, Хэл, я просто... я... ты не так все понял. Я не знала, что она твоя мать!

– Джой, – покачал Хэл головой. – Если бы ты сразу все так рассказала.

– Правда?

– Ну конечно.

Он наклонился к ней. Коснулся губ. Джой было страшно и неприятно, но она ответила на поцелуй довольно пылко. Когда Хэл отстранился, то покачал головой и сделал шаг к аккламатору.

– Не то чтобы я верю в человеческую справедливость, – заметил он. – Просто все они – чьи-то матери.

Джой за секунду все поняла, закричала, взвыла. Она не хотела умирать, но он все решил – и опустил ее в аккламатор, закрыв крышку.

Когда он задрожал оттого, что она забилась в нем от страшной боли, от кипятка, выварившего кожу и плоть, от паров соды, окутавшей плотным облаком, Хэл только отошел в сторонку, присел на стул и начал ждать. Он ждал около восьми минут, пока аккламатор не перестало трясти, а потом сидел еще час.

Закончив с Джой, он посмотрел на часы на стене и вздохнул. Наступило утро. Хэллоуин прошел. А ему пора на пробежку.

* * *

Год и три месяца спустя.

Миннесота была северным штатом. С конца октября здесь выпадал снег и лежал до самого марта. Природа сильно отличалась от Нью-Джерси, была более суровой и строгой, но пришлась Конни по вкусу. Возле штата проходила граница с канадскими Манитобой и Онтарио. С другой стороны Миннесоту окружали Висконсин, Айова, Южная и Северная Дакота. Гарри Мун перевелся в филиал компании именно туда, в Рочестер, чтобы навсегда покинуть Нью-Джерси вместе с дочерью.

Санта-Роза, прежняя жизнь, старый домик бабушки Терезы, могилы Мелиссы и Джорджии Мун и Оливия – все осталось позади. «Возможно, – не раз думала Конни после той страшной ночи, – Оливия будет всю жизнь рассказывать знакомым, как что-то сподвигло ее покинуть дом накануне бойни». Счастливый случай? Везение? Ей была не судьба умереть? Они совсем не говорили об этом, а когда перестали видеться, прекратили и общаться. Конни перевелась в университет Манкато в Миннесоте, на факультет живописи и искусств, но не ходила на занятия – она обучалась дистанционно и приезжала туда только дважды за все время, чтобы сдать экзамены.

Они с отцом поселились в небольшом городке Элк-Ривер, в округе Шерберн. Кругом было много воды, а воздух казался таким холодным и свежим, что порой, особенно поутру, Конни было тяжело дышать им, не пьянея. Элк-Ривер окружали реки Бейли и Отсиго, неподалеку было Большое Озеро, а панораму всегда украшали заснеженные шапки Горы Духов. Местные знали названия хребтов и пиков наперечет: это – гряда Пилозуба, раскинувшаяся на тридцать миль вперед, это – Пик Орла, это – Пик Карлтон, но Констанс Мун пока не познакомилась ни с одной и совсем не ездила в горы, хотя очень хотела, хотя бы летом. Прошлым ноябрем ей исполнился двадцать один год, этим – двадцать два. История со страшной вечеринкой осталась в Нью-Джерси, вместе с телерепортерами, полицейскими и журналистами, которые осаждали Конни около года. Потом, уже в Элк-Ривер, в этой глуши, в полной тишине и изоляции от всего, что было ей так дорого и знакомо в прошлом, они отстали.

Констанс прошла множество допросов. От пальцев Хэла на ее шее еще несколько месяцев оставались черные следы. Отец смотрел на нее долгим, очень долгим взглядом – какими вопросами он задавался, Конни не знала.

Полиция выясняла, как ей удалось выжить. На ее теле зафиксировали болезненные травмы, на половых органах нашли следы спермы, совпадавшей с генетическим материалом нью-джерсийского убийцы, Мистера Буги, которому и приписали смерти всех десяти человек на вечеринке. Позднее было установлено, что убитых – двенадцать.

Да, в ту ночь он унес двенадцать жизней, поскольку расправился и с пожилой соседкой Мунов, а убитая мачеха Конни, Джорджия Мун, была беременна.

Сначала Конни думала, что отец сойдет с ума. Он убивался по Джо и их нерожденному ребенку так сильно, что какое-то время просто пил у себя в комнате, пил до тех пор, пока не выключался. Это продлилось до похорон, затянувшихся едва не на месяц из-за вскрытия и следственных работ. Затем, когда Джо зарыли в землю, а Конни пережила череду погребений, которые пропустила – все, кроме погребения Джо и Стейси-Энн, – Гарри Мун удивительно быстро взял себя в руки и занялся переездом. Впрочем, Конни ничему не удивлялась: в свое время он так же быстро выкинул ее из своей жизни.

Он просил полицию о том, чтобы Конни и его включили в программу защиты свидетелей, но копы сообщили, что пока в этом не было никакой необходимости. Констанс оказалась лишь второй оставшейся в живых жертвой Мистера Буги за всю немалую историю его кровавых преступлений – однако никто из полицейских не мог утверждать, что это был действительно он. Конни описала преступника как высокого мужчину, полностью закрытого одеждой, с маской на лице. Он вошел в дом вместе с гостями, которых пригласила покойная Сондра. Возможно, он их хорошо знал. Полиция стала работать в этом направлении, проверяя всех знакомых кузин Кэрриган. Сама Конни в начале вечеринки отдыхала на втором этаже, приняв аспирин, – от шумной музыки у нее быстро разболелась голова. Криков и странных шумов она не слышала, потому что музыка играла очень громко, а когда Констанс спустилась к ребятам, обнаружила, что все они были уже мертвы.

