Эмили Макинтайр

Скверная

Серия «LAV. Темный роман»

Перевод с английскогоА. Баннова

Emily McIntire

Wretched (Never After Series)

Печатается с разрешения литературных агентств Brower Literary & Management, Inc., и Andrew Nurnberg.

Иллюстрации и дизайн обложкиSmusmumbrik

Copyright © 2022. WRETCHED by Emily McIntire the moral rights of the author have been asserted

© А. Баннов, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Примечание автора

«Скверная» – современный темный «любовный роман».

Это занятная сказка, не фэнтези и не ретеллинг.

Главная героиня – злодейка. Если вы ищите комфортного чтения, уверяю вас, на этих страницах вы его не найдете.

В «Скверной» содержится контент для взрослых, подходящий не для всякой аудитории. Понятия добра и зла в темных «любовных романах» относительны. То, что кому-то покажется непроглядно черным, другой человек сочтет светло-серым.Поэтому читайте эту книгу на свой страх и риск.

Я бы предпочла обойтись без спойлеров, но, если вам нужен детальный список предупреждений, вы сможете найти его на EmilyMcIntire.com.

Пролог

Эвелина

В семнадцать лет

Горе – странная штука.

Это единственное на свете чувство, которое люди, как они утверждают, понимают, но относятся к нему как к чему-то обременительному.

Время лечит все раны, Эви.

Идите к черту!

Время ничего не лечит. Просто позволяет ранам разрастаться и гнить.

Я верчусь на своем месте. Старая деревянная скамейка царапает бедра, и я морщусь. Моя сестра Дороти – единственная оставшаяся в живых – пристально смотрит на меня, словно моя возня может привлечь ненужное внимание. Можно подумать, все присутствующие и так уже не смотрят в нашу сторону только затем, чтобы тайком ей полюбоваться.

Ее пышные каштановые волосы просто изумительны. Дороти собрала их сегодня в высокий хвост, который раскачивается, когда она поворачивается к священнику. Тот бубнит о вещах, в которых ничего не смыслит. О том, что мертвые остаются в наших воспоминаниях, и никто не уходит в забвение. Но я не свожу глаз с Дороти. И этих ее дурацких раскачивающихся прядей волос каштанового цвета.

У меня так и чешутся руки намотать их на кулак и тянуть, пока я не выдерну их с корнями. Чтобы удержаться, я засовываю их под руки. Как бы мне ни хотелось задушить Дороти, сегодня не до нее.

Сегодня день Нессы.

Несса всегда называла меня рабыней своих порывов, так что я постараюсь их сдержать. Как-никак, это ее поминальная месса.

Это странное ощущение снова комком подкатывает к горлу.

Горе.

Иногда оно текучее, будто морские волны, а иногда застывшее, словно статуи, вырезанные из камня. Сейчас оно похоже на твердый тяжелый камень в груди.

Я прикусываю себя изнутри за щеку, стараясь не сорваться.

Отец, сидящий по другую сторону от Дороти, прочищает горло, и я перевожу на него взгляд. Рассматриваю татуировки, которые тянутся по пальцам и исчезают в рукаве рубашки. Время от времени я стараюсь их изучить, выискивая скрытые подсказки насчет того, что они означают и не изображает ли одна из них меня. Но, скорее всего, ему захотелось изрисовать себя просто от скуки. Это не шутка – восемь лет гнить в тюремной камере размером шесть на восемь футов^[1].

Он искоса поглядывает на меня. В выцветших светло-карих глазах скользит печаль. Одной рукой отец обнимает Дороти, и она кладет голову ему на плечо. Не знаю, отчего у него такой страдальческий вид: из-за потери Нессы или из-за всех лет, которые он пропустил. Может, причина и вовсе в чем-то другом.

На самом деле это не важно.

Мы спокойно жили без него, а теперь он вернулся и делает вид, будто не оставлял семью ни с чем, наворотив дел.

Сегодня жарко, и хотя середина лета в Кинленде, штат Иллинойс, обычно вполне терпима, сейчас я словно сгораю заживо. Мой взгляд скользит по комнате, подмечая какие-то инициалы и узоры, вырезанные на скамьях из светлого дерева; цветные блики от витражей, отражающиеся на блестящем полу. Я считаю склоненные головы людей, которые позаботились прийти, предпочитая не придавать значения тому, что они либо дремлют, либо перешептываются, как будто нет ничего зазорного в том, чтобы сплетничать по время поминальной мессы по самому важному человеку в моей жизни.

– Но на первом месте, – звучит голос священника, отражаясь эхом от высоких сводов собора, – для Нессы Уэстерли всегда была семья и вера. И никто не может лучше рассказать о ее любви к семье и Богу, кроме той, кого она любила больше всех... ее сестры.

Мое сердце бешено колотится, я вгоняю ногти в деревянную скамью так, что кажется, будто они сейчас сломаются. Я и не знала, что мне придется выступать с речью. Но я скажу, потому что Несса была для меня больше, чем сестра. На десять лет старше – и на целую вечность мудрее, – она растила меня с девятилетнего возраста, после того, как отца поймали с контрабандой в хвосте его самолета и бросили за решетку. Хотя, по правде говоря, Несса стала заботиться обо мне задолго до этого. Я чувствую, как к моему горлу подкатывает комок. Черт, что мне делать теперь, когда ее больше нет?

У меня в голове мелькает случайная мысль – интересно, покажет ли свое гнусное лицо наша мама? Знает ли она, что ее старшая дочь мертва, в то время как человек, которого она, по ее словам, любила, а потом бросила, вышел на свободу? Я отбрасываю эту мысль, уж лучше считать, что она умерла и гниет в могиле. Так ей и надо за то, что она сбежала с тонущего корабля – бросила нас, когда отца посадили.

Я снова украдкой гляжу на Дороти и прищуриваюсь, видя, как она вытирает глаза платком. Как будто у нее есть право скорбеть. Она ненавидела Нессу.

Если честно, меня она тоже ненавидит, но в случае с нашей сестрой это было другое, более переменчивое чувство. Поначалу это была просто чистая зависть. Несса была старшей из нас и самой красивой. Она привлекала внимание самим своим существованием. А Дороти... она была второй. Синдром среднего ребенка во всей красе.

Когда папу посадили, он напутствовал Нессу, сказав, что хочет ею гордиться. Ни мне, ни Дороти он не произнес ни слова. После этого Дороти изменилась. Ее зависть переросла в ненависть, и позднее из озлобленного ребенка выросла «идеальная» женщина с глубоко укоренившимся комплексом Электры^[2].

Она так блестяще играет свою роль, что из нее вышла бы прекрасная актриса.

Вдохнув побольше воздуха, я отбрасываю воспоминания и собираюсь встать, но не успеваю это сделать, как Дороти поднимается и, оттолкнув меня, проскальзывает между скамьями в проход. Она едва удостаивает меня взглядом, но у меня горят глаза, когда я наблюдаю за тем, как эта сучка поднимается на возвышение. Ее гребаный каштановый хвост раскачивается на ходу, серебристые каблучки цокают по деревянному полу.

Я устремляю взгляд на ее ноги и до боли стискиваю зубы.

Туфли Нессы.

Боже, вот сука. Да... горе – странная штука. Как и гнев.

А я в ярости.

Я злюсь на Нессу за то, что она позволила себя убить. И на Дороти за то, что та ее убила.

Глава 1

Николас

Семь лет спустя

– Как ее зовут?

Я искоса наблюдаю, как Сет гладит свою темную бороду.

– Неудивительно, что у тебя нет телки – с такой-то дрянью на лице.

– Женщины любят такую дрянь, – ухмыляется Сет. – Но ты уходишь от ответа.

–Какие-такие женщины?

– Те, которых ты, использовав, оставляешь мне, красавчик, – подмигнув, он встает, берет коричневую куртку, которая хорошо сочетаетя с его темной кожей, и накидывает поверх кобуры с пистолетом на бедре. – Ты правда не хочешь мне ничего рассказать?

Пожав плечами, я разворачиваюсь в кресле перед столом. Стенки моей рабочей кабинки давят на меня со всех сторон.

– Не помню.

– Как всегда, – хмурится Сет.

У меня вырывается смех.

– Она знала, что к чему. Мы просто трахались. Руки я у нее не просил.

Сет качает головой.

– Наверное, не найдется дуры, которая будет рассчитывать больше, чем на одну ночь с тобой, чувак.

У меня перехватывает дыхание, и я с трудом выдавливаю из себя усмешку. Сет прав. Даже если бы я этого захотел, при моем роде занятий отношениям в моей жизни места нет. Работа агента по борьбе с нелегальным бизнесом сопряжена с определенными рисками. Мне и так едва хватает времени заботиться о безопасности сестры. Все прочие отношения станут багажом, в котором я не заинтересован.

– Не сердись, что я отказываюсь изображать какие-то выдуманные эмоции.

Он непонимающе поднимает брови.

– О чем ты, черт побери?

– Любовь, – пожимаю я плечами. – Это фикция. Просто химическая реакция, которую люди выдают за что-то большее.

– Ну, как скажешь, – усмехается Сет. – Не хочешь перекусить?

Я смотрю на длинный ряд стандартных серых столов и затертый синий ковер на полу в проходе.

– Не-а. Меня хочет видеть Кэп.

Сет следит за моим взглядом, упершись в закрытую дверь в кабинет руководителя нашего чикагского подразделения, агента Галена.

– Зачем?

– Наверное, опять поработать где-нибудь нянькой. Бог знает, когда он давал мне настоящее дело.

– Наверное, не следовало трахаться с его дочерью, – усмехается Сет.

Я со стоном провожу ладонями по лицу.

– Это было всего один раз, и я тогда не знал, что она его дочь.

Сет смеется, а я хмурюсь и, схватив со стола ручку, швыряю ему в голову. С его стороны бестактно радоваться моим невзгодам.

Дверь кабинета распахивается, и мы оба поворачиваемся на шум. Сет тут же прекращает смеяться и, откашлявшись, выпрямляется. Я смотрю на него и ухмыляюсь.

Слабак.

Он всегда боялся нашего босса, сколько бы я ни говорил ему, что Кэп из тех, кто лает, но не кусает. Мы оба работаем здесь уже почти десять лет, а Сет по-прежнему ведет себя так, словно только что закончил учебку и боится потерять должность. Однако полевыми агентами не берут кого попало, это место нужно заработать. Вот почему я так люблю эту работу. Ничто не дается просто так. Действуя под прикрытием, я чувствую, как меняю мир. С каждым очередным мерзавцем, которого мы убираем с улиц, чувство вины за то, что я подвел свою семью, становится чуть меньше.

– Вудсворт, – сердито зовет Гален.

Подмигнув Сету, я иду в кабинет, чувствуя, как Кэп прожигает меня взглядом. Не секрет, что он меня ненавидит и хочет, чтобы я свалил из агентства – и его жизни. Но, какие бы чувства он ко мне ни питал, я живу этой работой, и хорош в ней, как никто другой.

Плюхнувшись за стол в жесткое серое кресло напротив босса, обвожу взглядом фотографии его жены и трех дочерей, ощущая, как у меня радостно подрагивает член при виде Саманты, красотки с идеальной оливковой кожей. Она улыбается, обнимая худенькой рукой за плечи младшую сестру.

Вообще-то, я солгал Сету. Язнал, что это была дочь Кэпа. Мне просто было пофиг. Так ему и надо за то, что отстранил меня от расследований и отправил киснуть в офисе.

Кэп прочищает горло, подходит ко мне и, злобно прищурившись, переворачивает фотографию лицом вниз. Уголки моих губ слегка приподнимаются, но я вовремя подавляю улыбку и смотрю на него со скучающим видом.

– Не смей на нее пялиться, поганец, – произносит босс, тыча в меня пальцем

Посмеиваясь, я обезоруживающе поднимаю руки.

– Виноват, Кэп.

Он хмурится.

– Я твой начальник, а не долбаный капитан. И твои извинения яйца выеденного не стоят.

– Просто вы всегда будете капитаном моего сердца, и если вас что-то не радует, то и меня тоже, – возражаю я, с усмешкой прижимая руку к груди. – Ну ладно вам, я же извинился. Что еще я могу сделать?

Он сверлит меня своими темными глазами.

– Ты ужесделал более чем достаточно.

Я выпрямляюсь в кресле.

– Ничего такого, о чем она бы не просила.

По кабинету разносится громкий звук удара по столу. Кэп с силой прижимает пальцы к столешнице.

– Ты уволен.

Пожав плечами, я берусь за подлокотники и поднимаюсь.

– Хорошо.

– Сядь.Черт, – он проводит рукой по лысой голове и выдыхает, плюхаясь в кресло. – Боже, как я тебя ненавижу.

Я вскидываю бровь.

– Разве можно говорить такое подчиненному?

– У меня есть для тебя работа.

Вот, это уже интереснее. Я подаюсь вперед, убирая с лица усмешку.

Наконец-то!

– Ты бывал в Кинленде?

Он с оглушительным стуком швыряет на стол папку из манильской бумаги, и из нее выскальзывают несколько черно-белых фотографий с камеры наблюдения.

Я подбираю их, чтобы рассмотреть внимательнее.

– Да, несколько раз, – беспечно отвечаю, стараясь не обращать внимания на то, как сжимаются мои внутренности при воспоминании о двухчасовом путешествии из Чикаго в Кинленд. Мама возила туда нас с сестрой. – Правда, я давно там не был. С детства.

На последней фразе мой голос слегка дрожит, а затылок немеет. Прочистив горло, я перебираю фотографии. Вот кто-то выгружает ящики из полуприцепа. Вот другой мужчина – пожилой, забитый татухами от пальцев до шеи, с зачесанными назад седыми волосами, – усмехается стоящему рядом парню.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Фаррелл Уэстерли. Слышал о нем?

Я отрицательно качаю головой.

– Чистокровный ирландский американец с типичным послужным списком. Восемь лет в тюрьме Гликен, отпущен досрочно за хорошее поведение. В последние годы вновь стал мозолить глаза. Похоже, этот пареньвезде поспел.

– Раскаялся и встал на путь истинный? – усмехаюсь я.

– Все они такие, – пыхтит Кэп. – Они орудуют за пределами Кинленда, наводняют улицы этим новым дерьмом.

У меня внутри все сжимается. «Новое дерьмо» называется «Летучая обезьяна», и оно стремительно набирает популярность. Похоже на прочие виды запрещённой продукции, но не совсем. Чертовски популярно, а это означает, что повсюду появляются подделки – изготовители пытаются сделать что-то подобное, но терпят неудачу. Как итог – новые смерти.

Я внимательнее всматриваюсь в двух мужчин на фото.

– Это же?..

– Да.

Выдохнув, я выпрямляюсь. Мне знакомы эти рыжие волосы и мощная фигура.

– Иезекииль О'Коннор.

Я кладу фотографии на стол с неприятным ощущением внутри. Иезекииль хорошо известен в наших кругах. Его отец, Джек О'Коннор, в Чикаго был знаменитым королем ирландской мафии. Но много лет назад его свергли, а затем прикончили в тюрьме, где Джек отбывал срок за многочисленные преступления.

– Вы хотите... отправить меня на разведку?

Босс прищуривается.

– Я хочу, чтобы ты внедрился к ним и нашел их поставщика. Если мы подсечем крупную рыбу, сможем выловить и остальных. Я потратил лучшие годы своей карьеры на слежку за ними не для того, чтобы ирландская мафия возродилась в новом месте с новыми игроками и думала, что снова сможет захватить власть.

Я вскидываю брови.

– Под прикрытием?

– Ты удивлен? – спрашивает он, наклонив голову.

У меня трясутся руки от внезапного прилива адреналина.

– Давно такого не было.

Он ворчит, сведя густые брови так, что на переносице образуется складка.

– Хочешь сказать, что не сдюжишь?

У меня внутри все сжимается, и я резко выпрямляюсь.

– Вы с ума сошли? Никто не справится лучше меня, и вы это знаете, Кэп.

Он берет еще одну фотографию, лежавшую рядом с компьютером, и кладет ее передо мной. Женщина.Очень красивая, с блестящими каштановыми волосами, собранными в высокий хвост, в дизайнерской одежде.

– Это Дороти Уэстерли, дочь Фаррелла. Ходят слухи, что она его слабое место. Постарайся ее охмурить. Она сломается.

– Почему именно ее? – удивляюсь я.

В уголках его губ играет легкая улыбка. Босс откидывается на спинку кресла.

– Разве тебя не тянет к хорошеньким дочкам?

Глава 2

Эвелина

На моем сапоге виднеются следы крови.

Вот черт.

Я скашиваю глаза на поношенный черный сапог из искусственной кожи, ощущая, как у меня сводит живот от раздражения: придется остаток ночи провести в этом поганом клубе с кровью покойника на ноге.

Надеюсь, он не будет преследовать меня, став призраком.

– Что случилось, ворчунья?

Мой лучший – и единственный – друг Коди ухмыляется до ушей, облокотившись на барную стойку рядом со мной.

Я резко вскидываю голову и подношу руку к груди, удивленно вскинув брови.

– Я не ворчунья.

Он запрокидывает голову так, что светлые кудри подпрыгивают, и задорно хохочет.

– Ты на сто процентов пессимистка.

Я смотрю на толпу жаждущих выпить за его спиной и пожимаю плечами.

– Я реалистка. Это совсем другое.

– Боже, ну изануда, – вздыхает он, закатывая глаза. – Так вот зачем ты меня вытащила? Я думал, в этом парике ты хоть чуть-чуть расслабишься. Блондинки должны быть более веселыми.

Я стискиваю зубы и постукиваю миндальной формы ногтями по барной стойке. Самостоятельно сделанный черный маникюр прекрасно отражает мое настроение. В Чикаго я приехала только потому, что, если кто-то переходит дорогу моему отцу, на меня возлагается прискорбная обязанность выследить этого никчемного идиота и преподать ему урок. Светлый парик и цветные контактные линзы – это маскировка для дела, а не ради веселья.

– Хочешь выпить? – снова спрашивает он, шевеля бровями, полускрытыми за оправой очков.

– Я не пью.

Ответ звучит резче, чем я намеревалась, но у меня усиливается головная боль и нервы ни к черту после того, как утром какой-то засранец оторвал меня от бухгалтерских книг, когда я пыталась придать семейному бизнесу хотя бы видимость законности.

Я снова перевожу взгляд на свой сапог с засохшей кровью.

– С каких это пор ты не пьешь? – хмурится Коди.

Со вздохом я провожу рукой по густым волосам, и обесцвеченные пряди падают мне на плечо.

– Уже целую вечность, Коди. Не знаю. Боже, что за допрос с пристрастием? Я просто решила помочь тебе выбраться из мамочкиного дома, развеяться немного, – отвечаю я, пожимая плечами. – Развлекись немного вместо того, чтобы все время пялиться в компьютер.

Он смотрит на меня в изумлении.

– Прекрасно, – наконец выдыхает он. – Пойду-ка я потанцую. Найду себе кого-нибудь.

Я впервые за вечер улыбаюсь, и Коди подмигивает:

– А когда управишься с тем, зачем на самом деле сюда пришла, советую сделать то же самое. Может быть, это поможет тебе избавиться от этой огромной занозы в заднице.

Отмахнувшись от него, я разворачиваюсь, и непроизвольно вздрагиваю. Ко мне, улыбаясь, идет бармен.Тот самый человек, которого меня послали проверить.

– Хотите чего-нибудь выпить? – спрашивает он.

– Даже не знаю, чего мне хочется, – я выдавливаю лукавую усмешку, глядя на него сквозь ресницы.

Конечно, это ложь. Я заглянула сюда проверить, не барыжит ли он под видомнашего товара липой.

Его голубые глаза вспыхивают.

– Нет никаких предпочтений?

Я повторяю его движения, прижимаясь к стойке так, чтобы верхняя часть моего декольте оказалась у него на виду.

– Дело не в выпивке, понимаешь? Я предпочла бы немного...полетать.

Он опускает взгляд на мою грудь, и я подавляю раздражение оттого, насколько этот тип предсказуем. Откровенно говоря, меня нельзя назвать сногсшибательной красоткой. Мое лицо не идет ни в какое сравнение с изящными чертами моей сестры, но стоит показать мужику сиськи, как у него вся кровь отливает от мозгов куда пониже.

Он облизывает губы.

– Я просто хочу приятно провести время, – я склоняю голову, барабаня по стойке длинными ногтями. – А ты?

Он перекидывает через плечо не первой свежести полотенце и ставит локти на стойку.

– Эндрю! – раздается из-за его спины чей-то голос.

Бармен поворачивается к раздраженной официантке, которая стоит с пустым подносом.

– Чувак, где мои напитки?

Поморщившись, бармен поворачивается ко мне, постукивая костяшками пальцев по стойке.

– Никуда не уходи. У меня есть то, что тебе нужно.

Как только он показывает мне спину, я сбрасываю маску и начинаю вертеть в руках костер^[3]. Меня так и подмывает попросить стакан содовой и салфетку, чтобы оттереть с носка сапога эти чертовы пятна.

Они не бросаются в глаза, но все равно менябеспокоят.

– Ты чересчур стараешься.

Я резко поворачиваю голову, утыкаясь взглядом в крепкую челюсть и ярко-зеленые глаза. Мои брови вопросительно изгибаются.

– Прошу прощения?

Незнакомец усмехается, отчего над уголками его полных губ появляются ямочки. Отпив пива, он прислоняется к бару.

Я фыркаю, раздраженная тем, что этот парень решил меня позлить, но еще больше – его смазливой внешностью, отчего у меня щемит в груди.

– Кто говорит, что я стараюсь?

Он глотает и подходит ближе, обдавая меня ароматом корицы. Затем он проводит рукой по своим коротким, слегка вьющимся каштановым волосам, и я завороженно слежу за этим жестом, а потом опускаю взгляд на его черную кожаную куртку и темные джинсы.

– Если хочешь, можешь попрактиковаться на мне, – он кивает на бармена. – Пока он не вернулся.

Я склоняю голову, пытаясь понять, подкатывает он или смеется надо мной.

– Ничего себе предложение.

Он пожимает плечами.

– У меня хорошее настроение.

Обычно я не люблю, когда вторгаются в мое личное пространство. Но этот парень меня интригует. Кроме того, он привлекательный и, если честно, я возбуждена. Мне встречалось не так много людей, которых я терпела достаточно долго, чтобы позволить им меня завести.

Я отбираю у него пиво и отпиваю маленький глоток. Стараясь не морщиться от кисловатого вкуса, провожу языком по губам. Это странное ощущение, поскольку я избавилась от пирсинга в языке – увы, но такие приметы, как колечки в языке, не помогают сохранять анонимность.

И я не лгала. Я не любительница выпить.

– Это хорошие новости, – я соскальзываю с табурета и подхожу к нему так близко, что моя грудь касается его торса. У него перехватывает дыхание, и я приподнимаюсь на цыпочки, скользя губами по его подбородку. – Потому что я открыта к предложениям.

Я отстраняюсь, а у него загораются глаза, и на лице вновь играет та же сногсшибательная улыбка.

– Ты интересная.

– А ты надоедливый, – парирую я.

Он лишь усмехается в ответ.

У меня в груди разливается приятное тепло, но я прикусываю губу, пряча непрошеную улыбку, и качаю головой.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

Я поднимаю голову.

– А что?

– Просто интересно. Ну, ты понимаешь, парень видит в баре привлекательную девушку и хочет с ней познакомиться, – он протягивает руку. – Меня зовут Ник.

Скрестив руки на груди, я смотрю на его ладонь.

– Вдруг ты пытаешься выведать мое имя, чтобы потом меня преследовать?

– Это довольно самонадеянно с твоей стороны.

– Неужели? Ты тусуешься в клубе один, клеишься к первой попавшейся девушке и спрашиваешь ее имя. Не смотришь «Дейтлайн»^[4], Николас?

Он взмахивает рукой, указывая на танцпол:

– Я здесьне один. И меня зовут Ник, а не Николас.

Там в самом центре симпатичный парень танцует с какой-то девушкой.

– Это мой друг Сет. Я сегодня получил новую работу, придется ехать в командировку, так что мы празднуем мой отъезд.

– Я бы тоже праздновала твой отъезд.

Он со смехом отпивает пива с того края бокала, которого касались мои губы, и проводит языком по губам, не сводя с меня взгляда. Я чувствую усиливающееся внутри напряжение и приятный жар между ног.

Хм, надо же как этот тип на меня действует.

– Послушай, у меня нет времени на всю эту ерунду, – говорю я, взмахивая рукой. – Так что либо переходи к сути, либо подыщи себе кого-нибудь еще. Уверена, тут куча неудовлетворенных баб, готовых поделиться с тобой личной информацией, чтобы ты потом заглядывал к ним в окна.

Он ставит бокал, бросает взгляд куда-то мимо меня, а потом подходит и наклоняется, почти вплотную приблизившись губами к моей щеке. Я судорожно втягиваю воздух, ощущая, как бешено колотится мое сердце.

– Я не собираюсь преследовать тебя, красотка, – произносит он, заправляя прядь волос мне за ухо. – Я хочу тебя трахнуть.

Ох.

У меня внутри вспыхивает жаркое порочное пламя. Этот парень опасен. К тому же, я не могу позволить себе отвлекаться.Хотя... я бросаю взгляд на Эндрю, бармена. Ему еще минимум два часа работать. Немного развлечься не повредит, почему бы не побаловать себя? Кроме того, я не привыкла быть в центре внимания. Обычно я прячусь по темным углам, стараясь слиться с тенями. Так проще наблюдать за сестрой, Дороти, не соскользнет ли с нее образцовая личина, чтобы я могла получить доказательства того, о чем гадала много лет. Что это она убила Нессу.

Такая неожиданная смена темпа, как ни странно, мне даже нравится.

– Ладно... – я постукиваю по барной стойке, чувствуя, как обжигающий взглядНиколаса скользит по моей фигуре. – Это было неплохо, но мне нужно в дамскую комнату. Ради твоего собственного блага не советую идти за мной, сталкер.

Он сжимает губы, словно сдерживая усмешку, и склоняет голову.

Если честно, я ожидала, что он не послушается моего совета, но, к своему удивлению, ошиблась. Пробираясь через танцпол, а затем протискиваясь в узких коридорах между потных тел, я нигде его не вижу.

Что ж, оно и к лучшему.

Я открываю дверь и захожу в дамскую комнату. Это маленькое помещение со стенами в черно-белой плитке и всего с парой унитазов. Я заглядываю под дверцы обеих кабинок, проверяя, что никого нет, а затем подхожу к раковине и, опершись на нее обеими руками, глубоко вздыхаю.

Дверь за моей спиной распахивается, а затем хлопает, отлетев обратно, отчего мое сердце подскакивает к горлу, и все защитные реакции обостряются. Раздается звук защелкивающегося замка. Я разворачиваюсь, наткнувшись на взгляд Николаса, и у меня внутри все сжимается от волнения. Его глаза потемнели. Он идет ко мне, склонив голову, затем снимает куртку и швыряет на раковину. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в шероховатую кафельную плитку, но он не останавливается, пока не прижимается ко мне всем телом, и меня охватывает трепет.

– Так и знала, что ты за мной пойдешь, – усмехаюсь я, закатывая глаза. – Как это предсказуемо.

Он запускает руку в мои волосы и тянет, заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом.

Боже.

Мое сердце тревожно колотится. Надеюсь, клей не подведет, и он не сможет сорвать с меня парик.

– Оказывается, я не знаю, что для меня благо, – говорит он.

А потом наклоняется и целует меня.

Я издаю стон и хватаю его за затылок. Его язык проникает в мой рот, сплетаясь с моим. У него сладкий и пряный вкус, и на мгновение я позволяю себе забыться. Я больше никогда не увижу этого парня, но надеюсь, что его бравада не окажется пустым звуком, и он хотя бы подарит мне оргазм прежде, чем исчезнуть без следа.

Он берет меня за бедра и приподнимает, изо всех сил прижимаясь к моей промежности. У меня из груди вырывается стон от его напора.

Хорошо, что я оставила пистолет в машине. Было бы очень неловко объяснять, зачем он мне нужен.

Я обхватываю ногами его спину и возбужденно трусь о него, двигая бедрами.

Он бормочет проклятия и, оторвавшись от моего рта, скользит губами по моей шее.

Я вся теку и, чтобы дать ему больше пространства, выгибаю спину, ударившись головой о стену.

– Ты скажешь свое имя? – хрипло спрашивает он.

– Нет.

Я опускаю руку, расстегиваю пуговицу на его джинсах и просовываю руку, ощупывая его член. У меня внутри все сжимается, когда я понимаю, какой он большой.

Он опускает мои ноги и чуть отстраняется, чтобы достать из кармана презерватив. Я нетерпеливо выхватываю упаковку, падаю на колени и стягиваю с Николаса джинсы, высвобождая из боксеров его член. Головка подернута влагой, и я со стоном слизываю соленую жидкость. Что ж, на вкус неплохо. Тогда я решаю, что хочу большего, и заглатываю его полностью.

–Иисусе, – стонет он, упираясь ладонями в стену.

Я несколько раз провожу языком по толстой вене вдоль стержня, а потом позволяю ему выскользнуть. Разорвав зубами обертку презерватива, я надеваю его на пульсирующий член Николаса, чувствуя, как он прожигает взглядом мою макушку.

Схватив за плечи, он агрессивно поднимает меня с колен, а затем, не успеваю я моргнуть, задирает на мне юбку и отбрасывает трусики.

– Я должен в тебя войти.

Он снова заводит мои ноги себе за спину и входит одним уверенным движением.

Боже, как глубоко!

Он начинает быстро и жестко, заставляя меня закатывать глаза от экстаза. Меня никогда еще так не трахали. Быстро и грубо, будто ему больше никто не нужен, кроме меня.

Эта мысль в сочетании с тем, как он меня заполняет, ускоряет приближение оргазма. Клитор набухает, напряжение внутри нарастает.

– О боже, – бормочу я, несмотря на то, что моя голова бьется о стену. – У тебя шикарный член.

Он усмехается, вжимаясь в меня еще сильнее. Он с такой силой вцепился мне в бедра, что могут остаться синяки.

– Ну же, покажи, – говорит он, прикусывая мочку моего уха. – Покажи, как сильно тебе нравится мой член.

Его слова становятся последней каплей, и я взрываюсь. Вспышка ослепляет, заставляя меня вгонять ему ногти в плечи, но он продолжает двигаться.

– Вот так, красотка. Давай, не стесняйся.

Еще несколько толчков – и он входит так глубоко, что его бедра прижимаются к моим. Низкий стон Николаса отдается по всему моему телу, вплоть до мозга костей, и я чувствую, как сильно дергается его член.

Я медленно спускаюсь с небес на землю, пытаясь понять, что только что произошло, и где я нахожусь.

А также вспоминая, зачем сюда явилась.

Он опускает мои дрожащие ноги, проводит подушечками пальцев по моим бедрам и, взяв меня за бока, прижимается своим лбом к моему.

– Скажи, как тебя зовут, – шепчет он.

Я отталкиваю его и отворачиваюсь. Руки и ноги у меня все еще дрожат.

Определенно, это лучший секс в моей жизни.

Мне вдруг становится душно. Пора уходить. Сейчас же.

Мне не нравится то, что он заставляет меня чувствовать. Потому что мне хочется назвать ему свое имя. Спросить, куда он уезжает и кто его друзья, а такое поведение совершенно не в моих правилах.

Я никогда так себя не веду.

Однако я разворачиваюсь, и мне кажется, что стены смыкаются вокруг меня. Подойдя к Николасу, я обнимаю его за шею и, встав на цыпочки, нежно целую в опухшие губы.

Его глаза темнеют.

Затем я выхожу из туалета, шагая как можно быстрее, чтобы он не увязался за мной следом.

Он не стал этого делать.

И когда три часа спустя в глухом переулке я всаживаю в шею бармена Эндрю пулю, а он падает на колени, роняя пакет с поддельным товаром, и его кровь заливает потрескавшийся тротуар... у меня в голове крутится лишь одна мысль – как жаль, что я так и не назвала Николасу свое имя.

Глава 3

Николас

Меня мучает тревога. Настолько сильная, что кружится голова, и к горлу подступает желчь.

Меня мало что задевает за живое, а уж тем более беспокоит, но каждый раз, когда я смотрю на свою сестру Роуз, тревога маячит на заднем плане, терзая мою совесть, словно долбящий своим клювом дерево дятел. Это ощущение усиливается оттого, что я бог знает когда увижусь с ней в следующий раз.

Я не впервые уезжаю работать под прикрытием, но с тех пор, как мы остались вдвоем, такого еще не случалось. С тех пор, как я, наконец-то, черт возьми, выследил ее в чикагских подворотнях, вытащил из дерьма и поселил у себя.

– Есть хочешь? – спрашивает Роуз, уперев руки в бока и вопросительно подняв бровь.

– Я не против, – пожимаю я плечами.

Постукивая пальцами по круглому деревянному столу, я наблюдаю, как она суетится на крохотной кухне. Она нервно топчется, насыпая в кастрюлю макароны из коробки и запуская обкусанные ногти в темно-рыжие волосы.

– Когда ты в последний раз встречалась с поручителем?

Она вздрагивает и, положив руки на край белой плиты, тяжело вздыхает:

– Не начинай, Ник.

– Я ничего не начинаю, просто спрашиваю.

– Ну такперестань спрашивать, – огрызается она.

У меня щемит в груди. Я окидываю ее хмурым взглядом от веснушек на лице до костлявых боков – правда, уже не таких костлявых, как когда-то, – а затем смотрю на шрамы и поблекшие отметины у нее на руках и между пальцев.

Роуз берет из ящика справа деревянную ложку и резко его задвигает, отчего внутри все громко звякает.

– Я чувствую, как ты меня рассматриваешь. Прекрати.

Я слабо улыбаюсь и потираю подбородок, царапая подушечки пальцев о щетину.

– Послушай, малыш...

– Я тебя на три года старше.

– Не придирайся к словам, – усмехаюсь я.

Она смеется, качая головой, и снова поворачивается к плите, чтобы помешать макароны.

У меня сжимается желудок, а мозг пытается вытолкнуть изо рта слова, которые мне не хочется произносить. Я мало чем интересуюсь, кроме работы, но если меня что-то и тревожит, то вот причина: стоит сейчас передо мной у плиты. Мне становится тошно при мысли оставить сестру одну на неопределенный срок.

– Мне нужно уехать на какое-то время.

Плечи Роуз поникают.

– Зачем?

Я нервно облизываю губы. Роуз медлит.

– По работе?

Я согласно киваю.

Она вскидывает голову и кусает ногти.

Тяжело вздохнув, я встаю, царапнув ножками стула уродливый паркет, и подхожу к сестре.

– Что за гадкая привычка.

Она смотрит на меня, ее губы изгибаются в слабом подобии улыбки.

– Да, но... у меня были и похуже.

Нахмурившись, я осторожно убираю ее руки ото рта.

Она негромко хихикает и снова поворачивается к кастрюле.

– Расслабься, Ник. Если мы не можем шутить о прошлом, то не сможем двигаться дальше. Кроме того, юмор мне помогает.

– Юмор должен быть забавным.

– Если у тебя плохой вкус, это не мои проблемы.

Я стремительно бросаюсь к ней, беру в захват ее шею и начинаю трепать кулаком волосы у нее на макушке.

Она громко визжит и бьет меня ложкой по руке.

– Отпусти, придурок!

Я с улыбкой отпускаю ее, ощущая, как в груди и по всему телу разливается приятное тепло. Роуз, наоборот, сыплет проклятия и поправляет волосы. Сердито глядя на меня, она подходит к маленькой кладовке. Встав на цыпочки, берет какую-то банку и возвращается к плите.

Однако непринужденная атмосфера мрачнеет с каждой минутой молчания, пока, наконец, не начинает давить мне на грудь.

– Ты сможешь сюда заглядывать? – спрашивает Роуз.

К горлу подкатывает предательский комок, и я сглатываю.

– Не знаю.

Она кивает и поворачивается к плите, чтобы добавить томатный соус. Я молчу, не зная, что еще сказать, лишь надеясь, что в мое отсутствие с ней ничего не случится.

– Я требую адвоката.

Голос у Иезекииля О'Коннора грубый и хриплый. Он выплевывает эти слова над металлическим столом в маленькой комнате для допросов. Иезекииль – крупный широкоплечий мужчина с длинными рыжевато-каштановыми волосами, ниспадающими ему на грудь. Другой бы на моем месте изрядно оробел. У него вид неотесанного весельчака, который треснет тебя по башке пивной кружкой, а затем поможет подняться и угостит еще одной порцией.

– Разумеется, – ухмыляюсь я и откидываюсь на спинку стула так, что передние ножки отрываются от пола. Я рассматриваю серые стены, а затем бросаю взгляд на затененное двустороннее зеркало прямо напротив меня. – Но мы ведь просто сидим тут болтаем о том о сем, зачем нам адвокат?

Его золотистые глаза подозрительно прищуриваются.

– Разве что... – я вздыхаю и провожу пятерней по своей шевелюре, чувствуя, как кудри вновь растрепываются, стоит мне убрать руку. – Ладно, не бери в голову.

Он стискивает зубы.

– Черт, не начинай, Вудсворт, – стонет рядом со мной Сет. – Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты говоришь «не бери в голову». Как баба, ей-богу!

Я обвиняюще тычу пальцем в Сета.

– Ты сексист. Я просто стараюсь не пугать этого парня.

Я небрежно протягиваю руку в сторону Иезекииля. Тот слегка наклоняется вперед, словно прислушиваясь к нашему разговору, но не желая этого показывать. Это моя любимая часть допроса. Манипуляции. Споры. Мы неговорим людям напрямую, что их ждет в будущем, если они не согласятся сотрудничать, но нескольких тонких намеков обычно достаточно, и мы с Сетом в совершенстве овладели этим искусством.

Нога Иезекииля дергается так быстро, что стол сотрясается.

– Чувак, я не хочу быть долбаной крысой.

– Ну... – я со вздохом беру со спинки стула кожаную куртку и встаю. – Извини, либо мы, либо тюряга.

– Ага, – ворчит он, теребя рыжий пучок у себя на затылке.

– Ты, конечно, можешь попытать свои шансы, – вмешивается Сет. – Уверен, у твоего отца есть связи.

Глаза Иезекииля темнеют, он продолжает постукивать ногой по столу.

– О! – Сет хлопает себя по голове. – Надо же, как я мог забыть!

– Что? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Я напрягаюсь, потому что это само по себе рискованно – довериться участнику преступной банды, в которую ты должен внедриться. У меня нет сомнений в том, как мы рулим ситуацией, и раскрывая себя, я налаживаю доверительные отношения, что мне крайне необходимо. Но, увы, всегда остается место для неожиданностей, способных поколебать первоначальный план.

Сет задумчиво смотрит на Иезекииля, сжав губы, а потом поворачивается ко мне.

– Его папаша умер в тюрьме.

Я киваю, потирая подбородок.

– Верно, – я поворачиваюсь к Иезекиилю. – Как там это случилось?Сорок семь ножевых ранений, найден повешенным в душе?

У него дрожит подбородок, здоровенные ручищи сжимаются в кулаки.

Это рискованная игра – использовать аргумент с отцом Иезекииля, чтобы сломить его уверенность. Мы делаем ставку на слухи, сплетни, записанные в его досье другими агентами во время предварительного расследования. Там утверждается, что он чертовски боится закончить как его папаша.

Насвистывая, я надеваю куртку.

– Надеюсь, они не затаили обиду.

– Хорошо, – бросает он. – Я в деле, но вы должны понять. Что, если правда всплывет, и все полетит к чертям? Меня убьют.

Облечение накрывает меня, словно водный поток из прорвавшейся плотины.

– Что ж, тогда постарайся не облажаться, – я опираюсь на стол и встречаю взгляд золотистых глаз Иезекииля. – А теперь расскажи о Дороти Уэстерли.

Глава 4

Эвелина

– Хочешь? – спрашивает Иезекииль, плюхаясь на кухонный стул напротив меня.

Над круглым кухонным столом поднимается запах жареной курицы с подливой. Кухня тут размером с небольшой дом, но Иезекииль все равно предпочитает сидеть рядом со мной. Он весь день где-то пропадал, но это не значит, что яне хочу его видеть.

Наморщив нос, я поднимаю взгляд от маленького черного блокнота и качаю головой.

Он посмеивается.

– Я совсем забыл про твою веганскую фигню.

– Это нефигня, – огрызаюсь я.

– Тогда в чем дело? – он вопросительно выгибает рыжую бровь, засовывая в рот половину куриной ножки.

– Я не хочу участвовать в убийстве животных ради временного удовольствия. Это эгоистично.

Он опять смеется, нарочито причмокивая губами, и со стоном откусывает очередной кусок.

Закатив глаза, я вновь опускаю глаза к блокноту и грызу кончик пластиковой ручки, пытаясь подобрать слова. Наконец, чувствуя отвращение, я начинаю водить ручкой по строчкам, пока рука не начинает ныть от напряжения, и вся моя писанина в итоге не оказывается зачеркнутой.

Полное дерьмо.

– Что это так приятно пахнет?

Легкий, воздушный голос Дороти разносится по кухне, действуя мне на нервы – как всегда, когда я ее слышу. Сквозь ресницы я слежу, как она входит на кухню и с широкой улыбкой останавливается рядом с Иезекиилем.

– Это плоть животных, – Иезекииль подмигивает мне, и я усмехаюсь.

– Наверное, вкусно, – хихикает Дороти.

– Ты так думаешь? Твоя сестра считает, что это отвратительно.

– Можешь делать со своей жизнью, что хочешь, Иезекииль, мне глубоко по барабану, – огрызаюсь я, захлопывая блокнот и прижимая его к груди.

– Ну, Эви не отличается хорошим вкусом, – откликается Дороти, мельком на меня взглянув. – Без обид.

Я прищуриваюсь, рассматривая ее идеально отглаженный небесно-голубой брючный костюм и ярко-алые губы. Дороти всегда на высоте, но сегодня выглядит немногочересчур, и хотя я рада, когда ее нет дома, мне не нравится, что она выходит в город, выставляя себя напоказ.

Либо до нее не доходит, что она постоянно нас подставляет, либо ее это просто не волнует. А наш отец слишком сильно ее любит, чтобы приструнить, Свою вину перед Нессой он компенсирует заботой о Дороти, а она без особых усилий играет роль «папиной любимицы». Но меня это вполне устраивает, поскольку я-то не хочу быть ничьей любимицей. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Я убила бы Дороти еще много лет назад, если бы не знала, как сильно это расстроит отца. На людей в целом мне плевать, но для Нессы семья много значила, а значит, я должна следовать ее заветам. Однако я выжидаю и наблюдаю, выискивая доказательства того, что Несса упала за борт вовсе не в результате «несчастного случая». Рано или поздно Дороти оступится. Я нутром чую, что это ее вина.

– Готова идти? – спрашивает ее Иезекииль.

– Да. Папа уже вкратце ввел меня в курс дела.

Я склоняю голову, сгорая от любопытства. Никогда не видела, чтобы Иезекииль и Дороти отправлялись куда-нибудь вместе, и уж тем более по поручению отца.

– А вы куда?

На долю секунды на лице Дороти мелькает удивление: брови сдвигаются, глаза бегают туда-сюда, как будто мой вопрос позволил сложиться невидимому пазлу, и она наконец-то сложила головоломку. Но это длится лишь мгновение. Странное выражение исчезает с ее лица, глаза проясняются, на губах появляется улыбка.

– Иезекииль хочет нанять одного парня. Папа попросил меня съездить вместе с ним, убедиться, что он нам подходит.

Изекииль напрягается.

– Я бы и сам понял, если бы он не подходил. Думаешь, я вру? Иди к черту со своими подозрениями. Он лучший вор на свете, а ваш папаша хочет расширить бизнес, добавив к нему ювелирку. Никто не знает о ней больше, чем этот парень.

– Я ничего не думаю, Иезекииль, – со смехом отвечает Дороти. – Просто передаю слова папы, – она поворачивается ко мне. – Он разве тебе не говорил?

У меня защемило в груди –нет, он мне не говорил. Я слышала, что он подумывает заняться бриллиантами, но не знала, что для этого мы приглашаем людей со стороны. Хотя мне необязательно знать все о его делах, меня все равно задевает, что отец держит меня в неведении, хотя мы с ним связаны кровью.

Особенно когда наедине уверяет, насколько я для него важна.

Но я понимаю, почему он ничего мне не сказал. Я бы не одобрила идею обращаться за советом кчужаку. У нашей семьи ушли годы, чтобы достичь нынешнего положения, и если бы не Несса, нас бы вообще здесь не было. Именно она удержала нас на плаву, пока папа сидел в тюрьме, превратив из банды средней руки в оплот ирландской общины. А теперь, когда ее нет, и отец вернулся, создается такое ощущение, что нас атакуют со всех сторон невидимые враги. На нашу территорию пытаются залезть итальянцы из Чикаго, заключая закулисные сделки с мэром – нашим мэром, – а идиоты-барыги, с которыми мы работаем, борзеют, наживаясь на нашем товаре. Не самое подходящее время брать в дело новичков.

Иезекииль переводит взгляд на меня.

– Он тебе не говорил, потому что рассказывать нечего. Во всяком случае, пока.

Я киваю, теребя края блокнота.

Он встает, потрескивая шеей.

– Ладно, пойду заводить машину. Выезжаем через пять минут.

Дороти улыбается, провожая его взглядом. Когда он исчезает, пройдя по сводчатому коридору, она поворачивается ко мне.

– Он просто старался тебя успокоить. Ну, ты же знаешь?

– Зачем меня успокаивать?

Она пожимает плечами и начинает ковырять ногти.

– Потому что папа вводит меня в курс дела.

Я удивленно вскидываю брови.

– Ну что ж, развлекайся.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает она, перестав улыбаться.

– Ну... я же сказала –развлекайся, – повторяю я. – Уверена, что он позовет меня, когда придется разгребать за тобой дерьмо.

Она переводит взгляд на мой блокнот.

– Да ну тебя, Эви. Что ж, ты тоже развлекайся. Сиди здесь, злая на весь мир, и пиши свои дурацкие любовные заклинания. Может, если хоть немного постараешься быть нормальной, папа уделит тебе толику внимания вместо того, чтобы прятать по темным углам, выпуская на улицу только по ночам.

Я стискиваю зубы, крепче сжимая блокнот.

– Это стихи.

– Ну конечно, – ухмыляется она.

– Дороти, нам пора, – Иезекииль возвращается на кухню и смотрит на меня. – Захватить тебе что-нибудь на обратном пути?

– Было бы неплохо привезти новую сестру, – отвечаю я, широко улыбаясь.

– Зачем? – фыркает Дороти. – Ты даже старую не смогла уберечь.

Моя улыбка тает, я убираю руку с блокнота и кладу ее на край стола. Горе жжет внутренности, словно кислота. Закрыв глаза, я считаю в обратном порядке от десяти, стараясь воспоминаниями о Нессе вызвать ощущение спокойствия, которого мне так не хватает. Иначе я снова поддамся своим скверным порывам, и это не приведет ни к чему хорошему.

– Дороти, – рявкает Иезекииль. – Заткнись и иди в машину.

– Но я...

– Живо!

Она дуется и уходит, оглянувшись напоследок.

Тишина давит на меня, становясь с каждой секундой все более гнетущей, но я не открываю глаз, так крепко зажмурившись, что начинает болеть голова.

Десять. Девять. Восемь. Семь...

– Она это не всерьез, – шепчет наконец Иезекииль.

Я с усилием поднимаю веки и смотрю на него.

– Всерьез. Но все нормально.

Закрыв блокнот, я встаю. В венах клокочет ярость. Выйдя из-за стола, я прохожу мимо Иезекииля, шагая так быстро, что мои ноги, кажется, горят. Останавливаюсь я только у выхода. Пол здесь выложен блестящей черно-белой плиткой, под потолком висит хрустальная люстра, по обе стороны зала расходятся широкие лестницы. Я с топотом поднимаюсь по ступенькам в свою комнату, не прекращая считать.

Счет позволяет моему разуму не поддаваться напору бурлящих внутри чувств.

На глянцевый деревянный пол коридора падают маленькие блики приглушенного солнечного света, но я старательно их обхожу. Дом сильно изменился со времен моего детства, когда Несса жила здесь и воспитывала нас с Дороти, наполняя каждую комнату своим характером и любовью. Теперь особняк кажется слишком большим. Чересчур ярким, особенно со всеми этими абстрактными картинами на стенах и льющимся в окна светом.

Ворвавшись в свою комнату, я бегу к столу и бросаю блокнот в ящик, а потом подхожу к туалетному столику и вздыхаю, разглядывая себя в зеркале.

М-да, видок тот еще. Лицо осунувшееся. Усталое. Я прижимаю пальцы к темным кругам под глазами, из-за которых мои темно-карие глаза кажутся черными дырами. Я жму на них, пока давление в глазах не становится невыносимым, а затем с силой провожу ногтями по щекам, и кольца, усеивающие мои пальцы, клацают при соприкосновении.

Возьми себя в руки.

Я беру со стола большую резинку и собираю свои выкрашенные в черный цвет волосы в небрежный пучок, затем хватаю худи и спускаюсь по лестнице проверить, здесь ли еще Иезекииль с Дороти или уже уехали.

Их и след простыл.

Вообще-то, Иезекииль здесь не живет, но проводит в поместье большую часть времени. Отец предпочитает иметь очень тесный круг приближенных, поэтому в него входят только члены семьи и несколько самых доверенных лиц. К счастью, площадь особняка составляет больше десяти тысяч квадратных футов, это одно из лучших поместий в Кинленде, со множеством комнат, в которых я могу незаметно исчезнуть.

У меня не очень хорошо получается ладить с другими людьми.

Пройдя по небольшому коридору позади главной кухни, я выхожу из дома через боковую дверь, плотнее натягивая худи и стараясь держаться на краю двора, вне поля зрения многочисленных камер наблюдения.

Наконец я подхожу к деревьям на границе придомовой территории. Опавшие листья шуршат под ногами. Я никогда не любила лето. Прохладная погода и запах осени, наоборот, навевают на меня умиротворение. Сентябрьский ветер дует мне в лицо, отчего щиплет в носу и горят уши, но в груди растекается приятное тепло. Наконец-то меня покидает гнев, вызванный разговором с сестрой, и я вновь могу взять себя в руки. Выйдя на поляну среди деревьев, я направляюсь к небольшому коттеджу по выгоревшей, выщербленной и заросшей сорняками дорожке из желтых кирпичей. Подойдя к деревянному крыльцу, я достаю из кармана ключ, и металлические зубчики впиваются в замерзшие пальцы. Я открываю дверь и захожу внутрь.

В крохотной гостиной стоят зеленый бархатный диванчик и дубовый журнальный столик, которым редко пользуются, а чуть дальше виднеется небольшая кухня с белой плитой и мини-холодильником.

Ничего особенного. Но этомое.

Я прохожу через гостиную в спальню и открываю створки встроенного шкафа.

Набрав побольше воздуха, я раздвигаю одежду на вешалках, опускаюсь на колени и нащупываю углубление на внутренней панели. Оно небольшое, специально сделанное так, чтобы сливаться с облупившейся краской. Его трудно заметить, если не знать, куда именно надо смотреть.

Просунув пальцы в маленькую выемку, я тяну, открывая скрытую дверь. За ней скрывается темное помещение и бетонные ступени, ведущие глубоко под землю. Я встаю под хруст коленных суставов, ощущая тупую боль в ногах. Поморщившись, я захожу в темное помещение и включаю гирлянду лампочек, а затем закрываю за собой секретную дверь.

Я спускаюсь по ступенькам и иду по узкому бетонному коридору. По рукам и шее у меня бегут мурашки. Я ускоряю шаг, и мой топот эхом отражается от стен и звенит в ушах.

Когда оказываешься ниже уровня моря в бетонной коробке, тебя охватывает странный холод. Он пробирает до костей, вызывая мурашки по спине. Сколько бы раз я ни проходила этим путем, никогда не привыкну к этому ощущению.

Коридор кончается, и я останавливаюсь перед большой стальной дверью со светящимся экраном слева. Я прижимаю к нему руку, сканер считывает мои отпечатки пальцев, и замок открывается.

Я распахиваю дверь, щурясь от света сотен галогеновых лампочек. За моей спиной тихо щелкает замок, но я уже рассматриваю раскинувшееся передо мной помещение.

Меня охватывает глубокое удовлетворение, когда я прохожу вдоль грядок к центру помещения, где установлен цифровой термостат. Наклонившись, я проверяю температуру.

Семьдесят пять градусов по Фаренгейту^[5]. Прекрасно.

Я засекаю время. Через два часа температура опустится на тридцать градусов, сразу после того, как солнце опустится за горизонт.

Эти растения очень капризны.

Мне нужно проверить не только этот термостат. Подземное помещение занимает два акра и поделено на отсеки, чтобы при необходимости их было легче изолировать. Улыбаясь, я представляю, что бы подумала Несса об усовершенствованиях, которые сделал наш отец в коттедже, который она мне подарила.

По телу разливается тепло, и я снимаю худи, а затем упираю руки в бока, наслаждаясь видом. Только здесь я по-настоящему чувствую себя дома. Может, потому что только здесь я с головой ухожу в любимое занятие, не оглядываясь поминутно через плечо.

Уединение.

И, конечно, ботаника, хотя это не столько страсть, сколько средство достижения цели.

Я окидываю взглядом тысячи прекрасных растений.

Еще день... возможно, два.

Видите ли, чего Дороти не понимает – и никто не знает, – так это того, что наш отец является лицом семейного бизнеса, но не его мозгами.

Мозг – это я.

Поэтому, может, отец и дрожит над ней, сдувая с нее пылинки, а она купается в его любви, по-настоящему он благоволит не к ней.

Его благосклонность принадлежитмне.

И причина этого кроется здесь, в этой теплице.

Глава 5

Николас

Я никогда еще не проводил столько времени, разглядывая блестящие камешки.

Последний месяц я провел в изоляции, дистанцируясь от Ника Вудсворта, чтобы стать Брейденом Уэлшем, непревзойденным вором, и для этого мне пришлось перелопатить кучу информации о разных редких драгоценных камнях. Я прятался в своей новой квартире в самом центре Кинленда, которую мне предоставило управление. Общался я только с Кэпом, Сетом и Десмондом Диланом – лучшим ювелиром в трех ближайших штатах. Теперь все мои мысли занимают только драгоценные камни – огранка, чистота, цвет и все такое. Я штудирую материалы, пока у меня не начинают слезиться глаза; алмазы преследуют меня теперь даже во снах. Фаррелл Уэстерли захотел попробовать себя в торговле бриллиантами, и я должен стать его доверенным лицом в этом деле.

В свободное от обучения время я с головой ухожу в изучение информации о Фаррелле Уэстерли и его делишках, хотя раскопать удалось не так уж много. Фаррелл заправляет всем на улицах Кинленда, но все в городе держат рты на замке и во внутренние дела его компании проникнуть труднее, чем в Форт-Нокс. Все, что у меня есть, это зернистые фото с камер наблюдения, которые ничего не доказывают, да мои подозрения.

А если добавить к этому, что Фаррелл, по-видимому, этакий современный Робин Гуд, который делится богатством с общиной, то добывать информацию – все равно что рвать зуб без новокаина.

У него две живые дочери, и очевидно, что старшая, Дороти, любит быть в центре внимания. В моем досье десятки фотографий, на которых она разгуливает по городу, завтракает с друзьями и ездит с отцом на гольф с его «бизнес-партнерами».

Другая дочь, Эвелина, похоже, ведет более замкнутый образ жизни. Ее фотографий мало, и все сняты издалека. Я знаю, что она невероятно умна, и в шестнадцать лет с отличием закончила школу в Кинленде, но самое четкое ее фото, которое нам удалось раздобыть – старое. Светло-каштановые волосы, темно-карие глаза, лицо еще не утратило детской округлости. Все новые фотографии сделаны с камер наблюдения.

Я напрягаю пальцы, пока Сет что-то бормочет мне в ухо. Он – мой связной, с которым я должен выходить на связь каждую неделю. Это будет единственная ниточка, связывающая меня с моей настоящей жизнью.

– Жаль, что мы никуда не сходили напоследок, – вздыхает Сет.

– Мысходили, – возражаю я, закрывая потертую книгу.

Этот томик стихов – единственное, что осталось от мамы, и хотя сейчас я даже думать о ней не могу, почему-то храню книгу, даже надевая личину другого человека. Возможно, потому что она напоминает о том, почему я занимаюсь своим делом. Я помню, как в немногие моменты трезвости она лежала со мной в постели и читала эти стихи, пока я не засыпал.

– Это не в счет, братан. Ты меня в итоге бросил. Исчез вместо этого с какой-то телкой. Какой ты мне после этого друг?

У меня в голове проносится воспоминание о дерзкой блондинке, одного взгляда на которую мне хватило, чтобы загореться от желания. У меня дергается член, и я с ухмылкой качаю головой, глядя на дорогой кофейный столик в моем временном пристанище.

Надо было узнать у нее номер телефона. Или имя.

– Уже по мне соскучился, приятель? – спрашиваю я, стараясь выбросить из головы все лишнее.

– Еще чего! – хихикает он. – Знаешь, насколько легче снять женщину, когда не приходится тягаться с твоей «выбери меня» улыбочкой?

– Это не очень хорошо.

Я подхожу к окну, выходящему на террасу с видом на центр города. Да, Кинленд красив. Вполовину меньше Чикаго, но гораздо представительнее. Небоскребы тут достают до самых звезд – тысячи тонированных зеленых окон сверкают даже в слабом свете луны.

Будь я сентиментален, то счел бы это зрелище красивым. Но я ощущаю лишь пустоту.

– Эй, – перебиваю я болтовню Сета. – Будешь навещать Роуз, хорошо? Пока я буду в отъезде?

В трубке на пару секунд становится тихо.

– Конечно. Я навещаю ее каждые два дня. Присмотрю за ней, не переживай.

Я киваю, прикусывая изнутри щеку.

– Хорошо, – узел у меня в животе затягивается еще сильнее. – Значит, остается только одно.

– Чего? – спрашивает Сет.

– Скажи, что скучаешь по моей улыбке.

– Да пошел ты, Ник.

– Нет, – возражаю я. Это имя неприятно звенит у меня в ушах. – Не называй меня так. Не хочу путаницы.

Он медлит, я слышу, как тишина гудит у меня в ушах.

– Ты готов, чувак?

Прижав пальцы к стеклу, я смотрю на город, который в обозримом будущем станет моим домом.

– Да. Готов. Давай разберемся с этими ублюдками.

Два дня спустя я сижу за столиком в «Винкиз», баре в восточной части Кинленда, который принадлежит семейству Уэстерли. Виски мне никогда особо не нравилось, но я сижу здесь и потягиваю его, наблюдая за происходящим. Это приятное заведение, в духе дайв-баров^[6], достаточно оживленное, чтобы сойти за законное, которое, однако, находится в недостаточно фешенебельной части города, чтобы привлекать к себе излишнее внимание.

Говорят, Фаррелл открыл его, чтобы поддержать местное сообщество, но, скорее всего, он использует его как незатейливый способ отмывания денег на крышуемой территории, до которой еще не дотянулись ни федералы, ни, что гораздо важнее, итальянцы.

Клан Кантанелли – самый влиятельный синдикат в Чикаго, и последние десять лет они постоянно пытаются запустить свои когти в Кинленд.

Сейчас, в три часа дня среды, в «Винкиз» почти никого нет, по углам стоят телевизоры, транслирующие статистику предстоящего футбольного сезона, а в зеленых, обтянутых винилом кабинках толпятся любители выпить и те, кто пользуется ранним «счастливым часом», чтобы немного сэкономить.

Я сижу спиной к стене за одним из столиков в дальнем правом углу, и, несмотря на мой невозмутимый вид, внутри у меня все сжимается от тревоги и дурных предчувствий.

Первые несколько мгновений работы под прикрытием всегда самые напряженные. Как говорится, пан или пропал, ты либо настраиваешь себя на успех, либо терпишь неудачу еще до того, как у тебя появится реальный шанс облажаться.

Но колебаться под давлением не в моих правилах – я всегда преуспеваю.

Не все созданы для этой работы. Не все ее понимают. Некоторые люди проявляют излишнее упорство, цепляясь за свою мораль и эгоизм, чтобы играть свою роль и делать то, что нужно. Вы должны жить этой работой, дышать ею. Раствориться в ней. В противном случае вас ждет тазик с бетоном и пуля в голову.

Либо вас отстранят от дела, признав непригодным.

У меня непроизвольно сжимаются челюсти, когда я вспоминаю свое последнее задание и то, чем все закончилось. Как меня выдернули с улицы, заставив бессильно наблюдать за тем, как это дело прячут под сукно.

На входной двери звенит колокольчик, и я постукиваю пальцами по краю бокала, наблюдая, как внутрь заходят Зик О'Коннор с Дороти Уэстерли и направляются прямиком ко мне.

У меня скручивает желудок.

Шоу начинается.

Иезекиилю даны четкие инструкции пригласить меня, а затем вести себя так, будто вне «сотрудничества» с семейством Уэстерли меня не существует. Если он мне понадобится, я дам ему знать. Зик явно тревожится, это было очевидно еще при нашей первой встрече, поэтому нам с ним нужно избегать лишних контактов. Иначе есть риск, что после каждой такой встречи, где мы будем обсуждать обман людей, которые ему небезразличны, он будет вести себя необычно.

– Брейден, – бросает он, когда они подходят к столику. Он не подает руку, и я следую его примеру, откинувшись вместо этого на спинку стула и поднеся стакан с виски ко рту. Мой взгляд скользит по гигантской фигуре этого здоровяка, прежде чем метнуться к его спутнице.

Дочь Фаррелла.

Мой пристальный взгляд задерживается на ней чуть дольше, чем следовало бы. Отдать должное, это привлекательная женщина, и в другой ситуации я бы решил, что она в моем вкусе. Но она – часть моей работы. Способ собрать информацию и использовать ее в своих целях.

– Тытот самый парень, с которым у нас назначена встреча? – произносит она, облизывая свои ярко-красные губы.

– Верно, – отзываюсь я, ставя стакан на стол, а затем поднимаю руку и потираю подбородок. – Тебя что-то смущает?

Она наклоняет голову, отчего ее темно-каштановые волосы, собранные в хвост, свисают через плечо.

– Просто... я представляла тебя другим.

Моя ухмылка становится шире, и я наклоняюсь вперед, пока край стола не впивается мне в ребра.

– Я редко соответствую ожиданиям людей.

Зик хихикает, тыча в меня толстым пальцем.

– Не приставай к ней, черт возьми.

– Почему, у тебя есть парень? – ухмыляюсь я, подмигивая, и ее щеки заливает ярко-малиновая краска.

– Возможно, – отвечает Дороти с улыбкой и садится напротив меня. Она вытягивает руку, постукивая красными ноготками по столу. Мой взгляд падает на татуировку в виде маленького трилистника на внутренней стороне ее запястья, скрытую под тонкими браслетами из розового золота.

Зик садится рядом с ней, закинув ногу на ногу, и наблюдает за мной. Я не отрываю взгляда от Дороти, ощущая на себе его пристальный взгляд, и у меня мурашки бегут по коже от мысли, что он, возможно, обвел нас с Сетом вокруг пальца. Что, если это подстава?

Ох, зря я ему открылся.

– Ну так что, приступим к делу? – спрашиваю наконец я. – Или ты позвонил мне просто, чтобы потратить мое время?

Зик ухмыляется, проводя ладонью по бороде.

– Для тебя большая честь, что мы вообще решили с тобой поговорить. Скип не встречается с кем попало.

Скип – это сокращение от Скиппер^[7], так принято называть Фаррелла.

Я поворачиваю голову сначала налево, затем направо, прежде чем снова посмотреть на него и пожать плечами.

– Но его здесь нет, верно?

Золотистые глаза Зика темнеют, и он резко наклоняется вперед, упираясь кулаком в стол.

– Ты думаешь, это игра, Брейден? Я поручился за тебя в качестве одолжения. Хочешь быть в теме? Оттяпать кусочек? Это твой шанс, второго я тебе не дам. Так что перестань строить из себя гребаного умника и прояви хоть немного уважения.

Облизнув губы, я беру свой бокал и допиваю остатки виски, позволяя жгучей жидкости обжечь горло и согреть грудь. Поставив бокал на стол, я провожу пальцем по его кромке и киваю.

– Мы давно друг друга знаем, Зик, и я ценю, что ты помог мне. Ценю, – я понижаю голос. – Но не думай, что можешь разговаривать со мной как со своей сучкой. Вы не хотите иметь со мной дело? Все в порядке. В море полно другой рыбы. Покрупнее. Вроде парней с Сицилии, которые хватаются за хорошую возможность, стоит им ее увидеть.

Зик откидывается на спинку стула, удивленно вскинув брови до самой линии роста волос.

– Ты меня понимаешь? – добавляю я.

Он молчит, косо сверля меня взглядом, а я жду – внутри меня все бурлит, кровь стремительно бежит по венам. Наконец, его лицо расплывается в улыбке.

– Да, паршивый ублюдок. Я тебя понимаю.

Меня переполняет удовлетворение. Он хорошо сыграл свою роль.

Дороти откашливается.

– Вот, – она расстегивает свое ожерелье и кладет его передо мной на стол. – Расскажи-ка мне о нем.

Я опускаю взгляд на крупный зеленый изумруд. Мои нервы напрягаются, мышцы подергиваются; все развивается именно так, как мне нужно. Но я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица.

Вздохнув, я почесываю мочку уха, прежде чем снова встретиться с ней взглядом.

– Как насчет него? – спрашивает она, указывая на украшение. – Давай, расскажи мне. Ты ведь в этом деле мастер, верно?

Я поднимаю ожерелье и начинаю рассматривать. Мои пальцы ощущают прохладу, исходящую от тонкой цепочки из розового золота.

– Тебе это твой парень подарил? – я поднимаю на нее глаза, и левый уголок моего рта слегка приподнимается.

– Нет, мой папа, – улыбается она.

– Это теперь так называется?

Ее глаза сужаются.

– Я же сказала, это был мой отец, ты, гребаный извращенец.

Усмехаясь, я снова смотрю на ожерелье, прежде чем положить его обратно на стол.

– Ну, тогда скажи своемупапочке, что ему нужно потребовать свои деньги назад.

Ее лицо вытягивается, и Зик подается вперед.

– То есть? – бормочет она, хватая цепочку и прижимая ее к груди.

– Это красивый камень, но не настоящий, – отвечаю я, пожимая глазами.

– Тогда что это? – спрашивает она, уставившись на драгоценный камень так, словно это ядовитая змея.

– Синтетика? Черт меня побери, если я знаю.

– Думаю, я бы смогла распознать синтетику, – усмехается она.

– Ты можешь думать, что угодно, но людям свойственно ошибаться.

Я беру ее ладонь в свою руку и слышу, как она резко втягивает воздух, ощутив мое прикосновение. Проведя пальцем по поверхности драгоценного камня, я поднимаю наши ладони, и он мерцает в электрическом свете.

– Смотри. Видишь? Он с желтоватым оттенком, – я чуть шевелю нашими ладонями, чтобы «изумруд» заискрился. – У настоящих изумрудов цвет либо чисто-зеленый, либо с голубоватым оттенком. Никакого желтого.

– Но он выглядит безупречно, – произносит она, задумчиво наклонив голову.

– Вот! А у настоящих изумрудов есть недостатки, милая. Как и у всех нас.

Зик покашливает.

– Как мы можем быть уверены, что ты говоришь правду?

Пристально глядя на него, я намеренно провожу большим пальцем по тыльной стороне ладони Дороти, прежде чем позволить ей лечь на стол.

– Никак.

Глава 6

Эвелина

В двадцать четыре года ощущаешь себя совершенно иначе.

Я уже давно перестала отмечать свой день рождения. После смерти Нессы не осталось никого, кто мог бы заставить меня это делать, и никого, кто заботился бы обо мне настолько, чтобы просто об этом вспомнить.

Ноформально сегодня именно этот день.

Забавно вспоминать то время, когда я была еще ребенком. Весь свой день рождения я пыталась представить себе, что происходило, когда я родилась; как вела себя моя мама, когда я появилась на свет.

Интересно, она плакала?

Прижала ли она меня к своей груди, ощутив, как наши сердца бьются в унисон?

Сидел ли рядом с ее кроватью отец, держа ее за руку?

– Сколько еще?

До моих ушей доносится грубый голос отца, заставив мои плечи напрячься от неожиданности. Я не оборачиваюсь, продолжая смотреть на цветочный саженец в своей руке.

– Эй, есть кто дома? – лает он. – Я задал тебе вопрос.

Я вижу его боковым зрением: отец стоит, прислонившись к стене теплицы, засунув покрытые татуировками руки в карманы, его серебристые волосы зачесаны назад.

– Я тебя слышала, – бормочу я, предупреждая очередной окрик.

– И?

Я выпускаю саженец и поворачиваюсь к отцу лицом.

– Что «и»? – переспрашиваю я. – Это единственная причина, по которой ты здесь? Чтобы проверить мои успехи?

На его лице появляется довольная улыбка, и я ненавижу себя за то, как радостно замирает мое сердце.

– Конечно, нет, Баг^[8].

Я ненавижу это прозвище.

– Ты нужна мне сегодня в «Винкиз».

Робкий лучик надежды тут же разлетается на тысячу осколков, которые, падая, обжигают мой желудок. Вздохнув, я мысленно начинаю обратный отсчет от десяти.

– Эвелина. Не игн...

Я пожимаю плечами, раздраженная тем, что он врывается в мое личное пространство в мой день рождения и ведет себя так, будто я бью баклуши.

– Я не собираюсь переться в «Винкиз».

Он недовольно выпрямляется.

– Собираешься.

– Нет, – повторяю я. – Ни за что.

Он со вздохом проводит рукой по лицу и стонет.

– Послушай, Баг. Я собираюсь нанять нового парня.

Я не говорю ни слова и медленно продвигаюсь вдоль ряда растений.

– Ты слышала, что я сказал? – спрашивает он.

– Я тебя услышала.

Честно говоря, он действительно чертовски глуп, если думает, что я еще не знаю. Я в курсе всего происходящего – как еще, по его мнению, наш бизнес до сих пор остается на плаву?

– Мне нужно, чтобы ты была там сегодня вечером в качестве моего представителя. Убедись, что мы можем ему доверять.

– А если нет? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Ну, нет так нет.

Значит, на самом деле, он хочет, чтобы я сделала всю грязную работу. Снова.

Я поворачиваю голову, искоса поглядывая на него.

– Разве ты уже не познакомил с ним Дороти? Что она думает?

Он прочищает горло, его лицо мрачнеет.

– Дороти... влюблена. Я уверен, что это чувство затуманивает ее рассудок.

Я удивленно приподнимаю брови, потому что это действительно удивительно. Дороти любит быть в центре внимания, но обычно она использует мужчин и меняет их, как перчатки, никогда не довольствуясь чем-то большим, чем обычная короткая интрижка на выходные.

То ли потому, что она не хочет связывать себя обязательствами, то ли в силу своей социопатии, я не знаю.

Честно говоря, мне сложно заставить себя о ней волноваться.

– Баг. Ты нужна мне здесь. Ты нужна своейсемье.

Мой желудок сжимается от его слов – это происходит каждый раз, когда он произносит эти слова, и голос Нессы шепчет в глубине моего сознания:

«Нет ничего важнее семьи, Эви, и нет другого такого места, как дом. Мы должны держаться вместе».

– Хорошо.

– Я не знала, что ты собираешься сюда заглянуть.

Дороти появляется у барной стойки рядом со мной, недовольно поджав рубиново-красные губки.

Я смотрю на нее, макая пальцы в вазочку с зелеными оливками, которые стащила с подноса для гарнира, и широко улыбаюсь.

– Сюрприз.

Она открывает рот, но не успевает произнести и слова, как сзади к ней подходит ухмыляющийся Зик и с любопытством меня разглядывает.

– Боже, она жива! – он театрально прижимает руку к груди. – Я весь день пытался до тебя дозвониться.

Среди всех помощников моего отца Зик, несомненно, мой любимец. Он один из немногих людей, кого я могу терпеть, и за эти годы он достаточно меня вымотал, чтобы я научилась наслаждаться его обществом.

– Я была занята, – отвечаю я, отправляя в рот еще одну оливку.

– Чем? – усмехается Дороти. – Ты опять тусуешься с тем неудачником из своей школы?

Я стискиваю зубы, пытаясь сдержать рвущееся наружу раздражение. Как она меня достала своими постоянными придирками! Она, конечно же, говорит о Коди. Дороти убеждена, что мы любовники, и я не мешаю ей фантазировать, поскольку, чтобы она обо мне ни думала – меня это не касается.

Хотя на самом деле это далеко не так. Коди – компьютерный гик, и когда он сел рядом со мной на уроке химии, я поняла, что дружба с ним будет полезна мне в будущем. Поэтому я держала его при себе и терпела его общество, зная, что Коди всегда будет под рукой, когда мне понадобится. Как показало время, я поступила мудро, поскольку сейчас он один из лучших хакеров в мире. Конечно, никто, кроме меня, этого не знает, и большинство людей согласны с Дороти, считая, что он всего лишь неудачник, который потерпел фиаско в Кремниевой долине и вернулся к своей матери, чтобы жить в подвале ее дома.

Эти дураки даже не представляют, насколько они ошибаются.

Зик кладет руку на плечо Дороти и кивает в сторону входной двери за моей спиной.

– А вот и он.

Его взгляд становится пронзительнее, а Зик слегка приосанивается. Я перевожу взгляд на Дороти, наблюдая, как она выпячивает грудь, а ее зрачки возбужденно расширяются.

– Ты опоздал, – произносит Зик.

– Мне нравится дразнить публику перед своим появлением, – отвечает бархатистый голос.

У меня в животе возникает неприятное ощущение, потому чтоя знаю этот голос. Этот постанывающий возле моего уха шепот навсегда останется в моей памяти.

– Брейден, – воркует Дороти. – Привет.

Я слегка расслабляюсь. Возможно, у этого парня просто похожий голос.

Я разворачиваюсь на стуле, и дыхание со свистом вырывается из моих легких, словно мне заехали кулаком в живот, потому что это он. Николас.

И вид у него... шокированный.

Неужели он солгал мне, назвавшись Николасом?

На нем все та же черная кожаная куртка, что и в ночь, когда он трахал меня у стены уборной, а из выреза белой рубашки слегка выглядывает серебряная цепочка.

Когда наши взгляды встречаются, жар разливается по моим венам, и я не уверена, чем он вызван – воспоминаниями о том, как хорошо мне с ним было, или яростью от того, что он сейчас здесь.

Он неторопливо скользит глазами по моей фигуре, прежде чем снова посмотреть мне в глаза. А затем этот засранец ухмыляется.

Глубоко в моей груди закипает раздражение.

– Брейден, – вновь произносит Дороти.

Это имя заставляет меня оторваться от этого странного состязания в гляделки, и я позволяю уголку рта слегка изогнуться в сардонической ухмылке.

Вот значит как. Брейден. Он действительносолгал мне о своем имени.

Он приходит в себя, пряча эмоции, мельком отразившиеся на его лице – их сменяет выражение нарочитой уверенности, буквально кричащее о спокойствии и твердости характера.

– Зик. Дороти, – шепчет он, не отрывая от меня взгляда. – А это кто у нас здесь?

Я сверкаю глазами, и его глупая ухмылка становится еще шире.

Затем я отправляю в рот еще одну оливку, прожевываю ее и проглатываю.

Его взгляд опускается на мои губы.

– Это не твое дело,Брейден, – медленно отвечаю я.

– Эви! – шипит Дороти.

В его глазах вспыхивает удовлетворение, он наклоняет голову.

– Я почему-то представлял тебя блондинкой, Эви.

– Меня зовут Эвелина.

Выражение его лицо смягчается.

–Это красивое имя.

У меня внутри все сжимается.

Дороти смеется, делает шаг вперед, заслоняя собой Брейдена, и проводит рукой по его рукаву.

– Пойдем, займем столик в глубине зала.

Наконец-то –наконец-то! – он перестает пялиться на меня, переключившись на мою сестру, и его поведение мгновенно меняется. Он кивает, кладет руку ей на спину, позволяя себя увести, и мои плечи отпускает напряжение, о котором я даже не подозревала.

Зик что-то мурлычет, проводя рукой по бороде, и внимательно меня разглядывает.

– Что? – огрызаюсь я, опуская взгляд на стойку, а затем хватаю телефон и встаю.

Он задумчиво качает головой.

– Ничего. Может, расскажешь мне что-нибудь?

Мои мышцы вновь напрягаются.

– Что, по-твоему, я должна тебе рассказать, Иезекииль? Я здесь, потому что старый добрыйпапочка не доверяет твоему мнению. Или, по-видимому, мнению Дороти.

Мой взгляд скользит в сторону, туда, где она устраивается поудобнее в кабинке с Брейденом.

Зик кивает, надувая щеки.

– Я знаю Брейдена с давних пор. Давненько его не видел, но он хороший человек. И ему нужна работа.

Я постукиваю пальцами по барной стойке, ощущая растущее внутри разочарование.

– Я не понимаю, почему нас должно это волновать.

Он улыбается, обнимает меня за плечи и притягивает к себе, пока мы идем к столику в глубине зала.

– Да уж, сочувствие не входит в число твоих добродетелей.

Я смеюсь над его сарказмом и позволяю ему отвести меня к кабинке, не обращая внимания на то, как учащается мое сердцебиение, когда я поднимаю свой взгляд и встречаюсь с парой нефритово-зеленых глаз.

Глава 7

Николас

Вот же гребаная маленькая лгунья.

Формально, полагаю, она никогда не говорила мне своего имени.

Но она из семьи Уэстерли. А я... я-тосказал ей, как меня зовут. И то, что я берусь за новую работу.

Черт.

Я работаю агентом уже восемь лет, с тех пор как мне исполнилось двадцать четыре, и еще ни разу не сомневался в себе. Но именно сейчас, когда я веду очередное тайное расследование, передо мной встает девушка, которая намертво впечаталась в мою память! Шансы определенно не в мою пользу. И, если быть до конца честным, моя партия уже проиграна, потому что, если бы я серьезнее относился к своей работе, то узнал бы ее, когда изучал ее фотографии в наших файлах. Возможно, если бы я присмотрелся повнимательнее, то заметил бы сходство, ноэта черноволосая цыпочка с пропирсингованными ушами и такими пронзительными карими глазами, что обжигает твою кожу, не может быть моей красавицей.

– Я знаю, – выводит меня из оцепенения Дороти.

Я приподнимаю бровь.

– Что именно?

Она придвигается ко мне поближе.

– Ты пялишься на мою сестру. Она особенная. Многие считают ее неприятной особой. Эви довольно замкнутая.

– Да?

– Но это не ее вина. Наша мама, она... не слишком хорошо относилась к Эви, понимаешь? Из-за этого у нее было много проблем, – она постукивает себя по голове. – С психикой.

Меня снедает желание забросать ее вопросами, чтобы узнать об Эвелине Уэстерли все, но я сдерживаюсь, поскольку не могу определиться, чем продиктовано это желание – моим заданием или потому, что она никак не выходит у меня из головы; от нее по-прежнему исходит сильная энергия, сводящая меня с ума.

Никто и никогда еще так на меня не воздействовал. Именно по этой причине я подошел к ней тогда в клубе и, безусловно,именно поэтому я трахал ее в грязной уборной, опьяненный ее страстными криками.

Я слежу за Эвелиной и Зиком, когда они подходят к столу: его рука обнимает ее за плечи, на ее лице играет легкая ухмылка. Меня охватывает раздражение, когда я осознаю, насколько они друг другу подходят. Ей легко с ним. Она ему доверяет.

Они встречаются? Он для нее слишком стар.

Когда они подходят к нам с Дороти, наши взгляды встречаются, и я невольно сжимаю челюсти, в то время как она первой проскальзывает в кабинку, втискиваясь между деревянными панелями и Зиком, который садится рядом.

Чья-то рука касается моей ладони, выводя меня из задумчивости, и я перевожу взгляд на Дороти, вспоминая, где нахожусь и, самое главное, что должен делать.

Теперь тебя зовут Брейден.

– Ты не голоден? – улыбаясь, спрашивает Дороти.

Она выглядит такой милой и невинной, что ее трудно заподозрить в каких-то преступных делишках. Но я давно научился никогда не судить о книге по обложке. Лучшие преступники – те, кто не вызывает у вас ни малейших подозрений. Те, с кем вы беззаботно перешучиваетесь, кому учитесь доверять, которые становятся вашими лучшими друзьями... а затем наносят вам удар в спину и обчищают как липку.

Мой взгляд скользит вниз по бледно-желтому платью Дороти, а затем возвращается к ее лицу, и ее щеки заливает краска.

– Я бы чего-нибудь перекусил.

– Я уже попросил ребят в подсобке что-нибудь для нас приготовить, – вмешивается Зик.

Я бросаю взгляд на Зика, а затем перевожу его на Эвелину и, не в силах удержаться, снова к ней обращаюсь.

– Как насчет тебя? – я киваю подбородком в ее сторону. – Не хочешь поесть?

Дороти смеется, прикрывая рот рукой, и качает головой.

–Боже, Эви никогда здесь не ест.

Эвелина прожигает меня своим взглядом, и у меня мурашки бегут по коже.

– Почему? – спрашиваю я. – Не царское это дело – снисходить до барной еды, милая?

Она выпрямляется, но не произносит ни слова, продолжая сверлить меня своими убийственными, черт возьми, глазами.

– Ну почему же, иногда можно ей побаловаться, – отвечает она наконец. – Но, в общем, в ней нет ничего особенного. С трудом припоминаю, когда я в последний раз брала ее в рот.

Дороти морщится.

– Фу, Эви. Зачем ты так говоришь?

– Звучит довольно претенциозно, – вмешиваюсь я, раздраженный ее намеком на то, что нашу ночь, проведенную вместе, можно забыть. Я вытягиваю руку вдоль стенки кабинки, еще крепче прижимаясь к Дороти.

На лице Эвелины появляется слабая фальшивая улыбка. Из тех, когда зубов не видно, лишь едва заметно приподнимаются уголки губ. Но этого достаточно, чтобы я слегка воспрял, поняв, что вывожу ее из себя.

Интересно, помнит ли она имя, которое я ей сказал?

Может быть, она меняет парней как перчатки, а я всего лишь пунктик в длинном списке ее жертв. От этой мысли у меня внутри все сжимается.

Странно, что она мне об этом не напоминает, и я не могу определиться, чего мне хочется больше – чтобы она хранила воспоминания обо мне или, наоборот, забыла. Последнее было бы проще всего. Но в глубине души я знаю правду, как бы мне не тяжело было это признавать. Я хочу, чтобы она помнила каждую секунду проведенного со мной времени так же ясно, как это запечатлелось в моей памяти.

И вот она сидит напротив, наблюдая за мной.

На самом деле, она не переставала наблюдать за мной с того самого момента, как я вошел, словно снимая с меня один слой за другим и меняя их таким образом, чтобы все это уложилось у нее в голове.

У меня возникает сильное ощущение, что я оказался в ее власти, уязвимый и незащищенный. И это –огромная проблема.

У меня перехватывает дыхание, нервы дрожат, будто струны.

Черт, черт, черт.

– Извини, – вздыхаю я и протягивая руку, кладу ее на плечо Дороти. Внезапно я осознаю, что мне нужно несколько минут, чтобы собраться с мыслями.

Она хмурит брови, слегка выпятив нижнюю губу.

– Ты в порядке?

Выдавив из себя улыбку, я киваю.

– Да, я сейчас вернусь.

Она встает и выходит из кабинки, давая мне возможность выйти, а я проскальзываю мимо и направляюсь в темный коридор, ведущий к туалетам.

Но я чувствую, как мою спину жжет чей-то взгляд. И это точно не Дороти.

Кажется, что пол горит под моими ногами, когда я спешу к маленькой уборной, распахиваю дверь и тут же захлопываю. Не мешкая, я бросаюсь к раковине, включаю холодную воду, набираю ее в ладони и брызгаю себе на лицо. Холод успокаивает мои нервы, и я крепче сжимаю край раковины, пока капли воды стекают с моего носа в раковину.

Возьми себя в руки. Это – не проблема. Она – не проблема.

Разминая шею, я поворачиваюсь к диспенсеру с бумажными полотенцами и вытягиваю охапку. Я вытираю лицо, прежде чем сделать глубокий вдох и вновь надеть маску фальшивой уверенности – которой у меня на самом деле нет, – когда выхожу из уборной и возвращаюсь в темный коридор.

Мои шаги замедляются, когда я натыкаюсь на прислонившуюся к стене Эвелину, которая явно ожидает меня.

Она внимательно изучает свои ногти, ее глаза опущены, а черные волосы зачесаны назад, демонстрируя безупречную линию шеи. Мой взгляд скользит по ее фигуре, впитывая ее, как песок в пустыне впитывает капли дождя. Она совершенно не похожа на девушку, которую я повстречал той ночью в клубе – в разорванной безразмерной футболке, черной юбке, сапогах на шпильках и серебряными кольцами на пальцах. Но этот образ идет ей гораздо больше; темно-фиолетовый оттенок ее помады почему-то кажется мне даже более сексуальным, чем розовый, цвета жевательной резинки, которым она накрасила губы в тот вечер, когда мы познакомились.

– Николас, – она наконец-то поднимает взгляд и отрывается от стены, наклонив голову. – Или мне следует называть тебя Брейден?

Она подходит на шаг ближе, и, как бы я этому ни сопротивлялся, в моей голове проносятся воспоминания о ее маленьком теле в моих руках. О том, как идеально она соответствовала каждому дюйму моего тела. Какой податливой и теплой была ее плоть, когда я обнял ее за талию и пронзил своим членом.

Я покашливаю, проводя рукой по волосам.

– Да, – поморщившись, отвечаю я. – Извини.

Ее глаза сужаются, и она делает еще один шаг.

– За что?

– То есть? – недоуменно повторяю я.

– За что именно ты извиняешься?

Завсе. Мне жаль, что я ее тогда встретил. Жаль, что мы познакомились. И еще мне жаль, что она оказалась совсем не такой, какой я ее себе представлял. Но я ничего этого не говорю. Вместо этого я запихиваю Ника Вудсворта поглубже, туда, где мне его не найти, позволив Брейдену Уолшу занять его место.

Я пожимаю плечами, криво усмехаясь.

Ее глаза вспыхивают, губы слегка сжимаются. Она делает очередной шаг.

– Есть два варианта, Брейден. Либо ты тогда солгал мне, называя свое имя, либо... ты лжешь сейчас.

– Не копай так глубоко, милая, – со смехом отвечаю я. – Я встречал таких, как ты, тысячу раз. Одинокая девушка в баре, притворяющаяся неприступной, в душе отчаянно желающая, чтобы ее трахнули. Все эти классические признаки, сигнализирующие: «Снимите меня!».

Мой взгляд скользит по ее шее, когда она запрокидывает голову и смеется.

– Ой, да ладно тебе! А кто, интересно, выпытывал у меня мое имя и увязался следом, когда я пошла в уединенное местечко?

Теперь уже я делаю шаг вперед, и мое дыхание мягко овевает ее волосы.

Черт возьми, какая же она маленькая.

Она вытягивает шею, чтобы встретиться со мной взглядом, и я делаю глубокий вдох.

Сначала я решил, что мне не хватает поразительной синевы ее глаз, какими они были в ночь нашей встречи, но вблизи сочетание темно-карего цвета с желтым и зелеными вкраплениями, порождает целый калейдоскоп цветов, таких глубоких и чертовски красивых, что они засасывают меня, словно зыбучие пески.

Мой член твердеет.

Нет, я бы все отдал, чтобы вновь увидеть ту чистую синеву.

– И это было потрясающе, – хрипло произношу я.

– Ну ты и свинья, – усмехается она.

Наклоняясь, я касаюсь губами ее уха.

– Я никогда не называл себя джентльменом, и не собираюсь извиняться за то, что солгал в ту ночь, когда насадил тебя на свой член, заставив биться в оргазме.

– Неужели? – она насмешливо наклоняет голову. – Что-то я этого не припомню.

– Ну и кто теперь врет? – ухмыляюсь я.

Она что-то напевает, поднимая руку и поглаживая лацканы моего пиджака. Я молча наблюдаю, сжав кулаки и едва удерживаясь от того, чтобы не притянуть ее к себе. И напомнить этой стерве, как сильно ейнравилось то, что я заставлял ее тогда чувствовать.

– Это и есть новая работа, которую тебе предложили? – бормочет она, не отрывая взгляда от пиджака, который продолжает поглаживать. – Ты собираешься работать с моим отцом?

– Просто новое предприятие, – бормочу я. – Так сказать, расширяю горизонты. Я понятия не имел, что он твой отец.

Она наклоняет голову, словно переваривая услышанное, позволяет этим словам отпечататься в ее мозгу, чтобы потом использовать их против меня.

Я никогда не встречал девушки, похожей на нее.

Она играет с моими нервами так, что мурашки бегут по коже. Из нее вышел бы отличный следователь.

Она сжимает мой пиджак в горсть, приподнимается на цыпочки и притягивая меня к себе. Ее губы скользят по моему подбородку.

– Николас.Брейден. Как бы тебя, черт возьми, ни звали... держись подальше от меня и от моей семьи. Тебе здесь не рады.

Она разжимает объятия и грубо толкает меня, прежде чем развернуться и уйти.

Глава 8

Эвелина

Оскар Норман, мэр Кинленда – примечательный персонаж, которого больше беспокоит возможность набить карманы, чем вопросы морали. Я впервые встретилась с ним в возрасте десяти лет, когда Несса пригласила его «поболтать» за ужином со стейками.

Я, будучи ребенком, думала, что он был ее парнем. Это было очень наивно, потому что Несса никогда ничего не делала без веской причины, и довольно скоро семья Уэстерли проспонсировала получение Оскаром научной степени по политологии. На протяжении многих лет я с пристальным вниманием наблюдала, как она дергала его за ниточки, словно марионетку, заставляя идти туда, куда ей было нужно, пока однажды его имя не приобрело известность.

Именно этого она и хотела.

Я полагала, что его преданность Нессе не уступала по силе моей. Между ними, казалось, была некая связь, и именно благодаря ей он вообще хоть чего-то стоил. Но вскоре я поняла, какой глупой была эта идея, когда она погибла на его яхте, а он даже не соизволил появиться на ее похоронах.

Порвал с нами все отношения и с тех пор больше не появлялся.

Оскар Норман – мошенник и развратник, который прячется под маской добропорядочного семьянина. И когда я наблюдаю за его предосудительным поведением с городским комиссаром, это становится предельно очевидно.

– Ты можешь сделать это дерьмо потише? – Коди морщит нос, тянется к своему компьютеру с тремя мониторами и берет наушники с шумоподавлением. – Не всем хочется слышать, как люди, управляющие нашим городом, верещат, как резаные.

Я ухмыляюсь и, не отрывая глаз от экрана, отправляю в рот кусочек попкорна.

– Да ладно тебе. Они не смогли бы управлять этим городом, даже если бы от этого зависела их жизнь.

Он усмехается, проводя рукой по своим грязно-светлым локонам.

– С этим не поспоришь.

– Слушай, – говорю я, не отрывая глаз от экрана. – Можешь оказать мне услугу?

– Ты имеешь в виду подцепить на крючок еще кого-то? – спрашивает он, поворачиваясь ко мне на своем рабочем стуле. – Знаешь, установить скрытую камеру в кабинете государственного чиновника не так-топросто. Кстати, было бы неплохо услышать от тебя «спасибо».

– Спасибо, – киваю я. – Мне нужно, чтобы ты навел кое о ком справки.

Он поправляет очки в металлической оправе и наклоняется вперед, опершись локтями о колени.

– Считай, что ты меня заинтересовала. Кто это?

У меня внутри все трепещет, и тот факт, что мое тело с таким энтузиазмом реагирует на одну лишь мысль о Брейдене Уолше, выводит меня из себя. Я разминаю шею, пытаясь снять напряжение.

По лицу Коди медленно расползается улыбка.

– Тебя кто-то подставил.

Я прищуриваюсь.

– Кто-то разозлил меня, если ты это имеешь в виду, и я пытаюсь решить, убивать его или нет.

Его ухмылка становится шире, а вместе с ней и мое раздражение, которое превращается в живое существо, которое недовольно рычит у меня внутри.

– Сделай мне одолжение? Завязывай с психоанализом и займись тем, что в чем ты мастер, – огрызаюсь я.

Лицо Коди обиженно вытягивается.

– Боже, ну ты и стерва.

Ухмыляясь, я отправляю в рот еще один кусочек попкорна и пожимаю плечами.

– У тебя серьезные проблемы, детка, – произносит он, но в этот момент из колонок компьютера передо мной раздается протяжный стон.

Я наклоняюсь вперед, поглаживая мышку кончиком пальца, нажимаю «сохранить» и копирую запись на флешку.

Компьютер издает звуковой сигнал, сообщая, что загрузка завершена, и я вытаскиваю флешку. Удовлетворение мягко пульсирует у меня в груди, растекаясь по всему телу, когда я засовываю флешку в ложбинку между грудей, спрятав ее за косточками лифчика.

– Это для твоей личной коллекции? – спрашивает Коди, вопросительно приподнимая брови.

– Для страховки, – поправляю я.

– Так кто же это? – спрашивает Коди.

– Кто? – встав, я поднимаю руки над головой и издаю вздох облегчения, ощутив, как растягиваются напряженные мышцы. Затем я подхожу к красному дивану у дальней стены и беру с его спинки свою куртку.

– Тот тип, которого подумываешь убить.

Мой желудок сжимается, когда в памяти всплывают эти чертовы зеленые глаза и запах его кожи.