После этого она попыталась сбежать, но убийца догнал ее и ненадолго оглушил. Он держал ее за горло, насилуя на кухне. Сначала – сидя на стуле, затем – возле стены, подняв на себя. Когда он был готов убить ее, в дом приехала мачеха Джо. Кто-то нажаловался ей, что племянница устроила слишком шумную вечеринку. Копы пробили номер: звонок поступил с городского автомата в старой Смирне. Когда Джо вошла в дом, она очень испугалась вида трупов и подняла крик. Тогда убийца отшвырнул от себя Конни и переключился на Джо, а после, вероятно, просто забыл про недобитую, оставшуюся в живых жертву – или подумал, что с нее хватит. Конни не помнила, как он ушел, потому что потеряла сознание, когда увидела, как убили Джо. История звучала очень складно, потому что Конни почти нигде не солгала.

Но она не рассказала, как удалила с телефона Тейлора злосчастное видео и долго искала телефон Чеда, однако так его и не нашла. Она не рассказала о том, как разбила телефоны Тейлора и Джо и закопала их в лесополосе, до которой было совсем недалеко идти. И не рассказала, что плакала на допросе вовсе не из-за того, что погибли ее друзья и мачеха.

Конни надолго замолчала после всех формальных мероприятий, а потом, уже весной, когда им с отцом разрешили переехать в Миннесоту, смогла хотя бы немного выдохнуть. Каждую неделю Гарри Мун узнавал, как ведутся дела по поимке преступника, а Конни ежедневно просматривала вместе с ним криминальные сводки штата. Она помнила рассказ Гвенет о том, как однажды, сидя в кофейне, та увидела фотографию Клайва Канна в новостях. Конни боялась увидеть точно так же фотокарточку Хэла, Хэла Оуэна, застреленного полицией или арестованного, пойманного за все совершенные им убийства. Просыпаясь ночами в поту, от собственных сдавленных хрипов, Конни все еще видела, совсем как наяву, Хэла. Во снах этих он лежал на асфальте накрытым белой простыней – и Конни всегда плакала, уткнувшись в подушку и накрывшись с головой одеялом.

Ей очень не хватало Хэла Оуэна, и даже отец, который теперь принадлежал только Конни, не смог заменить того, кого она боялась и так хотела увидеть хотя бы раз.

Никто бы не смог.

* * *

Гвенет Оуэн умерла пятого декабря две тысячи двадцатого года. Ни Джой, ни Сесиль не застали этого. Их не стало еще раньше. Обе пропали, куда – никто не знал. Близких родных, настолько близких, что озаботились бы их исчезновением, ни у одной не оказалось.

Перед смертью Гвенет долго чувствовала сильную слабость, такую, что уже не могла встать с постели. Она жаловалась на боль во время глотания, последние месяцы ее часто и обильно рвало, и она стала похожа на тень себя. Лишенная аппетита, страдающая сильным слюнотечением, с каждым проглоченным куском она ощущала только вкус металла и лежала на кровати не шевелясь, чтобы сильнейшая боль в животе не разрывала ее на маленькие кусочки. Она думала умереть достаточно быстро, чтобы избежать воспоминаний о своем прошлом, – но они преследовали ее. В газетах она успела прочитать о новом страшном убийстве, потрясшем все северное побережье. Отложив газету, она поклялась больше никогда не вспоминать сына, но каждую ночь он снился ей. Но только в начале декабря, впав в предсмертное забытье, где ее не мучила ни кровь в моче, ни потливость и одышка, ни рвота, ни рези в желудке, Гвенет на грани между дремой и явью увидела то ли сон, то ли воспоминание. Тогда она была совсем еще молодой, и тела ее мужа и его брата лежали в подвале. Она не помнила, как свыклась с этим, но это произошло, и ей некуда было деться. Зато помнила, как готовила омлет, повязав на талию свой привычный фартук, когда Клайв подошел к ней со спины, обнял и наклонился так, что она ощутила дыхание на своей шее. Он сунул руки под фартук, ей на живот, и тихо сказал:

– Таким должно быть каждое твое утро.

Она уже позабыла, делал ли так ее муж: он прошел по ее жизни вскользь, почти незамеченным, как призрак. Но Клайв остался в ней, как глубокий кровавый отпечаток, сделанный в снегу, пока его не заметет буря. А потом буря эта стерла и его.

В то утро Гвенет развернулась к нему, посмотрев прямо в лицо. За его спиной была дверь в подвал, и Гвенет все казалось – а ну как она откроется, и оттуда выглянет полуистлевшее, мертвое лицо мужа? Что бы он сказал тогда? Что жена его – подлая, мерзкая шлюха, на самом деле сама предложившая себя убийце. Где была правда? Клайв выключил плиту, отвел Гвенет в гостиную и, уронив ее на диван, сделал с ней что-то, что очернило ее душу, возможно, навсегда – но Гвенет могла поклясться Господом Богом и всеми ангелами, что никогда в жизни она не чувствовала себя лучше, и признаваться, что стала тогда чудовищем, себе не захотела. Она вспоминала его быструю, узкую, как стилет, улыбку, и становилась не больной старухой, отравленной ртутью и умирающей в доме престарелых в Акуэрте, в своей одинокой комнатке на металлической кровати у окна, а снова молодой, красивой и желанной Гвенет. Гвенет Оуэн. Клайв звал ее Гвен и Гвенни – и никто не смотрел на нее так, как он, хотя он был сущий ублюдок, а она за целую жизнь никогда не чувствовала ничего, что чувствовала в те несколько дней.

После смерти все вещи Гвенет Оуэн собрали в большую картонную коробку и отправили по почте ее сыну. Тело, согласно воле самой Гвенет, похоронили на кладбище в Акуэрте. Хэл не успел приехать на похороны. Но у себя дома, в Мысе Мэй, он разрезал скотч на коробке с фиолетовой полосой на бланке и, сев на полу в гостиной, выложил каждый предмет на паркет, хорошо натертый воском.

Металлическая банка из-под печенья, где мама хранила нитки и иголки. Ее нарядный воротник на платье. Ее перчатки. Ее таблетница. Ее платок. Ее шампунь. Ее зубная щетка. Ее старая темно-красная помада, которой она почти не пользовалась – так, только немножко. Ее вышивки, некоторые – законченные, а некоторые – нет. Ее наперсток. И какой-то сверток в бумаге, перетянутый бечевой. Хэл развернул его, поднял то, что там было, и расплакался.

Мама связала ему очень симпатичный темно-синий длинный шарф с вышитыми в уголке инициалами, а вместо открытки положила ту фотокарточку, которую увезла с собой в Акуэрт. Там Хэл был совсем маленьким, не старше пяти лет, и одетым в симпатичный льняной костюм. Он держал маму за руку и щурился от яркого солнца. Гвенет Оуэн положила ладонь ему на плечо. Она широко улыбалась.

Он поставил фотокарточку на каминную полку возле другой, где он обнимал Конни. На этих снимках все они были вечно счастливы, даже если это случилось только единожды за целую жизнь.

* * *

Конни проснулась ранним холодным утром девятнадцатого января, около шести часов. Отец был в Рочестере. Он уезжал туда на всю рабочую неделю и жил в квартире от корпорации, а Конни ждала его здесь, в доме в Элк-Ривер, возле реки Отсиго, у ее самого слабого притока. Дом в два этажа был больше их дома в Нью-Джерси – и отец отдал Конни всю мансарду, чтобы она могла спокойно писать там.

Вскоре мансарда обросла ее картинами. Конни успокаивало писать по холсту. Холодными вечерами, рисуя одно и то же на каждом клочке бумаги, после она закрашивала это фоном для других картин. Но, если бы слой краски сняли, под ним обнаружили бы другой – и почти всегда это был человек с синими глазами, загорелый и смуглый, с короткими светлыми, почти белыми волосами. Он сидел, стоял, иногда лежал, шел куда-то, пил кофе, усмехался, глядел в пол, смотрел в окно, был изображен прямо и в профиль. Он был одет и обнажен, он был мягок, он был жесток. Конни писала его таким, каким помнила, и делала это, чтобы не забыть.

Разве что прятала единственную фотографию, которую они сделали в том баре после катания на чертовом колесе. Конни боялась, что однажды изображение затрется, и поместила ее в непромокаемый зип-лок-файл, а саму карточку хранила под половицей у кровати.

Она больше не доверяла отцу. Она больше не доверяла никому.

В доме было чертовски холодно. Конни, оставшись в пижаме и натянув поверх просторный бежевый свитер, поправила горловину: вещи с закрытой шеей она стала носить чаще. Взяв под мышку недочитанную книгу – «Сердце тьмы» Джозефа Конрада, Конни спустилась в кухню, включила чайник и взглянула в окно. Соседний дом был в двух милях от их особнячка. Конни не понимала отца. Он бежал из Нью-Джерси, чтобы спасти дочь от преследования. Он боялся, что убийца найдет ее и закончит начатое. Тогда зачем забрался в такую глушь? Проблема была в другом. Конни не боялась человека, который убил ее друзей, и втайне надеялась, что однажды он действительно ее найдет. Но шло время, и от Хэла не было никаких вестей. Конни опасалась искать его: она не раз читала истории о том, как жертв серийных убийц потихоньку «пасут» спецслужбы; последнее, чего она хотела, – чтобы Хэла поймали. А что тогда?

Она старалась об этом не думать.

За кофе и утренней кашей Конни включила крохотный телевизор на кухне. Ее интересовали новостные сводки. Весь этот Хэллоуин она сидела дома перед экраном как на иголках, боясь услышать что угодно о Мистере Буги – вдруг он снова объявился? – но все было тихо. Успокоившись только через пару недель, Конни тем не менее никогда не могла сказать, что теперь ей жилось легче. Все стало еще более непонятным и запутанным. Она больше не знала, как относиться к отцу, но чувствовала, что не может бросить его – после смерти Джо он окончательно раскис, и, когда Конни завела разговор о том, что хотела бы переехать в университетский кампус, оказался категорически против. Она все понимала: он не хотел оставаться один. Подумав, Конни признала, что она тоже не могла остаться в одиночестве. Ей не хотелось заводить друзей, она не искала новых знакомых. Единственный человек, с которым она хотела бы просыпаться каждое утро, остался в Нью-Джерси, но поехать к нему Конни не могла. Она знала: только дай намек на то, что Хэл причастен к этой истории, – и правда так или иначе выползет наружу.

Тем утром все было как всегда, спокойно и привычно. По новостям передали информацию о заморозках, далеко не последних в этом году, и о том, что цены на бензин значительно выросли по сравнению с прошлым январем. После краткой криминальной сводки ведущие перешли на обсуждение политики, и Конни выключила телевизор, доев свой завтрак под книгу. Она читала историю о приключениях, но чем больше страниц глотала, тем больше думала совершенно о другом.

«Это было нечто грозное и стремительное, как внезапно разбившийся сосуд гнева. Казалось, все взрывалось вокруг судна, потрясая его до основания, заливая волнами, словно на воздух взлетела гигантская дамба. В одну секунду люди потеряли друг друга. Такова разъединяющая сила ветра: он изолирует человека. Землетрясение, оползень, лавина настигают человека случайно – как бы бесстрастно. А яростный шторм атакует его, как личного врага, старается скрутить его члены, обрушивается на его мозг, хочет вырвать у него душу»^[7].