– Брейден Уолш.

– Никогда о нем не слышал, – хмыкает Коди. – Что ты хочешь о нем узнать?

– Все, – я просовываю руки в рукава своей куртки, убираю волосы с воротника и поворачиваюсь к нему лицом.

– Малышка, тебе нужно быть поконкретнее...

Я стискиваю зубы, остро желая, чтобы он перестал сыпать вопросами и просто сделает, что мне надо. Однако приходится давить в себе желание огрызнуться, потому что, если я не буду вести себя хорошо, то не получу того, чего хочу. Я пересекаю комнату и встаю прямо перед ним.

– Я говорю более чем конкретно.

Его взгляд скользит вниз, к моей груди, и я бы устроила ему небольшое представление – для уверенности, что он выполнит мою просьбу. Но, к сожалению, соблазнять Коди бесполезно, поэтому приходится бытьдружелюбной.

– Я хочу знать, где он живет, из какой он семьи, получал ли он в школе «золотые звезды»^[9]. Все.

Брови Коди недоуменно приподнимаются, и он вскидывает перед собой руки ладонями наружу.

– Ок. Конечно. Дай мне пару недель, – затем он делает паузу. – Знаешь, если тебе понадобится еще какая-то помощь, ты знаешь, где меня найти.

Я выпрямляюсь, и край флешки впивается в кожу моей груди.

– У тебя есть два дня.

Час спустя я, наконец-то, возвращаюсь домой, машу рукой охранникам, дежурящим у входа, а затем проезжаю на своем «Рэндж Ровере» с затемненными стеклами по извилистой подъездной дорожке с высаженными вдоль нее идеально подстриженными кустами.

Нервно водя кончиком языка по внутренней стороне губ, я ставлю машину в гараж и стремительно бегу к двери, ощущая, что мышцы ног горят от усилий. Кажется, что еще немного и флешка прожжет дыру у меня в груди, и мне приходится сдерживаться, чтобы постоянно не хвататься за нее, дабы убедиться, что она на месте.

Дверь из гаража ведет прямо на кухню, и хотя я знаю, что здесь можно не бояться любопытных взглядов – никто из обитателей этого дома не замечает меня, пока им что-то не понадобится, – от тревоги у меня бежит холодок по спине и сжимается горло, заставляя торопиться, чтобы спрятать флешку в безопасное место.

Из коридора доносится громкий смех, мое сердце начинает бешено колотиться в груди, и я замедляю свой шаг. Кажется, что он доносится из столовой, и я, хотя в этом нет никакого смысла, поддаюсь порыву, меняю направление и иду на шум.

Я снимаю куртку и ботинки, ступая как можно легче, чтобы звук моих шагов не отдавался эхом от паркетного пола. Стоит мне зайти в столовую через парадный вход, как гнев вспыхивает во мне с такой силой, что я застываю в ступоре.

Он здесь!

Прошло меньше недели, а Брейден Уолш уже спокойно гостит в нашем гребаном доме.

Моя семья – это сборище идиотов. Мое сердце колотится о ребра, пальцы сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в ладони.

Десять, девять, восемь...

Досчитав до одного, я восстанавливаю контроль над своим телом, поэтому поворачиваюсь и быстро иду по коридору, решив сделать короткую остановку на кухне, чтобы взять бутылку воды.

Но когда я склоняюсь над холодильником и берусь за бутылку, позади меня снова раздается его голос.

– Привет, милая.

Его голос скользит по моей коже, словно тысяча лезвий, и от того, как он произносит это слово, «милая», мне хочется кричать.

Яненавижу, когда ко мне так обращаются.

– Что, теперь меня игнорируешь?

Я со стоном выпрямляюсь и закрываю дверцу холодильника.

– Слушай, сталкер, меня зовут Эвелина.

Он ухмыляется, и у меня возникает сильное желание заехать ему кулаком по лицу.

–Эвелина.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я, пытаясь его обойти. Но он ступает в сторону, преграждая мне дорогу, и я оказываюсь зажатой в углу. Мои плечи начинает ломить от напряжения.

– Любишь подглядывать, а, маленькая засранка? – спрашивает он, наклонив голову. – У тебя не возникло мысли поздороваться?

– Вообще-то яживу здесь, умник, – усмехаюсь я. – Я просто не хотела с тобой встречаться.

– Почему? – не отступает он.

– Потому что, если я не буду тебя избегать, то прикончу.

Его глаза вспыхивают, а улыбка становится еще шире.

Он что, думает, я шучу?

Брейден прижимается ко мне, и у меня перехватывает дыхание от того, как быстро меняется атмосфера в комнате.

Хочу я это признавать или нет, но на физическом уровне этот мужчина будоражит меня, как никто до него. Меня охватывает паника, поскольку последнее, что мне нужно – чтобы рядом слонялся человек, которому я не доверяю, и заставлял меня терять над собой контроль. Я вскидываю руки и упираюсь ладонями ему в грудь.

– Ты в моем пузыре.

Он приподнимает бровь.

– В твоем пузыре?

Взмахнув рукой, я пытаюсь его оттолкнуть.

– Это мой пузырь,пес. И ты в него проник.

– Может быть, мне нравится твой пузырь, – он наклоняется ко мне, и лишь мои ладони удерживают его от того, чтобы прильнуть к моему телу. – Он такой уютный.Тугой.

– Отлично, – сухо отвечаю я. – Может, теперь ты уйдешь?

Он что-то бормочет и снова прижимается ко мне, на этот раз с такой силой, что я упираюсь спиной в холодильник.

Когда он поднимает руку, мои пальцы впиваются в его рубашку, а стук сердца грохотом отдается у меня в ушах. Он убирает прядь волос с моего лба, прежде чем взять мое лицо в ладони.

Его зеленые глаза смотрят на мои губы.

В животе у меня разливается приятный жар.

– Отпусти меня, – с трудом выдавливаю я.

– Нет.

– Это была не просьба, – шиплю я. – Кроме того, я хочу, чтобы ты оставил мою семью в покое. Черт возьми, я не шучу.

Он прижимается ко мне бедрами, а затем наклоняется, и его дыхание овевает мою шею, заставляя спину покрыться мурашками.

– Я не знаю, кем ты меня считаешь, – шепчет он. – Но, очевидно, ты ошибочно приняла меня за человека, которому не плевать, чего ты хочешь.

Я стискиваю зубы, гнев застилает мне глаза темной пеленой.

– Так что, если я захочу поужинать у тебя дома, – продолжает он. – Если я пожелаю вести дела с твоим отцом... если захочу трахнуть твою наивную старшую сестру, знай – я это сделаю.

Моя грудь сжимается, ноздри раздуваются, когда я отворачиваю лицо в сторону, пытаясь обуздать свою ярость. Черт возьми, как назло, у меня сейчас нет с собой пистолета.

– Ты поняла меня, красотка?

Тихо рассмеявшись, я киваю, а затем высовываю кончик языка и провожу им по нижней губе.

Его глаза завороженно следят за этим движением, как и в тот вечер, когда мы встретились в клубе.

Я приподнимаюсь на цыпочки, наши носы соприкасаются, запах корицы и сосен вновь будоражит мое обоняние.

– Иди на хрен.

Улыбаясь, я изо всех сил толкаю его в грудь. Он едва двигается с места, но этого достаточно, чтобы я вывернулась из его хватки и проскользнула мимо. Я торопливо ухожу прочь, мое сердце колотится о ребра, словно испуганная пичуга.

Глава 9

Николас

– Где мы находимся? – спрашиваю я, оглядывая парковку.

Конечно же, я и сам уже это знаю. Мы стоим у «Желтого кирпича», стриптиз-клуба в самом сердце Кинленда, владельцем которого является не кто иной, как Фаррелл Уэстерли.

Лиам, один из помощников Фаррелла, которому поручено присматривать за мной, улыбается, откидывая со лба свои сальные рыжие волосы, и глядит в зеркало заднего вида.

– Давай не будем играть в игры, а, хитрец? – говорит он, поворачиваясь ко мне и прикуривая сигарету. – Мы оба знаем, что ты в курсе, где мы находимся.

Мое сердце подскакивает к горлу.Это что, ловушка? Неужели меня раскусили?

– Что, черт возьми, это означает?

Он хмурится.

– Ты думаешь, я поверю, будто ты не знаешь, что такое стриптиз-клуб?

Меня переполняет облегчение, и я расслабляюсь. Этот тип просто ведет себя как придурок.

Я откидываюсь на спинку сиденья и ухмыляюсь.

– Должно быть, классно так быстро замутить общие дела со Скипом? – спрашивает он, поджав губы.

Я пожимаю плечами, не утруждая себя ответом. Если быть до конца честным, я потрясен не меньше прочих. Подумать только, Фаррелл так легко предоставил мне доступ к своей персоне, впустив меня в свой дом и позволив встретиться с ним лицом к лицу! Ему, похоже, все равно, что его горячо любимая дочурка хочет затащить меня к себе в постель, и то, что я – по крайней мере, по мнению всех остальных – тешу себя этой мыслью.

По моему мнению, это может свидетельствовать о двух вещах. Либо Фаррелл Уэстерли – самый тупой главарь преступной банды в истории, либо он стал слишком самоуверенным и невнимательным.

В любом случае, возникает вопрос о том, как, черт возьми, ему удалось построить такую мощную империю за столь короткое время, если он принимает такие необдуманные решения.

Лиам хмыкает, прежде чем выйти из машины и захлопнуть за собой дверцу, бросив недокуренную сигарету на землю. Я следую его примеру, и прохладный ночной воздух обдувает мое лицо, когда я вылезаю из кабины и направляюсь к входной двери. Рыхлый гравий на клубной парковке хрустит под моими ботинками, когда мы идем к главному входу, и я вживаюсь в роль Брейдена; я пробегаю рукой по цепочке на шее, вытаскивая ее наружу, так, чтобы она лежала поверх рубашки. Спрятанное внутри нее крошечное устройство не сможет отснять достаточно видеоматериала, если останется спрятанным под тканью.

Здешний интерьер в точности соответствует названию. Пол тут почти черный, а стены выложены из кирпича приглушенного желтого цвета. По периметру выстроились диваны, а в задней части спрятались VIP-зоны. Приглушенное освещение и музыка, льющаяся из динамиков, создают клубную атмосферу, но не давят на уши и не бьют в глаза, а, наоборот, оказывают расслабляющий эффект. В дальнем правом углу виднеется бар, вытянувшийся во всю стенку, а в центре зала расположилась большая сцена с шестом.

Повсюду разбросаны круглые сцены поменьше, и на каждой из них извивается по танцовщице разной степени обнаженности.

Я знаю здешнюю планировку вдоль и поперек, поскольку до рези в глазах изучал чертежи здания. Но увидеть это воочию – совсем другое дело.

Рука Лиама опускается на мое плечо и сжимает его.

– Пойдем, потом будешь пялиться на все эти сиськи.

Я иду следом за ним, пока он маневрирует у главной сцены и минует бар, едва удостаивая окружающих взглядом. Его цель – дальняя часть зала, где расположены VIP-зоны. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь как можно лучше рассмотреть зал. Мы проходим по длинному коридору с дверями без стекол, Лиам спокойно минует первые две, прежде чем агрессивно распахнуть третью, и звук удара о стену резко отдается в моих ушах.

В центре U-образной кабинки сидит мужчина с сигарой во рту и бутылкой «Дона»^[10] в центре стола. Его голова запрокинута назад. Девушка у него на коленях не замечает, как мы входим в комнату, продолжая тереться о него своей обнаженной киской.

– О, Лиам, дружище, – произносит он, выглядывая из-за ее плеча. – Чем обязан?

– Тони, – Лиам хрустит костяшками пальцев, затем засовывает руку в карман и достает изумрудное ожерелье. Мой желудок сжимается, когда я понимаю, что это та самая побрякушка, которую я назвал подделкой.

Он неторопливо отводит руку назад, а затем резко бросает ожерелье вперед. Оно бьет девушку по спине, и та вскрикивает, сбиваясь с ритма.

Лицо Тони вытягивается, и недавнее непринужденное выражение на его лице сменяется чем-то более зловещим. Он кладет руки на бедра танцовщицы, останавливая ее. Грубо впившись пальцами в ее задницу, он стонет, словно не в силах смириться с мыслью о том, что ему придется это сделать, а затем хлопает по ней ладонью.

– Дай мне несколько минут, куколка.

Девушка отрывается от него и покидает комнату, скользнув взглядом по нам с Лиамом.

Он поправляет пояс своих брюк, прежде чем наставить на Лиама палец с золотым кольцом.

– Надеюсь, у тебя есть веская причина для того, что ты только что сделал.

– Ты теперь продаешь подделки? – парирует Лиам, вскинув подбородок.

Я перевожу взгляд с одного на другого, ощущая, как у меня сдавливает от напряжения грудь.

Ну зашибись.

– Ты шутишь, – смеется Тони. – Иди к черту.

Лиам вскидывает брови и тычет большим пальцем в мою сторону.

– Этот парень говорит, что ты впарил боссу фальшак.

– Чушь собачья, – выплевывает Тони, его глаза сужаются, когда он впивается в меня взглядом. – Ты хочешь сказать, что я облажался?

Я сжимаю челюсти, мечтая оказаться где угодно, только не в этой комнате. Потому что он, на самом деле, конечно же этогоне делал.

– Да ладно тебе, приятель. Давай не будем играть в игры, – произношу я.

– Теперь ты называешь меня лжецом? – восклицает он и садится прямо, уставившись на Лиама. – Кто, черт возьми, этот парень? Ты заявляешься сюда и обвиняешь меня в подставе? Я не обязан ни перед кем отчитываться. Даже перед своим гребаным боссом.

Лиам веско качает головой.

– Он хочет получить свои деньги назад, Тони.

Тони откидывается на спинку стула, закидывает ногу на ногу и ухмыляется.

– Скажи ему, пусть выставит мне счет.

На мгновение я сомневаюсь в том, что собираюсь сделать, но это мимолетная слабость. Мне нужно завоевать доверие Фаррелла, чтобы войти во внутренний круг, и, чем бы все ни закончилось, ему об этом расскажут.

Я издаю смешок, а затем бросаюсь вперед и, схватив Тони сзади за шею, бью его головой о стеклянный столик. Раздается громкий звон разбивающегося стекла, и мою руку пронзает жгучая боль. Я замечаю, что из пореза на запястье сочится струйка красной жидкости.

– Хватит, хватит, – рычит Лиам, оттаскивая меня назад, пока Тони корчится и кричит где-то позади. – Черт возьми, мужик, возьми себя в руки. Ради всего святого!

Я усмехаюсь, взмахивая перед ним рукой.

– Ты позволишь какому-то ничтожеству проявлять к тебе неуважение? Здесь? На твоей территории? – я разочарованно качаю головой. – Нет, только не со мной. Со мной этот номер не пройдет.

–Vattela a pigliare in culo^[11], – выплевывает Антонио.

– Что ты там вякаешь? – вспыхиваю я и поворачиваюсь, собираясь вновь на него наброситься. Необходимость изображать вспышки насилия – то еще удовольствие, но все в моем поведении должно соответствовать шаблону. Ленивая речь, вспыльчивость и любовь к насилию. Таков Брейден, а значит, таким должен быть я.

Глаза Лиама сужаются, ноздри раздуваются, и он хватает меня за ворот рубашки, притягивая к себе.

– Ты не имеешь права бить по котелку людей, занимающих более высокое положение. Я могу, а ты нет. Уяснил?

Я вырываюсь из его объятий, мое сердце бешено колотится в груди от выброса адреналина.

– Пофиг.

– Иди приведи себя в порядок, – он пристально смотрит на мою раненую руку. – Боже.

Вздохнув, я трясу запястьем, а затем иду прямиком к туалетам, истово надеясь, что не совершил ошибку, связавшись с этим итальяшкой. Я предполагаю, что раз он ошивается на территории Уэстерли, значит, не занимает высокого положения в пищевой цепочке. Возможно, если его подельники обо всем узнают, то прогонят в шею, но когда дело доходит до того, как решаются дела в преступном мире, никогда нельзя быть ни в чем полностью уверенным.

Завернув за угол, я вдруг на кого-то натыкаюсь и инстинктивно выбрасывая вперед руки. Схватившись за худенькие плечи какой-то незнакомки, я притягиваю ее к себе, чтобы мы оба не упали.

Мое запястье пульсирует от боли.

Присмотревшись повнимательнее, я встречаюсь взглядом с сердитыми карими глазами, обведенными черной каймой.

Эвелина.Что, черт возьми, она здесь делает?

– И почему я не удивлена? – спрашивает она, приподнимая одну из своих идеально изогнутых бровей. – Что ты здесь делаешь?

Я не могу оторвать от нее глаз, любуясь мягкими чертами ее лица и черным кружевным топом на бретельках, который едва прикрывает кофта с капюшоном, открывая ее грудь на всеобщее обозрение.

Надо было уделить ей больше внимания, когда у меня была такая возможность.

– Так, просто заблудился.

Она прищуривается, а затем делает быстрый вдох и протягивает руку, хватая меня за запястье.

– Что случилось?

Я приподнимаю бровь, удивленный ее нежным прикосновением, которое идет вразрез с той холодностью, которую она демонстрирует всякий раз, оказываясь со мной рядом.

– Не думал, что ты так за меня переживаешь, милая.

Развернувшись, она тащит меня к ближайшей двери и открывает ее. Мы проходим в большой кабинет с мебелью из красного дерева с бордовой обивкой.

– Просто хочу убедиться, что ты не истечешь кровью на территории Уэстерли, – бормочет она, усаживая меня на один из диванов у стены. – Это вредно для бизнеса.

Я с готовностью откидываюсь на спинку кресла и едва не тону в его мягкой, как масло, отбивке.

– Сиди здесь, – приказывает она мне, а затем пересекает комнату, направляясь к двери в уборную.

Я, конечно же, не собираюсь ее слушаться, поэтому сразу вскакиваю и подхожу к столу, бросив взгляд на открытую дверь уборной, а затем наклоняюсь, чтобы камера могла получше рассмотреть поверхность стола. Я ничего не трогаю, поскольку, скорее всего, там нет ничего важного, но никогда нельзя знать наверняка.

– Что тыделаешь? – сквозь туман прорывается голос Эвелины, и я едва не подскакиваю от неожиданности.

Отступив на шаг, я провожу рукой по волосам.

– А что, не понятно? Вынюхиваю.

– Я же сказала тебе оставаться на месте, – нахмурившись, говорит она.

Я надвигаюсь на нее, пока ее ягодицы не упираются в столешницу, и мои бедра не прижимаются к ее ляжкам.

– Я не собака, которой можно отдавать команды, милая.

– Позволю себе с тобой не согласиться, – ухмыляется она.

Мой член дергается от нетерпения, похоть борется с моим разумом, который предупреждает держаться от нее подальше. Увы, мой мозг проигрывает, кажется,как и всегда, стоит мне оказаться с ней рядом.

– Ты права, – соглашаюсь я и хватаю ее за бедро здоровой рукой, притягивая к себе. – Прикажи мне «сидеть» или «есть», назови «хорошим мальчиком», и, клянусь богом, я это сделаю.

У меня слюнки текут от одной только мысли о том, какая она на вкус.

Ее губы слегка приоткрываются, и я с наслаждением представляю, как мой член скользит между ними, в то время как она смотрит на меня своими большими карими глазами, а пирсинг в языке, которого у нее не было в ту ночь, когда мы познакомились, щекочет мою головку.

– Этот стол стоит больше, чем твоя жизнь, – шепчет она. – К тому же, ты весь в крови.

Я отвлекаюсь от своих фантазий, осознав, что мои пальцы впиваются в ее ягодицы, и отступаю назад, словно обжегшись. Опустив глаза, я вижу, что на деревянном полу растекается небольшая красная лужица.

Господи, что, черт возьми, со мной не так?

С губ Эвелины срывается громкий вздох, она тянет меня за руку обратно к дивану и бросает на него, словно тряпичную куклу. Сев рядом со мной, она кладет мою кровоточащую руку себе на колени.

Схватив аптечку, она принимается за работу, поливая рану перекисью водорода. Руку пронзает боль, заставляя меня зашипеть.

– Ай! Черт.

– Упс, – она смотрит на меня, широко раскрыв глаза. – Было больно?

Никто из нас не произносит ни слова, когда она достает антисептик и марлю, промывает рану и прикладывает к ней салфетку, с головой уйдя в это занятие.

У меня внутри все сжимается, и я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть еепо-настоящему, вновь задаваясь вопросом, что она здесь делает и как относится к преступному промыслу ее семьи. Мне становится грустно, когда я думаю о том, кем она могла бы стать.

Может быть, еще не слишком поздно. Возможно, я смогу ее вытащить.

– Почему ты солгал мне о своем имени? – спрашивает она, не отрываясь от перевязки раны.

У меня щемит в груди.

– По той же причине, по которой ты не назвала мне свое.

Она громко сглатывает и одаривает меня взглядом сквозь ресницы; ее глаза изучают меня, словно она пытается заглянуть за мою маску и вытащить наружу душу. Ее губы приоткрываются, и мой живот напрягается; воздух вокруг сгущается, заполняя пространство между нами, и мне кажется, что я вот-вот переломлюсь пополам.

Ее лицо парит в дюйме от моего, и когда она выдыхает, я, наоборот, делаю вдох, напоминая себе, что передо мной – враг. Что я нахожусь здесь не для того, чтобы спасти ее и всех, кто ей дорог.

Что все это нереально.

Это не может происходить на самом деле.

Внезапно дверь распахивается и бьется об стену, заставляя нас отскочить друг от друга. Внутрь врывается Лиам и несется к нам, тыча своим толстым пальцем мне прямо в лицо.

– Еще раз так облажаешься, и я нашпигую твой гребаный рот свинцом. Ты меня понял?

Эвелина удивленно вскидывает брови, а затем встает, пересекает комнату и садится за стол.

Я вальяжно откидываюсь на подушки дивана.

– Напомни-ка мне, когда я начал на тебя работать, Лиам?

Его щеки краснеют, тело напрягается, руки сжимаются в кулаки, словно он собирается меня ударить.

У чувака явно проблемы с самоконтролем.

– Когда закончите меряться членами, не стесняйтесь, расскажите мне, что происходит, – вмешивается Эвелина.

Лиам поворачивается к ней, пряди его рыжих волос падают ему на лоб.

– Не встревай в дела больших мальчиков, милая. Просто сиди, радуй нас своей красотой и считай цифры, как просит твой папа.

Итак, она ведет их бухгалтерию. Вот дерьмо.

То, что он называет ее «милая», жжет меня изнутри, поскольку я сам ее так называю, когда хочу вывести из себя. Это мой прием. Каждый раз, когда я к ней так обращаюсь, мой член радостно вздрагивает, реагируя на гневный румянец, заливающий ее щеки. Когда с губ Лиама слетает это нежное слово, мне хочется встать и ткнуть его рожей в стекло, как я проделал это с Тони несколько минут назад.

Эвелина мгновенно меняется в лице. Она наклоняет голову набок и улыбается.

– Что ты сказал?

– Почему бы тебе не оставить нас в покое на минутку? – продолжает Лиам.

Очевидно, Лиам не замечает перемены в ее настроении.

Эвелина кладет свои изящные ручки на крышку большого письменного стола из красного дерева, опускает голову и, закрыв глаза, кивает взад-вперед. Ее губы беззвучно шевелятся, как будто она что-то подсчитывает.

– Давай же, Эви. Тебе не обязательно все это слушать, – настаивает Лиам, на этот раз ей подмигивая. – Я знаю, тебе нравится играть в босса, когда Скипа нет рядом, но это мужские дела, ладно?

Ее глаза приоткрываются, а взгляд становится острым, будто лезвие, когда она хватает со стола пару конвертов и серебряный нож для вскрытия писем, прежде чем направиться к двери, бросив напоследок:

– Ладно, я была неправа.

Я приподнимаю брови, удивляясь, что она так быстро стухла, но вновь ошибаюсь с выводами. Она вдруг подскакивает к Лиаму и с силой прижимает его к стене, прижимаясь к нему всем телом, нож для вскрытия писем упирается ему в промежность, а узкий каблук ее любимых сапог вонзается ему в ступню.

Он пытается оттолкнуть Эвелину, положив руки ей на плечи, и я порываюсь встать между ними, но быстро понимаю, что в этом нет необходимости. Она легко с ним справляется.

На самом деле это довольно комичное зрелище: невысокая девушка, меньше пяти футов двух дюймов ростом, обуздавшая здоровенного мужика, который выше ее почти на две головы.

Я откидываюсь на спинку стула, отчасти испытывая отвращение от осознания того, на что она способна, а отчасти восхищаясь силой, которую она так неожиданно демонстрирует.

– Знаешь, – начинает она. – Мне всегда было интересно, каково это – отрезать мужчине бубенчики.

Он снова пытается вырваться, но она переносит вес на ногу, острый каблук ее сапога впивается в ступню Лиама, и он стонет от боли. Руки у него напряжены, но даже этот громила не настолько глуп, чтобы пытаться дергаться, пока она держит острый нож возле его хозяйства.

Она задумчиво наклоняет голову.

– Может, мне потренироваться на тебе?

– Эви, перестань. Держи себя в руках, – голос у него напряженный. – Твой отец убьет меня, если мне придется причинить тебе боль.

– Что значит «держи себя в руках»? Я совершенноспокойна, – говорит она, оглянувшись на меня. – Люди, кажется, считают, что у меня проблемы с самоконтролем. Можешь в это поверить?

Она смеется, и я застываю на месте, разрываясь от желания встать и, наоборот, глубже вжаться в спинку дивана; жжение в бедрах – ничто по сравнению с охватившей меня паникой.

Лиам переводит взгляд на меня, и я... Черт возьми, я не знаю, что делать. Надо бы вмешаться и прекратить этот цирк; самоеправильное – положить конец этой ссоре, но какая-то часть меня, возможно, более мстительная, хочет, чтобы Эви продолжала. Вмешательство – это риск. На который я не могу пойти.

– О нет, – воркует она, обращаясь к Лиаму. – Брейден не сможет тебе помочь. Он заверил меня, что невероятно послушен и всегда выполняет приказы. – Ее рука вдавливает нож для вскрытия писем еще глубже в промежность Лиама. – Верно, щенок?

Он всхлипывает.

– Извинись, – требует она.

– Прости, – хрипло произносит он.

Она цокает языком.

– Настоящий мужчина. Даешь самую малость и ждешь, что мы этим довольствуемся. Скажи это искренне, Лиам, и тогда, возможно, ты не выйдешь из этой комнаты евнухом.

Он нервно сглатывает.

– Мне очень жаль, Эви. Я был неправ. Я больше не буду проявлять к тебе неуважение.

Она протягивает руку и дважды снисходительно похлопывает его по щеке.

– Хороший мальчик.

Отпустив Лиама, она разворачивается и быстро уходит, не удостоив его даже взглядом, как будто полностью уверена, что он не попытается нанести ей удар в спину. Однако я не отрываю от него взгляда ни на секунду. Так, на всякий случай.

Впрочем, я зря напрягаюсь. Он лишь прочищает горло, отрываясь от стены, и поправляет свою помятую одежду.

Эвелина возвращается к столу, поигрывая ножом. Когда она бросает на меня взгляд, я вижу на ее лице ухмылку. Мы с Лиамом храним гробовое молчание, и вскоре она это замечает.

Она хихикает, и, клянусь, еще ни один звук не вызывал у меня такого мороза по коже.

– О, успокойтесь. Я просто пошутила. Ты абсолютно прав, Лиам. Я здесь только для того, чтобы вести папины учетные книги. Я оставлю «бизнес» на ваше усмотрение, большие, сильные мужчины, – ее взгляд скользит по моему забинтованному запястью. – Вы, очевидно, и сами отлично со всем управляетесь.

Она вновь сдержанно улыбается, в ее глазах привычно сверкают насмешливые искорки. В этот момент я понимаю, что Эвелина Уэстерли точно не из «хороших девочек».

И ее абсолютно невозможно спасти.

Глава 10

Эвелина

Я не перестаю думать о том, как набросилась на Лиама – на глазах у Брейдена – два дня назад. С моей стороны это было глупо, но теперь Брейден смотрит на меня совершенно иначе.

Если раньше он следовал за мной по пятам, доставая своей ухмылкой и глупыми вопросами, то теперь старается держаться на расстоянии.

Учитывая, что он мне все равно не нравится, меня это не особо волнует.

Меня тревожит другое: то, что он практически поселился здесь, став еще одним членом семьи Уэстерли. Он теперь постоянно здесь болтается, тусуется с Зиком или шепчет что-то на ухо моей сестре, а если я его с ними не вижу, значит, он выполняет поручения моего отца, собирая взносы с торгашей или помогая держать в узде наших мелких дилеров.

Отец, похоже, полностью ему доверяет, и это, откровенно говоря, сводит меня с ума, потому что мой папаша – известный параноик. Он всегда таким был, и его мнительность лишь усилилась после освобождения из тюрьмы, когда отец понял, что Нессе удалось поправить репутацию нашей фамилии, в то время как у него когда-то это не получилось. Он старается не обзаводиться новыми знакомствами и партнерами, покровительствуя лишь своим приближенным. И Дороти, конечно же.

Вот почему мне приходится заниматься любыми делами, где требуется интеллект выше среднего.

Поэтому есть что-то отталкивающее в том, как легко он впустил в свой ближний круг совершенно незнакомого человека. Я знаю, что за него поручился Зик. Я не хочу сказать, что не доверяю Зику, но мне свойственно с подозрением относиться ко всем прочим людям, а Брейден может лгать Зику так же легко, как и всем нам.

Я нахожусь в задней комнате теплицы, облачившись в специальный костюм, в защитных очках и маске KN95 на лице, когда у меня звонит телефон.

Сначала я решаю не отвечать, но в последнюю секунду, повинуясь безотчетному порыву, срываю с руки желтую перчатку и хватаю трубку.

– Я занята, – недовольно шиплю я в телефон, а затем включаю громкую связь и кладу его на стол. Я смотрю на пятидесятипятигаллонную бочку из-под масла в другом конце комнаты, стоящую на стальной платформе, под которой установлена горелка.

– Хорошо, но ты просила меня раздобыть кое-какую информацию, и я это сделал, – говорит Коди. – Ладно, я перезвоню позже.

– Постой.

– Черт, до чего же ты нетерпеливая, – усмехается он. – Вообще, зачем тебе это?

Я вздыхаю, подхожу к бочке с маслом, нажимаю на кнопку, включая горелку, а затем возвращаюсь к столу и становлюсь, скрестив на груди руки.

– Я хочу убедиться, что ему можно доверять, потому что всем остальным членам моей семьи, похоже, на это плевать.

– Что ж, он прошел проверку.

Я удивленно вскидываю брови.

– Прошел?

– Ага. Брейден Уолш. Родился тридцать два года назад в Чикаго в семье матери-одиночки, которая умерла от рака, когда ему было восемнадцать. Других родственников нет.

– Интересно, – бормочу я, уверенная, что Коди меня не слышит.

– Возможно, это и к лучшему. Немногие родители гордились бы таким сыночком, учитывая список его преступлений. Честно говоря, он весьма впечатляет.

Ухмыльнувшись, я возвращаюсь к своему телефону и стягиваю маску на шею.

– Кто знает, может быть, они, наоборот, досадовали бы, что он так часто попадается.

– Верно. Но либо этот тип занимался всякой мелочевкой, либо он не настолько плох, чтобы попасться на серьезных преступлениях. Он никогда не оставался за решеткой больше нескольких месяцев.

Я провожу языком по внутренней стороне губы.

– Так, это все? Ничего, что казалось бы... необычным или странным?

– Нет. Знаешь, Эви... не все хотят устроить тебе подставу. Возможно, однажды ты это поймешь.

У меня щемит в груди.

Честно говоря, я ожидала, что испытаю облегчение, узнав, что Брейден именно тот, за кого себя выдает. В конце концов, это означает, что он не лжет моей семье. Но, с другой стороны, меня почему-то злит, что он солгал мне во время нашей первой встречи. Как будто этоя вела себя безрассудно, а не он.

Он мало что из себя представляет, но чего у него не отнять, так это дерзости.

– Хм.

– Что это значит? – спрашивает Коди.

– Это значит просто «хм», Коди, не нужно искать здесь какого-то особого смысла.

– Почему у тебя такой глухой голос? – продолжает он. – Я не знаю, где ты постоянно торчишь, что тебя слышно через задницу, но, честное слово, сотовая связь у тебя отвратительная.

Мои мышцы напрягаются от досады, что я вообще ответила на этот телефонный звонок. В такие моменты я жалею, что мы оборудовали теплицу по последнему слову техники, поскольку я бы все отдала, чтобы, находясь здесь, полностью отключиться от внешнего мира.

– Я же сказала тебе, что занята.

Я нажимаю на кнопку завершения звонка, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще, и снова натягиваю желтую перчатку, позволяя резине врезаться в кожу.

Когда Несса была главой клана, я устала смотреть, как она заключает дерьмовые сделки с дерьмовыми мужчинами, которые снисходительно к ней относились, только потому, что у нее была вагина вместо яиц. И хотя Несса во многом была моей наставницей и лучшей подругой, она проявляла излишнее мягкосердечие там, где требовалась жесткость. Она не внушала людям достаточно страха, и в результате с ней дурно обращались.

Но ее провал стал мне уроком.

К горлу у меня подступает комок, горе нарастает внутри, словно приливная волна, еще чуть-чуть и я сорвусь. Я закрываю глаза и начинаю считать в обратном порядке.

Десять. Девять. Восемь...

Размеренно выдыхая, я разлепляю веки, не обращая внимания на острое жжение в носу, и пытаюсь усмирить боль. Медленно, но верно, она отступает, позволяя мне затолкать себя поглубже, в темноту, где я могу спрятать ее даже от себя самой.

Глава 11

Николас

Фаррелл сидит в своем домашнем кабинете, древесный аромат его лосьона после бритья настолько сильный, что долетает до моих ноздрей через стол и оседает у меня в носу, затрудняя дыхание.

Его серебристые волосы зачесаны назад – на макушке длиннее, по бокам покороче, – и он изучающе смотрит на меня своими темными глазами, поглаживая покрытыми татуировками пальцами подбородок. Он слегка раскачивается взад-вперед на своем стуле. Снова и снова, издавая скрипучий звук, похожий на тиканье часов.

Это распространенный прием. Тишина. Пристальный взгляд. Созерцание, пока я сижу, как на иголках, ожидая, когда он, наконец, скажет, ради чего меня сюда позвал. Такие приемы предназначены для того, чтобы внушить испуг, но, по сути, не стоят и выеденного яйца. Эта тактика работает, если тебя боятся, и хотя нельзя отрицать, что Фаррелл Уэстерли – опасный человек, я его не боюсь.

Это он должен меня бояться.

Поэтому, если ему взбрело в голову сидеть здесь вот так, в тишине, ок, я готов доставить ему такое удовольствие.

Я закидываю ногу на ногу и постукиваю пальцами по подлокотнику кресла, терпеливо ожидая, пока ему не надоест.

Наконец, Фаррелл произносит:

– Я слышал о том, что ты сделал с Тони, – он сцепляет пальцы под подбородком. – Не хочешь ничего мне сказать по этому поводу?

– Да, хочу. Надо было врезать ему посильнее, – отвечаю я, пожимая плечами.

Губы Фаррелла подергиваются.

– Ты же знаешь, что он младший кузен одного из капо Кантанелли. Ты можешь доставить мне кучу неприятностей, бегая вокруг и выбивая из приличных людей кровавые сопли.

– При всем моем уважении, Скип... ты позволяешь людям, кем бы они ни были, продавать тебе поддельные побрякушки и проявлять неуважение в твоем собственном клубе? Мне это не нравится.

– Правда? – переспрашивает он.

– Да. К черту этого парня. Он должен целовать тебе ноги за то, что ты не пустил ему пулю в лоб в ту же секунду, когда понял, что он сделал. И я не идиот, что бы там ни думал твой головорез Лиам, – наклонившись вперед, я упираюсь локтями в колени, поддерживая зрительный контакт, чтобы он знал, насколько я серьезен. – Прежде чем что-то сделать, я хорошенько это обдумываю. Антонио Кантанелли, итальянец, в твоем клубе? – я качаю головой. – Он не доставит нам проблем. Тони прибьет его собственный кузен за то, что тот посмел ступить на землю Кинленда.

Его брови приподнимаются, а на лице появляется ухмылка.

– Наглости тебе не занимать, парень. Мне это нравится.

Он встает, обходит вокруг стола и прислоняется к его краю, сунув руки в карманы серых брюк. Достав сигарету марки «Блэк-энд-Милд», он сует ее в рот, а затем берет спичечный коробок с угла стола и прикуривает. Комната мгновенно наполняется запахом табака, заставляя мой желудок скручиваться в спазме.

Я до жутиненавижу этот запах. Он напоминает мне о бойфренде моей мамы и всех тех дерьмовых воспоминаниях, которые с ним связаны. Этот тип никогда не выходил из дома без сигареты «Блэк-энд-Милд», свисающей из его щербатого рта.

– Ты помнишь Эви? – спрашивает он, уставившись на зажженную спичку.

Мое сердце трепещет, а рвотные позывы усиливаются.Хотел бы я ее забыть.

– Мы виделись мельком. Она не очень-то общительная, верно? – ухмыляюсь я.

Он усмехается, выпуская облако дыма.

– Она особой породы, это точно. Совсем не похожа на мою Дороти. Но когда дело доходит до этого... я предпочитаю, чтобы рядом со мной была она, а не кто-то другой.

Мои брови приподнимаются, мышцы напрягаются, а нервы трепещут от предвкушения. Я не знаю, о чем он собирается мне рассказать, но это явно что-то важное.

– Хорошая девочка, да? – подшучиваю я.

Он проводит языком по зубам, не отрывая взгляда от сигареты.

– Не уверен, что я бы ее так охарактеризовал, – он многозначительно постукивает себя пальцем по виску, и пепел падает на пол. – Она чертовски умна. Самая упрямая женщина из всех, кого я когда-либо встречал, но, боже, какие у нее мозги! На вес золота.

Я подаюсь вперед.

– Поэтому ты поставил ее тут всем заправлять?

Его взгляд сужается, и он поворачивает голову ко мне.

У меня внутри все переворачивается.Глупый вопрос. Слишком назойливый.

– Она делает все, что я ей, черт возьми, велю, – он указывает на меня пальцем. – И ты будешь делать то же самое. Теперь ты работаешь на меня, понял? Больше никаких мелких краж. Я могу осыпать тебя деньгами.Настоящими деньгами... но ты должен научиться вести дела по-моему. Это значит, что, если я прикажу тебе прыгать, ты спросишь, насколько высоко.

Я киваю, нервно сглатывая. Это именно то, что мне нужно.

– И перестань сыпать гребаными вопросами. Господи, ты ведешь себя, как моя матушка, да упокоится она с миром!

Я заставляю себя улыбнуться.

– Извини, Скип. Я любопытный парень.

Он хмыкает, снова затягиваясь сигарой, а затем поднимает руку, чтобы почесать свою густую бровь.

– Следующие несколько недель Эви будет выполнять для меня кое-какие поручения, пока тот парень, который мне обычно помогает, отсутствует.

У меня внутри все переворачивается от неподдельного удивления.Он что, позволяет Эвелине вести его дела?

Он сжимает губы.

– Ты будешь ее сопровождать. Будь ей опорой и прикрывай ее спину, одновременно продолжая осваиваться. Понял?

Мои внутренности леденеют от страха, хотя это именно то, на что мы надеялись.

Просто с тех пор, как она набросилась на Лиама, я всячески стараюсь ее избегать. Я не могу позволить себе отвлекаться на особ, вроде нее... к тому же, она морочит мне голову. Чисто физически, я никогда еще не испытывал такого жгучего желания повалить кого-то на пол и оттрахать хорошенько, но чисто эмоционально она вызывает у меня отвращение.

Я никогда не смогу понять, как кто-то может настолько увлеченно заниматься преступным бизнесом и спокойно спать по ночам.

Чертовы грязные уличные крысы, все до единого.

Но мотаться с поручениями – это именно то, что мне нужно для сбора информации. И хотя изначально предполагалось, что мне надо нацелиться на Дороти, возможно, стоит переключиться на Эвелину. И мне придется сделать все возможное, чтобы смириться с этим.

– Сядь и заткнись, – бросает Эвелина, проходя мимо меня в своих неизменных сапогах, ее черная юбка развевается вокруг колен.

– Как ты вообще можешь в них водить машину? – спрашиваю я, садясь на пассажирское сиденье ее «Рэндж Ровера».

Она вздыхает, проводя рукой по лицу.

– Обычно молчание подразумевает меньше разговоров и больше тишины.

Я протягиваю руку, застегивая ремень безопасности.

– Я имею право задавать вопросы. Сейчас моя жизнь зависит от тебя.

Она лишь усмехается.

– Я серьезно. Что, если мы разобьемся, потому что твои крошечные ножки на этих нелепых восемнадцатидюймовых каблуках не справятся с педалями?

– Они шестидюймовые, – ее взгляд скользит по моим коленям, когда она заводит машину. – Но я не удивлена, что ты преувеличиваешь.

– Думаю, мы оба знаем, что мне не нужно ничего приукрашивать, милая.

– Ну да, конечно, – смеется она.

– Что это значит? – хмурюсь я.

Она молча ведет машину, не отрывая глаз от длинной подъездной дорожки, а затем, не обращая внимания на охранников у ворот, сворачивает на главную дорогу.

Раздражение гудит внутри меня, словно рой комаров.

У нее что, был любовник с более внушительным членом, чем мой?

– Не думай слишком много, а то голова треснет, – язвительно произносит она.

– Куда мы все-таки едем? – я меняю тему, облокачиваясь на подлокотник двери.

– Не твое дело.

– Твой папочка, кажется, считает, что это мое дело.

Она бросает на меня косой взгляд.

– Да, но мой отец не силен в принятии верных решений.

Я наклоняюсь к ней ближе.

– Тогда в чем же он силен?

– Опять выпытываешь информацию, сталкер? Ты что, коп?

Эти слова обвиваются вокруг моей шеи, будто петля, и я откидываюсь на спинку сиденья.

–Боже, я просто пытаюсь поддерживать разговор!

– Ну, хватит.

Я не отвечаю, некоторое время наблюдая за тем, как она ведет машину, любуясь чертами ее лица; темная подводка для глаз и длинные ресницы только подчеркивают почти идеальную форму ее щек. Волосы Эвелины собраны в беспорядочный пучок, а черная майка туго обтягивает грудь.Черт возьми, она прекрасна.

– Ты часто делаешь это для своего отца?

Она украдкой на меня смотрит.

– Довольно часто.

Я киваю на ее наряд.

– А почему в юбке? Слушай, на самом деле, это не лучший наряд для общения с барыгами и вымогательства бабок у торгашей.

Она недовольно сжимает челюсти.

– Побеспокойся лучше о себе.

Усмехаясь, я качаю головой.

– Ты такая напряженная. Я думаю, тебе нужно еще раз потрахаться. Сколько времени прошло с последнего раза?

Она не отвечает, но я замечаю, как белеют костяшки ее пальцев, сжимающих руль.

Я удивленно вскидываю брови.

– Это из-заменя?

– Не льсти себе, – фыркает она.

– Я просто спрашиваю, – восклицаю я, поднимая руки.

– До чего же ты предсказуем. Ты всерьез считаешь, что мое настроение как-то зависит от того, суешь ты в меня свой член или нет?

Я пожимаю плечами, ухмыляясь.

– Я просто снимаю таким образом стресс, милая.

– Перестань меня так называть.Я не твоя девушка, – огрызается она и крепче сжимает руль.

– Ты когда-нибудь слышала о материализации желаний? – возражаю я. – Проговаривая свои желания, ты воплощаешь их в жизнь. Может быть, если я буду повторять это достаточно часто, ты перестанешь быть такой стервой.

Машина останавливается, и она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, ее карие глаза затягивают меня в свою глубину, словно водоворот.

– Так, значит, вот в чем дело? – произносит она, облизывая губы. – Ты думаешь, мне стоит найти другого мужчину, который прижмет меня к стене уборной и будет трахать, пока я не закричу?

У меня сжимается в груди, а во рту пересыхает.

– Это определенно будет нелишним, – умудряюсь я выдавить из себя.

Она опускает взгляд.

– Да, я согласна. Это точно будетнелишним.

Мои глаза сужаются, но я молчу, не желая давать ей еще больше поводов ранить мою гордость. Непонятно, то ли она просто издевается, то ли пытается что-то сказать, но, в любом случае, мне больше не хочется играть в ее игры.

В машине становится тихо, в воздухе между нами повисает растущее раздражение. Это позволяет мне погрузиться в свои мысли, наблюдая, как улицы проносятся мимо, запоминая маршрут на тот случай, если в будущем мне понадобится восстанавливать его по памяти.

Вскоре мы подъезжаем к небольшой группе зданий на главной улице Кинленда и паркуемся прямо перед магазинчиком Андерсона.

– Ты пристегнулся? – спрашивает она.

Я напрягаюсь и смотрю на нее, удивленно приподняв бровь одновременно с краем своей рубашки. Ее взгляд опускается к моему животу, продолжая скользить вниз, пока не натыкается на пистолет в кобуре, пристегнутой к поясу моих брюк. Мне нравится, когда она так смотрит на меня, хотя я ненавижу себя за это.

Она сглатывает и выключает двигатель, ее рука легко касается моей груди, когда она перегибается через консоль и открывает бардачок.

Я вдыхаю цветочно-землистый запах, отчего мой член непроизвольно дергается. Я стискиваю зубы, испытывая к себе отвращение из-за того, как реагирует мое собственное тело.Возьми себя в руки, черт возьми!

Эвелина достает золотисто-розовый «Дезерт Игл», и я с расширенными глазами наблюдаю, как она его любовно поглаживает.

– Большой пистолет для такой маленькой девочки.

– Знаешь, ты действительно помешан на размерах, – она отводит затвор, чтобы дослать патрон в патронник. – Интересно, почему?

Она хватает подол своей черной юбки и задирает его, являя моему взгляду безупречную кожу бедер. Мои вены полыхают, а живот сводит судорогой, когда она постепенно, дюйм за дюймом, тянет ткань вверх. Я и рад бы отвести взгляд, понимая, что должен это сделать, но это завораживающее зрелище, а она продолжает тянуть, пока вдруг моим глазам не открывается набедренная кобура.

Я с трудом подавляю готовый вырваться из моего горла стон.Черт возьми!

Она засовывает пистолет в кобуру, а затем одергивает юбку, разглаживая ткань руками.

– Вот и ответ на твой предыдущий вопрос: юбку можно легко и быстро поднять, – она поднимает на меня взгляд. – Но и так ты уже это знаешь, правда?

В моей памяти всплывает воспоминание о том, как я той ночью в клубе задрал ей юбку и вошел в нее, и мой член болезненно твердеет, из-за чего мне приходится прикусить себя изнутри за щеку.

Прежде чем я успеваю что-то ответить, она открывает дверь и выскакивает наружу.