Конни отложила книгу, тихо вздохнув; затем помыла за собой тарелку, кружку и ложку и поднялась наверх, где рисовала до полудня. За работой ей удавалось отвлечься от любых мыслей, хороших и плохих. Прежде она любила делать это под музыку, теперь – в абсолютной тишине. За окном шел редкий снежок и простиралось бескрайнее белое поле, по которому лентой ползла серая заасфальтированная дорога. Седые от снега и инея деревья были недвижимы в безветрии и безмолвии миннесотских просторов. И второй такой же серой полосой казалась заледеневшая река, которая прекратила свой бурный ход, пока весна и солнце не разобьют сверкающие льдины и не обнажат черную воду.

В дверь позвонили.

Конни делала беглый бытовой эскиз с керамикой, которую полюбила собирать в последнее время, и отвлеклась, подняв голову от красок. Кто это мог быть? Она вытерла руки полотенцем, которое держала рядом в уголке, отведенном под мастерскую, и, шлепая тапками из овчины по ступенькам, сбежала вниз, заметив большую служебную машину за окном.

Несколько встревожившись, Конни пригляделась и сразу успокоилась. Все в порядке, это служба доставки. Щелкнув замком, она открыла дверь и посмотрела на курьера, который в здешних краях был их частым гостем: они с отцом заказывали много посылок, не желая ездить за ними по магазинам. Он был одет в обычный серый комбинезон и дутый жилет, под которым оказался повязан синий шарф. Он опустил голову, покрытую бейсболкой, и ковырялся в своих записях на планшете со сшитыми скобой бумагами. Сбоку была прикреплена ручка. Конни встала на пороге, успев только бегло поздороваться и заметить коробку у самой двери.

Стоило ей мельком посмотреть на человека перед собой, как ее проняла сильная дрожь. Ей не нужно было заглядывать ему в лицо, чтобы все понять, – она могла узнать его по силуэту, росту, телосложению, позе, в которой он стоит. По одному только взгляду вскользь. Она могла узнать его из тысячи других людей, будь он даже в толпе, – но теперь они стояли друг напротив друга, и вокруг была только белая пустыня.

Хэл поднял голову и взглянул из-под бейсболки на Конни.

– Привет, тыковка, – сказал он тихо.

Снег сыпал ему на плечи, мерцая, словно блестки, под редким солнцем, едва пробивающимся между тяжелых туч. Конни сделала глубокий вдох. Она не помнила как – но подалась вперед и молча упала ему в руки, обняв так крепко, что Хэл поморщился от боли глубоко в груди. Прижавшись щекой к его холодному жилету, Конни выдохнула облачко пара с губ – и расплакалась, не зная, что сказать и что сделать такого, чтобы выразить, как сильно она скучала. Как сильно она боялась все это время.

– Давай зайдем, – сказал он.

Она отступила назад. Хэл вошел и запер дверь, застыв на пороге и не решаясь пройти дальше. За спиной Конни были высокая и широкая лестница и большая светлая гостиная, и потолок над диваном украшала люстра с оленьими рогами. Это был приятный дом, хороший дом. Хэл окинул взглядом стены, на которых увидел картины.

– Это твои? – спросил он и странно сглотнул, отведя взгляд и не желая, чтобы Конни увидела, как блестят его глаза. Она утерла свои, всхлипнула.

– Да.

– Ты сама их писала?

Она рассмеялась, хотя слезы не переставали бежать по щекам:

– Да!

– Боже, тыковка, – он покачал головой и прижался спиной к двери, рассмеявшись. – Да у тебя настоящий талант.

Конни хотелось себя ущипнуть. Он здесь – и говорит с ней о ее картинах. Хэл здесь! В уголках глаз защипало. Конни неуверенно спросила:

– Это же правда ты и я не сошла с ума?

Он широко улыбнулся, сняв бейсболку и положив ее в карман жилета, так, что оттуда теперь торчал козырек. Волосы его были все такими же короткими и такими же белыми, лицо – по-прежнему загорелым и очень красивым. Монстр жил где-то внутри, но пока он не показывался. Хэл был один в один таким, как Конни запомнила его, и она, не выдержав, снова обняла его, почувствовав в ответ очень крепкие объятия – объятия человека, который давно не видел ее и скучал не менее сильно.

Но на смену радости пришло что-то другое. И, сжав его одежду в кулаке, Конни расплакалась.

– Ну ты что? – растерялся Хэл и отстранился, заглянув ей в глаза. – Конни, детка.

– А что, если они как-то проследят за тобой и все узнают?! – всхлипнула она и закрыла лицо ладонями.

– Не беспокойся. – Хэл все понял и, покачав головой, снова притянул ее к себе. – Я здесь не просто так. И я был осторожен. Конни, слушай. Я не знал, куда вы уехали с отцом, и мне пришлось здорово постараться, чтобы вас найти.

– Я хотела оставить тебе весточку, но не могла, ты понимаешь.

– Понимаю, – кивнул он. – Ладно, Конни, перестань плакать, слушай. Слушай, что я тебе скажу. В тот год я кое-что подготовил, сидел тихо, никуда не рыпался, и знаешь – мне кажется, я хочу кое-что сказать тебе. Я ради этого и приехал.

Она растерянно взглянула на него. Он опустил глаза.

– Не говори пока ничего, ладно? Если ты скажешь, я просто уйду. У меня на это хватит теперь сил, Конни. Я... – он вздохнул. – Я не исправился, ты не подумай. Люди не меняются.