– Давай, сталкер. Пойдем собирать дань.

Глава 12

Эвелина

Бенни Андерсон – коротышка с характером. Этот тип уверен, что, поскольку большую часть своей жизни прожил в Кинленде, он рулит этим местом и всеми местными обитателями. Из всех ублюдков, с которыми нам приходится иметь дело на улицах, он, безусловно, самый худший. Но у него есть связи, поэтому он стал одним из наших посредников, у которого все мелкие барыги покупают товар и платят взносы.

Чем меньше людей общаются с нами напрямую, тем лучше.

Обычно я не занимаюсь такими делами. Но когда возникает необходимость, я вступаю в дело, а тот факт, что Бенни недоплатил нам пятнадцать кусков, означает, что нужно навестить его с особым визитом.

У меня внутри все сжимается, когда мы заходим в магазин Андерсона, в то время как верный «Дезерт Игл» тяжело давит мне на бедро. Я бросаю взгляд на Брейдена, и от одного его вида во мне зреет раздражение. Я действительно искренне не хочу, чтобы он тут находился.

Честно говоря, мне хотелось, чтобы это было мое сольное выступление. Мне не нужны помощники, и если этого не избежать, я бы предпочла, чтобы меня страховал Зик. Я не уверена, что Брейден не станет использовать меня в качестве щита, прикрываясь от пуль.

Брейден обогнал меня, когда мы подходили к зданию, и теперь вновь проскакивает вперед, чтобы первым ухватиться за дверную ручку. Он берется за нее и рывком открывает дверь, заставляя висящий над ней колокольчик истошно зазвенеть. На мгновение мне кажется, что Брейден по-рыцарски придерживает дверь, чтобы я могла пройти, но когда я делаю шаг вперед, он отпускает ее, и она захлопывается прямо у меня перед носом.

Мудак.

Я просовываю ногу в щель, пока она не успела закрыться, хватаюсь за ручку и захожу внутрь. Брейден уже стоит в центре комнаты, не обращая на меня ни малейшего внимания.

От сильного запаха жареного мяса мне становится дурно. Проходя по залу, я встречаюсь взглядом с посетителями, сидящими за маленькими белыми круглыми столиками, подмечая, что все они отводят глаза, бросая на меня быстрые взгляды, когда им кажется, что я этого не вижу.

Высоко подняв голову, я расправляю плечи и подхожу к кассе, рядом с которой, облокотившись спиной о стойку, уже стоит Брейден.

Он скрещивает руки на груди и оглядывает зал, играя желваками.

– Почему они так на тебя пялятся?

Я оглядываюсь, не обращая внимания на то, что у меня начинают потеть ладони, когда я задумываюсь, о чем они сейчас думают.Ни о чем хорошем, как пить дать.

– Плевать я хотела на то, что думают обо мне окружающие.

Он морщится, поворачиваясь ко мне и насмешливо приподнимая бровь.

– Хм, обычно так говорят очень чувствительные люди, – он придвигается ко мне поближе. – Неужели тебе все равно, что я о тебе думаю?

– Я бы предпочла, чтобы ты вообще обо мне забыл.

Он улыбается своей глупой мальчишеской улыбкой, от которой в его глазах загораются искорки, а на щеках появляются эти отвратительные идеальные ямочки.

– Значит, тебене все равно.

– Ты когда-нибудь заткнешься? – огрызаюсь я и ударяю ладонью по маленькому колокольчику.

– Ты когда-нибудь перестанешь быть такой стервой? – парирует он.

Я стискиваю зубы, разглядывая меню на доске, написанное темно-зеленым мелом.

– Что я могу вам предложить? – раздается чей-то бодрый голос.

Я опускаю глаза и вижу перед собой свежее личико молодой девушки, которая смотрит то на меня, то на летающего рядом со мной комара. Когда она задерживает взгляд на Брейдене, ее щеки заливает легкий румянец.

Я ощущаю, как что-то колет у меня в груди.

– Где Бенни? – спрашиваю я.

– О, – отвечает она, нахмурив светлые брови. – Я не уверена, что он свободен.

– Я не спрашивала, свободен ли он, я спросила, где он сейчас находится.

Ее улыбка меркнет, и у меня внутри все сжимается, когда я понимаю, что она вот-вот выведет меня из себя. Она открывает рот, но не успевает ничего сказать, как в наш разговор вмешивается Брейден. Опершись локтем о стол, он наклоняется к ней и спрашивает:

– Как тебя зовут?

Ее улыбка расцветает, как цветок на солнце.

– Аманда.

– Правда? – он наклоняет голову, очевидно, пожирая ее глазами. – Тебе идет.

Ее улыбка становится еще шире, и у меня в груди вспыхивает гневное пламя.

– И к тому же блондинка? – он переводит взгляд на меня и прикладывает ладонь к сердцу. – Блондинки – моя слабость.

Я злобно прищуриваюсь.

– Слушай, я уверен, ты видишь, что вотэта дама, – он указывает большим пальцем в мою сторону, – не самый приятный человек в обществе. И чем быстрее мы увидим Бенни, тем быстрее я смогу от нее избавиться.

От удивления мои брови взлетают к переносице, и я с вызовом скрещиваю на груди руки.

– Так что, если бы ты могла найти его и сообщить, что к вам в гости пришла Эвелина Уэстерли, ты бы очень мне помогла, – затем он хитро подмигивает. – Помоги мне освободиться побыстрее, чтобы я мог заняться делами поважнее.

На щеках у девушки вспыхивает румянец. До чего же это мерзко и предсказуемо.

– Конечно, – заикается она. – Позвольте я пойду и отыщу его.

– Да, отлично, – я хлопаю в ладоши, наблюдая за тем, как она разворачивается за прилавком и исчезает в подсобке.

Мое настроение стремительно портится с каждой секундой, пока нам приходится тут торчать.

– Эй, сталкер, сделай мне одолжение?

Он подходит ближе и облизывает губы, ныряя глазами в мое декольте.

– Зависит от того, какую услугу ты попросишь.

Стиснув зубы, я подхожу к нему и ставлю свой сапог между его ногами.

– Никогда больше не говори за меня.

Он ухмыляется и слегка наклоняется, пока наши глаза не оказываются на одном уровне.

– Возможно, если бы ты лучше справлялась с возложенной на тебя работой, мне не пришлось бы этого делать.

В моей груди вспыхивает пламя, готовое вырваться наружу и выжечь все на своем пути. Я стискиваю кулаки, и мои ладони пронзает острая боль от того, с какой силой впиваются в кожу ногти.

– Я убью тебя, черт возьми.

– О,милая, – смеется он. – Я бы с удовольствием на это посмотрел.

Я прочищаю горло, и мы отшатываемся в разные стороны. Я ощущаю внутри жжение, словно там брызжут искрами угли и тлеют чьи-то останки. Лишь тогда я осознаю, что мы прижались друг к другу чуть ли не вплотную, а все в магазине не сводят с нас глаз.

– Эм, – робко вмешивается девушка. – Бенни в подсобном помещении.

Я делаю глубокий вдох и натягиваю на лицо улыбку.

– Я могу по...

– Я знаю дорогу, – перебиваю я ее.

– Пошли, – бросаю я Брейдену на ходу.

Когда мы добираемся до подсобного помещения, я пинком открываю слегка приоткрытую дверь, наслаждаясь тем, как Бенни выпрыгивает из-за своего старого поцарапанного стола. Руки у него по локоть в бумагах, а грязно-белую рубашку покрывают жирные пятна.

– Привет, Бенни, – с улыбкой произношу я. – Ты же не пытался от меня спрятаться, правда?

– Нет, – он качает головой. – Я бы никогда так не поступил, Эвелина.

Он бросает взгляд мне за спину, судорожно дергая кадыком.

– Кто этот новенький?

– Не обращай на него внимания, – я подхожу к нему, засовывая правую руку под юбку, чтобы вытащить пистолет из кобуры. Я кладу его на стол, обхватив пальцами рукоятку. – Смотри на меня.

Его глаза округляются, на лбу выступают капельки пота.

– Бенни, – воркую я. – Ты ведь знаешь, что означает, когда мой отец посылает меня, правда?

Он снова нервно сглатывает.

– Послушай, я не знаю, зачем ты здесь. Прошлой ночью я отдал положенные бабки Лиаму.

Я сокрушенно щелкаю языком и вздыхаю.

– Ты действительно хочешь, чтобы я это сделала?

Выпрямившись, я обхожу стол, не сводя с него глаз. Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь прямо рядом с ним. Он поворачивается на стуле лицом ко мне.

Я поднимаю пистолет и прижимаю ствол к его виску.

– Где остальное, Бенни?

Он вытирает лоб тыльной стороной ладони и жалобно хмыкает.

– Послушай, Эвелина. Я отвечаю только за то, что мне передали ребята...

Разочарованно застонав, я заношу назад руку, а затем бью его по лицу.

– Черт! – вопит он, и кровь разбрызгивается по его разбросанным бумагам.

– Господи, Эвелина, – выдыхает Брейден. Я смотрю на него и вижу, что он направляется к нам, но это зрелище заставляет его остановиться на полпути.

Я снова перевожу взгляд на Бенни и приставляю дуло своего «Игла» к его голове.

– Я не хочу делать тебе больно, Бенни. Но мне действительно не нравится, когда люди сомневаются в моих интеллектуальных способностях. Вот что мы сделаем. Или ты отдашь мне деньги, или я даю тебе пять секунд, чтобы ты представил себе свою жену и детей, прежде чем вышибить тебе мозги прямо на семейную фотографию.

Дыхание у Бенни прерывистое, и этот звук вместе с видом капель крови, капающих у него изо рта на стол, заставляет меня вздрогнуть.

Я постукиваю носком ботинка по кафелю.

– Я бы не стала пренебрегать такой щедростью. Мало кто на моем месте был бы так же добр.

Я блефую. С моей стороны было бы глупо убивать его прямо сейчас, когда в магазине так много свидетелей. Но ему не обязательно это знать.

– Отлично. Отлично, черт возьми! – он выпрямляется в кресле, свирепо сверля меня взглядом. Я улыбаюсь, отводя пистолет от его головы, но не переставая целиться ему в лицо. – Послушай, я не знаю, где деньги, ясно? Я отдал тебе все, что получил от идиотов, торгующих вашим дерьмом на улицах. Но у меня есть кое-что, чтобы компенсировать недостачу.

Он наклоняется и начинает набирать код от маленького сейфа под своим столом, но я быстро поднимаю ногу, вдавливая каблук ботинка в его брюки, и снова прижимаю пистолет к его виску.

– Продиктуй ему код, – говорю я, кивая на Брейдена.

Бенни покорно повинуется.

Брейден переводит взгляд с меня на него, потом подходит и, присев на корточки, вводит код. Дверца открывается.

Весь сейф забит пачками наличных и несколькими картонными папками.

Брейден поднимает на меня глаза, а затем достает сложенную черную сумку.

– Сколько мы берем?

– Все, – отвечаю я, широко улыбаясь.

– Эвелина, пожалуйста, – умоляет Бенни. – У меня дети. Куча голодных ртов, которые нужно кормить.

Кивнув, я мягко, словно лаская, провожу стволом пистолета по его щеке.

– Я знаю, – вновь отведя руку назад, я напоследок еще раз бью его своим «Иглом» по щеке. – Но мне плевать, черт возьми.

Глава 13

Николас

В подвале «Желтого кирпича» остались только Эвелина и я. Мы сидим за длинным тяжелым дубовым столом, на одной стороне которого лежит куча грязной наличности, на другой – валяются пачки денег, а посередине сидит кассирша.

Эвелина занята тем, что берет пачки банкнот и пропускает их через купюросчетчик. Он издает жужжащий звук, похожий на шум вентилятора в тихой комнате, и, несмотря на сцену, свидетелем которой я стал всего несколько часов назад, в моей душе царит покой и умиротворение.

Как и в ее. Сейчас Эвелина выглядит совершенно нормальной. Она полностью себя контролирует. Эта девушка ничем не похожа на хладнокровную фурию, которую я увидел несколько часов назад у Бенни.

Как такая красавица может быть такой дьявольской злодейкой?

– Перестань на меня пялиться.

Я отталкиваюсь каблуками от пола, балансируя на задних ножках своего стула.

– Я просто удивлен, вот и все

Она поднимает на меня взгляд.

– Чем?

– Этим, – отвечаю я, обводя рукой комнату.

Она хохочет.

– Ты, похититель драгоценностей, удивлен кучам наличных?

– Нет, – возражаю я, качая головой. – Я удивлен тем, что ты в этом участвуешь. И твоей жестокостью. Тебе, наверное, стоит посоветоваться на этот счет с каким-нибудь специалистом.

Эвелина хмурится, положив на прилавок очередную пачку купюр. Она перевязывает ее резинкой и откладывает в сторону.

– Ты удивлен, потому что я женщина?

– Нет, потому что – этоты.

Я и сам не очень понимаю, что имею в виду, и это не такой уж и шокирующий факт, учитывая, что мне до сих пор не удалось разобраться в своих собственных чувствах. Да, я ее трахнул. Меня безумно к ней влечет, несмотря на то, что у нее явно подтекает фляга, но я никак не могу поверить, что девушка, с которой я познакомился той ночью, и жутковатая особа, сидящая сейчас передо мной – это один и тот же человек. Потому что сейчас она – мой враг. Она является частью проблемы, которую я пытаюсь решить.

Эвелина замолкает, складывая пригоршню купюр обратно в пачку. Затем поднимает на меня глаза, и я вижу, как металлическая штанга в ее языке скользит по ее нижней губе.

Мое сердце екает.

– Ну да, это я.

– К сожалению, – бормочу я.

– Что ты хочешь этим сказать? – она вопросительно наклоняет голову.

Я пожимаю плечами, понимая, что не должен ее дразнить, но не в силах сдержаться.

– Только то, что, возможно, твоя сестра была права.

Она гневно сжимает челюсти.

– Моя сестра ничего обо мне не знает.

– По крайней мере, она знает, как вести себя с людьми.

– Отлично, тогда вали отсюда и доставай ее.

– Я тебя раздражаю, милая? – ухмыляюсь я.

Она хлопает ладонями по столу, отчего все сотрясается, отодвигает свой стул и встает. Затем она наклоняется ко мне, так, что ее груди выглядывают из-под футболки, и я опускаю взгляд, поскольку не могу позволить себе наслаждаться видом, который она с такой готовностью демонстрирует.

Ее ключицы и шею заливает румянец – так всегда происходит, когда она злится.

Мой член пульсирует в радостном предвкушении.

– Я не твоя гребаная возлюбленная, – цедит она сквозь стиснутые зубы. – И, к твоему сведению, меня раздражает в тебе примерно все. Твоя походка. То, что ты вьешься за мной, как хвост. То, как ты сыпешь вопросами, но, кажется, никогда не можешь найти однозначного ответа.

Уголки моих губ приподнимаются в насмешливой улыбке.

Она тычет в меня пальцем.

– Эти твои дурацкие ямочки на щеках.

Моя улыбка становится шире. Я позволяю стулу опуститься на все четыре ножки и кладу локти на стол, подперев подбородок ладонью.

– Давай, мочи меня, детка. Что еще?

– Я ненавижу то, как ты на меня пялишься, – продолжает она.

Я почти не обращаю на это внимания, мои мысли слишком заняты тем, как далеко может разлиться румянец на ее груди, и что еще я мог бы сделать, чтобы она так раскраснелась.

– К тому же... – она повышает голос, – ты лжец.

От этих слов все мое веселье улетучивается, и теперь уже я встаю на дыбы, упираясь кулаками в стол.

– Я не лжец.

– Ой, да ладно, – усмехается она. – Ты постоянно мне лжешь.

Я издаю стон, устало потирая переносицу.

– Ну вот, блин, началось. Это из-за имени?

– Это из-за тебя в целом.

– Милая, – вздыхаю я. – Я не думал, что для тебя это так важно.

Она снова гневно хлопает ладонями по дереву.

– Я же просила тебя не называть меня так.

Я хихикаю, представляя, как было бы приятно просто взять и придушить ее, чтобы она, наконец, заткнулась.

– А я говорил тебе, что я не твоя сучка.

Пламя в ее глазах бушует с такой силой, что, клянусь, оно проносится по воздуху и прожигает мою кожу, пока я не начинаю гореть изнутри.

– Это спорное утверждение, – ухмыляется она.

Какое-то мгновение я думаю о том, как сильно мне хочется выбить из нее это дерьмо, а уже в следующую секунду моя рука перелетает через стол и хватает ее за шею.

Она резко втягивает воздух, но не сопротивляется, подчиняясь человеку, которого, по ее словам, она так сильно ненавидит.

Человеку, который должен ненавидеть ее.

И это бесит меня еще больше, потому что я действительно ее ненавижу. Я, черт возьми, терпеть ее не могу. Я бы все отдал, чтобы проникнуть в ее душу и вытащить оттуда на свет божий девушку, которую встретил той ночью в клубе.

Вот кто мне нужен, именно ее я чертовски хочу увидеть снова.

И когда Эвелина оказывается рядом со мной и вытягивает шею, словно желая, чтобы я впился в нее губами, мне кажется, что, возможно, я ее нашел.

Но затем она сжимает губы и плюет мне в лицо.

Комок слюны стекает по моей щеке, и последние нити моего здравомыслия рвутся. Я резко подаюсь вперед, ударяя свободной рукой по столу, пачки денег и купюросчетчик падают на пол, но звук падения заглушается стуком в моих ушах. Я обхватываю ее рукой за талию, грубо толкая на стол и прижимаюсь ртом к ее губам.

Мне не кажется это неуместным. Она олицетворяет собой все, против чего я борюсь. В ее истории я играю такую же злодейскую роль, как и она в моей.

И я полностью забываю о кабеле с камерой у меня на шее, которая записывает все происходящее.

Я впиваюсь языком в ее рот, желаю ощутить металлический привкус, и когда ощущаю его, маленький шарик в ее языке массирует меня, отчего по моему телу прокатывается настоящая ударная волна.

Мои пальцы сжимаются на ее горле, и я чувствую, как бешено пульсирует жилка на ее шее.

Она стонет, ее ногти, похожие на когти, впиваются мне в затылок, в то время как мой член пульсирует, упираясь в ткань джинсов.

Мои губы скользят по ее губам, опускаясь ниже, к шее, затем я запрокидываю ее голову назад, освобождая себе больше места. Она подается вперед, скользя коленями по разбросанным по столу стодолларовым купюрам. Затем она протягивает руку, расстегивает пуговицу на моих брюках и просовывает свою теплую ладонь в ширинку. Она крепко сжимает мой член, и я вздрагиваю, когда ее ладонь начинает поглаживать его, двигаясь от основания к головке. Из нее начинает сочиться транссудат, и Эвелина размазывает его кончикам пальцев, чтобы облегчить себе скольжение по моему напрягшемуся стволу.

– Черт, – хриплю я, прижимаясь к ней.

– Заткнись, – отрезает она, прильнув ко мне, чтобы еще раз поцеловать.

Я вспыхиваю от того, что она постоянно меняунижает, крепче сжимаю ее за горло и швыряю на стол, прижимая к столешнице. Купюры разлетаются в стороны, падая на пол, и от этого резкого движения ее хватка на моем члене слегка ослабевает.

Она вскрикивает, ее глаза вспыхивают, но прежде чем она успевает сказать хоть слово, я нависаю над ней, моя рука скользит от ее шеи к подбородку.

– Этот твой грязный рот.

Я запечатлеваю на припухших губах Эвелины поцелуй, скользя рукой по ее груди, пока она не оказывается в моей ладони. Мой большой палец проводит по затвердевшему бугорку, выпирающему из-под ткани. Она пытается что-то сказать, но я с силой сжимаю ее подбородок.

– Я начинаю уставать от того, как ты меня унижаешь.Плюешься в меня. Притворяешься, что я делаю тебе больно, хотя мы оба знаем, что на самом деле тебе все равно. И мне надоело быть вежливым.

Ее губы приоткрываются, и я, воспользовавшись этим, позволяю своей слюне стечь ей в рот.

Я ожидал, что она придет в ярость. Поэтому крепче сжимаю ее, предвкушая, как она разъярится.

Но Эвелина лишь улыбается и молча сглатывает.

Мои яйца напрягаются, кровь приливает к члену, пока он не начинает пульсировать, с такой силой, что я боюсь, как бы не кончить раньше времени.

Она вновь, постанывая, проводит рукой по всей длине моего члена.

– Тебя это возбуждает, верно? Я чувствую, как ты становишься тверже.

– Да? – я прикусываю губу. – Ты собираешься что-то с этим делать, красотка?

Эвелина приподнимается на локте – ее собранные в пучок волосы растрепались, съехав набок, – и снова сжимает меня в объятиях, прежде чем отпрянуть. Затем она наклоняется и целует меня в губы.

– Я хочу, чтобы ты встал на колени и вылизал мою киску, как послушный щенок.

От этого приказа меня охватывает гнев, но я не спорю, поскольку непреодолимая потребность обладать ею пересиливает злость от потери власти, которой она меня лишает. Мои пальцы опускаются по ее телу к подолу юбки, проникают под нее, а затем скользят вверх по ее нежной коже, пока не натыкаются на пистолеты, притороченным к ее бедрам. Я представляю ее обнаженной, с бедрами, перехваченными ремнями, и не могу удержаться от стона.

Мягко касаясь пальцами ее кожи, я покрываю ее щеку поцелуями, пока не добираюсь до уха.

– Не указывай мне, что делать.

Затем я хватаю ее за бедра и тяну на себя, она резко сползает по столу, и еще больше купюр падает на пол.

Ее юбка задирается на бедрах, открывая белые хлопковые трусики с влажным пятном посередине. При виде этого зрелища воздух со свистом вылетает из моих легких. Это такой контраст: простое белое белье, скрытое под слоями черной одежды и сучьими повадками.

– Хватит пялиться, сделай что-нибудь, – требует она, сжимая мой затылок.

Надавив большим пальцем на мокрое пятно, я полностью расстегиваю ширинку, освобождая свой истомившийся член, чтобы можно было обхватить его ладонью.

– Черт возьми, ты потекла. Промочила из-за меня свои трусики, да?

Я поглаживаю свой член, ощущая, как по спине пробегают мурашки удовольствия, а затем хватаюсь за ткань ее трусиков и стаскиваю их одним плавным рывком.

Она стонет, и я немедленно приникаю к ней, потому что если янемедленно не попробую ее на вкус, то могу, черт возьми, умереть!

Мой язык скользит по ее щели, собирая влагу, сочащуюся из сердцевины, и я постанываю, ощущая во рту ее мускусный привкус.Идеально. Моя рука скользит по ее телу, пока не достигает живота, прижимая ее к столу, и я принимаюсь за работу, кружась вокруг ее дырочки, медленно поднимаясь к чувствительному комочку нервов. Ее клитор пульсирует под моим языком, и мысль о том, что я ее возбуждаю, заводит меня самого, поэтому я обхватываю его губами, одновременно засовывая палец в ее влагалище.

Она такая влажная, что я легко проскальзываю внутрь и начинаю ритмично двигать рукой, трахая ее своими пальцами и обрабатывая языком ее киску, пока не ощущаю, что она начинает задыхаться от страсти.

– О боже, – шепчет она, опуская локти, и снова ложится на спину.

Ее бедра сжимаются вокруг моей головы, спина выгибается над столом дугой. Я отрываюсь от ее клитора и смотрю на нее, пока мой член дрожит от вида ее вздымающейся груди и глаз, сияющих от наслаждения – котороея ей подарил.

– Ну же, красотка. Покажи мне, как ты кончаешь от прикосновений человека, которого, по твоим словам, ненавидишь.

Она немедленно подчиняется. И делает это очень эффектно.

Ее ноги дрожат, она издает громкий стон, ее киска пульсирует, когда она достигает оргазма. Я лакаю ее, как кот молоко, и, черт возьми, сгораю от нетерпения засунуть в нее свой член и разорвать изнутри.

Я продолжаю ласкать ее, пока она кончает, и Эвелин смеется, сжимая мои плечи, когда я снова приникаю к ней ртом.

– Прекрати, мне щекотно.

Улыбаясь, я ощущаю, как в груди у меня разливается тепло, и начинаю подниматься вверх по ее телу, покрывая поцелуями бедра, живот, пока не натыкаюсь на грудь. Мой член проходит между ее ног, упираясь в вульву.

Ее ноги обхватывают мои бедра, притягивая меня ближе. Моя головка проскальзывает в ее скользкое влагалище, и волна удовольствия пробегает по моему члену до самых яиц. Сжимая свой член, я скольжу им по ее складочкам, касаясь головкой жаждущего клитора, наслаждаясь тем, как ее тело вздрагивает от моих прикосновений.

– Трахни меня, – шепчет она.

Я позволяю головке скользнуть внутрь, совсем чуть-чуть.

– Скажи мне то, что я хочу услышать.

Она недоуменно приподнимает бровь.

Я облизываю ее ушную раковину, заставляя ее задрожать.

– Скажи мне, что у меня самый большой член из всех, с которыми тебе приходилось иметь дело.

– Боже мой, неужели ты серьезно...

Ухмыляясь, я не даю ей договорить, и ее слова обрываются тяжелым вздохом, вырвавшимся из легких. Я закрываю глаза, ощущая, как ее киска идеально сжимается вокруг моего члена, заставляя яйца приподниматься, чувствуя, как у основания позвоночника скапливается ищущий выхода жар.

Ритмично двигаясь, я растворяюсь в этом ощущении. Я снова внутри нее! Она запускает пальцы в мои волосы и начинает двигать бедрами так, что ее клитор трется о низ моего живота. Я прижимаюсь к ней еще сильнее, желая... нет, нуждаясь в том, чтобы почувствовать, как ее влагалище обхватывает мой член.

– Черт, как же хорошо.

Ее глаза вспыхивают, и она сжимает ноги, отпуская мои волосы и упираясь руками мне в грудь. Я расслабляюсь, позволяя своему члену выскользнуть наружу, а затем она бросает меня на стол, и мой затылок приземляется прямо на кучу денег.

Эвелина садится на меня верхом, и ее высокие сапоги внезапно становятся самой сексуальной вещью, которую я когда-либо, черт возьми, видел. Она опускается на мой ствол, поглощая его своим влагалищем, пока не вбирает в себя весь целиком.

– Боже, – бормочу я, и мои пальцы впиваются в ее бедра. Уверен, она еще долго будет ходить с синяками.

Эвелина двигается стремительно и жестко, ремень ее набедренной кобуры трется о мои бока, и кожа горит, словно от ожога. Она то раскачивается на мне взад-вперед, то начинает подпрыгивать вверх-вниз. Я впитываю глазами ее образ: кожа раскрасневшаяся, глаза подернуты дымкой, волосы растрепались. Внезапно мне становится невыносимо от мысли, что ее нельзя ласкать сразувезде, и я провожу руками по животу Эвелины, а затем сжимаю ее груди, перекатывая набухшие соски пальцами. Она слегка сбивается с ритма, и тогда я сжимаю их. Со всей силы.

Струйка влаги стекает по моим коленям, Эвелина запрокидывает голову, царапая ногтями мой живот, и продолжает скакать верхом.

Ее рука исчезает под юбкой, и я уже собираюсь запротестовать, но вдруг ощущаю тепло ее пальцев, ласкающих мои яйца, пока она ерзает у меня на коленях. Все мое тело пронзает дрожь.

Я снова пощипываю ее за соски, а затем поднимаю руку, хватаюсь за наполовину растрепавшийся пучок ее волос и резко дергаю назад.

Она стонет, и стенки ее киски сжимаются вокруг моего ствола, заставляя меня закатить глаза.

– Кончи для меня еще раз, красотка. Я хочу ощутить, как ты орошаешь своим соком мой член.

Другой рукой она приподнимает юбку, открывая мне потрясающий вид на мой член, ритмично в нее ныряющий, и начинает тереть свой набухший клитор, приоткрыв в предвкушении рот.

Это зрелище, вкупе с ее уверенными пальцами, ласкающими мои яйца, делает свое дело – точка невозврата пройдена. Напряжение спадает, как только ее влагалище сжимается вокруг меня, и я разлетаюсь на тысячу кусочков, выстреливая в него струйкой семени. Один толчок, второй, третий... всякий раз она подскакивает на мне, пока у меня не немеют конечности, а глаза не застилает темнота.

Наконец, она сбавляет темп, прежде чем слезть с меня, и я вижу, как моя сперма и ее влага, смешавшись, стекают по моему гладкому, насытившемуся члену.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы перевести дыхание, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее и что-то сказать, хотя понятия не имею, что именно.

Но я вновь натыкаюсь на ее каменный взгляд.

У меня сжимается сердце, но я не обращаю на это внимания, не понимая, что это значит. Я мягко улыбаюсь, и эхо того, что только что между нами произошло, отдается в пустоте моего сердца.

– Быстро, да?

– Очевидно, это было ошибкой, – отвечает она.

Кивнув, я принимаю сидячее положение, мой пульс продолжает бешено биться.

– Как скажешь, милая.

Я соскальзываю со стола, тянусь за своими джинсами, натягиваю их и застегиваю ширинку.

– Знаешь... – начинаю я, оглядываясь назад.

Зря, потому что она уже ушла.

Глава 14

Эвелина

Кладбище агломерации Квад^[12] находится примерно в сорока пяти минутах езды от нашего дома, и каждое воскресенье после церковной мессы я обязательно туда езжу. Никто еще ни разу не пожелал составить мне компанию, и в целом меня это устраивает, поскольку никто не докучает мне своим присутствием, но в глубине души я испытываю отвращение от того, что никому, похоже, нет до этого никакого дела.

Когда Несса погибла, жизнь продолжилась, словно ее никогда и не было. Как будто Несса – это старая игрушка, выброшенная в мусорное ведро, о которой все забыли.

Обычно я высиживаю службу до конца, а затем уезжаю перед воскресным ужином в доме, но сегодня, видя Брейдена, сидящего через два прохода от меня, я остро захотела отвлечься.

Мне нужно было напомнить себе о собственных целях и о том,почему они для меня так важны.

Опавшие листья хрустят под моими ботинками, когда я бреду по кладбищу, усеянному надгробиями. Я останавливаюсь перед надгробием Нессы, серый мрамор которого потускнел от тонкого слоя грязи, и кладу к его подножию маленький букетик красных роз, купленный у уличного торговца.

– Привет, Несс, – бормочу я.

Протягивая руку, я провожу пальцами по выгравированным на камне буквам ее имени: Ванесса Эстер Уэстерли. Жаль, что я не могу стереть их вместе с грязью. Могила пустая; ее тело так и не нашли после «несчастного случая», в результате которого она погибла, но я все равно прихожу сюда, потому что памятник ее жизни почему-то заставляет меня почувствовать себя ближе к ней, чем в любом другом месте.

Я ощущаю свинцовую тяжесть в животе.

– Я скучаю по тебе, – шепчу я, оглядываясь по сторонам, прежде чем сесть. Трава холодная, но я устраиваюсь поудобнее, насколько это возможно, обхватываю руками колени и смотрю на ее надгробие.

Тоска комком подкатывает к моему горлу, мешая сглотнуть из-за нахлынувшей боли.

– Кого ты изображаешь? – смеется Несса, дергая верхушку моей остроконечной шляпы.

Я улыбаюсь ей, ощущая на своем лице еще липкую зеленую краску, и развожу руки в стороны.

– Ведьму!

Она улыбается, ее взгляд прикован к моему костюму. Я знаю, что он неказистый, но я сделала его сама и очень горжусь этим. У меня ушло на это несколько дней.

Она вопросительно упирает руки в бока.

– Ты добрая ведьма или злая?

Я наклоняю голову набок, не понимая ее вопроса.

– Что ты имеешь в виду?

– Как бы тебе объяснить... ты либо творишь злые чары против своих врагов, либо используешь свои силы во благо. Ну, знаешь, чтобы помогать людям, – она снова оглядывает меня с ног до головы. – Добрые ведьмы обычно носят белое. По крайней мере, так говорят.

Я хмурюсь и прикусываю изнутри губу, переваривая ее слова. Я и не задумывалась о том, какой ведьмой мне хочется стать. Честно говоря, я даже не знала, что могу выбирать. Меня охватывает смущение, и я задаюсь вопросом, не осудят ли меня окружающие, если я сделаю неправильный выбор.

Дороти хихикает, войдя в прихожую, а за ней по пятам следует наша мама.

– Она явно не из добрых ведьм. Ты только посмотри на нее.

Глаза Нессы сужаются, и у меня ноет сердце, когда я наблюдаю за тем, как мама, как обычно, кудахчет над Дороти, будто наседка, не обращая на меня ни малейшего внимания.

Я сплетаю пальцы в замок и переминаюсь с ноги на ногу, внезапно ощутив, что мой самодельный костюм выглядит глупо. Особенно рядом с нарядом Дороти, которая красуется в блестящем розовом бальном платье, с замысловатой серебряной короной на голове и волшебной палочкой с навершием в виде звезды в руке.

– Ух ты! Ты кто? – спрашиваю я, восхищаясь ее костюмом.

Улыбка Дороти становится еще шире, она кружится, и ткань платья переливается в свете ламп.

– Я сказочная принцесса, правда, мама?

Мама ласково смотрит на нее сверху вниз, осторожно проводя рукой идеально завитым волосам Дороти.

– Правильно, малышка, – она переводит взгляд на нас с Нессой. – Разве она не великолепна? Мы специально сшили для нее этот наряд.

Я так сильно сжимаю кулаки, что у меня болят пальцы.

– Господи, мам, – усмехается Несса.

– Глинда! – доносится из коридора голос отца. – Тащи сюда свою задницу. Быстро!

Улыбка исчезает с лица мамы, и она отворачивается, прежде чем бросить последний взгляд на Дороти.

– Я вернусь позже. Желаю вам хорошенько повеселиться, собирая сладости, хорошо? Помните, что я вам сказала.

Дороти с улыбкой кивает, и мама наклоняется, чтобы поцеловать ее в лоб, прежде чем развернуться и умчаться прочь.

Несса медленно выдыхает, а затем снова нацепляет на лицо улыбку и хлопает в ладоши.

– Ладно, пошли, пока все вкусное не растащили.

– Хороший костюм, Дороти, – шепчу я, подходя к ней и беря с кухонного стола черное ведро в форме котелка.

Она морщит нос, глядя поверх моего плеча на удаляющуюся Нессу.

– Я буду снаружи. Здесь воняет.

У меня щемит в груди, и я опускаю взгляд на пол.

Мне на плечо опускается чья-то рука, и я вновь вижу перед собой лицо Нессы.

– Знаешь? Я уверена, что ты добрая ведьма.

Я киваю, пытаясь сдержать вырывающиеся наружу рыдания. Я проглатываю их, глядя на пустой коридор, в котором исчезла Дороти. Если она считает себя лучше всех только потому, что ей восемь и она любимица мамы, то иначе как глупой ее не назвать.

У меня внутри шевелится какое-то темное и тяжелое чувство, от которого я вся горю. Добрые ведьмы помогают людям, но ей мне помогать не хочется. Да и вообще кому бы то ни было.

– Нет, – возражаю я, выпрямившись и уставившись в пустоту. – Я злая.

Это был последний Хэллоуин, когда я видела свою маму. Потом отец нас бросил, а она решила, что слишком хороша, чтобы растить детей в одиночку.

Позади меня раздаются шаги, и я вздрагиваю, вырываясь из омута воспоминаний.

Я прихожу каждое воскресенье на протяжении последних семи лет, но еще ни разуникто ко мне не присоединился. Никого не волновало, что я где-то пропадаю. Никогда.

Рядом со мной появляется Зик и садится рядом, скрестив ноги.

Я со вздохом поднимаю с земли упавший лист и принимаюсь крутить в руках.

– Что, даже не поздороваешься? – спрашивает он после минутного молчания.

Я пожимаю плечами, не отрывая взгляда от багрянца и золота, вращающихся в моей руке.

– Вот почему ты моя любимица, – вздыхает он, откидываясь на локти и вытягивая перед собой ноги. – Без балды.

Он достает из кармана зажигалку, вытаскивает из-за уха сигарету, прикуривает ее и выпускает в небо колечко дыма.

– Вот, значит, где ты прячешься, когда исчезаешь из дома?

– Иногда.

– Хм, – усмехается он.

Затем он замолкает, и какое-то время кладбищенскую тишину нарушает лишь шелест ветра, ласкающего деревья, и потрескивание его сигареты.

– Знаешь, – говорит он наконец. – Я пересекался с Нессой несколько раз, когда она каталась на той дурацкой яхте с Оскаром.

Тошнота подкатывает к горлу при мысли о той дурацкой лодке. Однажды я каталась на ней вместе с Нессой, и в итоге от пребывания на воде у меня случился приступ паники, поэтому больше я ее туда не сопровождала. Возможно, если бы я тогда пошла вместе с ней, она все еще была бы жива.

– Она умела держать себя в руках, верно? – ухмыляется он. – Тогда все парни были в нее влюблены.

Он хихикает, но я не нахожу в этом ничего смешного, поскольку он напоминает мне о том, насколько мрачнее стал мир без Нессы.

– Твой отец...

– Я не хочу о нем здесь говорить, – я прикусываю губу изнутри с такой силой, что ощущаю медный привкус крови.

Он кивает, снова затягивается сигаретой и устраивается поудобнее, полностью распластываясь на земле.

– Ну, понимаешь, это важно, и я не знаю, будет ли у меня еще один шанс это сказать, так что просто...

Я разрываюсь от желания сказать ему, чтобы он заткнулся на хрен и проваливал. Мне хочется кричать. Как онсмеет вспоминать здесь о нем! О моем отце, который даже не удосужился сюда хоть раз заглянуть. Он не заслуживает того, чтобы его обсуждали. По крайней мере, не здесь.

Но это Зик, и он... ну, он один из немногих людей в моей жизни, который не считает меня странной. Неполноценной. Поэтому вместо этого я ложусь рядом с ним, упершись затылком в твердую землю, и аромат цветов, оставленных другими скорбящими посетителями, наполняет мои ноздри.

– Твой отец был добр ко мне, и он чертовски хорош в своем деле, – начинает он снова. – Но, знаешь, бывает так, что в чем-то одном люди достигают успеха, а в другом, более важном, терпят неудачу.

У меня сжимается сердце.

– Я наблюдаю за тобой, Эви, понимаешь? За тобой и твоим кровоточащим сердцем, – он поворачивается и смотрит на меня. – Твой отец любит тебя... И ее тоже, – добавляет он, указывая на надгробие Нессы. – Просто он не знает, как это показать.

Я ощущаю жжение в носу, и прижимаю язык к небу, пытаясь унять боль, нарастающую с каждым его словом.

Звучит заманчиво, но, увы, все это чушь собачья. Зик может сколько угодно притворяться, что он в курсе перипетий, через которые прошла наша семья, но это ничего не меняет. Я наблюдаю за ним исподтишка, избегая встречаться взглядом.

– Как бы мне ни нравилась эта сентиментальщина, может, хватит?

Он смеется, пепел с сигареты падает на его покрытые шрамами костяшки пальцев.

– Мне жаль, что ты потеряла сестру, Эви. Вроде бы, я тебе еще никогда об этом не говорил.

Я нервно сглатываю.

– Ну, разве что давным-давно.

Теперь я поворачиваюсь к нему, замечая, что его глаза полуприкрыты, а грива волос собрана в пучок.

– Ты когда-нибудь думаешь о своем отце, Зик?

Он мрачнеет.

– Постоянно.

– Ты любил его?

– Я думал, мы покончили с этим сентиментальным дерьмом, – ворчит он.

Я пожимаю плечами.

– Я передумала.

Он подносит сигарету к губам, затягивается, прежде чем выпустить еще одно колечко дыма.

– Он был придурком.

– Так, да или нет?

– Да, я любил его, – вздыхает он. – Хотя я сделал бы все возможное, чтобы не закончить так же, как он.

– Хм... – я замолкаю, сложив руки на животе. – А я бы сделала все, чтобы хоть немного походить на Нессу.

– Какая жалость, —он садится и смотрит на меня сверху вниз. – Если бы ты стала такой, как она, это была бы уже неты.

От его слов у меня перехватывает дыхание, щупальца отчаяния вырываются из-под земли и обвиваются вокруг моей груди, сжимая до тех пор, пока мое сердце не начинает стучать с такой силой, что кажется, еще немного, и оно разорвется от напряжения.

Зик встает, отряхивая штаны.

– Увидимся, Эви.

Он уходит, а я остаюсь лежать на земле, наслаждаясь тишиной.

Но впервые за многие годы одиночество кажется мне чуть менее комфортным и чуть более опустошающим.

Глава 15

Николас

Мотель на окраине Кинленда – дерьмовая дыра, но Сет выбрал его, поскольку это неприметное место, и мне не придется тратить два часа, выбираясь куда-то за город.

Единственным источником света на темной парковке являются мерцающие уличные фонари и тусклые желтые лампочки, освещающие дорожки. Припарковав машину, я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что снаружи никого нет, а затем выхожу из кабины, иду к последней двери слева и дважды стучусь.

Из большого мусорного контейнера в нескольких футах от меня доносится слабая вонь мусора, заставляя меня сморщиться, а с дерева вдалеке ухает сова. За исключением этого и ровного гула машин, доносящегося с улицы, здесь царит тишина, но это не мешает моим поджилкам трястись, когда я еще раз оглядываюсь назад, чтобы убедиться, что за мной никто не следит.

Дверь со скрипом открывается, и я вижу уставшее лицо Сета. Я рад его видеть, и он отступает в сторону, пропуская меня, прежде чем закрыть дверь. Сама по себе комната не представляет собой ничего особенного: широкая кровать в центре, небольшой темно-бордовый диван у стены и расставленные повсюду столы с компьютерными мониторами и записывающим оборудованием; этого достаточно, чтобы я понял, что он ведет здесь наблюдение не в одиночку.

На столешницах тут и там стоят пустые кофейные чашки, а от белых контейнеров из-под фастфуда поднимается кисло-сладкий запах китайской еды навынос.

Я шпионил, а они следили за каждым моим шагом.

– Здесь есть еще кто-то? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, прежде чем подойти к дивану и сесть.

Сет качает головой, проводя рукой по бороде, но ничего не говорит, и что-то в его поведении сбивает меня с толку, отчего у меня внутри все сжимается от беспокойства. Я отмахиваюсь от этого чувства, полагая, что он просто устал. Как и я.

– Завтра вечером состоится встреча.

Сет берет свою кружку с края стола и пересаживается на другой край дивана, вопросительно приподнимая бровь.

– Чего будете брать?

Я пожимаю плечами.

– Понятия не имею. Мне не сказали, что там будет, просто сообщили, что мы должны быть в указанном месте и забрать груз.

Он кивает, делая глоток из своей чашки.

– Ты не догадался спросить?

Его обвиняющий голос проносится через пространство между нами, поражая меня в самое сердце. У меня волосы встают дыбом от возмущения.

– Знаешь, я не в том положении, чтобы задавать слишком много вопросов, Сет. Может, меня и взяли в команду, но я все равно никто, понимаешь? Лишние вопросы сводят людей в могилу.

Он снова качает головой, пристально глядя мне в глаза.

– Верно.

Во мне вспыхивает раздражение.

– Все в порядке?

– Это ты мне скажи, – отвечает он, пожимая плечами.

Я протестующе вскидываю руки.

– Ладно, у меня нет на это времени. Если вы прокрутите вчерашнюю запись, то сами все услышите.

Хлопнув ладонями по коленям, я начинаю вставать, но останавливаюсь, когда он невозмутимо произносит:

– О, я прослушал запись. Жаль, что ее больше нет.

Дыхание со свистом вырывается из моих легких.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду, когда говоришь, что ее большенет?

Усмехаясь, он ставит свою кружку на кофейный столик и постукивает двумя пальцами себя по виску.

– Задумайся на секунду, Ник. Что могло произойти, чтобы я вдруг решил «потерять» улику?

– Я же просил тебя не называть меня так, – огрызаюсь я.

Стоит мне это произнести, как у меня в груди что-то екает от осознания того, что я сейчас веду себя совсем как Эвелина.

Застонав, я тру лицо ладонями.

– Вот, значит, чем мы теперь занимаемся, Сет? Говорим загадками?

– Слушай, дружище, – хмурится он. – Я знаю, что ты не идиот.

– И что? – повторяю я, начиная закипать.

– Давай я тебе кое-что объясню, – устало говорит он. – Сегодня утром я пришел сюда и просмотрел все, что поступило с твоей камеры прошлой ночью, – он указывает на серебряную цепочку у меня на шее. – И там было кое-что интересное, чувак. Лучшее, что нам удалось заполучить на данный момент. Эвелина Уэстерли? Вот же гребаная мразь.

У меня вдруг начинает сосать под ложечкой.

– А потом, черт тебя подери, мне пришлось удалить половину записанного материала, потому что ты не можешь держать свой член в штанах.

Я сгораю от смущения, ощущая, как замирает каждый мускул моего тела. Черт, как я мог быть таким тупым?

Сет проводит рукой по губам и своей короткой бороде.

– Итак, прокрутив в голове все варианты развития событий, я пришел к выводу, что, если Гален это увидит, он определенно решит, что ты слишком глубоко увяз. Поэтому я стер запись. Ради тебя. Чтобы скрытьтвой промах.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь справиться с подступающей к горлу тошнотой.

– Послушай, Сет...

Он качает головой.

– Я хочу, чтобы ты честно сказал мне, что знаешь, что делаешь.

Я возмущенно вскидываю брови, внутренне ощетинившись, поскольку, независимо от того, трахались мы с Эвелиной или нет, чего мне точно не хочется, так это того, чтобы он ставил под сомнение мои навыки.

– Ты хочешь сказать, что я не справляюсь со своей работой, Сет?

– Я хочу сказать, что ты трахаешь дочь Фаррелла Уэстерли на куче грязных денег, и да, это заставляет меня усомниться, что ты знаешь, что, черт возьми, делаешь.

Я прочищаю горло, лихорадочно соображая, как его переубедить.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы я отказывался от расследования? – спрашиваю я.

– Никогда, но...

Я поднимаю руку, прерывая его.

– Именно, никогда. А теперь, вдруг, ты думаешь, что я сдамся после нескольких недель работы? Ты меня недооцениваешь, чувак.

– Ты подставляешь нас обоих под удар из-за этого дерьма. Представляешь, какие у меня могут быть неприятности, если они узнают, что я уничтожил улики?

– Я не просил тебя этого делать, – осторожно отвечаю я. – Она замешана в темных делишках Фаррелла, как ты сам можешь видеть. И мы ведь получили необходимую информацию, верно? Мы раскроем дела о вымогательстве и отмывании денег быстрее, чем успеем моргнуть.

Сет недовольно поджимает губы.

– Мы оба знаем, что у нас другая цель. Этого мало. Нам нужен поставщик.

Я подхожу ближе, кладу руку ему на плечо и смотрю прямо в глаза.

– Она и есть наша цель, Сет. Именно она может дать нам информацию. И если мне придется трахать ее, чтобы она мне доверилась, я буду это делать.