– Да уж, – печально улыбнулась она.

Хэл тоже слабо улыбнулся и пошутил:

– А жалко, что из серийного убийцы по щелчку нельзя сделать бухгалтера какого-нибудь, да?

Конни рассмеялась, он рассмеялся тоже, но улыбка ее поблекла на губах, когда он продолжил:

– Конни, я ничего не гарантирую. У меня нет никаких обещаний, но я больше не могу ни прятаться, ни скрываться. Слишком долго я прожил на одном месте, может быть. Мама умерла прошлым декабрем. Я...

Она положила ладонь ему на щеку. Хэл глубоко вздохнул:

– Я подумал, что я мог бы просто попробовать. Может быть, мне это нужно? Даже самым пропащим людям нужен хотя бы один шанс, чтобы не быть такими уж пропащими, что скажешь?

– Может быть, – едва вымолвила она пересохшими губами.

– Я... – он сглотнул. – Я не могу говорить, что дальше все будет хорошо. Что это какой-то счастливый конец или около того, потому что отчасти я все понимаю – у таких, как я, счастливых концов не бывает, но ты единственный человек, которого я не тронул, Конни. И я даже не знаю, что сказать теперь...

Он кашлянул, потер затылок. Смутился. Констанс нахмурилась, сжав плечи, и мягко коснулась его рук, взяв их в свои. Ее охватило странное беспокойство, и она спросила:

– Что случилось, Хэл?

Закрыв глаза, он тихо сказал:

– Я уезжаю, Конни. Уезжаю из Штатов насовсем.

Ей показалось, что мир облекся густой тишиной, и только его голос звучал откуда-то издалека. Она почти не чувствовала прикосновений к его коже, будто он оказался снова за много миль от нее – и ей стало холодно и страшно. А Хэл все говорил.

– Я больше не могу жить там. Это напоминает мне... обо всем, и я хочу уехать. Той весной я купил домик в Канаде. И я больше никогда сюда не вернусь. Оставляю все позади. – Он усмехнулся. – Когда собирался, знаешь, даже был удивлен, как мало вещей собрал. Понадобился один чемодан. Я так долго трясся за тот дом, а оказалось, оттуда почти нечего взять.

– Ты продал его? – прошелестела Конни.

– Нет. – Хэл покачал головой. – Пока я буду жив, он будет моим – а потом станет твоим. И так будет безопаснее. Но я... – он взволнованно поднял глаза. – Конни. Поезжай со мной. Пожалуйста. Конни. Поезжай.

Он взволнованно замолчал, не чувствуя ничего, кроме странного, щекочущего холодка на затылке. Она молча обняла его за шею: для этого ему пришлось наклониться. Крепко стиснув руки, Конни зажмурилась. Хэл словно одеревенел, почти не чувствуя тела.

«Она откажет», – подумал он. Кадык дернулся, он зажмурил и снова широко открыл заблестевшие глаза.

Она откажет.

Он чувствовал, что сейчас случится то прощание, к которому он так долго готовился, а оказался совсем не готов. Но она, не разжимая рук, неразборчиво, очень тихо сказала:

– Я поеду.

И все в нем переменилось.

Постэпилог

Поднялся ветер, снег повалил сильнее. Конни быстро и спокойно собиралась в дорогу, словно ждала этого приглашения целую жизнь и заранее отрепетировала, как это будет. Глаза ее остекленели и стали влажными, будто от слез, и она крепко сжимала губы, складывая в спортивную сумку свитера и брюки. Хэл, неловко сложив руки между ног, сидел на краешке большого кресла, чувствуя себя до странного чужим в этом удивительно светлом и чистом доме, едва ли не таком же стерильном, как его собственный. При одной мысли об этом губы его тронула легкая улыбка.

– Там, куда мы едем...

Конни не успела договорить. Хэл быстро ее остановил:

– Возьми только самое нужное. Остальное мы купим тебе на месте. Не хочу провозиться здесь, понимаешь?

– Да.

– Я же не знаю, как долго твой отец пробудет на работе.

– Он вернется нескоро, – осторожно сказала Конни и вскользь, через плечо, взглянула на Хэла. Он поднял на нее глаза и повернул голову, но, услышав это, словно равнодушно отвернулся.

– У вас с ним не ладится? – помолчав, спросил Хэл.

Конни растерянно пожала плечами, убирая в кожаный чехол свой учебный ноутбук, а к нему – комплект проводов.

– С тех пор, как Джо... – она запнулась. Как сказать лучше? Умерла? Погибла? Была убита? Да, была жестоко убита тобой, она и ее ребенок в утробе. – В общем, с тех пор, как с ней это случилось, он стал совсем подолгу уезжать из дома. Раньше, конечно, тоже пропадал на работе. Но сейчас остается там по неделе, а то и больше.

– И тебе не страшно жить здесь одной? – тихо поинтересовался Хэл.

Конни была у рабочего стола и сразу поняла, что Хэл поднялся, хотя он и двигался бесшумно. Он подошел к ней так тихо, что в это верилось с трудом – человек его габаритов так легко ступать вряд ли может. Но было в Хэле что-то особенное, можно сказать, нечеловеческое даже.

Мистер Буги. Бугимен. Так вот называли его те, кто передавал истории о нем из уст в уста. Так впервые назвала его девочка, единственная выжившая после жестокой бойни на Хэллоуин. Выживших было двое. Тот ребенок... и она, Констанс Мун.