Он молчит, и с каждой секундой чувство вины растекается по моей груди, один слой за другим, и вскоре это бремя становится почти невыносимым.

Наконец, он улыбается.

– Ты бессердечный ублюдок, чувак.

Я пожимаю плечами, выдавливая из себя слабую улыбку.

Вообще-то я трахнул ее не поэтому. Но сейчас я честен. В конце концов, Эвелина – мой враг.

Не друг.

Не любовница.

Она мне вообщеникто.

Глава 16

Николас

В центре Кинленда есть заброшенный склад. По крайней мере, на первый взгляд он кажется заброшенным. Но сейчас, очутившись здесь, я понимаю, что это не так.

Лиам, Зик и Фаррелл – все здесь, вместе с несколькими мелкими сошками из числа подручных, которых я видел мельком, но еще не успел познакомиться. Одного из них даже нет в наших файлах, и я мысленно делаю пометку, чтобы потом побольше о нем разнюхать. Но сейчас это неважно.

Что важно, так это ящики с оружием, на которые я смотрю, ощущая, как мое сердце готово выпрыгнуть из груди.

Вот же черт...

На улице темно, единственный источник света здесь – звезды и свет фар наших машин. Зик ухмыляется, открывая заднюю дверцу внедорожника.

– Давайте, ребята, само по себе тут ничего не сдвинется с места.

Я наклоняюсь к Лиаму.

– Мы теперь что, занимаемся торговлей оружием?

Он лишь искоса смотрит на меня, оставив мой вопрос без ответа. Очевидно, он все еще переживает из-за того, что случилось между нами на прошлой неделе.

– Нам нужно их проверять, Скип? – спрашивает он, поднимая крышку одного из длинных деревянных ящиков и заглядывая внутрь.

Фаррелл посмеивается, прислонившись к бамперу своей машины и попыхивая сигаретой «Блэк-энд-Милд».

– Все в порядке.

– Ну что, давайте их загрузим, – улыбается Зик.

Я оглядываюсь по сторонам, ощущая растущее беспокойство из-за одноразового телефона в своем кармане^[13]. Мои ребята знают о нашей встрече здесь сегодня вечером, но мы не предполагали, что дело касается продажи оружия. Поэтому мы передали информацию в местную полицию, в надежде, что быстрый арест собьет людей Фаррелла с толку и, возможно, заставит заговорить, не дав осознать, что они привлекли внимание управления. Но время идет, а полиция все не появляется, и моя тревога растет.

Вдруг раздается телефонный звонок, Фаррелл достает свой сотовый и вглядывается в экран, пока вокруг него клубится дым. Выражение его лица меняется, он вскидывает голову, переводя взгляд с одного парня на другого.

У меня внутри все переворачивается.

– Поторопитесь, – рявкает он. – У нас гости. Будут здесь через десять минут.

Мое сердце камнем падает вниз.У него... есть связи в полиции?

Конечно же, черт возьми, есть.

Я беру один из ящиков, мои мышцы горят, когда я несу его к задней части внедорожника и загружаю в багажник, каждые несколько секунд оглядываясь в ожидании появления копов. Ящики чертовски тяжелые и неуклюжие, но, по крайней мере, мне есть чем заняться, кроме как думать о том, что Фаррелл каким-то образом узнал, что копы уже в пути.

– Гости? – спрашиваю я, проводя рукой по волосам.

Фаррелл подходит ко мне и кладет руку на плечо, впившись своим проницательным взглядом мне прямо в глаза.

– Ты достал меня своими вопросами, – он затягивается сигаретой, а затем выпускает дым мне прямо в лицо. – Совсем как моя мама, да? Минуты прожить не можешь без своих гребаных вопросов.

Кровь бежит по моим венам, а пальцы подергиваются, пока я размышляю, стоит ли мне хвататься за пистолет. Но я беру себя в руки и просто пожимая плечами.

– Просто пытаюсь быть лучшим в своем деле, Скип.

– Хм, – его хватка усиливается. – Знание – сила и все такое?

– Именно, – ухмыляюсь я.

Он снова подносит «Блэк-энд-Милд» ко рту и улыбается, впиваясь зубами в кончик сигареты.

– Молодец. А теперь заткнись нахрен и займись делом, – отвернувшись от меня, он указывает на свою машину, – Зик, едем. Сейчас же.

Мои мышцы немеют, а сердце бешено колотится о ребра.

Господи Боже.

Зик оглядывается на нас, одной ногой уже в машине Фаррелла, на месте водителя.

– Если вас, ублюдки, сцапают, я лично всех поубиваю.

Его глаза встречаются с моими, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. Я вздергиваю подбородок, надеясь, что это позволит ему ощутить себя в безопасности, чего нельзя сказать обо мне. Потому что, откровенно говоря, я и рад бы гарантировать безопасность Зику, но не могу. Не сейчас, когда я не могу поручиться даже за свою собственную голову.

Я смотрю, как красные сигнальные огни тускнеют вдали, за холмом, пока не исчезают окончательно.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – орет Лиам. – Иди сюда и помоги. Ради всего святого, похоже, у тебя в башке нет ни капли мозгов.

Мое сердце бешено колотится в груди, и я оборачиваюсь, понимая, что на складе осталась еще дюжина ящиков, но парни уже прекратили погрузку. Один из них захлопывает багажник и подбегает к двери со стороны водителя.

Лиам несется к складу с канистрой бензина в руках.

Откуда, черт возьми, она взялась?

Он начинает разбрызгивать бензин вокруг склада, заливая газоны. Я стою неподвижно, лихорадочно соображая, как бы это предотвратить.

Я оглядываюсь назад, отчаянно надеясь, что увижу выезжающие из-за поворота машины, но тщетно.

Лиам подходит ко мне, вытирая вспотевший лоб рукавом. Затем он бросает мне коробок спичек.

– Подожжешь эту халупу для меня, ладно?

Я завороженно смотрю на спички, а затем на склад, прежде чем встретиться взглядом с Лиамом.

– Но там же еще остались ящики.

– Что поделать, такова цена ведения бизнеса с крысами, – отвечает он, пожимая плечами.

Твою мать.

Если склад сгорит дотла, мы лишимся всех улик. Но если я этого не сделаю... Я снова смотрю в глаза Лиама.

– Что случилось, хитрец? – ухмыляется он, оценивающе меня разглядывая. – Ссыкотно?

Достав спичку, я подбегаю к зданию, чиркаю ею о коробок и бросаю на растущую вдоль его стен траву.

Она тут же загорается.

Развернувшись, я бегу обратно, внедорожник уже выезжает со стоянки, разбрызгивая гравий из-под шин. Лиам садится в свою машину и заводит двигатель. Мои легкие горят, когда я подбегаю к пассажирскому сиденью и прыгаю внутрь, как раз в тот момент, когда он трогается с места.

Пламя и дым поднимаются из-за наших спин, и мы успеваем сдернуть раньше, чем на сцене появляются мои ребята.

Но я уже знаю, что они найдут.

Ничего.

Два часа спустя мы все сидим в подвале «Желтого кирпича», тишина давит на нас тяжким грузом. Все на взводе, включая меня, но я ничего не могу поделать, позволив своим мыслям блуждать в прошлом. Фаррелл сидит во главе того самого стола, за которым два дня назад я трахал его дочь. С тех пор мы с ней не виделись.

– Я хочу знать, – произносит Фаррелл низким угрожающим тоном. – Кто, черт возьми, настучал копам? Кто оказался настолько глуп, чтобы не понимать, что у меня повсюду есть глаза и уши?

Никто из присутствующих не произносит ни слова.

Фаррелл вскакивает со своего места, ударяя кулаком по столу.

– Никто не хочет ничего сказать?

Лиам пристально смотрит на меня с другого конца комнаты, отчего моя грудь сжимается от тревоги, а сердце бьется в два раза быстрее.

Вдруг дверь в подвал распахивается, раздается стук каблучков по лестнице, но даже если бы я не слышал ее шагов, все равно понял бы, что это Эвелина. Как бы глупо это ни звучало, но, клянусь богом, я ее чувствую.

Она проходит прямо к своему отцу, даже не удостоив меня взглядом.

– Что случилось? – спрашивает она. Голос у нее резкий.

– Гребанаякрыса, вот что случилось, – злобно выплевывает Фаррелл.

Ее брови приподнимаются, и она оглядывает комнату, на мгновение ее взгляд задерживается на мне, и, черт возьми, у меня внутри все переворачивается.

Внезапно я ощущаю, как к моему лбу прижимается холодный металл, отчего меня мгновенно охватывает жар, а мышцы напрягаются.

Я поднимаю взгляд и вижу Лиама, чей пистолет упирается мне в кожу.

– Убери свою гребаную пушку от моего лица.

– Ни за что, салага, – усмехается он. – Пока ты не докажешь, что это не ты.

Откинувшись на спинку стула, я ухмыляюсь, хотя к горлу у меня подступает желчь.

– Яне обязан тебе ничего доказывать.

Фаррелл подается вперед, его острый взгляд останавливается на мне, и я уже знаю по нашему предыдущему разговору на складе, что ожидать от него помощи бесполезно.

Эвелина скрещивает руки на груди, лениво наблюдая за происходящим, как будто ее совершенно не волнует, что мне вот-вот всадят пулю в лоб. Скорее всего, она даже мечтает сделать это сама.

– Ты думаешь, мы поверим, что твое появление и утечка информации – это всего лишь совпадение? – рычит Лиам, еще сильнее тыча мне пистолетом в лоб.

Я вынужденно наклоняю голову, морщась от боли.

– Ты слишком агрессивный для человека, кому нечего скрывать, Лиам. Откуда нам знать, что это не ты?

Я встречаюсь взглядом с Зиком, стоящим в другом конце комнаты. Он прислонился к стене и молча наблюдает за происходящим, скрестив руки на груди и сжав челюсти.

Он нервничает.

– Это не он, – резко и решительно произносит Эвелина.

– Конечно, это не я, – кивает Лиам.

– Я говорю не о тебе, придурок. – Эвелина прищуривается и машет рукой, указывая на меня, – Это не он.

Ноздри Лиама раздуваются от ярости.

– Откуда ты знаешь, Баг? – спрашивает Фаррелл.

Она подходит ко мне, не сводя с меня пристального взгляда, и даже в такой дурацкой ситуации у меня внутри все переворачивается, когда она ловит мой взгляд. Встав рядом с Лиамом, который продолжает прижимать к моей голове пистолет, она насмешливо наклоняет голову.

Я улыбаюсь ей.

Она в ответ хмурится.

– Я уже проверила его. Он тот, за кого себя выдает. Кроме того, я уже несколько недель за ним слежу.

Я вздрагиваю от удивления.Какого хрена?

Не может быть, чтобы она за мной следила. Если это правда, Эвелина должна быть в курсе, что я заезжал в тот мотель, а если она это знает, какой смысл ей утверждать, что я не крыса?

– Лиам, – продолжает она. – Я знаю, что той ночью он задел твое самолюбие, когда вы занимались выяснением, чей член больше, но ты не можешь убивать кого-то из наших парней только потому, что он тебе не нравится.

Он крепче сжимает пистолет, клацая предохранителем.

– Это крыса, Эви. Говорю тебе.

Я замечаю, как ее рука скользит по бедру раньше всех остальных, и через несколько секунд она прижимает свой «Дезерт Игл» к его подбородку.

– Это не так, – спокойно говорит она.

Он опускает на нее взгляд.

– Правда, Эви? Ты знаешь меня столько времени и заступаешься за этого парня?

Она ухмыляется, снимая свой «Игл» с предохранителя.

– Лиам, – вмешивается Фаррелл. – Собери всех ублюдков, которые знали, что должно было произойти сегодня вечером, и приведи их ко мне. – Затем он переводит взгляд на Эвелину. – У тебя же есть та забавная вещица, которую смастерил твой таинственный приятель, да? Которая сканирует на наличие проводов? Принеси ее.

У меня внутри все переворачивается, каждая мышца моего тела трепещет от тревоги.Прибор, который сканирует на наличие проводов? Какого хрена?

Лиам играет желваками, продолжая целиться мне в голову, его рука дрожит. Я смотрю ему в прямо глаза, хотя на самом деле мне хочется не сводить взгляда с Эвелины. Черт возьми, до чего же сексуально она выглядит, защищая мою честь перед лицом человека, которого знает много лет.

Меня охватывает смятение от осознания того, что я этого не заслуживаю.

Наконец, он опускает оружие, и Эвелина отступает назад, поворачиваясь к своему отцу. В ее глазах появляется маниакальный блеск, и моя Эвелина – та, которая мне так нравится, – мгновенно исчезает.

И в этот момент я вспоминаю, что она не на моей стороне.

Глава 17

Эвелина

– Эвелина.

Голос Брейдена раздается из-за спины, царапая мне кожу, и я ускоряю шаг, чтобы от него оторваться. Я уже почти добралась до своей машины, и если успею сделать еще пару шагов, то тут же, не мешкая, поеду домой.

Сейчас уже середина ночи, поэтому здесь никого нет, кроме парней в подвале, но я не хочу слоняться без дела, пока им не понадоблюсь. После нескольких дней, которые мне пришлось провести в компании других людей, мои способности к общению на пределе, и я отчаянно нуждаюсь в уединении.

– Эвелина, постой, – вновь произносит Брейден.

Ну конечно, он следит за мной. Собственно, а когда он этого не делал? И о чем, черт возьми, я думала, вступаясь за него? Вдобавок ко всему, я солгала. Я, не задумываясь, сказала, что следила за ним, что было ложью. Но у меня не было иного выхода, иначе это вызвало бы еще больше вопросов о том, откуда мне это известно, а я никогда не сдам Коди в их грязные, жадные руки.

Не могу сказать, что у меня высокие моральные принципы, но я готова признать ошибку, если человек этого заслуживает. Просто о большинстве людей этого сказать нельзя.

Мои пальцы дотягиваются до дверцы машины, и я уже готова вздохнуть с облегчением, когда он хватает меня за локоть, разворачивая к себе.

Отлично, блин.

– Что? – огрызаюсь я, толкая его в грудь.

Он отпускает мою руку, однако продолжает оставаться на месте, не позволяя мне от него сбежать.

– Просто хотел сказать спасибо.

Я отвожу глаза в сторону, избегая его пристального взгляда. Я не уверена, то ли сегодня меня штормит сильнее, чем обычно, то ли это последствия близкого знакомства с его членом, но в любом случае, когда я смотрю ему в глаза, во мне просыпаются эмоции, которые я бы предпочла скрыть.

– Спасибо не принимается. Теперь я могу идти?

Он придвигается ближе, прижимая меня своими бедрами к двери машины. Мой живот напрягается, между ног приятно теплеет.

– Ты действительно меня проверяла? – спрашивает он.

Когда он так близко, невозможно не почувствовать исходящий от него запах корицы и сосны, и с каждым вдохом возбуждение все глубже вонзает в меня свои грязные когти. Это плохо, поскольку не приносит ничего, кроме раздражения от того, что я вообще испытываю подобные эмоции.

– А ты как думаешь?

Он нервно облизывает нижнюю губу. Я слежу за ним, и моя киска пульсирует, отзываясь на это простое движение, вспоминая, что он заставлял меня ощущать, когда лизал мой клитор.

– И ты следишь за мной? – уточняет он, приподняв бровь, как будто отказывается в это верить.

– Разве можно меня за это осуждать? – я снова упираюсь руками ему в грудь.

Он протягивает руку и хватает меня за запястья, сжимая их в своей ладони, и тянет вверх, пока они не оказываются у меня над головой. Затем он наклоняется, проведя носом по моей шее, отчего по спине у меня пробегают мурашки.

Я закрываю глаза.

– И кто теперь сталкер? – шепчет он.

– Я ненавижу тебя, – выдавливаю я из себя.

– Это обоюдно, милая. Но, очевидно, мой член считает иначе, потому что не важно, какая ты за стерва, и сколько раз я говорил себе держаться от тебя подальше, результат всегда один и тот же.

Он прижимается ко мне, и я прикусываю губу, чтобы не застонать от ощущения его толстого члена у своего живота.

– Кто-нибудь может нас увидеть, – я выворачиваю запястья, пытаясь вырваться. От трения моя кожа горит, и его хватка усиливается.

– И что? – он ласкает мою шею, пробегая языком по моему горлу. Мой клитор пульсирует, отчаянно желая, чтобы он проделал это с моей киской, вместо того чтобы вот так мучить меня. – Спорим, ты позволишь мне задрать твою юбчонку и стащить с тебя трусики прямо здесь, правда?

У меня дрожат ноги.

– Нет.

Он лижет мое ухо.

– Я мог бы перегнуть тебя через капот этой машины и оттрахать прямо у всех на глазах.

Он прикусывает меня за горло, и я запрокидываю голову, ударившись об стекло.

– Ты была бы готова принять меня, не так ли, красотка? Твоя сладкая киска поглотила бы меня и выдоила досуха, не обращая внимания на зевак, – одной рукой он обхватывает мое горло, слегка сжимая, пока другая держит мои запястья. – Ты бы продолжала меня ненавидеть? – продолжает он. – Даже если бы я залил твою маленькую щелку своей спермой, и ты улетела бы на седьмое небо от удовольствия?

У меня перехватывает дыхание, внутри все дрожит от его слов. От тех образов, которые рождаются в моей голове. Как было бы здорово, если бы он толкался во мне, заставляя меня сжиматься вокруг его члена, и стонал мне в ухо, не заботясь о том, что мы находимся посреди многолюдной парковки.

Однако, независимо от того, что какие ощущения Брейден мне дарит на физическом уровне, это не значит, что мне нравится, когда он рядом. Кроме того, я не считаю, что это хорошая идея – побаловать себя тем, что он предлагает.

Я слегка поворачиваю голову и шепчу:

– Я бы все равно ненавидела тебя, даже если бы ты был последним человеком на Земле. И я бы не стала с тобой снова трахаться, даже если бы ты приставил нож к моему горлу. Я бы выбрала смерть.

Он замирает, прекратив двигаться.

– А теперь отвали от меня, – выдавливаю я.

Я вновь вырываюсь из его объятий, и на этот раз он отпускает меня, в его глазах не отражается никаких эмоций.

– Ладно, ты победила, – произносит он, качая головой. – Это того не стоит.Ты этого не стоишь.

У меня щемит в груди от тоски, но позволяю ему уйти, потому что не хочу его видеть.

Дороги выстилают кирпичами, Но мы лежим здесь без движения. Тоскливо чахнем днями и ночами, И в будущем не чаем избавления. Тебе судьбой начертано летать, Мне – прозябать внизу, в цветах. Но знаю я, мы встретимся опятьКогда-нибудь в чужих краях.

Из коридора доносится смех, и я торопливо захлопываю блокнот, лежащий на кухонном столе, как раз в тот момент, когда внутрь, вальсируя, входит сияющая Дороти.

За ней по пятам следует Брейден.

Она не замечает меня, щебеча о какой-то ерунде, но глаза Брейдена тут же находят мои, словно мы – два магнита, которых неудержимо тянет друг к другу.

Воздух становится гуще, и я хватаюсь за край кухонной стойки.

Дороти замолкает на полуслове, проследив за его взглядом.

– О, Эви, – произносит она, слегка улыбаясь.

– Где ты была? – спрашиваю я, наклонив голову набок.

Дороти никогда не принимала особого участия в наших темных делишках, поскольку отец трепетно следил за тем, чтобы ее жизни ничего не угрожало, но обычно она проводит с нами больше времени, чем в последнее время.

– Я была занята, – коротко отвечает она. – Знаешь, у некоторых людей есть куча других дел, кроме как сидеть целыми днями и мечтать, царапая что-то в блокноте. А что такое? Неужели ты обо мне беспокоишься?

– Просто любопытно, – хмыкаю я, пожимая плечами.

Однако мне не все равно, потому что в последнее время наш отец все чаще отправляет ее по каким-то мутным поручениям, о которых я ничего не знаю. Я мысленно делаю заметку приглядывать за ней повнимательнее.

Брейден усмехается, и я прищуриваюсь, сверля его взглядом.

– Что такого смешного я сказала, сталкер?

Он закрывает рот ладонью, сдерживая усмешку.

– Просто меня позабавила мысль о том, что ты можешь о ком-то беспокоиться.

Я наклоняю голову, ощущая, как раздражение поднимается к горлу, оседая на языке.

– Я бы больше беспокоилась о твоей склонности перескакивать с одной игрушки на другую и гораздо меньше о том, что меня заботит.

Не успевают эти слова слететь с моих губ, как я осознаю, что совершила ошибку, но уже слишком поздно. Я позволила своим эмоциям выплеснуться наружу.

Дура.

Его взгляд мрачнеет.

– Ничего себе. С тех пор, как я была здесь в последний раз, вы неплохо между собой поладили, – вмешивается Дороти, и я слышу в ее голосе нотки ревности.

– Не волнуйся, – улыбаюсь я. – Он может и дальше быть твоей болонкой, Дороти. Я не собираюсь браться за обучение новых щенков.

Он ухмыляется, опираясь локтями о стойку.

Дороти приподнимает свою идеально ухоженную бровь.

– Тебе нужно обучение, Брейден?

– Зависит от обстоятельств, – парирует он. – Если я сделаю лужу у тебя в доме, ты ткнешь меня в нее носом?

Ее щеки так сильно алеют, что я удивляюсь, как она не падает в обморок, и закатываю глаза, раздосадованная тем, как сжимается от волнения моя грудь.

– Ты отвратителен.

– Да, милая, очевидно, что ты меня ненавидишь, – посмеиваясь, произносит он. – Мы друг друга понимаем.

Я беру свой блокнот, прижимая его к груди, и он обращает на него внимание.

– Что это? – спрашивает он.

– Эви пишетлюбовные заклинания. Разве это не мило? – хихикает Дороти, прикрывая рот рукой.

– Неужели? – удивляется он. – Ищешь любовь, красотка?

Мое сердце замирает от этого ласкового обращения – так он называет меня, когда мы остаемся наедине, – улыбка Дороти тут же меркнет, и атмосфера в комнате становится более зловещей.

Впрочем, я не обращаю на это внимания.

– Возможно, я ищу, кого бы мне проклянуть. Хочешь стать добровольцем?

Он засовывает большие пальцы в карманы своей кожаной куртки и покачивается на каблуках.

– Может быть.

– Уф, – громко стонет Дороти. – Какая скука! Мне скучно, – она поворачивается к Брейдену, который не сводит с меня горящего взгляда, словно пытается выжечь клеймо на моей душе. – Не хочешь посмотреть фильм?

Он, наконец, перестает на меня пялиться и смотрит на нее, переминаясь с ноги на ногу и поглаживая затылок.

– Я, э-э... на самом деле, не могу. Меня сюда вызвала злая ведьма, – говорит он, тыча в меня большим пальцем.

В любой другой ситуации я бы возмутилась, но зависть на лице Дороти, заставляет меня прикусить язык. Кроме того, это правда. Мне нужно, чтобы он проехался со мной в одно местечко. Нам надо кое-кого проведать.

– Жаль, что тебе так не повезло, – говорит она, морща нос. – Ладно, все равно папа хочет, чтобы я для него кое-что сделала. Ну, ты знаешь... разные деловые вопросы.

Меня охватывает раздражение от того, что папа снова заставляет ее чем-то заниматься, а я не знаю, чем именно. Хотя, возможно, она просто лжет, чтобы вывести меня из себя. С Дороти никогда нельзя быть ни в чем полностью уверенным.

– Вот что я тебе скажу, – внезапно произносит Брейден. – Как только я закончу с делами, то заеду за тобой, и мы сможем где-нибудь перекусить вечером. Ты расскажешь мне о том, как провела день, и о своих важных делах.

Ее лицо озаряется от радости, и гнев захлестывает меня, словно поток, бьющий из прорванной плотины.

Я закрываю глаза, ощущая, как у меня трясутся руки от ярости, и начинаю считать в обратном порядке.

Десять, девять, восемь...

Глава 18

Николас

На кончике моего языка вертится тысяча разных вопросов, но я смотрю на Эвелину и не понимаю, как мне к ней с ними подступиться. Я вижу, что она расстроена, и мне хотелось бы думать, что это из-за моего флирта с ее сестрой, но, скорее всего, она просто несчастная девушка, которая ненавидит мое общество.

Она четко дала понять, как ко мне относится, и как бы ни было забавно выводить ее из себя, лучше держаться от нее на расстоянии. Как ради собственного душевного равновесия, так и ради работы. Я могу сколько угодно притворяться, что использую ее, чтобы добыть информацию, но на самом деле в ней есть что-то, сводящее меня с ума.

С ее сестрой, наоборот, проще простого, она охотно готова делиться любыми секретами.

Но это не меняет того факта, что в обозримом будущем мне предстоит оставаться тенью Эвелины.

Я снова бросаю на нее любопытный взгляд, когда мы останавливаемся на красный свет.

– Что ты, на самом деле, записываешь в своем блокноте? – спрашиваю я, отчасти из любопытства, а отчасти, чтобы понять, нет ли там чего-то важного.

Она вздыхает, проводя рукой по своим волосам.

– Стихи.

На мгновение я теряю дар речи от удивления.

– Кто твой любимый поэт?

– Я люблю классиков.

– Хм, – понимающе киваю я. – «Она дружна с Красою преходящей, с весельем, чьи уста всегда твердят свое “прощай”, и с радостью скорбящей, чей нектар должен обратиться в яд»^[14].

Она моргает, приоткрыв рот от удивления.

– Что?

Я ухмыляюсь, сворачивая налево, на боковую улицу, которая ведет в Кинленд-Хайтс, один из самых неблагополучных районов города.

– Ты что, не знаешь этих стихов?

– Нет, я... – она качает головой. – Знаю. Китс – мой любимый поэт, я просто... откуда ты его знаешь?

– Я много чего знаю, милая, – подмигнув, отвечаю я.

– Ну,красивыми словами меня не впечатлить, – произносит она, недовольно поджав губы. – Как и твоей жалкой попыткой убежать от ответа.

У меня колет сердце, и я крепче сжимаю руль.

– Моя мама любила поэзию.

Когда я произношу эти слова, в моей груди разверзается пустота. Непонятно, зачем я вообще это сказал. Я не говорю о своей маме. Никогда. Особенно с человеком, который является живым воплощением того, почему у меня ее больше нет.

– О, – шепчет она. – Она мертва, да?

– Черт его знает, – выдавливаю я из себя.

Она наклоняет голову, задумчиво сжимая губы. В конце концов она произносит:

– Ты злишься на нее.

У меня внутри все напрягается.

– Нет, я... я не знаю. Честно говоря, я больше ничего не чувствую. Это было очень давно.

– Моя мама тоже бросила нас давным-давно, – говорит она, пожимая плечами, – но я по-прежнему готова первой плюнуть на ее могилу.

Моя щека нервно дергается.

– У моей мамы были проблемы. Она редко бывала рядом, а когда появлялась, самочувствие у нее было не ахти.

Эвелина прислоняется головой к оконному стеклу, и я не знаю, что это значит – слушает она меня, либо ей все равно. В любом случае, теперь, когда я разговорился, мне не хочется останавливаться. Воспоминания текут перед моим мысленным взором, словно кадры кинохроники; такие яркие и отчетливые, что кажется, будто все это происходит прямо у меня на глазах.

– У нее была целая коллекция старых книг. Такие маленькие, в красных обложках с помятыми краями. Я даже не знаю, где, черт возьми, она их взяла, но когда я был маленьким, она заходила посреди ночи ко мне комнату и читала, чтобы помочь мне уснуть.

Я паркую машину на боковой улочке, застроенной маленькими ветхими домиками в окружении дырявых сетчатых заборов.

– Когда я стал старше, и она стала реже меня навещать, я... не знаю... Наверное, это помогло мне почувствовать себя к ней ближе или что-то вроде того. Это так глупо.

Она протягивает руку через консоль и касается моих пальцев, металл ее колец холодит мою ладонь.

– Этоне глупо.

У меня учащается сердцебиение, когда я смотрю на ее маленькую руку, идеально умещающуюся в моей ладони.

– Стихи дарили тебе утешение, – заключает она.

Она дарит мне утешение. Я сглатываю комок в горле.

– Слова были моим утешением в жизни, полной хаоса.

На ее лице появляется восхитительная улыбка, от вида которой у меня перехватывает дыхание.

– В моей тоже.

Повинуясь безотчетному порыву, моя рука взлетает вверх, я беру ее за подбородок и провожу большим пальцем по ее пухлым губам. Мне кажется, что моего прикосновения летят искры.

– Боже, девочка. Такая улыбка, как у тебя, может запросто разрушить чью-то жизнь.

Ее улыбка меркнет, и мое сердце бьется о грудную клетку с такой силой, что, клянусь, можно подумать, будто оно пытается вырваться на свободу и упасть к ее ногам.

Я стискиваю зубы, раздраженный этим неприятным ощущением.

– В любом случае, – начинаю я, отдергивая руку, – мне не очень нравится об этом говорить.

Мои слова звучат резко, но это возымело желаемый эффект, поскольку она вновь становится похожа на сварливую девчонку со вспыльчивым характером.

– Хорошо, потому что я не твой гребаный психотерапевт.

– Слава богу, – смеюсь я.

Она складывает на груди руки.

– Знаешь, ты действительно та еще засранка, – рявкаю я, чувствуя, как гнев разливается по моему телу, словно лава.

Она взъерошивает волосы, а затем хлопает себя по бедрам, восклицая:

– Да я вообще паинька! Черт возьми, и после этого люди утверждают, что я страдаю от перепадов настроения?

– О, ну, по крайней мере, ты в курсе своей психопатии.

Атмосфера в машине немного разряжается.

– Хорошо, – произносит она, коварно улыбаясь.

– Что значит «хорошо»? – хмурюсь я.

Она ничего не отвечает, разглаживая ладонями свою пышную юбку, которую постоянно носит, а затем выскакивает из машины и направляется к маленькому домику в конце улицы.

Я тяжело выдыхаю, закрыв глаза, и бью кулаком по рулю.

– Сука!

Выскочив из машины, я бегу за ней, не желая, чтобы она влипла в ситуацию, из которой, возможно, не сможет выбраться. Впрочем, мое беспокойство, как и всегда, оказывается излишним, поскольку она успевает зайти в дом, и когда я наконец ее догоняю, то вижу, что она стоит посреди комнаты, приставив пистолет к голове стоящего на коленях парня.

И, возможно, если бы она не сводила меня с ума, я бы понял, что совершил ошибку.

Потому что, хотя я и не уверен, жива ли еще моя мама, мать Брейдена Уолша совершенно точно умерла от рака.

Глава 19

Эвелина

Киллиан – один из наших барыг. Он занимает не настолько высокое положение в нашей иерархии, чтобы иметь доступ к моему отцу или быть в курсе наших дел, но онмладший кузен Лиама, и, поскольку тот в последнее время ведет себя крайне нервно, я решила, что сейчас самое подходящее время его навестить. Познакомиться и заодно убедиться, что не происходит ничего такого, о чем нам нужно знать.

Я вхожу в дверь без стука – этот идиот держит ее незапертой, – и направляюсь прямо к Киллиану, который вскакивает с обшарпанного дивана, подтягивая спадающие мешковатые джинсы.

Гнев огнем пульсирует в моих венах после ссоры с Брейденом, и я использую его как топливо, зная, что в обычной ситуации не демонстрировала бы такую силу и уверенность, но сейчас мне на это плевать.

– Привет, Киллиан. Хорошее у тебя гнездышко, – подняв ногу, я бью его коленом, и он падает на пол. Я прижимаю пистолет к его голове.

– Какого хрена?! – кричит он.

– Заткнись, – цежу я сквозь зубы, еще сильнее вдавливая ствол ему в висок.

Краем глаза я вижу, как Брейден врывается в дверь позади меня, и моя улыбка становится шире, когда он пораженно взирает эту сцену.

Сам по себе дом Киллиана не представляет собой ничего особенного. Старый диван, накрытый коричневым покрывалом, и разномастные столики со светильниками без абажуров. Слева находится крошечная кухня, а прямо перед ней стоит маленький круглый столик для завтрака, за которым сидит женщина и, разинув рот, наблюдает за происходящим. Я продолжаю осматривать комнату и замечаю пачки товара – моего товара! – вскрытые и перепакованные заново.

От удивления я наклоняю голову.

– Брейден, будь умницей, скажи-ка мне, что ты видишь на этом столе.

Брейден следит за моим взглядом и подходит ближе. Когда он видит все вблизи, его челюсти мрачно сжимаются. Затем он протягивает руку, берет сотовый телефон, лежащий рядом с женщиной, и засовывает его себе в карман.

– На всякий случай, вдруг у тебя возникнут какие-нибудь нездоровые идеи, – подмигивает он ей.

– Скажи мне, что это не то, о чем я думаю, – говорю я.

Брейден с сомнением щелкает языком.

– К сожалению, я не могу тебе этого сказать, милая.

Я печально качаю головой и оглядываюсь на Киллиана. Его лицо побледнело, светлые волосы прилипли ко лбу.

– Кто-то был непослушным мальчиком?

– Пошла ты! Кто ты вообще такая, черт возьми? – возмущается он.

– О, просто местнаяпсихопатка, – ухмыляюсь я. – Не так ли, Брейден?

Брейден стонет, запрокидывая лицо к небу.

– Господи, ты все никак не забудешь? Мы можем сосредоточиться на деле, пожалуйста?

– Я полностью сосредоточена, – отвечаю я, пожимая плечами

Киллиан вскидывает руки, пытаясь схватить меня за запястье, но я быстро отбрасываю их назад, а затем бью его по голове. Он с грохотом падает на деревянный пол, и я упираюсь каблуком ему в бок. Я чувствую, как подаются его ребра, и наклоняюсь вперед, перенося вес своего тела на эту ногу. Он хнычет от боли.

– Видишь? – улыбаюсь я Брейдену.

У женщины, сидящей за столом, в глазах блестят слезы, она испуганно прикрывает рот руками.

Брейден качает головой.

– Нелепица какая-то.

Я перевожу взгляд на Киллиана.

– Если я позволю тебе встать, ты обещаешь быть хорошим мальчиком?

Он стонет и кивает, прикрывая ладонью рану на виске.

Я отпускаю его и присаживаюсь на корточки, свесив руку с пистолетом между ног.

– Знаешь, я только что поняла, что так и не ответила на твой вопрос. Меня зовут Эвелина, и я умираю от любопытства узнать, что ты, черт возьми, делаешь с моим товаром.

– Ни хрена я не делаю, – ворчит он. – Лишь то, что вы, ребята, мне приказали.

– Неужели? – встав, я отхожу от него к столу, задев Брейдена, и заглядываю через плечо женщины.

– Пожалуйста, – шепчет она. – Я не...

– Тс-с. – Я кладу руку ей на плечо. – Все в порядке.

Упаковки с товаром разрезаются, он перемешивается, после чего его снова расфасовывают и наносят на него наш логотип. Я скосила глаза, рассматривая наклейку на новом пакете. В точности как моя: силуэт обезьяны с крыльями летучей мыши. Меня бьет дрожь от такой наглости. Мои глаза продолжают скользить по столу, подмечая пищевую соду и крысиный яд.

У меня темнеет в глазах от ярости. Развернувшись, я подхожу к Киллиану, который уже стоит, прикладывая бумажное полотенце к кровоточащей ране на голове.

– Ты добавляешь в мои лекарства крысиный яд, Киллиан?

Он усмехается, глядя на меня сверху вниз.

– Если ты не знаешь, чем я занимаюсь, сдается мне, ты не такая уж важная особа, какой себя считаешь.

У меня в груди все сжимается, и я действую прежде, чем успеваю мысленно сказать себе «стоп», прицелившись ему в колено и нажав на курок. Из-за глушителя звук выстрела едва слышно, но женщина начинает кричать, а Киллиан тут же падает, схватившись руками за ногу.

– Черт возьми, ты сумасшедшая сука! – вопит он.

Не успеваю я среагировать, как Брейден оказывается рядом и бьет Киллиана кулаком в лицо, а затем поднимает его за ворот рубашки.

– Следи за своим языком.

Я улыбаюсь ему, ощущая, как тепло разливается по моему телу, слегка притушив гнев. Так мило, что он защищает мою честь, хотя сам еще недавно называл меня психопаткой.

– Я всего лишь делаю то, что мне, блин,говорят! – кричит Киллиан.

– Кто? – спрашиваю я, наклонив голову.

Он смотрит на меня, по его лицу текут слезы, а сквозь пальцы сочится кровь.

– Да пошла ты, с какого хрена мне тебе это говорить? Чтобы потом меня за это прикончили?

– Я прикончу тебя сейчас, если ты этого не сделаешь, – отвечаю я.

В комнате повисает тишина.

Разминая шею, я ухмыляюсь и иду на кухню, где начинаю рыться в ящиках, пока не нахожу большой кухонный нож.Что ж, вполне подойдет.

Я молча подхожу к женщине, которая дрожит на стуле за столом, и мягко улыбаюсь.

– Прости.

Затем я поднимаю пистолет и стреляю ей прямо в голову. Она падает на стол и лежит без движения. На столешнице под ней собирается красная лужица, растекаясь по уже и так испорченному продукту.

Брейден, раскрыв рот, наблюдает за происходящим, его глаза словно омертвели.

Я подхожу к нему и протягиваю свой пистолет.

– На, щенок, подержишь его, хорошо?

Глаза Брейдена сужаются при упоминании ненавистного прозвища, однако он повинуется. Его взгляд перебегает с ножа на мертвую девушку, а затем обратно, пока он, наконец, не поднимает пистолет, целясь в затылок Киллиана.

Я подхожу ближе и провожу лезвием по лицу Киллиана.

– Я не уверена, что ты правильно понял мои слова, поэтому позволь внести ясность. Это не переговоры, и, что бы ты ни думал, я твой судья, присяжные и палач в одном лице. А это означает, что ты должен мне отвечать, – лезвие скользит ниже, я провожу им по горлу Киллиана, ощущая тошнотворное чувство удовлетворения, когда оно сначала встречает сопротивление, а затем вонзается в его кожу, и на металл начинает капать кровь.

Он скулит, и от этого звука у меня по спине пробегают мурашки.

– С чего ты взял, что можешь подделывать мой товар?

– Он сказал мне, – заикается он.

– Кто? Это Бенни велел тебе это сделать? Твой двоюродный брат? – мурлычу я, – скажи мне, и все закончится.

Он сжимает губы.

Вздохнув, я качаю головой и убираю лезвие от его горла.

– Хорошо, – говорю я, подхожу к столу и беру один из перефасованных пакетов, а затем возвращаюсь обратно.

Мои каблуки стучат по деревянному полу, когда я подхожу к нему и киваю Брейдену.

– Запрокинь ему голову, щенок.

Брейден играет желваками и свирепо смотрит на меня. Мое сердце начинает бешено колотиться, когда я решаю, что он не собирается мне повиноваться, возможно, не в силах смириться с произошедшим. Но затем он медленно кивает, наклоняется и тянет Киллиана за спутанные светлые волосы назад, открывая мне его порезанное горло.

– Ты не очень-то сопротивляешься, Киллиан, – говорю я, склоняясь над ним с пакетом в руке. Я разрезаю его кончиком ножа. – Меня этопочти разочаровывает.

Киллиан сжимает челюсти, но мои пальцы грубо впиваются ему в рот и разжимают его, раздирая ногтями плоть. Я пихаю пакет ему в рот, порошок сыпется в горло Киллиана, он давится и сплевывает. Я старательно отворачиваю лицо, чтобы ни одна капля слюны случайно не залетела мне в ноздри.

Крепко схватив его за подбородок, я роняю пакет и подношу нож плашмя к его рту, не позволяя ему выплюнуть остатки.

– Глотай.

Слезы текут по его лицу, и он вырывается из хватки Брейдена. Тот зажмуривается, но продолжает удерживать его на месте.

Наконец, кадык Киллиана дергается, когда он проглатывает оставшийся порошок.

– Как думаешь, этого достаточно, малыш? – мурлычу я, скользя лезвием вниз, пока оно не упирается ему в яремную вену. – Я собираюсь спросить тебя еще раз, – шепчу я. – Кто?

– Лиам. Он хочет... хотел подкопить немного наличных. Чтобы мы могли сбежать отсюда, прочь от этого дерьма. От всех вас, гребаных засранцев Уэстерли.

Моя рука, лежащая на его спине, непроизвольно вздрагивает, и он дергается вперед, застав меня врасплох. Мой нож вонзается ему в горло, кровь хлещет фонтаном, теплая жидкость орошает мою кожу. Глаза Киллиана закатываются, а затем он обмякает, и душа покидает его бренное тело.

Какое-то неимоверно долгое мгновение я в шоке смотрю на это, тишина вокруг нас становится густой и тягостной. Затем я отступаю назад и вздыхаю, глядя на весь этот беспорядок и на свои руки, заляпанные красным.

– Что ж, это прискорбно.

Брейден отпускает тело Киллиана и встает, уставившись на меня пустыми глазами, словно видит меня впервые.

Внутри меня все сжимается, но я прогоняю это странное для меня чувство. Это нормально, когда людям не нравится то, что они видят. Теперь Брейден понимает, что я не та девушка, которую он себе представлял, – и это к лучшему.

– Позвони Зику, – приказываю я. – Скажи ему, что нам нужно встретиться в химчистке.

Брейден нервно сглатывает, его кадык дергается.

Я щелкаю пальцами перед его лицом.

– Эй! Есть кто живой? Давай, звони. Он поймет, что это значит.

Затем я разворачиваюсь и выхожу за дверь. Подойдя к машине, я проскальзываю внутрь и трясущимися руками достаю из бардачка детские салфетки, чтобы попытаться вытереть кровь.

Глава 20

Николас

По дороге обратно домой я молчу.

Эвелина тоже не произносит ни слова, ее покрытые кровавыми пятнами руки, лежащие на коленях, слегка дрожат. Я не могу понять, то ли это от избытка адреналина, то ли потому, что она не такая хладнокровная, какой пытается казаться. В любом случае, я ненавижу себя за то, что беспокоюсь о ней.

Мои мысли мечутся, словно рой взбесившихся ос. Сожаление о том, что я ее не остановил. Тревога, потому что я уже наполовину убедил себя, что все в порядке. Что яправильно поступил, не став ничего предпринимать.

Если бы я вмешался и спас этих двоих, то раскрыл бы себя. К тому же, если быть до конца честным, спасение двух преступников не входит в список моих приоритетов. Какая-то мстительная часть меня верит, что они получили по заслугам.

Хуже всего то, что я, несмотря на произошедшее, не злюсь на Эвелину. Все, чего я действительно хочу, это убедиться, что с ней все в порядке. Чушь собачья, потому что именноона все это устроила!

Я не хочу признаваться самому себе, что это обо мне говорит, поскольку, хотя в моей работе важно не показывать эмоций, я все еще федеральный агент. Предполагается, что мнене все равно. Но когда речь заходит о дегенератах, которые добавляют в товар яд, что вызывает у потребителей смерть, мне становится трудно оставаться беспристрастным.

Эвелина выскакивает из машины, как только мы въезжаем на круговой разворот, мигом поднимается по ступенькам и влетает внутрь. Я остаюсь сидеть, крепко сжимая пальцами руль, пытаясь мысленно уговорить себя сделать то, что я должен и хочу сделать.

Что я действительнодолжен сделать, так это пойти к Сету и все рассказать. Кэп должен узнать о произошедшем, чтобы мы могли собрать больше улик для этого дела. В Кинленд-Хайтс осталось лежать два трупа, и у Эвелины руки в крови. Кроме того, там есть куча товара, которая может приблизить нас к разгадке того, кого, черт возьми, мы на самом деле пытаемся поймать.

Вместо этого я неподвижно сижу в своей машине, слушая рокот вибрирующего двигателя, и тепло, вырывающееся из вентиляционных отверстий, греет мою кожу. Я понятия не имею, почему торчу здесь и чего жду... кто знает? В любом случае, минуты продолжают бежать, а я все медлю. Наконец, спустя, как мне кажется, несколько часов, я решаю уехать.

Я должен сделать то, что должен.

Ничего другого мне не остается.

Я выкатываюсь с парковки, но прежде чем успеваю нажать на газ, мое внимание привлекает какая-то тень, крадущаяся вдоль особняка. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, что это.

Оказывается, что это невысокий человек с растрепанным пучком волос, в черной толстовке, скрадывающей очертания фигуры.

Эвелина.

Я заглушаю двигатель, распахиваю дверцу, даже не успев ничего обдумать, и быстро бегу трусцой, чтобы не потерять ее из виду, когда она скрывается в лесу, растущем позади дома.

Внезапно-холодный воздух обжигает мое лицо, когда я спешу за ней следом, полная луна заставляет лес полниться жутковатыми отблесками. Я дрожу в своей кожаной куртке, которая едва греет.

Я держусь достаточно далеко позади, чтобы она меня не заметила, гадая, куда она, черт возьми, направляется, потому что кажется, что путь ее лежит в каком-то неизвестном направлении. Возможно, сегодняшняя ночь напугала ее больше, чем она показывала. Не знаю, сколько прошло минут, пока я следовал за ней вглубь лесной чащобы, но этого было достаточно, чтобы у меня заболели ноги и пересохло во рту. Внезапно земля уходит у меня из-под ног, и я спотыкаюсь, увидев, что трава и ветки сменились выцветшими желтыми кирпичами.

Воздух шумно выходит у меня из легких, когда я смотрю себе под ноги.

Хотя кирпичи крошатся и заросли сорняками, тем не менее, вот они, и я начинаю строить догадки.Интересно, это просто совпадение, что стриптиз-клуб Уэстерли называется «Желтый кирпич», учитывая эту дорожку у них на заднем дворе?

Я шагаю по извилистой желтой дорожке, пока мы не достигаем небольшой прогалины среди деревьев. Здесь Эвелина проскальзывает в дверь маленького, обветшалого коттеджа.

Черт.

Я часами изучал карты и спутниковые снимки поместья Фарреллов, но почему-то понятия не имел о его существовании.

Рванувшись вперед, я проскальзываю в дверь вслед за ней. Я не собираюсь прятаться. Но следовало бы догадаться, что Эвелина вычислит слежку, потому что стоит мне зайти внутрь, как она бросается на меня, направляя пистолет в лицо и резко толкает назад.

– Господи, – восклицаю я от боли, ударившись головой о стену.

– Я должна была догадаться, что это ты следишь за мной, – мрачно произносит она.

– Я просто хотел убедиться, что с тобой все будет в порядке, – тепло разливается по моим венам, когда она прижимается ко мне, и я протягиваю руки, обнимая ее за талию.

Она недовольно сжимает губы, чуть ослабив свою хватку.

– Ладно, считай, что ты меня убедил.

Мой член твердеет, когда я вижу ее чистое лицо без малейших следов косметики, и мои пальцы непроизвольно ласкают ее нежную кожу. Разум кричит мне, чтобы я взял себя в руки, но у моего тела другие планы, собственно, как всегда, когда дело касается Эвелины.

Это невыносимое ощущение.

– Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты слишком часто хватаешься за оружие? – огрызаюсь я.

– Разве что перед смертью, – широко улыбается Эвелина.

Я закатываю глаза, внутренне содрогаясь от того, с какой беспечностью она это произнесла.

– Что это за место? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

Не разжимая своей хватки, она все же опускает пистолет.

– Мое убежище.

– От чего?

– От жизни, – хмыкает она, пожимая плечами.

– Ты недовольна своей жизнью? – не знаю, почему я спрашиваю, но мне вдруг отчаянно захотелось это узнать.

Наклонив голову, она облизывает нижнюю губу.

– Тебе никогда не хотелось просто... куда-нибудь сбежать?

– Не особенно.

– Ну, а у меня временами возникает такое желание, – со вздохом говорит она. – Я бы уехала отсюда навсегда, если бы могла.

Мне становится интересно.

– И куда бы ты отправилась?

– В Ирландию, – отвечает она, не колеблясь ни секунды. – Мой папа гордится нашими ирландскими корнями, но я никогда там не была, можешь в это поверить?

Я молчу, поскольку не знаю, что сказать. Вместо этого я наслаждаюсь ее невинной красотой. Но ее красота – это мираж, игра света. Она притягивает тебя и дарит утешение, но стоит заглянуть за эту внешнюю ширму, и твоим глазам открывается бездна уродства.

– Почему ты постоянно лжешь? – спрашивает она.

– Я не лгу, – возражаю я, стискивая зубы.

На самом деле, да,я лгу, но меня раздражает, что она постоянно мне об этом напоминает, хотя я был честен с ней больше, чем с кем-то еще. Я жду от нее какой-нибудь остроумной реплики, но она лишь молча за мной наблюдает. Сверлит меня взглядом, словно пытается проникнуть мне под кожу и вытащить на свет божий все мои тайны. У меня от этого начинается зуд, и я ерзаю, продолжая крепко сжимать ее за талию.

– Ты все никак не можешь мне простить, что я соврал тебе о своем имени?

– А ты как думаешь?

Ухмыляясь, я сглатываю комок в горле, а затем наклоняюсь и шепчу ей в ухо:

– Милая, ты можешь называть меня как угодно, если это входной билет в твою сладкую киску.

Она дергается в ответ, вырываясь из моих объятий.

– Фу, ты позоришь само звание мужчины!

– И это говорит девушка, которая только что убила двух человек, – со смехом произношу я.

Она открывает рот, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого разворачивается и уходит на маленькую кухню. Я иду за ней и вижу, что она понуро стоит ко мне спиной, крепко вцепившись пальцами в край стола. Встав за ней, я наклоняюсь, касаясь носом ее шеи.

– Тебя это беспокоит, да? – спрашиваю я. – То, что ты недавно сделала?

– Брейден,пожалуйста. Иди на хрен, – бормочет она.

Я и сам не понимаю, зачем это делаю. Может быть, потому что я до сих пор пытаюсь разглядеть за маской чудовища девушку, которую она изо всех сил пытается спрятать. А, возможно, потому что мне отчаянно хочется найти причину – хотя бы одну-единственную гребаную причину, – почему я не должен сообщать о ней начальству, хотя знаю, что мне придется это сделать.

Мой желудок сжимается, и я сжимаю челюсти. Я провожу ладонями по рукам Эвелины, мой член твердеет, когда по ее коже пробегают мурашки, а ее попка прижимается к моему паху. Наши пальцы переплетаются на пластиковой столешнице, я ощущаю бешеный стук своего сердца и бьющую ее дрожь.

– Ты можешь мне открыться, – бормочу я и утыкаюсь ей в шею, скользя языком по коже. Мне непреодолимо хочется попробовать ее на вкус, хотя бы самую малость.

На этот раз я абсолютно честен. Она действительноможет мне открыться. Я не пытаюсь вытянуть из нее информацию или развести на какие-то признания. Меня не интересует ее дерзкий рот, и я не тешу себя фантазиями о том, как заставляю ее извиваться в моих руках от страсти. Я просто хочу поговорить с девушкой, скрывающейся под маской чудовища. Которая временами может широко улыбаться, так, что ее взгляд теплеет, и позволяет мне шептать сонеты, нежно касаясь ее кожи.

Я слышу, как она тяжело дышит.

– Я не виню себя за то, что убила эту парочку.

Разочарование тяжким бременем оседает у меня в груди, но я не обращаю на это внимания, поскольку во мне горит пламя, вспыхивающее всякий раз, когда я оказываюсь рядом с этой женщиной.

– Я злюсь, потому что потеряла над собой контроль, – продолжает она.

Я крепче сжимаю ее руки, понимая – нет,зная, – что должен отстраниться. Когда все закончится, мне предстоят долгие часы самобичевания за то, что я влюбился в девушку, к которой должен был относиться как к врагу.

Но когда дело доходит до Эвелины Уэстерли, я превращаюсь в гребаного идиота.

Поэтому, вместо того чтобы уйти и связаться с Сетом, я поднимаю наши переплетенные руки и обхватываю ее за талию, а затем провожу руками по ее телу, прежде чем опуститься на колени.

– Тогда сними это.

Глава 21

Эвелина

Я знала, что он следит за мной.

Также я знаю, что он много не договаривает. Могу ли я ему доверять? Определенно нет.

Но я не лгала, когда призналась, что расстроена из-за того, что потеряла над собой контроль. После смерти Нессы я усердно работала над тем, чтобы держать себя в руках, отказываясь от совершения импульсивных поступков. Я не смогла добиться этого, пока она была жива, и сделать это после ее смерти – один из способов почтить ее память.

В последнее время у меня с этим явные проблемы, и я считаю, что это неуважительно по отношению к ней. Что яразочаровываю ее, как и всех остальных.

Но еще есть он.

Этот мужчина. Совершенно незнакомый мне человек. Который стоит сейчас передомной на коленях.

Я не питаю иллюзий, что он может вот так запросто сдаться. Единственная причина, по которой мы все время собачимся, состоит в том, что я постоянно борюсь за то, чтобы держать свои эмоции под контролем, в то время как он пытается вывести меня из себя. Но в этой борьбе, помимо язвительности и враждебности, присутствует что-то еще. Нечто вроде мягкой серебристой подкладки, чье тепло побуждает меня принять его предложение.

Его пальцы впиваются в мою талию, и мои руки дрожат, прижимаясь к тыльной стороне его ладоней. Я закрываю глаза, ощущая, как сердце бешено колотится в моей груди. Его губы прижимаются к моей спине, и по ней пробегают мурашки, адреналин пенящейся волной бежит по моим венам.

Я знаю, что это неправильно. Я ненавижу его, а он, в лучшем случае, меня просто терпит. Но возбуждение рикошетом мечется по всему моему телу, заставляя меня испытывать пронзительную тревогу, и его прикосновения успокаивают эту боль.

Так что я побалую себя. Совсем чуть-чуть.

Я поворачиваюсь к нему всем телом, и вот мы стоим лицом к лицу. Во мне все замирает, когда наши взгляды встречаются. Моя толстовка слегка сминается под руками Брейдена, его теплое дыхание обдает выглядывающую из-под нее полоску кожи. Я хватаюсь за край свитшота и майки под ним, снимаю их через голову и бросаю на пол. На мне нет лифчика, и мои соски твердеют от его взгляда.

Его темно-каштановые кудри растрепаны, одна непослушная прядь спадает ему на лоб, и я убираю ее назад, запутавшись пальцами в его густой шелковистой шевелюре.

–Прекрасно, – хрипло произносит он, наклоняясь и накрывая своими губами один из моих сосков.

Я задыхаюсь от этого влажного прикосновения, его язык кружит вокруг моего соска, а затем он слегка прикусывает его, и боль превращается в удовольствие.

– Сними с меня штаны, – требую я.

Он оставляет в покое мою грудь, и от прохладного воздуха, овеявшего мой сосок, по моему телу пробегают мурашки. Его руки медленно скользят по моему телу вниз, затем он просовывает пальцы за пояс моих леггинсов и тянет. Ткань шуршит, скользя по моим бедрам, и я замираю, возбуждение застилает мне глаза, когда он раздевает меня догола. Леггинсы обвиваются вокруг моих лодыжек, и он вновь приподнимает меня за талию, сажая на стойку рядом с раковиной. Я ощущаю ягодицами холод металла и судорожно втягиваю воздух от этого внезапного прикосновения.

Взгляд Брейдена прикован к моим ногам. Он снимает с меня туфли и леггинсы, а затем проводит ладонями вверх, впиваясь пальцами во внутреннюю поверхность моих бедер.

Я раздвигаю их шире, чтобы ему было лучше видно.

– «И плоть победу празднует свою при имени твоем...»^[15], – бормочет он, проводя носом по моей щелке.

Мой живот напрягается.

– Ты цитируешь Шекспира моей киске?

Он нежно целует мой клитор.

– Тебе же это нравится.

– Нет.

На самом деле,да.

Он отодвигается, и на его лице появляется дьявольская ухмылка.

– «Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне», – он замолкает, и вдруг его язык проникает внутрь, порхая вокруг моих эрогенных точек. Я всхлипываю от острого всплеска наслаждения, жар разливается по моим ногам.

– «И, кажется, довольны мы вполне!» – произносит он, оторвавшись от моей киски.

В груди у меня разливается тепло, и желание, словно веревка, обвивается вокруг меня, поднимаясь вверх по позвоночнику. Что ж, таким он мне нравится.

– Тебе не обязательно доверять мне, Эвелина. Но слова – это твое утешение. Так же, как и мое.

Я запускаю пальцы в его волосы.

– Позволь мне быть твоим утешением в этом хаосе, красотка.

Моя грудь разрывается от эмоций, в глазах темнеет, дыхание перехватывает, но прежде чем я успеваю это осознать, он снова приникает ко мне, пожирая меня, как это делают мужчины, отчаянно пытающиеся доказать свою состоятельность.

Мои мышцы напрягаются, по животу пробегают мурашки, собираясь между ног в точке возбуждения. Я вздрагиваю, когда он лижет мой клитор, массируя пальцами внутреннюю поверхность бедер.

– Да, – издаю я стон, запрокидывая голову. – Сделай это.

Он повинуется, втягивая губами клитор, мучая меня языком. Медленное всасывание чередуется с томным облизыванием, снова и снова, пока напряжение не становится таким невыносимым, что, кажется, еще чуть-чуть и произойдет взрыв.

И тут я кончаю, взрываясь на его языке. Крик рвется у меня из горла, и я прижимаюсь промежностью к его лицу, пока у меня не темнеет в глазах. Он не прекращает свои ласки, и я отрываю его голову, когда это ощущение становится невыносимым. Он улыбается, его губы блестят от влаги.

– Иди ко мне, – говорю я.

Он встает и обхватывает меня сильными руками, я притягиваю его лицо к своему, облизывая его губы, прежде чем скользнуть языком ему в рот.

– Да, красотка, – стонет он. – Слижи свою влагу с моего языка, чтобы понять, какая ты сладкая.

Мое естество пульсирует от его слов, и я прижимаюсь ртом к его губам, закатывая глаза от аромата, получившегося из смеси моего мускусного с его острым запахом.

Он крепко сжимает меня в объятиях, прильнув ко мне своими бедрами, и я чувствую, как его напряженный член прижимается к моей обнаженной киске.

Я отстраняюсь, спрыгиваю со стола и толкаю его назад, пока он не наталкивается на кухонный стул.

– Сядь.

Он повинуется.

– Ты не лгал. Ты действительно невероятно послушен, – улыбаясь, я наклоняюсь над ним и закатываю его рубашку, пожирая глазами четкие линии его пресса. Затем я хватаюсь за его ремень, расстегиваю пряжку и вынимаю его из петель. – Отведи руки за спинку стула.

Он удивленно вскидывает брови, но делает, как я прошу. Я подхожу ему за спину и поворачиваю его ладони тыльными сторонами друг к другу, а затем оборачиваю вокруг них ремень и крепко затягиваю. Меня распирает от предвкушения, его покорность распаляет мое желание.

Неторопливо вернувшись назад, я становлюсь перед ним на колени и глажу руками его бедра, пока не добираюсь до ширинки, расстегивая пуговицы. Он приподнимает бедра, помогая мне его раздеть. Мое сердце выпрыгивает из груди, когда я стягиваю с него одежду, высвобождая его напряженный член. Он такой твердый и упругий, что буквально пульсирует, и у меня слюнки текут от этого зрелища.

– Запястья не болят? – спрашиваю я.

Я не хочу, чтобы ему было больно, особенно, учитывая, что он делает это только ради меня. Он проводит языком по губам и кивает, не отрывая от меня своих сверкающих глаз. Протянув руку, я сжимаю член. Он дергается в моей руке, и я улыбаюсь, поглаживая его от основания до головки, желая, чтобы у него так же сорвало крышу, как это недавно произошло со мной.

– Ты мне доверяешь?

Он постанывает, с его головки стекает капля предэякулята.

– Не уверен.

– Будет разумнее этого не делать, – честно предупреждаю его я.

Я ощущаю трепет в груди и слегка приподнимаюсь, ровно настолько, чтобы запечатлеть легкий поцелуй на его губах. Это нежный жест и, откровенно говоря, я это сделала спонтанно, но мне захотелось выразить ему свою благодарность за то, что он мне дает.

Есть что-то необыкновенно притягательное в том, как кто-то полностью отдает себя во власть другого человека, безропотно принимая все, чем тот сочтет нужным его одарить.

Я хочу поглотить его и насладиться его покорностью.

Он не сводит с меня пристального взгляда, когда я наклоняюсь над его твердым членом, легонько на него дуя, пока его мышцы не напрягаются в сладком спазме, а бедра не выгибаются от напряжения.

– Тебе нравится наблюдать за мной, правда? – спрашиваю я.

– Да.

Я пробегаюсь языком по всей длине его члена, прекрасно понимая, что если бы он действительно захотел, то легко мог бы освободиться от моих импровизированных пут и взять ситуацию под контроль.

Тот факт, что продолжает мне подчиняться, вызывает во мне страстное желание вознаградить его за это.

Еще один поцелуй. На этот раз я провожу кончиком языка по головке, облизывая чувствительную плоть в надежде, что эти ощущения сведут его с ума.

Брейден стонет и подается вперед, его член ударяется о мои приоткрытые губы. Я обхватываю его у основания и слегка отодвигаюсь, разглядывая толстую вену, проходящую по всей его длине, чувствуя, как у меня внизу живота нарастает давление. Затем я снова опускаюсь к члену Брейдена и слегка его сжимаю, а затем заглатываю – аккуратно, касаясь одними лишь губами. Одновременно я игриво царапаю ногтями яйца. Они тут же напрягаются, и его член подпрыгивает у меня во рту.

Он хрипит, когда я отстраняюсь, запрокидывая его голову назад.

– Черт возьми, ты меняубиваешь.

– Это нужно делать деликатно, – говорю я. – Но мне нравится, что ты полностью в моей власти.

Брейден смотрит на меня диким взглядом, бешено играя желваками. Тем не менее, он не пытается высвободиться.

– Ты такой хороший мальчик, – усмехаюсь я. – Может, мне немного пососать твой член в награду?

– Пожалуйста, – шепчет он, изо всех сил дергая бедрами, пока его руки связаны за спиной.

Я опускаю голову, заглатывая член, пока он не упирается в заднюю стенку моего горла, и принимаюсь сосать. От его соленого вкуса из моей киски начинает сочиться влага, стекая по бедрам, и я издаю стон, который заставляет его податься вперед. Я задыхаюсь, ощущая, как член пульсирует на моем языке. Я продолжаю опускаться, пока член не преодолевает сопротивление, проскальзывая мне в горло, и мои глаза наполняются слезами. Несмотря на это, я дохожу до самого основания члена и продолжаю работать языком, стараясь не закашляться от недостатка воздуха.

– Черт возьми, – стонет он.

Не в силах больше терпеть, я отодвигаюсь, тонкие нити слюны тянутся от его головки к моим губам, стекая мне по подбородку на грудь. Мое горло горит, но это благостная боль заставляет мою киску жадно пульсировать, поэтому я делаю глубокий вдох и снова проглатываю его член, начиная быстро обрабатывать его губами и языком. Вскоре я ощущаю, как он набухает, а его яйца напрягаются в моих руках.

Я тут же отстраняюсь, и он протяжно стонет, тяжело дыша.

– Непослушный мальчик, ты пытаешься кончить раньше, чем я тебе скажу, – я поднимаюсь с колен, проводя ладонями по его разгоряченной коже. Затем я обнимаю его за шею, усаживаясь ему на колени, и толстый член прижимается к моей влажной киске.

– Хочешь кончить, малыш? – шепчу я ему в губы, опускаясь на него сверху.

– Черт возьми,да, – выдавливает он из себя.

– Скажи мне.

Он наклоняется ко мне, обдавая своим дыханием мою шею, и по всему моему телу пробегает холодок.

– Я хочу, чтобы ты использовала меня, пока не насытишься, а потом позволила мне в тебя кончить.

У меня внутри все болезненно сжимается, и я беру его лицо в ладони, наши губы соприкасаются, а зубы щелкают, когда мы страстно сплетаем наши языки.

Его член дрожит прямо у моего влагалища, и я слегка приподнимаюсь.

Мы одновременно стонем, прильнув друг к другу, когда он проскальзывает внутрь, и мое влагалище сжимается. Черт, он заполняет менявсю, без остатка.

Я двигаю бедрами взад-вперед, подстраиваясь под ритм нашего небрежного поцелуя, мой клитор с каждым толчком трется о его пах.

– Черт, – шепчет он мне в губы. – Я уже скоро.

Опершись на руку, я начинаю подпрыгивать вверх-вниз, мои мышцы напрягаются, кажется, что меня вот-вот разорвет от напряжения. И тут я кончаю, хрипло вскрикивая, когда моя киска судорожно сжимается вокруг его члена. Он заглушает мой стон своими губами.

Вскоре Брейден присоединяется ко мне, изо всех сил прижимаясь ко мне бедрами, а его член дико пульсирует, извергая сперму глубоко внутрь моего лона.

Я прижимаюсь к нему, в ушах звенит, а перед глазами стоит туман. Дотянувшись до спинки стула, я начинаю возиться с его ремнем, пока не освобождаю его запястья. Он тут же притягивает меня к себе. Я прижимаюсь лицом к его груди, когда он нежно целует меня в макушку, и чувствую себя... наполненной.

Как будтовот оно, счастье, ждет, когда я протяну руку и возьму его.

Я, закрыв глаза, растворяюсь в этом ощущении и слушаю стук его сердца.

Когда час спустя он уходит, объяснив, что должен забрать Дороти, потому что не хочет нарушать свое обещание, то самое ощущение, которое, как мне казалось, я почти смогла поймать, улетучивается, будто дым.

Глава 22

Николас

Мне скучно.

Я должен быть собранным и внимательным, поскольку свидание с Дороти в попытке добыть информацию – это единственная причина, по которой я нахожусь в Кинленде, притворяясь другим человеком. Несмотря на это, мои мысли продолжают вращаться вокруг девушки с черными волосами и буйным нравом.

– Паршиво, что ты все время проводишь с Эви, – говорит Дороти, накалывая вилкой кусочек вишневого чизкейка.

Я вырываюсь из задумчивости, и смотрю на нее поверх слабо горящей свечи, мерцающей на покрытом белой скатертью столе. Мы в каком-то модном итальянском ресторане. Дороти сказала, что хочет перекусить, и мы торчим здесь уже два часа, но мне так и не удалось выведать у нее ничего интересного. По крайней мере, пока.

Выдавив из себя улыбку, я напеваю что-то себе под нос, затем отпиваю глоток вина и, приподняв бровь, откидываюсь на спинку стула.

– Мы с ней больше особо не общаемся, – отвечаю я, ощущая горечь на языке.

Румянец заливает лицо Дороти, и она проглатывает свой чизкейк, промокая губы салфеткой, прежде чем положить ее обратно на колени.

Я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть ее как следует. Красоты ей не занимать, но в ней есть невинность, которая кажется почти поверхностной. Словно точеные черты лица позволяют Дороти широко раскрывать свои и так большие, как у лани, глаза, хлопать ресницами и дурачить весь мир.

Странным образом, это заставляет меня вспомнить о моей сестре. Когда Роуз страдала от своей зависимости, она была готова пойти на все, чтобы получить очередную дозу, и в результате стала мастером манипуляций. У меня сжимается сердце, когда я гадаю, как она там справляется без меня. Остается ли она такой же сильной и чистой.

– Ты прав, – соглашается Дороти. – Тебе следует делать это почаще... проводить время со мной, я имею в виду, – произносит она с придыханием, ее голос становится ниже.

У меня внутри все сжимается, я ненавижу себя за то, что мне приходится водить ее за нос, чтобы добыть информацию. Я чувствую себя так, словно предаю ее сестру.

Но это нелепо, потому что яничего не обещал Эвелине, да и не стал бы этого делать.

Я здесь не ради нее.

Прочистив горло, я встряхиваю головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей, заставляя себя вновь стать тем бесстрастным агентом, каким я всегда был.

– По словам твоей сестры, за тобой трудно угнаться. У тебя вообщеесть время, чтобы со мной тут сидеть, милая?

Дороти облизывает губы и склоняет голову набок.

– Эви просто злится, что больше не может присматривать за мной, как сторожевой пес.

– Да?

Она наклоняется ко мне над столом.

– Она простоодержима мной.

Я усмехаюсь – абсолютно искренне, – потому что образ Эвелины, который сложился у Дороти, очень далек от той, какой я ее знаю.

– В любом случае, – продолжает она, – мне нравится вращаться в обществе, чего нельзя сказать о ней.

– Значит, она ошибается, когда говорит, что ты выполняешь распоряжения своего отца?

Я внутренне съеживаюсь, осознав, что мои вопросы слишком похожи на вынюхивание, но Дороти не вздрагивает.

– Нет, это не так, – отвечает она, пожимая плечами. – Наш папа хочет, чтобы я принимала больше участия в его делах, а я хочу делать все, что делает его счастливым.

– Значит, у вас хорошие отношения? – я делаю еще один глоток вина, позволяя приятным дубовым ноткам обволакивать мой язык и согревать горло. – У тебя с отцом?

На лице Дороти расползается широкая улыбка.

– Да. Ему потребовалось много времени, чтобы меня заметить, понимаешь? Но, в конце концов, это случилось, после целого моря крови, пота и слез с моей стороны.

– Разве так было не всегда? – уточняю я.

Она закрывает глаза, и я понимаю, что задел ее больное место, о котором ей не хочется об этом говорить.

– Я не люблю говорить о том, что былораньше. Важно то, что сейчас он любит меня, как никого другого. И доверяет мне больше всех. У него нет от меня никаких секретов, – она стряхивает невидимую пылинку с подола своего бледно-голубого платья. – Слушай, я устала. Может, уже пойдем?

Внезапная перемена в ее поведении застает меня врасплох, но я скрываю свое удивление и киваю, мысленно делая пометку и откладывая эту информацию на будущее.

Дороти не любит говорить о прошлом.

И она не всегда была папиной любимицей.

Прошло четыре дня с тех пор, как я в последний раз видел Эвелину.

Я ушел вскоре после того, как она связала меня, перевернув мой мир с ног на голову и заставив раз за разом тонуть в бездонных глубинах. Она заставила меня кончить сильнее, чемлюбая из женщин, с которыми меня сводила жизнь, а потом упала на грудь и прижалась, как будто я был ее мужчиной.

Но потом что-то произошло.

В моем мозгу пронеслась мысль. Что я бы с радостью все бросил, лишь бы это мгновение длилось вечно.

К несчастью, я не могу позволить себе подобных мыслей, поэтому мне пришлось воспользоваться единственным способом, который гарантированно причинил бы ей боль – я притворился, что ухожу, чтобы отыскать ее сестру.

Это возымело ожидаемый результат.

Ее глаза, которые до этого момента были такими мягкими и ранимыми, закрылись. А когда она снова их открыла, там не было ничего, кроме ледяной тундры с завывающими ветрами, где не могло выжить ничего живого.

Я раздумывал, не встретиться ли с ней на следующий день, но поборол в себе это желание.

В итоге мы все же столкнулись друг с другом на второй день. Она даже не взглянула на меня, быстро отделавшись отговоркой, что ей нужно поговорить со своим отцом.

На третий день я понял, что эта киска морочит мне голову, и как бы хороша она ни была – мы враги. У нас нет ничего общего – вообще ничего, – кроме нашей поразительной сексуальной химии.

И вот настал четвертый день. Я сижу напротив ее отца в офисе «Желтого кирпича», и никак не могу собраться мыслями. Я слишком занят, гадая о том, где она сейчас и что делает. Ненавидит ли она меня сейчас с той же силой, с какой ее должен ненавидеть я. Должен, но...

– Мы едем в Чикаго.

Слова Фаррелла мгновенно заставляют меня вернуться в реальность.

У меня всегда была возможность вернуться в Чикаго, пока я вел двойную жизнь. Работать под прикрытием в том же штате, где ты живешь, как минимум, рискованно. Но плюсы перевешивают минусы. Руководству нужен был кто-то из местных, кто знал бы местные реалии. Ирландская мафия не очень-то гостеприимна к чужакам.

Возможно, я смогу ускользнуть и повидаться с Роуз.

– Зачем? – спрашивает Зик, кинув на меня недоуменный взгляд, а затем вновь уставившись на босса.

– Благотворительный аукцион, конечно же, – Фаррелл ухмыляется, покуривая сигару. – Я филаф... фи... короче, тот, кто совершает добрые дела, а у нас на носу переизбрание мэра.

– Что за дела у мэра Кинленда в Чикаго? – спрашиваю я.

– Намечается ночная встреча на воде, – говорит Фаррелл, выпуская облако дыма. – Он будет там по важному делу.

– Какому? – смеется Зик. – Набивать карманы богачей?

– Там будет много серьезных гостей, – отвечает Фаррелл.

– Оскар ничего для нас не делал уже долгие годы, – хмурится Зик. – За это его надо гнать пинками из кабинета мэра.

– Он был другом моей дочери, – качает головой Фаррелл. – Согласись, нельзя винить его за то, что он отстранился от нас после того, как она утонула во время прогулки на его яхте, прямо на глазах у него и Дороти?

Я выпрямляюсь на стуле.Это неожиданный поворот. Я не знал, что Несса умерла во время прогулки на яхте мэра. И то, что Дороти стала этому свидетелем.

– В любом случае, – продолжает он, – Оскар теперь работает с нами. Он подготовил кое-что для нас с Кантанелли.

– Итальянцы? – спрашиваю я. – Мы теперь что, работаем вместе?

Его взгляд заостряется.

– Они устали от того, что не могут конкурировать с нашим товаром, и это неудивительно. Они были... не слишком любезны, требуя, чтобы мы прекратили распространять его на их территории.

Я ощущаю укол тревоги.

– Ты собираешься вторгнуться вих вотчину?

– Я просто хочу обсудить условия, – хмыкает он, пожимая плечами.

– Ты хочешь предложить им услуги своего поставщика? – наклоняясь вперед, спрашиваю я.

Улыбка Фаррелла исчезает, он двумя толстыми пальцами вынимает изо рта сигарету и, прищурившись, стряхивает пепел в хрустальную пепельницу.

– Позволь мне самому позаботиться о моем поставщике. Он будет там, и это главное. А ты должен беспокоиться о безопасности Дороти.

Мое сердце замирает.

– Эви не поедет? – спрашивает Зик.

– Эви занята, – огрызается Фаррелл.

У меня внутри все сжимается, я в очередной раз задаюсь вопросом, где она пропадает и чем занимается.

Неожиданно распахивается дверь, и в комнату врывается потный Лиам; его глаза налиты кровью, а одежда измята.

– Скип, – с трудом выдыхает он.

Фаррелл смеется, указывая пальцем на Лиама.

– Ты только посмотри на этого бедного ублюдка. Что заставило тебя бежать?

– Киллиан пропал, – голос у него ровный, но я слышу в нем нотки одержимости.

Все веселье Фаррелла улетучивается, его лицо принимает серьезное выражение.

– А как же мой товар?

Лиам лишь сжимает кулаки и сокрушенно качает головой.

Сидящий рядом со мной Зик напрягается, и на мгновение наши взгляды пересекаются.

Фаррелл откидывается на спинку стула и снова затягивается сигаретой «Блэк-энд-Милд». Дым клубится у него над головой, постепенно рассеиваясь в воздухе. Затем он вынимает сигару изо рта и машет рукой взад-вперед, водя кончиком языка по зубам.

– Так, давай-ка разложим все по полочкам, Лиам. Ты приходишь ко мне, – говорит он, указывая на свою грудь. – И говоришь, что у тебя есть кто-то, кому мы можем доверять. Надежный человек. Кто-то, кто может дать нам больше, чем мы уже зарабатываем. Я прав?

– Да, но... – начинает Лиам.

Мои чувства обостряются, и все, что мучило меня до этого момента, исчезает. Судя по всему, это важный разговор.

– Никаких «но», – прерывает его Фаррелл, качая головой. – Знаешь, Эви говорит, что ты – крыса.

На лице Лиама появляется недоуменная гримаса.

– Что? Нет, я...

Фаррелл вскакивает со своего места, выхватывая из-под стола пистолет, и дважды стреляет Лиаму прямо в голову. Тот падает на пол и остается лежать с широко раскрытыми глазами.

Меня слегка подташнивает.

Ледяной ветер хлещет по водам озера Мичиган и проносится по городу; от холода у меня щиплет щеки и леденеют руки. Мое дыхание превращается в облака пара, и я прислоняюсь к покрытой граффити бетонной стене, наблюдая, как Сет расхаживает взад-вперед по переулку.

Было нелегко смыться, не привлекая внимания, когда мы приехали в Чикаго, но мне это удалось, и вот я здесь.

– Когда встреча? – спрашивает он.

– В эти выходные. Субботним вечером, – я потираю руки, прежде чем засунуть их в карманы куртки. – Мне кажется, что мы могли бы что-нибудь придумать. Я уверен, что он притащит туда свой товар на пробу.

– Чувак... – вздыхает Сет. – Ты же знаешь, мы не этого добиваемся.

– Послушай, – продолжаю я, чувствуя, как внутри у меня все сжимается от разочарования. – Никто ни хрена мне не скажет. Зик работает на Фаррелла уже много лет, но до сих пор понятия не имеет, кто поставщик. Давай притащим их сюда, встряхнем хорошенько. Мы сможем заставить Фаррелла расколоться, – выпалив эту тираду, я замолкаю.

Сет упрямо поджимает губы.

– Мы можем снова подключить полицию, но Кэп не хочет наделать глупостей.

– Полиция себя полностью скомпрометировала, – возражаю я, качая головой. – В Кинленде у Фаррелла точно есть стукач, а это значит, что, скорее всего, и здесь тоже.

– А как насчет его дочерей? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я, чувствуя, как ледяные щупальца страха ползут по моему затылку. – Возможно, они что-то знают.

Он со стоном потирает переносицу.

– Ты же знаешь, что одного лишь «возможно» недостаточно. Гален хочет загнать крупную дичь, и если мы дернемся слишком рано, то можем все угробить.

– Мне паршиво, Сет, – произношу я в отчаянии. – Ты знаешь, каково это – стоять в стороне и смотреть, как страдают люди и нарушаются законы, а тыникак не можешь этому помешать? – я постукиваю пальцем по виску. – От этого голова идет кругом.

– Раньше у тебя никогда не было с этим проблем, – заявляет он.

– Да, но вот видишь, появилась, – огрызаюсь я в ответ.

– Это из-за девушки?

Я резко от него отшатываюсь.

– Что?

– Эвелина Уэстерли, – он подходит ко мне, склонив голову набок. Протянув руку, он кладет ее мне на плечо, и я стискиваю зубы, подавляя желание его оттолкнуть. – Не слишком ли глубоко ты увяз, Ник?

Меня захлестывает гнев, и я хватаю его за рубашку, толкая назад, пока он не врезается в стену. Кровавая пелена застилает мне глаза.

– Сколько раз, черт возьми, я должен повторять, чтобы ты меня так не называл? Боже! Ты что, в могилу меня свести хочешь?

– Но это же ты, – вскипает Сет. – Ты – Николас Вудсворт.

Он толкает меня в грудь, и я ослабляю хватку.

– Родился семнадцатого августа. У тебя было дерьмовое детство с матерью, страдающей зависимостью, из-за которой ты слишком быстро повзрослел, и дома тебя ждет сестра. Которая любит тебя и справляется о тебе каждый день.

Я отпускаю его рубашку и отшатываюсь, в смятении уставившись на свои руки.

Что, черт возьми, со мной происходит?

– Я...

– Знаешь, – перебивает меня Сет, – ты сейчас даже говоришь, как они.

Я продолжаю тупо пялиться на свои руки.

– Я понимаю, чувак. Я знаю, это тяжело, и в глубине души я верю, что никто не сможет справиться с этой работой лучше, чем ты. У тебя талант, – он колеблется, подбирая слова. – Но причина, по которой ты так хорош в своем деле, заключается в том, что ты ведешь себя не так, как обычные люди. Ты – машина. Ты никогда ни к кому не привязываешься.

Я вскидываю голову, встречаясь с его встревоженным взглядом.

– Что, если ты все-таки поддался этому чувству? – продолжает он. – Если да, то нам нельзя оставлять это без внимания.

Облизывая губы, я качаю головой, не обращая внимания на пульсирующую в висках боль.

– Нет, я... я в порядке. Просто нервничаю. Мне жаль, – разминая трясущиеся пальцы, я сглатываю, ощущая, как во мне зреет непоколебимая решимость. – По-моему, Дороти, возможно, что-то знает.

– Ты уверен в этом? – уточняет Сет, заинтересованно вскидывая глаза.

Я раздраженно смеюсь и качаю головой.

– Нет, но если я прав... если мы предложим ей иммунитет, она, возможно, согласится. Просто... просто дай мне поработать с ней еще немного.

Глава 23

Эвелина

Стол в кабинете мэра больше, чем кажется на экране монитора.

Я достаю кубинскую сигару из роскошного футляра, откидываюсь на спинку стула и закидываю ноги на роскошную дубовую столешницу, раскуривая кончик сигары. Здесь никого нет, поскольку после короткого разговора с секретаршей Оскара я убедила ее уйти на обед пораньше и позволить мне подождать в его кабинете.

В конце концов, мы с мэром старые друзья, и сейчас самое подходящее время с ним встретиться. Все остальные свалили в Чикаго пораньше – мой отец заявил, что хочет, чтобы его ребята успели «насладиться городом» до церемонии инаугурации Оскара. Я, однако, осталась, сказав, что мне нужно быть здесь.

Дверь кабинета распахивается, и внутрь входит Оскар. На бледном лице мэра застыло сосредоточенное выражение, а его черные, как смоль, волосы, жесткие и идеально уложенные, зачесаны назад в типичной для политиков манере. Его шаги замедляются, когда он видит меня, а рука, теребящая узел галстука, замирает.

– Так, так, так. Кто это, если это не малышка Эвелина Уэстерли, – его взгляд заинтересованно скользит по моему телу. – Уже совсем взрослая.

– Привет, Оскар, – отвечаю я, выпуская облако дыма.

– Тебя прислал твой отец? – спрашивает он, подходя ближе.

Я прищелкиваю языком и кладу сигару на угол его стола. Он следит за моим движением, слегка прищуриваясь, когда крупинки пепла падают на его роскошный пурпурно-золотистый персидский ковер.

– Я здесь по поручению своей сестры.

– Которой из них?

Наклонив голову, я внимательно наблюдаю за выражением его лица. Я не ожидала от него этих слов.

– А ты как думаешь?

Он снова прищуривается, и на несколько мгновений воцаряется неловкое молчание, во время которого мы пристально разглядываем друг друга. Наконец, на его лице появляется улыбка.

– Ты что, издеваешься надо мной?

– Знаешь, – начинаю я, игнорируя его вопрос, и провожу кончиками пальцев по дубовой столешнице, – это хороший стол. Крепкий. Надежный, – стул скрипит, когда я подаюсь вперед и стучу по дереву пальцев. – За таким столом можно много чем заниматься.

– Хм, – его улыбка становится шире. – Ты поэтому пришла ко мне? Чтобы проверить, насколькопрочен мой стол?

– О, Оскар, – смеясь, я встаю и подхожу к нему. Он прищуривается, и когда я подхожу ближе, до меня доносится сильный запах его одеколона. Я беру его за галстук, разглаживаю и поправляю узел, прежде чем вытянуть шею, встречаясь с ним взглядом. – О тебе поговаривают кое-что, знаешь? Я просто подумала, что тебе, возможно, будет интересно это узнать.

– Действительно? – спрашивает он, приподнимая бровь. – И что же?

– Что ты в сговоре с Кантанелли.

– Да ладно тебе, – усмехается он.

– Вы были близки с Нессой, так что считай это одолжением... чтобы ты помнил, кому и чем обязан, – я похлопываю по лацканам его костюма. – Мне бы не хотелось, чтобы о таком важном человеке, как ты, ходили всякие нехорошие слухи.

Он напрягается.

– Вы угрожаете государственному чиновнику, мисс Уэстерли?

– Просто пришла поболтать со старым другом, – отвечаю я, пожимая плечами.

– Ну, как бы ни была забавна эта беседа, – медленно произносит он, – сейчас неподходящее время. Через тридцать минут у меня заседание городского совета.

– Конечно-конечно, я не собираюсь тебе мешать, – я обхожу его и направляюсь к двери, стук моих каблуков по деревянному полу эхом отражается от бежевых стен. Схватившись за металлическую ручку, я поворачиваю ее, но, прежде чем уйти, оборачиваюсь напоследок к Оскару.

Он наблюдает за мной, засунув руки в карманы, лицо у него испуганное.

– Ты знаешь...жаль, что у нас нет времени протестировать этот стол, – вздыхаю я. – Пожалуй, я поинтересуюсь на этот счет у комиссара Бока.

Я подмигиваю, и вижу, как его ноздри раздуваются от гнева.

– Убирайся нахрен из моего кабинета.

Я разворачиваюсь и ухожу, смеясь, однако ощущение угрозы разливается по моим венам, словно дешевое вино.

Три часа спустя я снова сижу со своими растениями, вдыхаю землистые ароматы и пишу. Точнее нет, япытаюсь писать. Мне шесть дней не удавалось заставить себя взяться за ручку, с тех пор как я позволила Брейдену читать мне шепотом стихи, пока его умелый язык порхал по моему телу.

Слова – твое утешение.

Я снова и снова вожу ручкой взад-вперед, постукивая кончиком по костяшкам, а затем возвращаюсь к своему блокноту, выводя на бумаге волнующий ритм.

Интересно, Дороти он тоже шепчет стихи?

От этой мысли у меня внутри словно что-то обрывается, и я со стоном бросаю блокнот на пол. Закрыв глаза, я начинаю считать в обратном порядке, сосредоточившись на дыхании и пытаясь найти свою точку опоры. Но воспоминания о Брейдене и Дороти меня не отпускают. Интересно, как им там в Чикаго, весело?

Я чувствую себя... использованной. Жалкой. Слабой. Я должна была догадаться, что лучше не поддаваться этому порыву. Дело не только в этом – я постоянно уступаю, раз за разом, наслаждаясь тем, как он заставляет мое тело петь. Мне следовало прислушаться к своему внутреннему голосу, который с самого первого дня размахивал гигантским красным флагом и истошно вопил, предупреждая об опасности.

Но впервые после Нессы в мои мысли проник чей-то чужой голос, и я стала прислушиваться к нему, а не к себе. Он без особых усилий приучил меня довольствоваться минимумом, как собаку Павлова. Стоило ему оказаться рядом, и моя враждебность сменялась возбуждением – только потому, что он уделял мне хотя бы немного внимания.

И не важно, хорошо или отвратительно вел себя Брейден, по крайней мере, он менязамечал.

К тому же, пускай и с неохотой, но я должна признать, что лучшего любовника у меня еще не было.

Позволь мне быть твоим утешением в этом хаосе.

Чушь.

Вздохнув, я провожу пятерней по своим спутанным волосам, безжалостно их дергая в ожидании, что боль заставит мои мысли проясниться. Этот прием не срабатывает, и чем дольше я сижу в тишине, тем чаще прокручиваю в голове наши встречи с Брейденом, пытаясь найти хоть какую-то причину, помимо чистой физиологии, которая объяснила бы, почему меня к нему так тянет.

И когда я мысленно возвращаюсь в тот вечер, когда он рассказывал мне о своей матери, в моем мозгу словно вспыхивает яркая лампочка.

Вскакивая с пола, я чуть ли не бегом бросаюсь к телефону, хватаю трубку и набираю номер Коди. Он отвечает после третьего гудка.

– Не самое подходящее время для звонка, детка.

– Как умерла мама Брейдена? – выпаливаю я.

– Я... чья мать?

– Парня, которого я просила тебя пробить. Разве ты не говорил, что его мать умерла?

– Э-э-э... да. От рака. Когда ему было восемнадцать. Слушай, можно я тебе перезвоню?

Я бросаю трубку, ощущая, как в голове, а затем и по всему телу нарастает пульсирующая боль, которую сменяет гнев.

Чистая, неподдельная ярость.

Этот ублюдок солгал мне. Снова.

Глава 24

Николас

Я предполагал, что поручение «присматривать» за Дороти означает следить за ней во время мероприятия, но, очевидно, это не так. Мне приходится играть роль няньки, развлекая Дороти походами по ресторанам, в то время как другие ребята могут делать что угодно. Это выводит меня из себя, заставляя задуматься, почему я торчуздесь, а не с ними.

Дороти, со своей стороны, не кажется расстроенной из-за того, что ее не пригласили на встречу, что неудивительно, поскольку такая жизнь совершенно не для нее. Создается ощущение, что она хочет принимать участие в отцовском бизнесе, но не понимает, чем это чревато. Хотя, по ее словам, Фаррел посвящает ее во все свои секреты.

Однако я не уверен, что ее словам стоит доверять. Насколько мне известно, Фаррелл слишком заботлив, чтобы наделить ее настоящими полномочиями. Стоит показать своим врагам – даже тем, с кем ты заключаешь сделки, – что тебе кто-то важен, и они гарантированно используют это против тебя, как оружие.

Отношения – это слабость, а когда играешь в опасные игры, нужно быть «крепким орешком».

И вот мы с Доротиснова сидим в ресторане отеля и пьем вино, закусывая брускеттой. Это шикарное место, и хотя я знаю, что должен думать о том, как завоевать ее доверие – чтобы в дальнейшем ее было легче заставить сотрудничать, – во мне пульсирует острое желание, чтобы за столом сидела не она.

У нее шелковистые и гладкие волосы красивого каштанового цвета, и любой мужчина с готовностью отдал бы жизнь за возможность погрузить в них свои пальцы.

Но я бы предпочел видеть вместо них спутанные черные локоны Эвелины.

У Дороти большие и нежные глаза, безмятежные, словно спокойный пруд в солнечный день.

Но я жажду увидеть другие глаза, в которых бушует буря.

И когда она запрокидывает голову и смеется, я мысленно задаюсь вопросом, как бы звучал этот смех, срываясь с полных губ Эвелины.

– Это твой натуральный цвет волос? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь вернуться мыслями к работе.

Дороти улыбается и проводит рукой по прядям.

– Да, а что?

– Просто любопытно, – пожимаю плечами я. – Твоя сестра красит волосы. Мне было интересно, не следуешь ли ты ее примеру.

Ее глаза слегка сужаются, но улыбка, наоборот, становится шире.

– Эвелина стала экспериментировать со своей внешностью в ту же секунду, когда умерла наша сестра. Одному богу известно, почему... возможно, чтобы ее внешность соответствовала ее черной душе.

Она хихикает, словно сказала что-то забавное, но я не вижу в этом ничего смешного. Наоборот, мне становится немного грустно. Однако, поскольку она сама вспомнила о своей умершей сестре, я хватаюсь за эту возможность, чтобы вытащить из нее побольше полезной информации.

– Мне жаль твою сестру.

Дороти недовольно сжимает губы, затем протягивает руку, берет с тарелки брускетту с кусочком бекона, и отправляет ее в рот. Прожевав кусок, она делает глоток вина, прежде чем заговорить.

– Мы не были близки.

– Но они с Эвелиной были?

Я не планировал задавать так много вопросов, но Эвелина снова завладела моими мыслями, и ее имя продолжает слетать с моих губ, а я ничего не могу с собой поделать. Кроме того, Дороти, кажется, слегка опьянела, и с моей стороны было бы глупо упускать такую возможность.

Она делает еще один глоток каберне, постукивая носком ярко-красной туфли по ножке стола.

– Несчастный случай на воде. Во время прогулки на яхте.

– Авария?

Я, конечно, и сам это знаю, но у меня вызывает любопытство то, как резко Дороти занервничала, перестав быть беззаботной девочкой, какой была всего несколько мгновений назад. У меня есть сильное подозрение, что ее нежелание вспоминать о прошлом как-то связано со смертью сестры, и она лишь подтверждает это своим поведением.

Дороти промокает уголок рта салфеткой, прежде чем положить ее обратно на колени.

– Просто несчастный случай. Я была там, понимаешь? Несса никогда не обращала на меня особого внимания, по сравнению с Эви, но всякий раз, катаясь на яхте с мэром Норманом... она брала меня с собой. Несса всегда говорила, что очень важно проводить семейные мероприятия, – ее глаза странно блестят, как будто она вот-вот заплачет. Однако ей удается взять себя в руки. – Но в целом она заботилась обо мне только ради соблюдения приличий.

– Она тебя не любила?

– Она была завистливой ведьмой, – шипит Дороти, прищурившись. – Бесилась оттого, что я, когда подросла, стала самой красивой из сестер Уэстерли.

В ее словах чувствуется горечь, и на мгновение за невинной маской открывается истинное лицо Дороти.

– Знаешь, ее тело так и не нашли, – размышляет она, снова поднимая бокал с вином. – Она до сих пор разлагается где-то там, на дне озера Мичиган.

– Господи, Дороти. Это отвратительно, – говорю я, поеживаясь.

Она смеется, делая еще один глоток из своего бокала.

– Как я и сказала... мы не были близки.

Я с улыбкой киваю, но на душе у меня невесело. В ее рассказе есть какая-то странность... Что-то, отчего моя интуиция делает стойку, и я мысленно делаю пометку разобраться в смерти Ванессы Уэстерли поглубже.

Внезапно я чувствую, как штанина моих брюк шевелится – это ботинок Дороти скользит по моей голени вверх, а затем опускается обратно.

– Знаешь, мне надоели все эти разговоры, – мурлычет она. – Давай уйдем отсюда?

Нет.

Я не могу ее трахнуть.

У меня нет никакого желания ее трахать.

– Конечно, – откашливаясь, говорю я.

Получив чек, мы записываем его на мой номер, а затем проходим через вестибюль и поднимаемся на лифте на двадцать первый этаж, где находится ее комната. Я останавливаюсь перед дверью, но, когда она ее открывает, чтобы войти, остаюсь в коридоре.