Та ночь тридцать первого октября не покинула ее жизнь. Несмотря на то, что минул год, Конни в любой миг снова была там. Старый бабушкин дом, который был для нее святыней, местом силы, где она могла укрыться и спастись от всех невзгод, от одиночества и душевной боли, теперь оказался проклят. На нем зрела печать страшных смертей. Конни не была уверена, что, вернувшись туда, не увидит вместо обычной гостиной, какую помнила еще с детства, место кровавой расправы. То, что для копов, газетчиков и зевак было одним из череды событий, коснувшихся их повседневности мимоходом, прошлось по Конни наживую. Каково быть человеком между двух огней? Кого нужно было выбрать тогда – всех этих людей или одного человека, который сейчас стоял за ее спиной?

Конни ощутила легкое дыхание на затылке, а после – прикосновение его рук к своим плечам. Ладони, большие и теплые, скользили ниже, с плеч на локти, с локтей – на талию, потом – на бедра... Воздух в груди вытравил короткий вздох, Конни положила свои ладони на его и сжала пальцы. Соски под рубашкой, надетой на голое тело, напряглись и царапнули ткань; между ног и внизу живота разлился горячечный, пульсирующий жар. Конни медленно прикрыла глаза. Когда ее развернули, не подняла век.

Когда Хэл был молод и когда он учился в старшей школе, одна девушка, которая очень нравилась ему – Хейли, сделала Хэлу Оуэну так больно, что он убил ее в канун Дня Всех Святых. С тех пор он, узнав вкус крови, не останавливался никогда. И если женщина отдавалась ему, она неизменно гибла.

Хэл склонился к ней и одновременно подхватил под бедра, безо всякого труда поднял и впился губами в ее губы. Он помнил каждое прикосновение Конни в ту ночь, когда только Джо, ее мачеха, остановила неизбежное и оттянула то, что Хэл должен был сделать. Он должен был, как всегда...

Но это же Конни.

Он ощутил ее пальцы у себя в волосах: она взъерошила его и без того короткую прическу, крепче обхватила ногами талию и обвила другой рукой шею – такая живая, быстро дышащая, сладкая, как смертный грех. Хэл дошел вместе с ней до кровати и, бросив Конни поверх одеяла, расстегнул ширинку. Конни ухватилась за молнию его куртки, потянула вниз, помогла выпутаться из одежды и, когда с той было кончено, обвела широкую грудь Хэла ладонями. Потом еще. Она любовалась им, не спуская глаз, как любуются тем, кто тебе дорог, и даже когда он по привычке сомкнул пальцы на ее горле, не дернулась. Только обняла обеими руками его запястье и затаила дыхание, когда Хэл скользнул в нее – до упора. Это было больно; в боли крылось что-то приятное. Конни замерла от страха. Синие глаза Хэла заволокло.

«Люди никогда не меняются, тыковка, но ты же поедешь со мной?»

Он был спокоен, его не мучила душевная боль, в нем не было терзания, как той ночью, когда он боролся с собой за жизнь Конни. Почему? В чем причина? Конни боялась, что знает ответ.

С каждым толчком его лицо покидал внутренний свет. Человек, который вошел в утренний снегопад за Конни Мун, был мертв: его место занял убийца из округа Кэмден, и Констанс, содрогаясь от неправильного, животного удовольствия под ним, поняла, почему он был Мистер Буги.

Нечто из страшилок о монстре в шкафу, о потустороннем чудище из тьмы вошло вместе с Хэлом в ту дверь. Нечто было в нем, нечто смотрело его глазами, и Конни, взгляд которой расплывался всякий раз, как Хэл ритмично сжимал пальцы на ее глотке, чудилось, что из его глубоких глазниц светит ровный белый свет фар.

Это фары его «Плимута».

Его грудь вздымалась все выше, спина – тоже. Живот и бока охаживал холодный пот. Хэл поставил колено на кровать, уперевшись им в матрас возле груди Конни, и девушка ощутила именно в тот миг всю громаду и колоссальность, весь вес и силу его – над ней. Титан с горящими глазами, удерживая ее за горло, насаживал на пульсирующий член, выросший точно нож между мускулистых ног, и Конни, чувствуя себя раненой, не любила Хэла сильнее, чем в тот миг, – никогда. Сердце разрывалось от боли. Он не будет меняться, конечно же, ни ради нее, ни с ней. Это значило только одно.

Он задвигался быстрее, шепча ее имя. Затем рванул рубашку на себя одной рукой: Конни вмиг осталась полуобнаженной, и в Хэле проснулась тьма. Он мог бы переломить ей шею, но сдержался – в последнюю секунду, прежде, чем хрустнули бы ее кости. Однако тогда на красивом лице Хэла проступило нечто настолько жестокое и безумное, что Конни оцепенела. Он втиснулся так глубоко, что она могла клясться: под кожей ее лобка можно было бы разглядеть силуэт его пронзающей плоти. Конни содрогнулась в подступившем оргазме; неожиданно для самого себя Хэл издал короткий надрывный стон – стон раненого человека – и, упав на локоть сбоку от Конни, спустил в нее.

Ее губы побледнели. Он придушил ее... Сомкнув руку так крепко, что Конни не могла дышать каких-то несколько секунд, Хэл открыл стремительно яснеющие глаза – они снова становились синими, яркими – и расслабил пальцы. Когда Конни сделала первый хриплый вдох и раскашлялась, тело ее запульсировало, сжало Хэла, как в тисках, и она ощутила эхо удовольствия, похожего на громовой раскат. Чувство это охватило сильнее, когда он медленно вышел и скользнул в нее указательным и средним пальцами. Конни что-то вскричала...

Было ясно как день, и она видела это по его лицу, что Хэл ходит по лезвию бритвы. Конни знала, что настанет день – и ее имя появится в списке пропавших. Что было хуже всего, Хэл понимал это тоже.