Она поворачивается ко мне, нахмурив брови.

– Не хочешь войти?

Я качаю головой.

– Каким бы заманчивым ни было это предложение, я не хочу оказаться в списке врагов твоего отца.

Она опускает глаза, медленно скользя ими по моему телу.

– Я никому не скажу.

Тошнота подкатывает к горлу, когда я наклоняюсь и целую ее в щеку.

– В другой раз.

Следующие два часа я меряю шагами свою комнату, разрываясь между необходимостью оставаться в номере на случай, если кто-нибудь зайдет, и желанием навестить, невзирая на риск, свою сестру. Конечно, это глупо, но, сидя здесь и ничего не делая, я схожу с ума.

Роуз выигрывает.

Я выскальзываю из своей комнаты, спускаюсь по черной лестнице и торопливо преодолеваю четыре пролета, добираясь до запасного выхода.

Наша квартира находится в другом районе города, но не слишком далеко, и туда легко можно добраться пешком всего за двадцать минут. Я знаю, что мне следует держаться от Роуз подальше, это неразумно и крайне небезопасно, но не могу устоять перед искушением заглянуть к ней, раз уж меня занесло в Чикаго.

Всего на минутку. Просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Пройдя около трех кварталов, я нахожу старый телефон-автомат, спрятавшийся на заднем дворе магазина «Гэс-энд-Гоу». Я бросаюсь к нему, оглянувшись по сторонам, прежде чем зайти в маленькую стеклянную кабинку и достать из кармана немного мелочи.

– Возьми, ну возьми же, наконец, трубку, – бормочу я, подпрыгивая, чтобы согреться на холодном чикагском воздухе.

В трубке включается ее автоответчик.

Черт!

Я делаю еще одну попытку, а затем сдаюсь, вешаю трубку на рычаг и прохожу оставшиеся три квартала, постоянно оглядываясь по сторонам. Вокруг никого, но по моей спине, невзирая на это, пробегают ледяные мурашки.

Передо мной возвышается многоквартирный дом, бежевого цвета, натуральная четырехэтажная дыра, которая еще не настолько обветшала, чтобы перестать считаться «пригодной для жилья». Я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и вхожу в дверь, ощущая, как у меня внутри все сжимается от волнения. Я не очень понимаю, чем вызвана такая тревога – хоть мы и не виделись несколько месяцев, она по-прежнему остается моей сестрой.

Двери лифта справа обклеены защитной лентой, как и последние два года, и я, не задумываясь, прохожу мимо него к лестнице, ведущей на второй этаже, где находится наша квартира.

Мои шаги эхом отдаются от бетонных стен, когда я торопливо поднимаюсь по ступенькам.

Я подхожу к нашей двери, выкрашенной в приглушенно-красный цвет, на которой поблескивает большая табличка «4А», и с силой стучу костяшками пальцев, пока они не начинают ныть от боли.

Никто не отзывается.

У меня сердце сжимается от беспокойства.

Сейчас одиннадцать вечера, где, черт возьми, она может шляться?

Я стучу еще раз, а затем прижимаюсь ухом к двери и дергаю дверную ручку. Надо было, конечно, взять с собой ключ, но я решил подстраховаться, чтобы, в случае чего, у меня с собой не было ничего компрометирующего. Никогда не знаешь, когда принадлежащие тебе вещи могут попасть не в те руки.

За дверью по-прежнему никакого движения.

Вздохнув, я прислоняюсь лбом к двери, ощущая, как меня переполняет грусть из-за неудачи. Неизвестно, сколько еще продлится это задание, но я уже почти отчаялся увидеть Роуз, лелея надежду, что она поможет мне в себе разобраться.

Без нее я всего лишь пустая, проржавевшая оболочка, жалкое подобие живого человека.

Шум, доносящийся из коридора, заставляет меня поднять голову, но прежде чем я успеваю обернуться, у моего уха раздается щелчок предохранителя, за которым следует резкий толчок чем-то металлическим по затылку.

– Не хочешь объяснить, какого черта ты здесь делаешь?

Глава 25

Эвелина

Решение приехать в Чикаго было спонтанным. Я знала, где они остановились, поскольку сама заказывала им отель, поэтому ждала своего часа, собираясь выследить Брейдена и либо пристрелить его, либо отрезать ему яйца.

Но потом я увидела, как он сопровождает мою сестру в ее номер. Притянув ее к себе, он нежно поцеловал ее в щеку, и я ощутила резь в животе от разочарования, чувствуя, как желчь прожигает мои внутренности, словно серная кислота.

После этого я подходила к его двери отеля, но не смогла заставить себя войти из-за переполнявших меня эмоций. Когда мы встретимся с ним лицом к лицу, я хочу держать себя в руках, а не скулить, как больной щенок, с тоской наблюдающий за тем, как его хозяева сдаются и начинают подыскивать себе другую собаку.

Когда он вышел из номера, от него исходили сильнейшие волны тревоги, и я тайком последовала за ним. И вот мы стоим здесь, в этой занюханной халупе, и мой «Дезерт Игл» прижимается к голове ошеломленного Брейдена.

– Знаешь, – начинаю я, – ты почти смог меня обвести.

Напрягшись всем телом, он медленно оборачивается. Я не препятствую, и когда мы оказываемся лицом друг к другу, целюсь пистолетом ему в грудь. Пистолет тяжелый, и я сжимаю его изо всех сил, чувствуя, как мышцы моих рук ноют от напряжения, однако не теряю самообладания. И тут, впервые с тех пор, как мы встретились, я замечаю в его глазах проблеск эмоций. На мгновение в них мелькает страх, буквально на секунду, но затем исчезает.

– И после этоготы называешь меня сталкером, – шутит он. Но в его голосе не слышно ни капли веселья.

– Заткнись, – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Объясни, чем ты тут занимаешься.

Он кивает, засовывая руки в карманы, и опускает глаза к груди, туда, куда целится дуло моего пистолета.

– Я не знал, что ты в Чикаго.

– Сюрприз, – ухмыляюсь я.

Он оглядывается на закрытую дверь и тяжело вздыхает, его щеки при этом слегка надуваются.

– Если ты собираешься пристрелить меня, пожалуйста, не делай этого здесь. Я бы предпочел не истекать кровью на пороге дома моей подруги. Это будет невежливо.

– Что за подруга? – с сомнением спрашиваю я, наклонив голову.

– Я расскажу тебе о ней все, что ты захочешь узнать, милая. Просто опусти пистолет и давай выйдем на улицу.

У меня дрожат руки, и когда он подтверждает, что все дело в женщине, во мне вздымается волна ревности. Я хочу покончить с собой из-за того, что вообще испытываю это чувство.

– Клянусь богом, Брейден, если у тебя есть девушка...

Он ухмыляется, и на его лице вновь появляются эти дурацкие ямочки. Он подходит ко мне, и дуло моего пистолета касается его груди.

– Ревнуешь?

– Просто не хочу иметь никаких дел с бабником.

Брейден поднимает руку и мягко касается моей щеки своей ладонью. Он хочет что-то сказать, но колеблется, закрыв глаза. Кажется, что он тщательно обдумывает свои слова.

– У меня нет девушки... это моя сестра.

– У тебя нет сестры, – прищурившись, уточняю я.

– Есть.

Я медленно опускаю пистолет.

Он тут же хватает меня за ладонь, сплетая наши пальцы, и притягивает меня к себе. Я не сопротивляюсь, слишком ошеломленная его нежными прикосновениями и недавним признанием, чтобы спорить.

Мои мысли мечутся, словно мыши, пока мы идем по коридору и спускаемся по лестнице. Он уверенно идет по зданию, словно знает его как свои пять пальцев, и мое сердце сжимается, когда я спрашиваю себя, не лжет ли он.

Коди сказал, что у него нет родственников.

Он открывает боковую дверь на улицу, и прохладный воздух ударяет мне в лицо, однако он не останавливается, утягивая меня за угол здания в маленький темный переулок. Там он отдергивает руку, словно обжегшись.

Я качаю головой, вновь поднимая пистолет.

– Ты лжешь.

Его глаза темнеют, а затем он бросается вперед, быстро выкручивая мне запястье. Выхватив из моих рук «Игл», он направляет его на меня. Другой рукой он крепко держит мои кисти и вздергивает их над моей головой, прижимая к стене.

– Позволь мне кое-что тебе объяснить, милая, – он проводит стволом по моему лицу. Мое сердце подскакивает к горлу, когда холодный металл царапает мне щеку. – Я был вором много лет. И за это время успел обокрасть немало очень опасных людей.Важных людей. Ты думаешь, учитывая все это, я не постарался бы обеспечить безопасность дорогих мне людей?

Я, стиснув зубы, пытаюсь вырываться из его хватки.

Его хватка усиливается.

– Я знаю, ты не настолько глупа, чтобы считать, будто только у тебя есть доступ к правительственным файлам.

В моей голове царит сумбур и смятение, хотя в его словах определенно есть смысл. На самом деле, будь я на его месте, то, вероятно, поступила бы точно так же.

– Мой парень узнал бы, если бы твои документы были поддельными.

Он ухмыляется, сильнее прижимаясь ко мне бедрами.

– Ты уверена в этом?

– Нет, – неохотно признаю я. – Убери пистолет от моего лица.

– Не очень приятно оказываться по ту сторону мушки, верно? – он проводит холодным дулом пистолета по моей шее, мучительно медленно опускаясь вниз, пока оно не касается ключицы. – Я уже и забыл о том, что у меня когда-то была сестра. Сочинил несколько увлекательных историй об одиноком парне, который жил нормальной жизнью, пока не лишился мамы. Поздравляю, ты попалась на эту удочку. Как и все остальные.

Мое сердцебиение учащается, кровь закипает от адреналина.

– Отпусти меня.

– Ты не в том положении, чтобы чего-то требовать.

Мои пальцы начинают неметь в его хватке, и я ерзаю, ощущая, как кирпич царапает мне спину даже сквозь одежду. Если бы я решила сопротивляться –действительно захотела, – то могла бы вырваться. Но почему-то я этого не делаю.

Если честно, я ведь именно поэтому за ним и следила, не так ли? Поэтому я запрыгнула в машину с пистолетом наизготовку, готовясь вцепиться Брейдену в глотку и вывести его из себя. Дело не в том, что мне хотелось услышать от него ответы на свои вопросы, во всяком случае, не только в этом. Я сделала это, поскольку разрывалась от эмоций, и единственный человек в моем окружении, готовый принимать на себя удары, тот, кто позволяет мнечувствовать... это он. Брейден не говорит мне взять себя в руки и не запрещает мне быть такой, какая я есть. Вместо этого он пытается смягчить удар, следя за тем, чтобы я не разлетелась на осколки. И, возможно, именно поэтому я наслаждаюсь его вниманием, с вожделением наблюдая за тем, как у него играют желваки и темнеют глаза, когда он ставит меня на место. Или когда он теряет контроль над собой.

Да, он дарил Дороти нежные поцелуи и любезничал за изысканными ужинами, но ничего подобного в их отношениях нет и в помине.

Я слабею в его объятиях, становясь податливой, ощущая, как его дыхание на своей щеке, пока он водит стволом пистолета по моему телу. Он замечает произошедшую во мне перемену, придвигаясь ближе, и теперь мы прижимаемся друг к другу вплотную.

Я прикусываю нижнюю губу, и он опускает глаза, следя за моим движением.

– Тебе это нравится, правда, красотка? – хрипло произносит он, прижимая оружие к моей шее. – Тебя это возбуждает?

– Перестань себе льстить, – с придыханием огрызаюсь я.

– Конечно же, возбуждает, – улыбаясь, он наклоняется, пока его губы не касаются моей кожи. – Я открою тебе секрет. Мысль о том, чтобы заняться с тобой сексом прямо здесь, в этом грязном переулке, чертовски меня возбуждает.

От его слов у меня внутри все трепещет, и я без особого энтузиазма пытаюсь его оттолкнуть, отчаянно пытаясь вновь разжечь гнев, который испытывала всего несколько минут назад, но безуспешно.

–Ты меня. Чертовски. Возбуждаешь.

Он продолжает удерживать мои руки, скользя стволом «Игла» между моих грудей. Мои соски напрягаются от его прикосновений.

– Я хочу трахнуть тебя прямо здесь, – говорит он, отводя пистолет, и ткань моей рубашки обнажает кожу. – Я потратил несколько дней, запоминая каждый изгиб твоего тела, только для того, чтобы потом, вернувшись домой, дрочить, мысленно представляя тебя.

Мои зубы сильнее впиваются в губу, раздирая их до самой мякоти, и вскоре я ощущаю на языке теплый привкус меди.

Он снова начинает водить стволом пистолета по моим бокам, и от этого прикосновения у меня по всему телу бегут мурашки.

Голоса, доносящиеся с улицы, эхом отражаются от зданий, с каждой секундой становясь громче, но он не обращает на них внимания. Я ощущаю внизу живота, как возбужденно пульсирует его член, словно мысль о том, что нас может кто-то увидеть, его заводит.

– Эти твои чертовы юбки, – стонет он, отпуская, наконец-то, мои запястья и просовывая освободившуюся руку под ткань.

Кончики моих пальцев покалывает от прилившей к ним крови, все тело дрожит, и я обвиваю руками его шею, чтобы не упасть.

– Скажи мне, красотка, – пистолет упирается мне в ребра, в то время как другой рукой он скользит по моей киске, поглаживая клитор через промокшую ткань трусиков. – Я хочу услышать немного твоих любовных заклинаний.

Голоса звучат так близко, что будет настоящим чудом, если нас не заметят, и у меня внутри все переворачивается, когда я представляю, как мы будем выглядеть, если это случится. Он хочет услышать мои стихи, но я не могу с ним ими поделиться. Это слишком личное, а я и так отдаю ему слишком много.

– «Стояла жизнь моя в углу...»^[16] – выдавливаю я из себя, тяжело дыша.

Его пальцы заползают мне под трусики, скользят по половым губам, собирая влагу, сочащуюся из моей дырочки.

Его язык скользит по моей шее вверх, вызывая дрожь во всем теле.

– Продолжай, – требует он.

– «... – забытое ружье».

Брейден перестает ласкать меня, и я вижу, как, словно в замедленной съемке, его пистолет скользит по моему боку, исчезая под юбкой. Он прижимает его дуло к моему клитору.

Меня пронзает сладкая боль, и я откидываю назад голову, ударившись затылком об стену, и впиваюсь ногтями ему в шею.

– «Но вдруг хозяин мой пришел, – изнемогая, кричу я. – Признал: "Оно – мое!"».

Прохладный металл вдавливается в мою вульву, и мои бедра сами по себе скользят вдоль направляющей планки с равномерными глубокими прорезями, отчего по моему телу разливается тепло, постепенно спускаясь по ногам вниз.

–О Боже, —издаю я стон, когда он двигает пистолетом взад-вперед.

Он наклоняется ко мне так близко, что я уже не различаю, где его дыхание, а где мое.

– Я знаю, милая. Я знаю.

– «Мы... мы бродим в царственных лесах, мы ищем лани след... – заикаясь, произношу я. – Прикажет мне – заговорю – гора гремит в ответ».

Я настолько поглощена ощущениями от ласк своим же пистолетом, потерявшись в тумане происходящего, что забываю обо всем остальном.

– «Я улыбнусь – и через дол бежит слепящий блеск – как бы Везувий свой восторг вдруг пламенем изверг».

– За нами наблюдают, Эвелина, – он нежно целует меня в губы. – Мы стоим прямо посреди переулка, и прохожие видят, все, что я с тобой делаю.

От того, как он произносит мое имя, у меня вспыхивает лицо и выгибается спина, а бедра сильнее прижимаются к планке пистолета.

– Как ты думаешь, им это нравится? – другой рукой он хватается за мои трусики и тянет, стаскивая их до середины бедер. – У этих бедолаг, наверное, уже железный стояк, и голова идет кругом от зависти, верно? Это так мучительно – смотреть и не иметь возможности потрогать!

Я издаю какой-то нечленораздельный звук, пока он расписывает эту непристойную картину, и зажмуриваю глаза.

– Я убью их, если они только попробует к тебе прикоснуться. Этомое, – рычит он. – Кстати, я вижу среди зрителей женщину. Как, по-твоему, она будет сегодня ночью мастурбировать в постели, мысленно представляя себя на твоем месте?

Я издаю еще один стон, продолжая тереться о ствол своего «Игла» в попытке угнаться за оргазмом, который мне такнужен.

– Раздвинь ноги.

Я повинуюсь без лишних раздумий. Мне не до того – я слишком занята, представляя себе выражение лиц наблюдающих за нами незнакомцев; мужчины сжимают кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы не достать свои стручки и не начать их тут же наяривать. И женщина, да, она судорожно вцепилась в руку одного из мужчин, ее набухшая киска течет, пульсируя, от зрелища моей сладкой пытки.

– Продолжай в том же духе, красотка. У тебя хорошо получается.

Мышцы моего живота так напрягаются, что кажется еще чуть-чуть и порвется кожа.

– Ах... «У Господина в голове я. Стою – как часовой».

Свободной рукой он обхватывает меня за ягодицы, заставляя еще сильнее прижаться к нему и пистолету.

Я открываю рот, и Брейден проникает в него своим языком, поймав мой стон. Он скользит «Иглом» по моему паху, а затем отводит его назад, так что мушка – маленький выступ на кончике ствола – упирается в клитор. Я приподнимаюсь еще выше, ощущая как напряжение у меня в промежности усиливается.

Он прерывает поцелуй, а затем вдруг произносит следующую строчку, мягко касаясь моих губ своими; голос у него глубокий и напряженный:

– «Не слаще пух его перин – с ним разделенный сон».

Моя киска судорожно сжимается.Черт возьми, он знает Эмили Дикинсон!

– «Я грозный враг – его...черт... врагам, – выдавливаю я из себя, крепко зажмурившись и пытаясь вспомнить слова. – Вздохнут – в последний раз – те – на кого наставлю перст – направлю желтый глаз».

Брейден с такой силой впивается зубами в мое горло, что едва не прокусывает кожу, продолжая мучить меня пистолетом, и я задыхаюсь, мои ноги дрожат.

– Пожалуйста, – умоляю я, впиваясь ногтями в его затылок. –Пожалуйста.

Он грубо впивается в мои ягодицы, то толкая меня вперед, то оттаскивая назад – чувствую, без синяков не обойдется, – а затем наклоняет пистолет, и его ствол упирается в мое влагалище.

Кажется, что от меня летят искры, все мое тело гудит, словно я под кайфом.

– Закончи стихотворение, – шепчет он, отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза.

Мое сердце замирает, когда я смотрю на него, что-то лопается в моей груди, и по всему моему телу, вплоть до самых мельчайших клеточек, разливается жар.

– «Пусть он и мертвый будет жить, но мне – в углу – стареть», – тяжело дышу я.

Интересно, предохранитель включен? Возбуждение захлестывает меня, словно бурный прилив, и я отталкиваюсь спиной от стены, цепляясь за него, словно боясь утонуть.

– «Есть сила у меня – убить», – бормочет он, обнимая меня свободной рукой.

– «Нет власти – умереть», – заканчиваю я.

Он вводит ствол пистолета внутрь, металл царапает мое влагалище, причиняя острую боль, и я кончаю – ослепительный свет вспыхивает у меня перед глазами, как фейерверк.

Он тут же целует меня, удерживая в своей крепкой хватке, пока я разлетаюсь на части от оргазма, а моя киска сжимается вокруг ствола «Игла». Это настолько сильное ощущение, что у меня ломит кости.

Я теряю сознание, а когда прихожу в себя, прижимаюсь к Брейдену, тяжело дыша, чувствуя, как он нежно целует меня в макушку. Затем я отстраняюсь, дрожа всем телом, и оглядываюсь вокруг.

Там никого нет!

Вот же чертов лжец.

Он хихикает, и наши взгляды пересекаются, в то время как мое влагалище продолжает пульсировать от самого сильного оргазма в моей жизни.

Он мягко берет мое лицо в свои ладони и приподнимает, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

– Проведи со мной ночь.

Я пытаюсь что-то сказать. Честно, пытаюсь. Во мне не осталось ни капли ярости, обуревавшей меня, когда я сюда приехала. Оторвав язык от неба, я пытаюсь подыскать какие-то слова, но мне ничего не приходит в голову. В итоге я сдаюсь и согласно киваю, прижавшись лицом к его ладони. Пусть он будет островком покоя в моем хаосе.

Глава 26

Николас

Я облажался.

И продолжаю делать это снова и снова. Всякий раз, когда я думаю, что смогу взять себя в руки, как появляется она, и все летит к чертям. Было глупо пытаться увидеться с Роуз, не спланировав заранее все как следует.

Поэтому я запаниковал.

Неизвестно, что может произойти, если я снова солгу. И я не хочу рисковать жизнью своей сестры подобным образом. Мне вообще не следовало к ней приезжать.

Но если я скажу правду...

Я рискнул. Сказал часть правды, чтобы Эвелина не стала допытываться дальше, а потом прижал ее к стене и трахнул ее собственным пистолетом, чтобы отвлечь от Роуз. Но, как обычно, всякий раз, когда дело касается Эвелины Уэстерли, нельзя быть ни в чем уверенным.

Она чокнутая на всю голову. Но осознание того, что она в моей власти, действует на меня, словно спичка, поднесенная к потухшим углям – всякий раз, когда она оказывается рядом, во мне вспыхивает адское пламя. Она заставляет меня чувствовать себя живым.

Сейчас она моется в ванной моего гостиничного номера, а я снова паникую. Мое сердце выпрыгивает из груди, когда я достаю свой «одноразовый телефон» и отправляю Сету сообщение.

«Забери Роуз из дома. Немедленно».

Я бы и рад был довериться Эвелине, но что-что, а дураком меня точно не назовешь.

Что, черт возьми, я делаю?

Дверь ванной открывается как раз в тот момент, когда я запихиваю «одноразовый» телефон в верхний ящик тумбочки, небрежно спрятав его под гостиничной Библией. Откидываясь на спинку кровати, я натягиваю простыню до пояса и, нацепив на лицо улыбку, закидываю руки за голову.

– Как искупалась?

Она вздыхает, вытирая полотенцем мокрые волосы.

– Прекрасно.

Мой взгляд скользит по ее влажному телу, а мой член подергивается, когда я впитываю глазами в себя ее красоту. Эвелина всегда на меня так воздействует, но сейчас, когда она предстает передо мной обнаженной, без макияжа и украшений, я ощущаю себя грубым мужланом.

Я откашливаюсь.

– Проголодалась? Я могу заказать нам что-нибудь на завтрак.

Она наклоняет голову и роняет оба полотенца на пол, оставшись полностью обнаженной. У меня пересыхает во рту.

– Ты какой-то странный, – замечает она, забираясь ко мне под одеяло.

– Потому что я спрашиваю, не хочешь ли ты чего-нибудь поесть?

– Не знаю, это странно, да? – отвечает она, пожимая плечами. – То, что мы не цапаемся? Я имею в виду, что определенно собиралась сделать тебе очень больно, когда сюда приехала. Вообще-то, я до сих пор не уверена, что этого не сделаю.

– Вау. Как романтично, – усмехаюсь я, прикладывая руку к сердцу.

– Тебе нравится, когда я такая? – спрашивает она. – Романтичная?

Ее вопрос бьет меня, словно удар под дых, и беззаботная атмосфера, царившая в комнате, улетучивается в черную дыру, сменившись чем-то гнетущим. Кажется, что в воздухе разлилась свинцовая тяжесть, которая давит мне на плечи, вызывая ощущение усталости.

– Я не очень-то верю во всю эту «романтику», – протянув руку, я заправляю ей влажные волосы за ухо. – Но мне нравится то, какие чувства ты во мне вызываешь.

– Даже когда пытаюсь тебя убить? – слабо улыбается она.

– Особенно в такие моменты, – смеюсь я. – Это дает мне повод оттрахать тебя хорошенько, чтобы выбить все это дерьмо.

Она проводит языком по верхней губе, и я с волнением смотрю на ее пирсинг.

– Значит, это просто... секс?

У меня внутри все сжимается от волнения, и я хочу сказать ей, что это не так. Если я и дальше буду с ней трахаться, то не ради дела или собственной выгоды. Нет, я буду делать это, потому что могу.

Потому что я этого хочу.

Потому что я сомневаюсь, что смогу находиться рядом с Эвелиной ине прикасаться к ней.

Я беру ее маленькую ручку и провожу кончиками пальцев по тыльной стороне ее ладони.

– Ты же знаешь, что это не так.

– Правда? – спрашивает она.

Наклонившись, я целую ее подбородок и кладу ладони ей на талию, пониже груди. Эвелина ерзает, пытаясь их сбросить, и я чувствую, как она улыбается.

Мои пальцы скользят по ее телу, и она смеется.

Это длится всего мгновение, но звук ее смеха сотрясает меня, словно электрический разряд в тысячу вольт, разжигая внутри пламя.

– Сделай это еще раз, – требую я.

– Что? – удивляется она.

Я не отвечаю, впиваясь вместо этого пальцами в ее торс, чтобы вновь заставить ее рассмеяться. Она вскрикивает, а затем пытается меня оттолкнуть, с хохотом вырываясь из моих объятий. Я наклоняюсь, осыпая поцелуями ее шею, и все мое гребаное тело тает от звуков ее смеха, который разносится по воздуху, оседая у меня в груди.

Наконец, я отстраняюсь, она успокаивается и с улыбкой смотрит на меня своими сияющими глазами.

Я, черт возьми, пошатываюсь от нехватки воздуха, голова у меня кружится от восторга.

Сноваэта улыбка, настоящая. Такая нечастая и очаровательная.

Я жадно пожираю ее глазами, запечатлевая этот момент в памяти на случай, если больше никогда ее такой не увижу. Осознавая, что в скором времени у меня больше не будет такой возможности.

– Я и не подозревал, что у тебя веснушки, – говорю я.

Она морщит нос, прикрыв лицо рукой.

– Да, обычно их скрывает косметика.

Я беру ее за руку и отнимаю от щеки, чувствуя, как во мне разгорается пламя.

– Они тебе не нравятся?

– Они напоминают мне о моей матери, – отвечает она ровным голосом.

– Разве это плохо?

– Видеть в зеркале женщину, которая не могла смириться с моим существованием? Приятного в этом мало, да.

Язык ее тела меняется, а руки напрягаются, когда она скрещивает их на груди. Черт, она снова замыкается в себе. Прячется подальше.

– Ты всегда так делаешь?

– Фу, – морщится она. – Если бы я знала, что ты планируешь задавать так много вопросов, то не согласилась бы остаться на ночь.

– Я просто пытаюсь узнать тебя получше, – ухмыляюсь я.

Она поворачивается на бок, и опускает голову на подушку, спрятав под ней руки. Ее взгляд скользит по мне, изучая каждый сантиметр моего тела.

– Моя мама была... Я думаю, ей просто не суждено было стать хорошей матерью. Во всяком случае, не дляменя.

Меня переполняют эмоции – никогда еще ничьи слова не отзывались во мне так с такой силой.

– Я самый младший ребенок, понимаешь? Несса и Дороти были запланированными детьми, а вот я... проскользнула вне плана. Я была ошибкой. Досадным несчастным случаем, – она замолкает, глядя куда-то в пустоту затуманенным взглядом. – В детстве меня заставляли каждое воскресенье посещать церковную мессу, я слушала, как священник поэтично рассуждает о Боге, а потом приходила домой и лежала в постели, задаваясь вопросом: «Если мы все созданы по Его образу и подобию, то почему моя мама не любит меня так, как мне бы этого хотелось?».

– Я думаю, что... – осторожно начинаю я, – единственная любовь, которая имеет значение – то, насколько ты сам себя любишь.

Она что-то напевает, покусывая нижнюю губу.

– Да. Возможно. Я уже смирилась с этим, понимаешь? Она бросила нас давным-давно. Когда моего отца посадили в тюрьму, она быстренько сделала ноги. Оставила Нессу растить нас, хотя та сама была еще ребенком.

Какое-то время мы не произносим ни слова.

– На самом деле, моя мама не умерла от рака, – правда срывается с моего языка, это приятное ощущение, и я продолжаю, зная, что вновь подвергаю себя опасности разоблачения, но мне на это совершенно плевать. Эвелина и так знает, что мои файлы фальшивые, и я считаю нечестным врать ей, когда она только что раскрыла мне частичку своей души.

– Ни хрена себе, – произносит она, закатывая глаза.

Посмеиваясь, я притягиваю ее к себе, прежде чем лечь на спину, и она кладет голову мне на грудь, пока мои руки скользят вверх и вниз по ее позвоночнику.

Интересно, слышит ли она, как бешено колотится мое сердце.

– На самом деле, она была наркоманкой. Она никогда... – от эмоций у меня к горлу подступает комок, и я сглатываю, с трудом выдавливая слова. – Она редко бывала рядом, а когда это все же происходило, получалось не очень. В любом случае, я наслаждался этими мгновениям.

Я вспоминаю нашу последнюю встречу. Какими ясными были тогда ее глаза, как сияло ее лицо. Мама тогда выглядела здоровее, чем когда-либо за последние годы. Я был уверен, что она идет на поправку.

– Как стихами? – она водит пальцем по моей груди, и от ее прикосновений у меня мурашки бегут по коже.

– Как стихами, – повторяю я. – А потом однажды она высадила нас у трейлера своей сестры и исчезла.

– Она так и не вернулась, – констатирует Эвелина.

Я качаю головой, ощущая, как кровоточащая рана в моем сердце становится шире.

– Моя мама никогда не была счастлива, – размышляет она. – Во всяком случае, не со мной. Раньше я проводила бесчисленные часы, пытаясь понять, почему она так сильно меня ненавидит, а потом однажды поняла, что мне все равно.

Я поглаживаю бока Эвелины, а затем мои пальцы касаются ее подбородка. Я приподнимаю ее голову, чтобы смотреть прямо в глаза.

– Не могу поверить, что кто-то может тебя ненавидеть.

– Разве ты сам меня не ненавидишь?

Я качаю головой, чувствуя холодок в груди.

– Примерно так же, как ты меня.

Приподнявшись, она целует меня в губы, и на все оставшееся утро я выпадаю из реальности.

Глава 27

Эвелина

Я вглядываюсь в лицо своего отца, пытаясь понять, о чем он думает, но у меня ничего не выходит.

В моей голове проносятся тысячи разных мыслей. В основном о том, как мы с Брейденом чуть не попались сегодня утром. Я понимала, что оставаться у него в номере глупо, и когда днем к нему постучался Зик, убежала и спряталась в ванной, как ребенок, пойманный на краже конфет.

Дело не в том, что мы занимаемся чем-то предосудительным, просто я не заинтересована в том, чтобы делить Брейдена с остальным миром. То, что между нами происходит, касается только нас, и больше никого.

– Я думал, ты не придешь, – ворчит папа.

– Я передумала, – с улыбкой отвечаю я, хотя мне тяжело дышать при мысли о том, что придется посетить благотворительное мероприятие «На воде».

– Что ж, хорошо. Я все равно собирался с тобой поговорить, – продолжает он, прикуривая сигарету «Блэк-энд-Милд». – Я собираюсь сделать Кантанелли подарок.

Требуется минута, чтобы до меня дошел смысл его слов.

– Кому?!

– Да ладно, Баг. Ты же знала, что я планирую расширять бизнес. Мне не сделать этого без посторонней помощи. Нужно, чтобы итальянцы были на нашей стороне, иначе они объявят нам войну, – он смотрит на меня. – Мы слишком малы, чтобы меряться с ними силами.

– Ониуже объявили нам войну. Ты знаешь, что они собираются выставить на торги ту новую строительную площадку в центре Кинленда?

– Они не посмеют сунуться в наш город, – усмехается он.

–Посмеют, если мэр будет у них в кармане, – парирую я, качая головой. – Тебе следует разумнее вести себя в этом вопросе.

Он ударяет кулаком по столу.

– Не читай мне нотаций. Я делаю то, что лучше для нас и для нашейсемьи. Если мы будем поставлять наш товар Кантанелли, они будут нас ценить.

– Нет, пап, – недоверчиво хмыкаю я. – Если мы будем поставлять Кантанелли, мы станем их сучками. К тому же, мы разозлим Картель, и я не знаю, как тебе, но мне не хочется иметь с этим ничего общего. Здесь, в нашем маленьком чудесном уголке, мы короли положения, – я до боли вжимаю руку в стол. – Не говоря уже о том, что у меня нет возможности увеличить производство для такой масштабной дистрибуции.

– Мы привлечем больше людей.

–Черт. Только не это, – я разочарованно выдыхаю. – Слушай... у нас и так достаточно проблем. Помнишь, я застукала чертового кузена Лиама, который на нас наваривался? Кто знает, не станут ли другие маленькие засранцы заниматься тем же самым.

Раздражение бурлит во мне, словно каша в котле, готовая вот-вот выплеснуться наружу. Я сжимаю переносицу и закрываю глаза.

Десять. Девять. Восемь...

Успокоившись, я снова смотрю на отца.

– Суть в том, что ты совершаешь ошибку. И даже если Кантанелли все-таки примут твое предложение, ты просишь меня сделать невозможное.

– Что ж, тогда я предлагаю тебе разобраться с этой проблемой, – пожимает он плечами.

– Несса никогда бы так не поступила, – огрызаюсь я.

Его глаза вспыхивают, когда он затягивается сигаретой, молча за мной наблюдая. Затем он кладет «Блэк-энд-Милд» на стол и принимается постукивать пальцами по столешнице.

– Возможно, если бы она пошла на это, мы бы не были сейчас мелкими рыбешками в гребаном большом пруду.

Я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы не сорваться и не отколоть что-то, о чем мне потом придется жалеть.

– Она старалась быть осторожной.

– Она вела себя глупо, – парирует он. – И в итоге стала посмешищем. Ты знаешь, сколько труда потребовалось, чтобы восстановить наше доброе имя после всего того дерьма, что она натворила? Исправить все ошибки, которые она совершила?

Ярость закипает в моих венах, и я, не удержавшись, вскакиваю со стула.

– Заткнись!

– Что-что? – восклицает он, так же стремительно поднимаясь.

Наклонившись над столом, он крепко хватает меня за подбородок и притягивает к себе. Я морщусь от боли.

– Следи за тем, как ты со мной разговариваешь, черт возьми!

– Ты ее не знаешь, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. Мой голос дрожит от переполняющих меня эмоций. – Ты никогда ее не знал.

Он со смехом разжимает свою хватку.

– Перестань драматизировать. Единственная полезная вещь, которую сделала твоя сестра – это позаботилась о тебе. Прости, если это ранит твои чувства, Баг, я знаю, что ты ее любила. Я понимаю, что ты по ней скучаешь. Но она была вовсе не такой самоотверженной героиней, какой ты ее себе представляешь.

Мои ноздри раздуваются, а горло горит от злости.

Нет места лучше дома, и нет ничего важнее семьи. Нам нужно держаться вместе.

В глазах у меня стоит туман, а в груди бушует острое желание наброситься на отца и заставить его ощутить хотя бы десятую часть той боли, которую он мне причиняет. Но стук в дверь удерживает меня на месте. Он идет открывать, а я продолжаю стоять как вкопанная: кулаки крепко сжаты, ногти впиваются в ладони, рядом валяется опрокинутый на бок стул. Кроме того, у меня ноет подбородок, на котором, я уверена, остались красные отпечатки его пальцев.

Из коридора доносятся голоса, постепенно приближаясь, но я не оборачиваюсь. Я не могу пошевелиться, застыв от ярости, которую я изо всех сил пытаюсь обуздать и загнать обратно в ее логово.

– Что случилось? – спрашивает Дороти, подходя ближе и взмахивая рукой перед моим лицом.

Я поднимаю глаза.

Отец сверлит меня пристальным взглядом, Зик вообще не обращает на меня внимания, а Брейден, нахмурившись, осматривает комнату. У меня внутри все трепещет, когда наши взгляды встречаются, и он недоуменно приподнимает бровь. Затем он переводит взгляд на мои щеки, и я замечаю, как его тело напрягается.

Я ненавижу себя за то, как сильно мне хочется подойти к нему и обнять. Пусть он утешит меня, несмотря на всю ту боль, которую мне только что причинил собственный отец, которая тлеет сейчас в самых темных уголках моей души. Я всегда была предана нашей семье, и вот чем он мне отплатил?!

– Все в порядке? – спрашивает Брейден, не сводя с меня встревоженного взгляда.

– В порядке, – отвечает мой отец, подойдя ко мне и положив руку на плечо.

Мое тело напрягается, настолько мне неприятно ощущать его прикосновение. Я вырываюсь из его хватки.

– Я думала, ты не приедешь, – вздыхает Дороти.

– Планы изменились, – я ехидно улыбаюсь, пытаясь черпать удовольствие в ее недовольстве моим присутствием.

– Где ты была? – требовательно спрашивает ее отец.

Ее глаза расширяются от удивления.

– Я сходила в спа-салон отеля и побывала у массажиста. Я не думала, что тебе понадоблюсь.

Он хмыкает, и я наклоняю голову, с интересом наблюдая за тем, как Дороти то сжимает, то разжимает пальцы, как будто нервничает.

Брейден пересекает комнату, пока на нас никто не обращает внимания, и становится рядом. Он смотрит на меня краем глаза.

– Ты в порядке?

Такой простой вопрос. Такой несущественный. И все же мое сердце радостно дрожит от того, что он его задал.

– Нет, – отвечаю я. – Но я справлюсь.

Глава 28

Николас

Проверяя свой телефон, я вижу сообщение от Сета:

«Она в безопасности. Сидит у меня дома и просит о встрече с тобой».

Я вздыхаю от облегчения, испытывая чувство глубокой благодарности к Сету. Я был дерьмовым напарником, но самое главное, что я был ужасным другом, вываливая на него свои личные проблемы. А ведь он – единственный человек в моей жизни, который меня поддерживает.

Он никогда меня не подводил, а я плачу ему приступами гнева и тайком встречаюсь за его спиной с девушкой, хотя обещал, что с ней не будет никаких проблем.

Однако с нейесть проблемы. И особенно ясно я это понял, когда вошел в гостиничный номер Фаррелла и увидел отметины на ее коже.

В глазах у меня заклубился красный туман, и мне пришлось собрать все свои силы, чтобы не взорваться. Я прекрасно знаю, что она сама может о себе позаботиться, но это не значит, что онадолжна это делать.

Я поворачиваюсь к Зику, когда он заводит машину. Нам нужно по-быстрому смотаться в магазин, чтобы купить немного еды и еще сигарет для Фаррелла.

– Мне нужно, чтобы ты меня кое-куда отвез.

Он пристально на меня смотрит, не убирая руку с рычага переключения передач.

– Не понял?

– Минуту назад я связался со своими ребятами, и теперь мне нужно, чтобы ты меня к ним подкинул, – повторяю я.

Он смотрит на меня недоверчивым взглядом, его щеки заливает тревожный румянец.

– Что за херня?

От нетерпения у меня сводит мышцы.

– Это не просьба.

После неудачной попытки мое желание повидать Роуз только усилилось. Я хочу увидеть собственными глазами, что с ней все в порядке.

Что она по-прежнему в завязке.

Схватив телефон, я набираю номер Сета, и после второго гудка он снимает трубку.

– Алло?

– Я сейчас приеду.

– Привет, дружище. Рад тебя слышать. Я в порядке, спасибо.

Я нервно тру переносицу.

– Черт, извини. У меня мало времени, но мне нужно... Мне нужно ее увидеть.

На том конце воцаряется тишина.

– Ты уверен, что это хорошая идея?

– Нет, – отвечаю я. – Но ты просил сообщить, если ситуация станет усугубляться. Так вот, этот момент настал. Кроме того, мне нужно с ней поговорить.

– Ладно, чувак. Мы будем тебя ждать.

– Спасибо, – благодарно выдыхаю я.

Десять минут спустя Зик привозит меня на заправку в трех кварталах от дома Сета. Может, он и работает на нас, но это не значит, что я вот так запросто раскрою ему место жительства федерального агента.

– Можешь подождать здесь. Я быстро.

– Когда уже это дерьмо закончится? – недовольно спрашивает он.

Я уже начал вылезать из машины, но сажусь обратно и поворачиваюсь к нему.

– Когда ты притащишь мне поставщика.

Его лицо пораженно вытягивается.

– Да пошел ты. Мы так не договаривались! И знаешь что? Даже если бы я знал, все равно бы тебе не сказал.

Он бьет кулаком по рулю, и гудок вопит с такой громкостью, что у меня внутри все переворачивается.

– У меня на душе словно кошки насрали, понимаешь? Чувство вины, блин, съедает меня заживо.

Я пожимаю плечами, хотя понимаю его гораздо больше, чем хочу это показать.

– Похоже, это твои личные проблемы, Зик.

Из его рта вылетает невеселый смешок.

– Ты можешь притворяться, что тебе все равно. Играть роль крутого федерального агента, который появляется, чтобы надрать задницу плохим парням. Но я вижу тебя насквозь.

– Что именно ты видишь? – спрашиваю я с замиранием сердца.

– Ты знаешь, почему Скип заявился ко мне много лет назад, предложив объединиться и восстановить наследие моего отца? Не из-за меня... во всяком случае, не только из-за меня. Мой отец был настоящим королем джунглей, но обо мне этого не скажешь. У меня никогда не было этого гена, благодаря которому ты можешь взобраться на вершину, не боясь оттуда сорваться, – он постукивает себя пальцами по виску. – Но я проницательный, а это, черт возьми, ценный навык.

Я нетерпеливо ерзаю на сиденье.

– Пойти против Уэстерли? – он качает головой, нервно проведя языком по передним зубам. – Мне придется жить с этим дерьмом всю оставшуюся жизнь. Ты можешь сколько угодно говорить, что я поступаю правильно, но, честно говоря, мнекажется, что это не так. Мне кажется, что это просто легкий выход, – он пристально смотрит на меня. – А ты? Что ты творишь? Тебе не так просто будет из этого выпутаться. Понимаешь? Ты связался не с той женщиной.

Я абсолютно уверен, что в этот момент он говорит об Эвелине.

Несмотря на это, я беззаботно ухмыляюсь, хотя внутри у меня все переворачивается.

– Оставайся в машине. Я ненадолго.

– Да, как скажешь, – он отворачивается, уставившись в окно.

Я вскакиваю с сиденья, захлопывая за собой дверь. У меня нет времени беспокоиться об Эвелине и ошибках, которые я совершаю, когда дело касается ее, или о том, чем все это закончится. Сейчас мне нужно сосредоточиться на более насущных проблемах, хотя все кажется размытым, словно я смотрю в зеркало заднего вида.

Через несколько минут я стою у подножия холма с крутой подъездной дорожкой, рассматривая маленький домик в стиле ранчо с голубыми ставнями. Я поднимаюсь по ступенькам и собираюсь постучать, но Сет уже открывает дверь, протягивает мне руку и заключает в объятия.

– Как дела, бро?

– Где она? – спрашиваю я, отстранившись.

Он кивает в сторону коридора, потирая шею.

– В комнате для гостей.

Мне становится немного не по себе, когда я иду туда в указанном направлении. Но затем, толкнув дверь, я вижу Роуз, которая сидит, скрестив ноги, посреди кровати, и напряжение меня отпускает. В ушах у нее наушники, однако она открывает глаза, словно что-то почувствовав. Увидев меня, она прищуривается.

Не успеваю я вымолвить хоть слово, как она встает, подходит ко мне и заряжает хлесткую пощечину.

Мою щеку пронзает жгучая боль, и я вскидываю руку, пытаясь ее унять.

– Ай! Что за хрень?

Она тычет в меня костлявым пальцем.

– Это за то, что ты заставил меня сюда переехать.

– Пожалуйста, не неси чушь, Роуз, – со стоном отвечаю я. – Мне нужно, чтобы ты оставалась здесь, пока я все не закончу.

Она срывает наушники и бросает их на кровать, а затем упирает руки в бока.

– И как долго это продлится, Ник?

Это имя бьет меня, словно удар молнии, и я молча гляжу на нее, моргая и переваривая услышанное.

Она удивленно приподнимает брови, и гневное выражение исчезает с ее лица, сменяясь чем-то более мягким, больше похожим на тревогу.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Я киваю, стиснув зубы.Нет.

– Да.

Ее взгляд скользит по моему лицу, а затем она качает головой.

– Ладно. Я останусь.

Меня охватывает облегчение, и я отхожу к левой стене, сунув руки в карманы.

– Я хотел узнать, как у тебя дела. Ты встречаешься со своим поручителем?

Она со вздохом протягивает руку за спину и хватает подушку, чтобы запустить ее мне в голову.

– Я не видела тебя три месяца, и это первое, что ты у меня спрашиваешь?

– Ты меняударила, – я, хихикая, уклоняюсь от подушки. – Просто я за тебя волнуюсь, вот и все.

– Да... Я знаю, – она кивает, потирая рукой плечо. – Знаешь, а я нашла новую работу.

– Ничего себе!

Ее лицо оживляется.

– Ну, ничего серьезного, занимаюсь вводом данных для какого-то богатого парня, у которого куча приложений, но это весело, – с улыбкой объясняет она. – Мне приятно этим заниматься.

Меня переполняет удовлетворение, и я радуюсь тому, что она, как мне кажется, счастлива. Бросив взгляд на часы у нее за спиной, я вижу, что прошло тридцать минут с тех пор, как я оставил Зика в машине. У меня сводит живот от тоски, когда я понимаю, что мне нужно возвращаться.

– Мне пора, малыш.

Она скрещивает руки на груди.

– Ты же только что пришел.

– Да, верно... это чудо, что я вообще смог к тебе заглянуть.

Она подносит пальцы ко рту, покусывая кончики ногтей, а затем подходит ко мне, берет за руку и выводит обратно в гостиную.

Ладно, я задержусь еще на десять минут, ровно настолько, чтобы успеть переговорить с Сетом и попрощаться.

Роуз падает в мои объятия, обнимая крепче обычного, и кладет голову мне на грудь.

– Обещай мне, что ты не будешь подвергать себя опасности?

Я сглатываю комок в горле, ненавидя себя за то, что мне приходится ей лгать. Что мне приходится лгатьвсем вокруг.

– Обещаю.

– Я люблю тебя, – произносит она, крепко сжимая меня в объятиях, а затем отпускает.

– Я тоже тебя люблю, малышка, – улыбаюсь я ей.

Она карикатурно закатывает глаза.

– Я старше тебя.

Я пожимаю плечами, а затем обхватываю ее за шею и лохмачу ей волосы, ощущая, как в моей груди вспыхивает радость, когда она с визгом пытается вырываться из моих объятий.

Именноэто мне и было нужно. Напоминание о том, что, пока я занимаюсь своей работой, ощущая себя обманщиком, она здесь, ждет, когда я вернусь домой.

Глава 29

Эвелина

Я не люблю наряжаться, однако мне нравится носить каблуки. Да, это не самая практичная обувь, но когда в тебе росту всего пять футов два дюйма^[17], а вокруг тебя сплошь опасные мужчины, важно иметь под рукой все, что можно использовать, как оружие. А шпильки, вонзаясь в плоть, причиняют очень болезненные ощущения.