Не давая себе опомниться, она немедленно обняла его за шею и поцеловала в губы. Он чувствовал, что она плачет: слезы скатывались по щекам на одеяло, дыхание вырывалось горячечным жаром из воспаленного после любовных укусов рта. Рыжие волосы разметались по подушке; Хэл подумал, что хотел бы накинуть на эту шею петлю из красивых огненных прядей – накинуть и туго сжать...

Он сложил ее сумку и чемодан в «Плимут» и помог сесть на переднее сиденье, рядом с собой. Конни натянула свитер с горлом: отпечаток руки Хэла был багровым и страшным, словно ее шею стиснул капкан. Поглядев на небо, девушка безразлично подумала: «Снег повалил сильнее». Он тихо заметал дом, остававшийся позади. Еще один дом, который Конни покидала и где она не могла найти пристанище.

Все самое нужное она забрала в последнюю минуту. Фотокарточку из-под половицы и еще кое-что, в бархатном футляре, что сложила в карман дубленки. Перед тем как сесть в тачку, Хэл и Конни постояли на террасе обнявшись. Монстр с пылающим взглядом снова затаился внутри. Конни, лаская его вздымающиеся бока, ласково целовала ему грудь поверх куртки, зарывая лицо в синий шарф.

Видит Бог, этого человека она действительно любила, потому что любить больше было некого, если из тела вынули душу и зарыли ее где-то там, в холодных могилах людей, которые были ее семьей.

Потом уже Хэл заторопился, спокойно усадил ее в машину и уселся сам. Он вырулил на дорогу. Конни оставила отцу записку. Так мол и так, не ищи меня, я больше не хочу здесь жить; я в порядке, со мной человек, который мне очень дорог. Будь счастлив, папа.

Она прислонилась щекой к холодному окну, наблюдая за метелью, догонявшей «Плимут».

Дорога белела впереди, уходя в горы. Там, среди вечных сосен и скалистых стен, снегом играл сильный ветер; но здесь, в низине, было еще тихо и спокойно, и снегопад был точно замерзшие слезы ангелов. Медленно и пушисто падал на лобовое стекло, припорашивая его и ледяные узоры по бокам. Хэл был задумчив. Он переключил передачу, поднял воротник куртки, пристально глядя перед собой, и, кажется, что-то терзало его. Вероятно, Конни могла понять, что именно.

Перед ними расстилалось ледяное поле замерзшей реки Отсиго. Конни посмотрела на белесую сверкающую кромку там, где лед наползал на черную узкую полынью, и вдруг вспомнила темные глаза Джо, темные глаза Тейлора, темные волосы Сондры. Интересно, каким бы родился ребенок Джо? Вскоре ему подходил бы год. Семя Хэла грело Конни изнутри, он все еще был в ней до сих пор. В его глазах там, на террасе, окруженной снегами, она увидела смертную тоску, когда заглянула в любимое лицо, – и все стало ей яснее ясного.

Они продвигались к широкому мосту через реку. Дорога заиндевела, покрылась ледяной корочкой, снег все шел, Хэл был странно молчалив. Конни, уронив затылок на подголовник удобного плимутовского кресла, где он душил, расчленял, убивал других женщин – таких же, как она, – устало сказала, любуясь Хэлом в тишине:

– В конечном счете мы с тобой не виноваты, что пережили все это и чувствуем такие вещи друг к другу. И в конечном счете, знаешь ли, ты тоже не виноват. Никто не виноват. Просто так случилось.

Он сглотнул. В уголках глаз вскипели слезы. Пальцы, которые он охотно сжал бы на ее нежной шее, стиснули руль. Хэл покачал головой и не обратил на нее блестящих глаз.

– Ты хочешь сделать это со мной, потому что должен и делал так всегда и со всеми, – тихо продолжила она. – Я понимаю. Хэл... я понимаю.

Она опустила руку ему на колено, ободряюще улыбнулась. Хэл заломил брови.

Он не видел ее год и мог бы клясться себе, что она нужна ему, – но теперь знал правду: такие, как он, никогда не меняются. И от правды этой ему стало тошно, как от самого себя.

– Мы ведь не едем в Канаду? – мягко спросила Конни. И Хэл промолчал.

Он хотел бы, чтобы она никогда не задавала этого вопроса, а дорога никогда не кончалась, но помнил о том мотеле, который ждал их впереди. Под курткой закаменели мускулы, точно у хищника, готового к броску. Конни устало спросила еще:

– Мне только нужно знать: это больно?

Он поджал губы и прикрыл глаза только на миг. Веки увлажнились слезами. Хэл снова открыл глаза и покачал головой. Оба знали, что их ждет. И он знал, когда ехал за ней, что это билет только в один конец.

Конни протянула руку и накрыла его щеку ладонью. Потрепав по ней и улыбнувшись, она вспомнила людей, которых хорошо знала, пока Хэл их не убил. И хотя она не любила их, а его – очень, были еще другие люди, которые тянулись за Хэлом кровавым следом. Однажды она проснется, и руки ее тоже будут по локти в крови. Однажды она проснется, и перед ней будет не Хэл, а Мистер Буги, которого она теперь знала в лицо, – и пока он не пришел снова, видеть больше не желала. А самое главное, что она понимала очень хорошо, – она обманывает сама себя, потому что допускает это «однажды», ведь Хэл приехал ее убить.

– Ты должен знать, – медленно сказала она, сглотнув горечь во рту. – Я люблю тебя. Я люблю тебя очень сильно.

Не сбавляя скорости, «Плимут» заехал на мост. Отсиго раскинулась справа и слева от них. Конни, сморгнув слезы, запустила руку в карман дубленки и нашла в кармане футляр. Она знала каждую складку на нем. Она тренировалась целый год. Она купила это в городе, накануне прошлого Хэллоуина...

Снег шуршал под колесами «Плимута», солнце затмили тяжелые серые тучи. У Хэла в этот миг странно сжалось сердце. Поглощенный тем, что сказала Конни, он не сразу заметил, что она скользнула рукой вбок.

Но даже если бы заметил, что в конечном счете это изменило бы? Перед тем как пуля вошла ему в живот, он подумал, что Конни все же чертовски хорошо стреляет: в такие мгновения, как это, время растягивается, точно жевательная резинка, и Хэл видел каждый блик полусвета на лобовом стекле, а повернувшись к Конни – ее бледное лицо, ее полные боли глаза.

«Умная девочка», – слабо подумал он, когда его живот взорвался яростным огнем. Пуля от маленького, компактного «Ругера Эл-Си-Пи» с такого ближнего расстояния прошила его бок навылет, и Хэл от импульса, поданного выстрелом, крутанул руль. «Плимут» подался вправо, пересек белую полосу вдоль дороги. Хэл вздохнул.

Счастлив он был или нет в тот миг, сказать точно не мог – но он не тронет Конни, и это знание его утешило.

Хэлу показалось, что между выстрелами прошла вечность, однако Конни стреляла без паузы, дважды – раз в бок, вторым попыталась убить наповал, но пуля прошила легкое: Конни было неудобно целиться. В голову она не хотела метить. Она бы и не смогла, это было слишком невыносимо... Слезы застилали ей глаза. Она знала, что за ним будут охотиться, если он убьет ее здесь, – это слишком очевидно, и знала, что Хэл и так погибнет, когда задушит ее. Останется только Мистер Буги.

Со вторым выстрелом Хэл ослаб. Он отпустил руль, «Плимут» занесло еще правее. Машина пробила ограждение так легко, точно нож режет масло, и слетела с моста на лед.

Конни выронила пистолет, когда мир вокруг нее перевернулся. Ее приложило головой об окно, из виска потекла кровь; железный «Плимут» вмазался в лед и перевернулся, опрокинувшись и пробив собою большую полынью. В этой круговерти Хэла вышвырнуло через лобовое стекло, которое он проломил своим немалым весом, и он остался лежать на льду, ощущая, как горит нога – она была сломана – и жизнь вытекает через кровь, идущую из груди и живота. Кровь впитывалась в лед, на котором он лежал, и расползалась большой багровой кляксой.

Такие кляксы ему показывал психотерапевт, когда Хэл посещал его в восемнадцать. Тогда врач настоятельно рекомендовал продолжить курс и начать медикаментозное лечение. У Хэла диагностировали тяжелую депрессию... врач долго ругался с его матерью... но мама сказала, что ее сын здоров, насколько может быть здоров мальчик его возраста.

Хэл простонал от боли, вдруг поняв, что не чувствует даже самую малость того, что ощущали те, кого он жестоко убивал. Потом, подняв голову, чудом не расколовшуюся от удара о лед и стекло, он увидел, как в черной воде медленно тонет его «Плимут». Охваченным агонией взглядом Хэл, распластанный по льдине, поискал среди белой пелены тело Конни. Не найдя, запаниковал.

Мистер Буги, желавший ее смерти, отступил в тень, оставив в смертный час только Хэла Оуэна, и, притаившись, наблюдал за тем, как тот, цепляясь за обжигающе-искристый лед, кое-как ползет к машине, погружавшейся в жуткий ледяной мрак зимней реки.

Хэл увидел в мутных окнах, покрывшихся морозной испариной, бледную тень. Она слабо шевельнулась там, в темном нутре «Плимута», и даже не подумала спасаться. Тогда-то Хэл закричал.

Он не думал, что машина может так быстро уйти под воду, но она утонула по самую крышу, прежде чем Хэл дополз до полыньи, а потом и вовсе погрузилась с тяжким стоном металла, скованного холодом. За Хэлом Оуэном простерся долгий и широкий алый след. Упав и обмякнув у края черной воды, Хэл опустил в нее руку. Сил ползти больше не осталось. Он не мог даже подтянуться и соскользнуть в реку. Он не мог совершенно ничего.

Он ничего не ответил Конни насчет того, будет ли ей больно умирать, когда она спросила, – но в любом случае солгал бы. Это больно.

Хэл не знал, что болело больше – тело, растерзанное и сломанное, или сердце, надрывно бьющееся в груди. Хэл многое изучал о таких, как он сам. Они не эмпатичны, они не умеют любить, они никогда не отказываются от своего. Тогда почему сейчас ему настолько невыносимо? Устало выдохнув морозец, похожий на густой дым, он кое-как перевернулся на спину и посмотрел в небо.

Ровное, серое, равнодушное, оно смотрело бездонным оком на черную реку и человека и роняло снежных мух на его лицо и тело. Снег сыпал мелкой моросью. Тело охватывал только холод. Холодно...

Он в последний раз сощурился, царапнул пальцами лед, содрогнулся в мучительной агонии и тихо улыбнулся. Он все-таки не тронул ее, и за это благодарить нужно только Конни.

Потом блик в синих глазах замер, жизнь покинула взгляд, и Хэл, вздохнув еще раз, поднял грудь и опустил ее – и не понял, то ли небо отразилось в его глазах, то ли он в небе, куда ему, собственно, путь был заказан. Из лесного массива, с индейской горы Пик Орла, на реку наползали седые туманы. Мороз выстудил загорелую кожу, иней покрыл корочкой льда белые волосы. Глаза забелели тоже и оставались открытыми ровно до тех пор, пока тело не подняла полиция округа Шерберн.