Меня тошнит с тех самых пор, как я проснулась с мыслью, что сегодня вечером состоится благотворительный гала-концерт «На воде». От одного названия меня охватывает паника, не говоря уже о том, что это мероприятие будет происходить на той самой яхте, где мою сестру в последний раз видели живой. С тех пор, как утонула Несса, я не приближалась к воде, но и до этого всегда чувствовала себя рядом с ней неуютно.

Живот у меня бурлит, левой рукой я придерживаю подол изумрудно-зеленого платья, чтобы оно не волочилось по земле. Я чувствую себя голой, отчасти из-за платья без бретелек, но также и из-за того, что оно очень узкое, и под ним нельзя спрятать мой верный «Дезерт Игл».

Морская яхта «Тото» – очень большое судно, с блестящей черной отделкой. Она безмятежно покачивается на воде, небольшие волны мягко разбиваются о ее борта, а на заднем плане мерцает горизонт Чикаго. Это живописная картина – и меня от нее тошнит.

Мои руки дрожат, когда я поднимаюсь по трапу, прижимая к себе сумочку. Я спешу миновать переднюю палубу и направляюсь в обеденный зал, где, насколько мне известно, проходит аукцион. Я протискиваюсь мимо людей, одетых в шикарные костюмы и платья, стремясь попасть в комнату, где можно будет притвориться, что вокруг не океан, а суша.

Не успеваю я войти в главную залу, дрожа от холода, как кто-то грубо хватает меня за руку. Я резко поворачиваюсь, ощущая себя на пределе, но останавливаюсь, увидев, что это Зик.

Он смотрит на меня и улыбается.

– Что ты здесь делаешь? Давай, нам нужно вниз.

– О, я не знала, куда идти, – потому что мой отец, конечно же, не соизволил посвятить меня в подробности.

Я оглядываюсь по сторонам, пока Зик тянет меня за собой, и замечаю Дороти, которая стоит в дальнем правом углу с бокалом шампанского в руке и разговаривает с Оскаром. Я прищуриваюсь, вспоминая, как он спрашивал, какую сестру я имею в виду. Я не знала, что они общались после смерти Нессы, и теперь ругаю себя за то, что не обратила на это более пристального внимания.

Зик ощутимо напряжен, когда мы идем по устланному ковром коридору, мимо туалетов, к лестнице, ведущей на нижнюю палубу. Яхта начинает раскачиваться, и с каждым шагом моя спина все больше напрягается, а живот сжимается от тревоги. Я нервно сплетаю пальцы, постукивая пирсингом в языке по внутренней стороне зубов.

– Какого черта они решили проводить встречу в этих подземельях? – со стоном выдыхаю я.

Зик оглядывается на меня, остановившись перед стальной дверью, а затем поворачивается, внимательно смотря мне в лицо.

– Ты справишься?

Я заставляю себя улыбнуться, хотя мне кажется, что еще немного, и я упаду в обморок.

– Все порядке, просто я раздражена, что вы не сказали мне, во сколько надо здесь быть.

– Ладно, – говорит он, вздергивая подбородок. – Не наделай глупостей, хорошо? Эти парни... просто расслабься и позволь твоему отцу самому все уладить.

Мое сердце камнем падает вниз, когда его слова, словно ножи, вспарывают мою кожу.

Сжав челюсти, я коротко киваю.

Он открывает дверь, и мы входим в комнату, заставленную коробками. Вдоль стен тянутся проволочные стеллажи с чистящими средствами. В стенах виднеются маленькие круглые окошки, расположенные на равном расстоянии друг от друга, и если прислушаться, то можно услышать, как волны бьются о борт лодки, пока мы плывем по водам озера. На лбу у меня выступают капельки пота, сердце бешено колотится в груди.

Если мы утонем, эта комната уйдет на дно быстрее прочих.

– Привет, – слышу я чей-то шепот. Сглотнув комок в горле, я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Брейденом. Он смотрит на меня с тревогой, как будто боится, что мне станет плохо, и не понимает, что ему тогда делать.

Но я тут же обо всем забываю, когда вижу Джакомо Кантанелли, сидящего за маленьким складным столиком в центре комнаты. Они с моим отцом спокойно попыхивают сигарами, словно старые друзья. Хотя их никак нельзя назвать друзьями. На самом деле, они старательно избегали друг друга, уважая границы чужих «владений» – это было своего рода необъявленное перемирие. Отчасти именно поэтому меня так беспокоит желание отца расширить свой бизнес.

Когда я вошла внутрь, они не обратили на меня внимания, но двое громил за спиной Джакомо определенно меня заметили.

– Знаешь, – произносит Джакомо, тыча пальцем с золотым кольцом в лицо моему отцу. – У меня от твоей гребаной «летающей» дряни, черт тебя подери, голова раскалывается.

– У каждой проблемы есть решение, Джакомо, – с ухмылкой отвечает мой отец.

Джакомо что-то бормочет, покручивая сигару во рту, его густые серебристо-черные волосы аккуратно зачесаны назад и напомажены. В своем строгом костюме-тройке он похож на бога, и когда я перевожу взгляд на своего отца с его татуировками и грубоватой внешностью, сравнение оказывается явно не в его пользу.

Кантанелли – наши соперники, однако они обладают силой и влиянием. Их возможности намного шире наших, и если они захотят, то могут хоть сейчас со всеми нами расправиться, а завтра утром сидеть в церкви, и никто не задаст им вопросов.

Этота самая власть, о которой так мечтает мой отец, но которой ему не видать, как своих ушей.

Такая отчаянная страсть и заставляет людей совершать глупые поступки.

– Мы с тобой думаем одинаково, – Джакомо улыбается, и эта улыбка вселяет в меня тревогу. – Не обязательно враждовать, если мы можем бытьдрузьями. Конечно, ты понимаешь, что, если собираешься на меня работать, я должен знать все.

У меня сжимается сердце, когда я делаю шаг вперед.

– Кто сказал, что мы будем на тебя работать?

Взгляды всех присутствующих устремляются ко мне, словно они только сейчас заметили мое присутствие. Брейден тяжело вздыхает и подходит поближе.

– Эвелина. Тихо, – требует мой отец.

– Эвелина Уэстерли, – мурлычет Джакомо, окидывая меня взглядом с головы до ног. – Очень приятно.

Я улыбаюсь ему широкой белозубой улыбкой.

Он машет рукой, подзывая меня к себе.

– Иди сюда, куколка. Дай-ка я тебя рассмотрю получше.

Я подхожу к столу, не сводя с него глаз. Боковым зрением я замечаю неодобрительный взгляд отца.

– Ты выглядишь напряженной, Эвелина, – замечает Джакомо. – Ты ведь не боишься, правда?

Смеясь, я качаю головой, а затем сажусь рядом с отцом и беру со стола сигару. Джакомо подносит мне зажигалку прежде, чем я успеваю об этом попросить. Я не тороплюсь затягиваться, позволяя дыму клубиться у меня во рту, прежде чем выдохнуть. Они ждут, не произнося ни слова, и, что удивительно, я не возражаю против такого внимания.

– Нет, – наконец говорю я. – Я не боюсь. И я буду признательна, если вы перестанете вести себя так, будто я робкая девочка, неспособная принимать участие в серьезном разговоре.

– Просто находка, не так ли? – Джакомо ухмыляется, вновь пристально меня рассматривая, словно пытаясь прожечь мое платье взглядом. – Фаррелл, она же здесь не для того, чтобы заниматься бизнесом?

Мое внимание привлекает какое-то движение, и я вижу, как Брейден отходит от двери ближе к центру комнаты, где прислоняется к колонне, скрестив руки на груди.

Он выглядит спокойным, хладнокровным и собранным. Но я знаю, что это не так. Он не сводит с меня глаз.

– Если ты собираешься с нами работать, я бы хотела принимать в этом участие, да, – отвечаю я.

Мой отец осторожно откашливается.

– Я многим обязан Эвелине. Она посвящена во многие детали нашего бизнеса. Семья для нее очень важна, поэтому она может вести себя немного... эмоционально. Ну, ты понимаешь.

– Да, – кивает Джакомо. – Занятно, что ты наделяешь женщину такими полномочиями. Я бы никогда не допустил подобной нелепости.

Во мне вспыхивает гнев, но я сдерживаюсь, с такой силой сжимая ладони, что ногти впиваются в кожу. Мне кажется, что я могу услышать, как она трещит.

– Я полагаю, вы привезли нам на пробу свой товар? – продолжает он.

– Конечно, – кивает мой отец.

Он щелкает пальцами. Брейден и Зик проходят в угол комнаты, где стоят пять больших черных спортивных сумок. Они приносят их нам и кладут на стол.

– Считай, что это подарок от чистого сердца, – говорит мой отец.

Джакомо еще раз окидывает меня взглядом.

– А она? Это тоже подарок?

Моя улыбка гаснет, в глазах начинает темнеть. Наклонив голову, я кладу сигару в пепельницу.

– Возможно, тебе больше понравится моя сестра.

Мой отец напрягается, и я ощущаю легкий укол удовлетворения. И поделом ему, раз он заключает сделки о торговле моим товаром за моей спиной.

– Почему-то я сомневаюсь, что она может с тобой сравниться, – смеется Джакомо, прежде чем кивнуть папе. – Ок, мы попробуем твой товар, и скоро сообщим тебе о своем решении. Но ты должен знать, что, если мы согласимся, тебе придется работать на нас, – он встает, застегивая пиджак, и окидывает нас высокомерным взглядом. – Это значит, что я хочу знать, с кем работаю. У кого я покупаю товар.

Мой отец ни за что на это не согласится. Я занимаюсь этим для него многие годы, и за все это время он ни разу не проговорился. Таков наш уговор. Благодаря этому я остаюсь в безопасности, не попадая в центр внимания. Таким образом, у нас остаются рычаги влияния, которые мы успешно их используем там, где в другом случае потерпели бы неудачу.

Мой отец с улыбкой пожимает ему руку.

– Даю тебе слово.

Глава 30

Николас

Я поправляю запонки на руках, пытаясь хоть немного сбросить напряжение, которое не отпускает меня с тех пор, как моя нога ступила на палубу этой дурацкой яхты. Появление Эвелины на встрече стало для меня полной неожиданностью, и я места себе не находил, мысленно молясь, чтобы она не сорвалась с катушек.

Она смогла не сорваться, но теперь я зол по другой причине. Этот ублюдок не сводил с нее глаз, и ручонки у негослишком цепкие. В моих венах пульсирует собственническое пламя, когда я прохожу мимо обеденного зала, где идет аукцион, и направляюсь на корму. Подойдя к стеклянным дверям, я распахиваю их и выхожу наружу, радуясь, что здесь нет никого, кроме стоящей впереди одинокой фигуры.

Эвелина.

Теперь, когда угроза миновала, я могу внимательнее рассмотреть ее наряд, и от этого зрелища мою грудь сводит спазмом, а член радостно оживает. В этом зеленом платье, облегающем фигуру, она выглядит безупречно. Вьющиеся волосы ниспадают на ее шею, и хотя я знаю, что она мало чем похожа на прочих представителей элиты Иллинойса,черт возьми, во вкусе ей не откажешь!

Эвелина не замечает меня, уставившись куда-то вдаль, и я наслаждаюсь видом обнаженной спины в вырезе элегантного платья, струящегося по аппетитному изгибу ее ягодиц. Не задумываясь, я подхожу ближе. Она опирается на металлические перила, тянущиеся вдоль кормы яхты. Ветер подгоняет волны и проносится над палубой, играясь с шуршащим подолом ее платья, выбившиеся из прически пряди волос развеваются вокруг шеи.

– Не надо прыгать.

Ее плечи напрягаются, и я торопливо подхожу к ней, удивляясь, почему она не отвечает мне, как обычно, какой-нибудь едкой репликой.

Подойдя к ней, я вижу, что ее глаза закрыты, а затем перевожу взгляд сначала на ее покрытые гусиной кожей руки и, наконец, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившиеся в перила.

– Ты в порядке?

– Заткнись, – огрызается она, крепче зажмурясь.

Робко приподняв одно веко, она смотрит на темную поверхность озера. Ее дыхание учащается, и она снова крепко зажмуривается.

Она что, боится воды?

Я двигаюсь, не задумываясь, с одной стороны, потому что она во мне нуждается, а с другой – потому что мне отчаянно хочется к ней прикоснуться. Я хочу доказать, что могу это сделать, после того как мне пришлось наблюдать, сжимая в бессильной злости кулаки, за тем, как ее вожделел другой мужчина. Я подхожу к ней сзади, не вплотную, но достаточно близко, чтобы ощутить исходящее от ее тела тепло.

Она стоит здесь совсем одна, в то время как ее отец и сестра развлекаются внутри, как будто они не понимают, насколько ей может быть тяжело. Словно они даже не подозревают, что ей страшно.

Возможно, они действительно этого не понимают.

Мне неприятно видеть ее в таком состоянии.

Я нежно целую маленькую веснушку на левом плече Эвелины и снимаю пиджак, чтобы набросить на нее. Затем я притягиваю ее к себе, прижимаясь всем телом, а руками опираюсь на перила.

Ее дыхание прерывается, но она по-прежнему не открывает глаза. Я отрываю ее руку от перил и сплетаю свои пальцы с ее, чтобы она могла за меня держаться.

– «О, если б вечным быть, как ты, звезда! Но не сиять в величье одиноком, над бездной ночи бодрствуя всегда, на землю глядя равнодушным оком»^[18], – тихо шепчу я ей на ухо.

Она подается назад, прижимаясь к моему телу.

– «Вершат ли воды свой святой обряд, брегам людским даруя очищенье, иль надевают зимний свой наряд гора и дол в земном круговращенье...»

Ее дыхание выравнивается, а голова расслабленно ложится мне на грудь, и, наверное, я должен беспокоиться о том, что нас может кто-то увидеть, а также о том, где мы находимся и что делаем, но меня это нисколечко не волнует.Единственное, что имеет сейчас значение – это она.

– «Я неизменным, вечным быть хочу, чтобы ловить любимых губ дыханье, щекой прижаться к милому плечу, – я наклоняю голову, касаясь губами ее шеи, и вдыхаю исходящий от нее аромат, от которого мой член твердеет, а сердце бешено колотится. – Прекрасной груди видеть колыханье».

Она еще сильнее льнет ко мне, и тихий стон срывается с ее губ, когда она ощущает, как мои бедра плотно прижимаются к ее ягодицам.

– «И в тишине, забыв покой для нег, жить без конца – или уснуть навек».

Напряжение, сковывающее наши тела, ошеломляет, и я не понимаю, что это за чувство, за исключением того, что никогда не испытывал ничего подобного. Открыв глаза, Эвелина шевелится в моих объятиях, пытаясь заглянуть мне в лицо.

Я вижу, что она улыбается.

И мне кажется, что моя грудь вот-вот взорвется от радости.

– Китс – мой любимый поэт, – вздыхает она.

– Я помню, – я крепко обнимаю Эвелину и подношу к губам ее руку, чтобы запечатлеть поцелуй на тыльной стороне ее ладони.

– Для того, кто не верит в романтику, у тебя это получается на удивление хорошо.

– Вот, значит, что такое романтика? – усмехаюсь я.

– Ты цитируешь Китса, чтобы меня утешить, – отвечает она, пожимая плечами. – И не просто какой-то стих Китса. А тот, где он пишет о том, что хотел бы умереть, если не сможет жить вечно со своей любовью. По-моему, нет ничего романтичнее.

Она переводит взгляд вниз, на воду, и снова напрягается.

– Не бойся, – шепчу я, и в этот момент на нас обрушивается сильный порыв ветра, заставляя ее вздрогнуть. – Я тебя удержу.

Она делает глубокий вдох и вновь поднимает на меня глаза.

– Обещаешь?

Каждая клеточка моего тела вопит, требуя сказать ей правду. Но я не могу.

Поэтому мне снова приходится лгать.

– Обещаю.

– Как это мило, – прерывает наше уединение до боли знакомый высокий голос.

Эвелина отталкивает меня от себя, прежде чем развернуться и с отсутствующим видом уставиться на свою сестру.

– Что вы тут делаете? – спрашивает Дороти, переводя взгляд со своей сестры на меня.

– Просто любуемся видами, – отвечаю я, засовывая руки в карманы.

– Хм, – усмехается она, потягивая из бокала шампанское, и проходит к краю палубы. Она прислоняется к перилам, постукивая ярко-красными ногтями по бокалу, смотрит на нас, а затем переводит взгляд на плещущую внизу темную воду. – Люди здесь так быстро приходят и уходят, правда?

Я недоуменно хмурю брови, но Эвелина рядом со мной подпрыгивает от неожиданности.

Когда Дороти снова поднимает глаза, я вижу, что на лице у нее играет улыбка, а взгляд слегка безумный. Я с удивлением понимаю, что такое же выражение появляется на лице Эвелины, когда она теряет над собой контроль.

Что ж, видимо, это у них семейное.

– Ты чертова стерва, – выплевывает Эвелина.

Дороти, хихикая, нас разглядывает.

Я никогда раньше не видел ее такой, словно она превратилась в совершенно другого человека. Как будто образ невинной девушки, обожающей быть на виду и изображать из себя папину дочку, был всего лишь маской, за которой скрывалась какая-то зловещая особа.

– Я просто констатирую факт, – бросает она.

Вздохнув, я провожу рукой по лицу. Боже, ну и семейка.

– О чем ты говоришь, Дороти?

– О, разве ты не знал? Именно здесь утонула наша сестра.

В шоке я перевожу взгляд на Эвелину. Но она не обращают на меня никакого внимания. Ее взгляд прикован к Дороти.

Затем она многозначительно склоняет голову набок.

– Напомни-ка мне, как именно это произошло?

Красные губы Дороти кривятся в насмешливой улыбке.

– Она поскользнулась.

Эвелина усмехается, и я догадываюсь, что сейчас произойдет, еще до того, как она срывается с места. Однако я оказываюсь недостаточно проворным, чтобы успеть ей помешать. Она прыгает вперед, хватая Дороти за горло, и они обе падают на палубу. Бокал с шампанским падает рядом с ними, разбиваясь на множество мелких осколков.

Дороти извивается, царапая ногтями соскальзывающий с плеч Эвелины пиджак, но я бросаюсь к ним, хватаю ее за талию и с трудом отрываю от сестры.

Дороти судорожно хватается за горло.

– Господи, Эви! Тебя нужно отправить в психушку!

–Сними эти туфли! – кричит Эвелина, ее лицо покрылось пятнами, а по щекам текут слезы. – Какого черта ты смеешь их здесь носить!

Мой взгляд падает на ноги Дороти, и я вижу на ней ярко-красные лаковые туфли на каблуках, сверкающие в лунном свете.

– Ты всегда такая драматичная, – усмехается Дороти. – Мне кажется, что они тебе не подходят.

Эвелина, дернув головой, поворачивается ко мне – выражение лица у нее дикое.

– У тебя есть пистолет?

Конечно есть, но я сомневаюсь, что сейчас подходящий момент, чтобы ей об этом говорить. От Эвелины не укрывается моя нерешительность.

– Могу я на него взглянуть? – вкрадчиво спрашивает она.

Отступив от нее на шаг, я качаю головой.

– Я позволю тебе делать с ним все, что захочешь, как только мы отсюда уйдем.

Дороти громко вздыхает, отряхивает пыль с платья, снимает туфли и берет их в руки.

– Ладно, ты действительно так сильно их хочешь? Хорошо, они твои.

Она машет перед ней туфельками, и Эвелина делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы их схватить. Но в этот момент Дороти резко швыряет их за борт лодки. Я слышу слабый плеск, когда они шлепаются в воду.

–Нет! – кричит Эвелина, всем телом приникая к перилам. Ее взгляд падает на воду, и она замирает, но тут я бросаюсь к ней, хватаю ее за талию и притягиваю к себе. Когда я осторожно опускаю ее на палубу, ее тело бьет дрожь.

– Возможно, если ты за ними нырнешь, они отведут тебя к ней, – шутит Дороти.

Я злобно прищуриваюсь, вскидывая голову.

– Дороти, заткнись, черт возьми, пока я сам тебя не пристрелил.

– Боже, представить только, что я хотела с тобой переспать, – смеется она. – Как это трогательно.

Она подходит поближе – даже без каблуков ее голые ступни громко стучат по палубе, – и приседает перед нами.

– Я открою тебе секрет, Эви.

Эвелина поднимает глаза, и я вижу, что по ее лицу растеклась тушь, а губы припухли и покраснели. Я никогда не видел ее такой подавленной, и у меня в груди что-то обрывается от этого зрелища. Так не должно быть.Она не должна такой быть.

– Я не хотела ее убивать, – шепчет Дороти. – Но я счастлива, что сделала это.

Затем она встает и неторопливо уходит, а я сжимаю Эвелину так крепко, что, уверен, на ее теле останутся синяки. Мне отчаянно хочется ее отпустить, но я понимаю, что если она набросится на свою сестру здесь, на глазах у прочих гостей, дажея не смогу ее спасти.

Глава 31

Николас

Мы уходим до окончания аукциона, и я не собираюсь ждать, чтобы сообщить кому-нибудь о нашем отбытии. Я едва не закипаю от переполняющих меня эмоций, пока мой мозг пытается расставить новые кусочки головоломки по соответствующим местам. Это Дороти убила Ванессу Уэстерли, и я теперь должен помешать Эвелине с ней расправиться.

Она не сопротивляется, когда я выношу ее с задней палубы лодки, и стоит нам оказаться на твердой земле, как ее мышцы расслабляются, а изнуряющий страх, который она несла с собой, исчезает, словно нарисованные на песке картины памяти.

– Я все равно ее убью, – спокойно заявляет она.

Я ухмыляюсь, усаживаю ее на пассажирское сиденье своей машины и, перегнувшись через нее, пристегиваю ремнем безопасности.

– Я знаю.

Почему-то это меня не особенно беспокоит, хотя, наверное, должно бы.

Ужемного лет Эвелина хранит в душе раны, которые так и не зажили под повязками из сарказма и печали, образовав уродливые рубцы, начинающие кровоточить, стоит их слегка расцарапать.

Возможно, мои моральные принципы отходят на второй план, когда дело касается ее. Потому что, пока я забочусь о ней, мне плевать, что может случиться с кем-то другим. Я наклоняюсь и нежно целую Эвелину в лоб, вдыхая цветочно-землистый аромат ее духов.

– Отвези меня домой, – шепчет она.

Я киваю, отправляю сообщение Зику с просьбой забрать мои вещи из гостиничного номера, а затем отвожу нас обратно в Кинленд. По дороге мы не разговариваем, и я решаю не нарушать тишину, потому что иногда словами делу не поможешь. Все два часа пути я держал ее за руку и методично поглаживая большим пальцем костяшки ее пальцев. Только когда мы въехали в ворота поместья Уэстерли, я ослабил хватку.

Черт его знает, как себя с ней вести, когда она такая. Когда она превращается в ранимую, печальную девушку, которая скучает по своей сестре и ненавидит человека, ставшего причиной ее смерти.

Она не смотрит на меня, выходя из машины и поднимаясь по ступенькам к большим двойным дверям из дуба. Я неуверенно следую за ней, не вполне понимая, чего она хочет – чтобы я остался или ушел.

– Эвелина.

Она останавливается и, обернувшись, смотрит на меня. Волосы у нее растрепаны, вьющиеся пряди беспорядочно ниспадают на лицо. Тушь стекает по ее щекам, словно черные слезы, в которых отражаются пятна, въевшиеся в ее душу.

Но, несмотря ни на что, она по-прежнему самое потрясающее создание, которое я когда-либо видел.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – спрашиваю я, поднимаясь по лестнице и вставая перед ней.

Она вздыхает и проводит тыльной стороной ладони по губам, размазывая и без того поплывшую красную помаду.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

Я запускаю пальцы ей в волосы, приподнимаю большим пальцем подбородок и смотрю, впитывая в себя ее красоту, в то время как внутри меня все переворачивается.

– Черт, ты прекрасна.

В мгновение ока она приникает ко мне, впиваясь губами мне в рот. Я прижимаюсь к ней, хватая за талию, и беру от нее все, что она может мне дать.

Она ошеломительная

Опасная.

Она разрушит мою никчемную жизнь.

Вырвавшись, она шарит рукой за спиной, чтобы открыть дверь, и втягивает меня за собой внутрь. Мои руки словно обезумели и зажили своей жизнью, я не в силах оторваться от нее даже на мгновение, и недавняя собственническая зависть – когда я наблюдал, как оценивающе на нее смотрел другой мужчина, – вновь накрывает меня с оглушительным ревом.

Мы, спотыкаясь, проходим через вестибюль; особняк пуст и темен, если не считать бликов на поверхности незажженной люстры, висящей высоко над нашими головами. В центре комнаты стоит большой круглый стол, втиснутый между расходящимися в разные стороны лестницами, и я бросаю ее прямо на него. Ваза с цветами, стоящая на краю стола, падает на пол и разбивается на множество осколков, но я не обращаю на это ни малейшего внимания.

Я покусываю ее подбородок, мои губы уже распухли и покрылись синяками от ее яростных поцелуев, но мне все равно. Я не против, если она оставит свои следы по всему моему телу. Моя рука скользит по ее трепещущему горлу, а затем я прижимаюсь губами к ее рту.

– Скажи мне, что ты моя, – требовательно шепчу я.

Она смотрит мне прямо в глаза, поглаживая мою щетинистую щеку.

– Я твоя.

Я хватаюсь за вырез ее роскошного платья и тяну, пока оно наконец не рвется, обнажая ее идеальную грудь. Наклонившись, я ловлю губами ее сосок, чувствуя, как он твердеет под моим языком.

Эвелина стонет, и я ласкаю его еще сильнее, прежде чем отпустить, когда она хватает меня за волосы, вновь притягивая к своим губам.

Мы уже трахались бесчисленное количество раз. Я брал ее во всех позах тысячью разных способов.

Но все это меркнет по сравнению с ощущениями от ее поцелуя.

Это всепоглощающее ощущение, как будто она вспорола мне грудь и вложила туда свое бьющееся сердце.

Я двигаюсь вниз по ее телу, покрывая поцелуями каждый сантиметр обнаженной кожи, до которого могу дотянуться, а затем опускаюсь на колени и задираю зеленую ткань ее платья, собрав ее вокруг бедер.

На ней нет нижнего белья, и мой член начинает пульсировать, когда ее влажная киска оказывается у меня прямо перед носом – жаждущая и требовательная, умоляющая меня поглотить ее всю целиком. Я, не теряя времени, опускаюсь между ее бедер. Я поднимаю глаза на Эвелину, облизывая ее, ощущая на языке ее острый вкус, отчего мое желание распаляется еще сильнее.

– Правильно, малыш, – стонет она, приподнимаясь на локтях и прижимаясь киской к моему лицу. – Давай, оближи мой клитор.

Она неистово кончает, откинувшись спиной на столешницу, в то время как ее бедра сжимаются вокруг моей головы. Затем я приподнимаюсь и целую ее, чтобы она могла попробовать себя на вкус, что ей, как мне уже известно, нравится. Она стонет, впившись мне в губы, и я ощущаю, как ее руки скользят по моей рубашке, пока, наконец, не добираются до ремня, расстегивают его и неуклюже расстегивают брюки. Она разводит ноги, упираясь ступнями мне в брюки, и стягивает их, пока не высвобождается мой истомившийся член, чья головка до того набухла, что кажется почти фиолетовой. Боже до чего же я хочу!

Эвелина сжимает член, поглаживая по всей длине, заставляя меня прижиматься к ней сильнее, я ощущаю, как возбуждение поднимается по позвоночнику. Она снова впивается мне в рот, а затем спрыгивает со стола, разворачивает меня и толкает в грудь – и вот уже я лежу на спине, а пульсирующий член застывает торчком, уставившись в потолок.

Ухмыляясь, она хватает себя за сиськи и начинает играть ими, перекатывая соски между пальцами, ее глаза закатываются.

– Ты чертовски сексуальная, когда ласкаешь себя, – выдыхаю я, завороженно за ней наблюдая и поглаживая себя.

В ответ она молча сжимает губы, слюна вытекает у нее изо рта и стекает вниз, на верхнюю часть декольте, скатываясь дальше, пока не оказывается в ложбинке между грудями.

Черт возьми.

Наклонившись вперед, она обхватывает член своими грудями, сжимая их вместе, а затем начинает двигать ими вверх и вниз.

–О, черт.

Эвелина снова сплевывает, на этот раз позволяя слюне упасть на головку моего члена, и ощущение того, как она стекает по моему стволу, в то время как ее влажные груди скользят вверх, достаточно, чтобы мои яйца напряглись.

Наверное, это самое сексуальное зрелище из всех, что мне доводилось видеть. Она наклоняет голову, высовывая язык. Я беру ее за подбородок и приподнимаюсь, пока ее лицо не оказывается внизу, в то время как мой член остается зажатым между ее грудей. Я позволяю своей собственной слюне стекать вниз, и она капает ей в рот. От порочности происходящего я так завожусь, что едва могу дышать. Я завладеваю ее губами, ощущая ее горячее и сладкое дыхание, когда она стонет, продолжая ласкать грудью мой член. Жар скапливается у основания моего позвоночника, и я знаю, что если не остановлюсь, то кончу ей прямо на грудь.

– Скажи еще раз, – требую я.

– Я твоя.

Огонь пронизывает меня насквозь, притупляя все, кроме желания войти, наконец, в ее жаркое лоно. Я отпускаю ее подбородок, а затем перекатываюсь, и она оказывается подо мной. Мы оба полураздеты и сгораем от желания, и тогда я, сжимая член, примериваюсь к ее входу, а затем глубоко вхожу в нее, содрогаясь, когда ее влагалище сжимается вокруг меня.

Вот дерьмо.

На этот раз все по-другому. Кажется, это нечто большее.

Да, наши отношения грубые, грязные и неправильные настолько, насколько это только возможно.

Но если я – ее утешение, то она – мой хаос. И если я не могу жить с ней вечно, то зачем тогда вообще нужна эта жизнь?

Я приникаю к ее губам и начинаю двигаться в энергичном, изнуряющем ритме, мои бедра при каждом движении бьются о ее запрокинутые ноги. Я словно обезумел, ошеломленный тем, какая она, и тем, что она, черт возьми, со мной делает. Она меняменяет. А может, просто заставляет почувствовать себя живым.

Она кончает, выгибаясь мне навстречу и впиваясь ногтями в кожу, пульсация ее влагалища заставляет меня забыть обо всем и взорваться внутри нее фонтаном спермы.

Перед глазами у меня темнеет, а ноги подкашиваются, когда мое семя исторгается на стенки ее киски, я падаю на Эвелину, прижимаясь щекой к ее груди и ощущая, как пот стекает по моему лицу. Она гладит меня по волосам, и я закрываю глаза, пытаясь отдышаться. Под моим ухом бешено бьется ее сердце.

Мое тело продолжает сотрясаться от толчков.

– Брейден, – бормочет она.

Я замираю, и сердце у меня в груди раскалывается на части, с грохотом падая на пол.

Брейден.

Она принадлежит Брейдену.

А это значит, что она никогда не будет моей.

Глава 32

Эвелина

Никто не поинтересовался, что случилось с вазой в фойе, а я сама, естественно, не стала ничего объяснять. Но прошло уже четыре дня, а меня по-прежнему переполняют эмоции. Честно говоря, именно поэтому я скрываюсь в коттедже.

– Баг!

По теплице разносится голос моего отца, и я замираю, глубоко вздохнув, прежде чем повернуться к нему лицом. Меня радует его появление. Я прячусь здесь, в том числе потому, что пытаюсь придумать, как дать ему понять: меня не устраивают планы по расширению нашего бизнеса. Я не хочу работать с Кантанелли. В отличие от него, мне совершенно не хочется перемен.

Но вместо того, чтобы встретиться взглядом с отцом, я смотрю в сверкающие карие глаза Дороти.

Мое сердце ухает в пятки, разбиваясь на части.

Как он посмел ее сюда привести?

Я прячу свой гнев под маской безразличия, не желая показывать ей свои эмоции. Один ее вид приводит меня в ярость, и мне приходится собрать всю силу воли в кулак, чтобы подавить желание схватить со стола линейку и выколоть Дороти глаза. Я хочу, чтобы она больше никогда не смогла на меняпосмотреть.

Это мое место. Мое убежище. Единственное место, где я могу находиться, не тревожась о том, что сюда может кто-то заявиться.

И отец только что меня его лишил.

Меня охватывает гнев, и я закрываю глаза, принимаясь считать в обратном порядке от десяти.

Вновь их открыв, я облизываю губы.

– Что она здесь делает?

На ее лице расплывается широкая улыбка.

– Я разве тебе не говорила? Папа вводит меня в курс дела.

– Ты говорила, что сама уже не справляешься, – вступает он. – Познакомься со своей новой помощницей.

– Нет уж, спасибо, – огрызаюсь я. – Мне не нужна помощь.

Его лицо принимает суровое выражение, и он подходит ко мне на шаг ближе.

– Это не обсуждается. Не забывай, кто здесь главный, Эвелина.

Его слова, будто острые лезвия, пронзают меня насквозь, разрезая, словно бумагу.

– Я не собираюсь увеличивать производство.

Глубоко вздохнув, он подходит ко мне. Моя спина напрягается, но я упрямо не двигаюсь с места.

– Послушай, я понимаю, чего ты хочешь, правда, но ты тоже должен понимать, что я...

Хрясь!

Мой рот стремительно наполняется кровью, щека пульсирует, когда он бьет меня тыльной стороной ладони.

Он наклоняется ближе.

– Так, поскольку ты моя дочь и я тебя люблю, я оставлю этот... инцидент без внимания. Но если ты попытаешься сделать это еще раз, мне придется применить силу. Ты многое для меня делаешь, но давай не будем притворяться, что тебя невозможно заменить.

От обиды у меня перехватывает дыхание.

– Понимаешь?

Я закрываю глаза и киваю, дрожа от ярости, которая так и просится вырваться наружу.

– Хорошо. Я добавил Дороти в систему безопасности. Она вернется сюда завтра, чтобы осмотреться.

Я моргаю, перед глазами у меня все расплывается, но я замечаю, как Дороти ехидно улыбается, прежде чем развернуться и последовать за отцом к выходу.

Десять. Девять. Восемь...

– Мне нужна твоя помощь.

Коди разворачивается на стуле: наушники вокруг шеи, светлые волосы торчат в разные стороны.

– Что-то новенькое?

Он улыбается, но затем видит мое хмурое лицо и становится более серьезным.

Я качаю головой, не зная, с чего начать. Честно говоря, я даже не знаю, много ли могу ему рассказать. Когда Дороти и отец покинули мою оранжерею, мне захотелось схватить свой «Дезерт Игл» и нашпиговать их головы свинцом.

Эта мысль меня по-прежнему не отпускает.

Но я бы предпочла увидеть лицо отца, когда все вокруг будет охвачено пламенем.

А Дороти? Я хочу увидеть, как она сгорает в огне.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

У меня дрожат ноги, отчего стул, на который я сажусь, раскачивается взад-вперед.

– Как долго мы дружим?

Коди по-актерски закатывает глаза.

– Кажется, целую вечность.

– Ты можешь быть серьезным, пожалуйста? Я пытаюсь открыться тебе, ты просил меня об этом с тех самых пор, как вернулся...

– Три года назад.

– Верно, – киваю я. – Три года.

– Если считать среднюю школу, то дольше, – отмечает он.

– Значит, я могу тебе доверять, да?

Он хмурится и, отталкиваясь от пола каблуками туфель, катится ко мне на своем стуле, пока не оказывается достаточно близко, чтобы взять меня за руки.

Я внутренне напрягаюсь, поскольку мне не нравится это прикосновение, но не пытаюсь отстраниться.

– Ты моя лучшая подруга, малышка.

Сглотнув комок в горле, я киваю.

– Я былане до конца честна с тобой.

Он карикатурно задыхается, прижимая руку к сердцу.

– Я в шоке. Дай угадаю, ты трахаешься с тем парнем, Брейденом?

– Я... что? Нет... – я качаю головой. – Ну, вообще, да, но сейчас я не об этом.

– Я так и знал, – он, посмеиваясь, щелкает пальцами. – Я знал, что он тебя обманывает.

– Дело не в этом, – огрызаюсь я. – Мне нужно, чтобы ты взломал для меня нашу систему безопасности.

Он удивленно приподнимает брови и закидывает ногу на ногу, подперев подбородок ладонью.

– Продолжай.

– Понимаешь, есть такие вещи, которые для меня очень важны. К которым я бы не хотела подпускать своего отца или сестру, пока не буду готова.

– Например, сейф?

– Это имеет какое-то значение?

– Вроде того, – кивает он.

Я вздыхаю, ощущая, как внутри меня все переворачивается, и заставляю себя, наконец, признаться:

– Это теплица.

Он снова кивает.

– Ты хочешь, чтобы я помог сохранить твои растения в целости и сохранности?

На его лице появляется удивленное выражение.

– Ты – летающая обезьяна?!

– Я создала «Летающую обезьяну», – поправляю его я.

Он присвистывает, качая головой.

– Черт. Я должен был догадаться. Ладно... расскажи мне все в подробностях, и тогда я приступлю к работе.

Глава 33

Эвелина

Я только что вернулась в коттедж и теперь ожидаю, когда здесь появится Брейден. Оказалось, что у меня нет его номера телефона, что удивительно, учитывая, сколько восхитительных часов провел во мне его член, поэтому я справилась о нем у Зика и написала сообщение с просьбой приехать.

Странное чувство, когда ты дожидаешься человека, которого, наверное, следует считать гостем. Несса подарила мне этот коттедж незадолго до своей смерти, и когда отец понял, что нам нужно место, он оборудовал тут подземную теплицу, утепленную и полностью защищенную, чтобы ее не смогли засечь даже тепловизионные камеры.

Я не перестаю удивляться, какого черта он пошел на такой риск, чтобы в итоге с готовностью от всего этого отказаться.

Долгие годы об этой теплице не знала ни одна живая душа, кроме меня и его. Теперь к списку людей, которым о ней известно, добавились Брейден, Дороти и Коди. Я не хочу сидеть, опустив руки, и ждать, когда отец пригласит сюда Кантанелли.

Раздается стук в дверь, и хотя я уверена, что это Брейден, однако все равно хватаюсь за свой верный «Дезерт Игл», прежде чем распахнуть дверь и прицелиться. Я не могу найти места от беспокойства, и это заставляет меня чувствовать себя слегка на взводе.

Брейден с ухмылкой переступает порог, и ствол моего пистолета упирается ему в грудь.

– Ты так намекаешь, чтобы я трахнул тебя еще раз?

Я опускаю пистолет и отхожу в сторону, закрывая за ним дверь.

– Ты когда-нибудь бываешьсерьезным? – огрызаюсь я.

Он ухмыляется, мягко касаясь своим ртом моих губ.

– Я тоже рад тебя видеть.

Я кладу руки ему на грудь, поглаживая лацканы его куртки.

– Это настоящая кожа?

– Эм... да, а что?

Фу, какая гадость. Я морщу нос, глядя на него снизу вверх.

– Не важно. Послушай, могу ли я тебе доверять?

Его кадык дергается.

– Не знаю, милая... могу лия доверять тебе?

Я нервно провожу языком по зубам, прежде чем прикусить губу. Он подходит ближе, проводит рукой по моим волосам и притягивает меня к себе. Я делаю глубокий вдох, наслаждаясь покоем в его объятиях. В то же время, я ненавижу себя за то, что так нуждаюсь в его утешении.

– Что случилось? – спрашивает он.

От тревоги у меня потеют ладони. Открыться ему – большой риск. Но я хочу ему все рассказать, а для этого сначала нужно убедиться, что он испытывает ко мне те же чувства, какие кипят в моем сердце. Боюсь, что это не так. В конце концов, он же сам сказал, что не верит в романтику.

Мое сердце замирает.

Я притягиваю его к себе и целую в губы, прежде чем оттолкнуть.

Он вопросительно приподнимает брови и снова улыбается, демонстрируя эти безумные ямочки на щеках.

– Значит, тыне хочешь трахаться?

– Нет, я не хочу трахаться. То есть, конечно, хочу, но не сейчас.

Дело не в этом. Мы постоянно отвлекаемся на физиологию, но сейчас, когда я такзапуталась, ощущая себя в плену, из которого нет выхода, мне нужно его внимание, а не прикосновения.

– Я люблю тебя, – выпаливаю я.

Слова даются мне на удивление легко, и я задерживаю дыхание, ожидая его ответа.

Он весь напрягается, смотря на меня ничего не выражающим взглядом.

Я смеюсь, проводя рукой по своим волосам.

– Я знаю, что это звучит безумно, правда? Я не хотела этого. Даже не знаю, когда, черт возьми, это случилось, но что есть, то есть. Это удивительное ощущение, просто огромное. То есть, даже дышать тяжело, когда ты сталкиваешься с чем-то настолько большим. И это... – я замолкаю, в отчаянии вскидывая руки. – Чертовски раздражает. Также менявсегда раздражает все, что хоть как-то связано с тобой. И это глупо. Потому что я не знаю о тебе кучи мелочей, вроде твоего любимого цвета, оценок в школе или второго имени. И, честно говоря, мне это все равно. Это произошло. Это чертовски отстойно, и я ненавижу себя за то, что люблю тебя.

Он делает шаг вперед. Я останавливаюсь, опустив руки.

– Но еще больше я ненавижу мысль о том, что могу тебя лишиться.

Наступившая тишина звенит громче любого шума, и мои слова разлетаются в клочья в пространстве между нами. У меня возникает огромное желание взять их обратно, но уже слишком поздно.

– Все это время я не могла заставить тебя заткнулся, а теперь ты вдруг решил помолчать? – жалобно спрашиваю я.

Едва заметно улыбнувшись, Брейден бросается ко мне.

В мгновение ока он оказывается рядом, хватает меня за голову и приникает к моим губам в страстном поцелуе, который заставляет померкнуть все прочие поцелуи мира. Мое сердце замирает, внутри все трепещет, и впервые в жизни я чувствую себя обычной девушкой, ничем не отличающейся от остальных.

Девушкой, у которой наконец-то появился человек, отвечающий ей взаимностью.

Оторвавшись от моих губ, он прижимается ртом к моему уху, продолжая крепко сжимать мое лицо руками.

– Мой любимый цвет синий, – его губы скользят по моему подбородку и опускаются к шее, оставляя дорожку из нежных поцелуев.

У меня такое чувство, что в груди вот-вот что-то оборвется.

– Я хорошо учился в школе. Успешно занимался спортом. Плохо справлялся с домашними заданиями. Ненавидел колледж.

В моей голове мелькает какая-то смутная мысль, но затем его губы снова встречаются с моими, и я тону в очередном поцелуе.

– «Что значит имя? – продолжает он. – Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»^[19].

Я улыбаюсь ему в губы.

– Спасибо, что любишь меня, – шепчет он, немного отстраняясь, ровно настолько, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

Его большой палец мягко касается моей щеки, и я растворяюсь в этом ощущении, ожидая, затаив дыхание, что он скажет дальше.

Но тут раздается звонок его телефона.

– Это Зик, – поморщившись, произносит он. – Мне нужно идти.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как он выходит за дверь, забрав с собой мое сердце.

Глава 34

Николас

Вина. Чувство стыда и сожаления за свой проступок.

Я никогда особо не задумывался над этим словом, но чувство вины, которое я испытываю из-за всего, что связано с Эвелиной, похоже на стремительно несущееся торнадо, которое разрушает всего, чего касается. А потом это ощущение усугубляется, поскольку я точно знаю, что, если бы мог вернуться назад во времени и начать все сначала – не стал бы ничего менять.

Не знать о ее существовании, отсутствовать в ее мире – гораздо большая трагедия, чем играть в нем незначительную роль.

Она любит меня.

Оналюбит меня.

Но она не знает, кто я такой на самом деле, и у меня нет ни малейших сомнений, что, стоит ей узнать правду, между нами все будет кончено.

И, черт возьми, это чертовски больно осознавать.

Я сбрасываю звонок Зика, воспользовавшись им как предлогом, чтобы ретироваться, прежде чем совершу какую-нибудь глупость, например, раскрою себя и буду умолять Эвелину о понимании, либо солгу, сказав, что не испытываю к ней никаких чувств. Она поставила меня в затруднительное положение, что мне чертовски не нравится, поэтому я просто сбежал.

Я торопливо шагаю по дорожке из желтого кирпича, небо над головой у меня серое и затянутое облаками, в воздухе витает запах первого снега, а под ногами хрустят опавшие листья и всякий мусор. Поскольку я не отрываю взгляда от экрана телефона, набирая сообщение Зику, что не могу сейчас ответить, то не замечаю стоящего впереди человека, пока на него не натыкаюсь.

Я спотыкаюсь, телефон вылетает у меня из рук, падает на землю и его экран покрывается трещинами.

–Вот дерьмо! – ругаюсь я, наклоняясь, чтобы его поднять. Когда я поднимаюсь, то вижу перед собой лицо Дороти.

– Значит, ты в курсе, – произносит она, высокомерно поджав губы.

Это не вопрос, и я морщу лоб, пытаясь понять, о чем, черт возьми, она говорит.В курсе чего? Что Эвелина хочет ее убить?

Она скрещивает руки на груди, постукивая ногтями по сгибу локтя.

– Как это типично для отца. Я всегда узнаю обо всем последней.

– Что? – спрашиваю я, стряхивая осколки стекла со своего телефона.

Она указывает рукой на коттедж.

– Я про теплицу.

Мои руки замирают на том месте, где я безуспешно пытаюсь починить свой телефон.

– О, – осторожно произношу я, чувствуя, как у меня сосет под ложечкой.Теплица? – Конечно. Ты хочешь сказать, что до сих пор о ней не знала?

– Знаешь, это так похоже на Эви – держать меня в неведении, – усмехается она. – Они с Нессой всегда старались не подпускать меня к своим делам, и ее бесит, что наш отец не поступает так же.

Мое сердце учащенно бьется, когда кусочки головоломки встают на свои места, образуя картину, о существовании которой я и не подозревал.

– Что ж, – я облизываю губы и оглядываюсь. – По крайней мере, теперь ты знаешь.

– Да, – вздыхает она. – Но это такой отстой, правда? Я имею в виду, кто захочет по доброй воле изучать растения?

У меня внутри все переворачивается, ее слова звучат в моей голове как мантра.

– И что именно ты будешь изучать?

– Очевидно, то, чем сейчас занимается Эви.

У меня немеют уши и пересыхает во рту.

Она наклоняет голову, подозрительно прищурившись, и я пытаюсь сохранять невозмутимый вид, но сомневаюсь, что у меня это получилось.

– Знаешь, – продолжает она, – я не хотела тебя отрывать. Можешь идти. Просто... забудь, что я тебе что-то говорила, ладно?

Она торопливо обходит меня, и я пропускаю ее, ощущая, как сердце у меня в груди колотится о ребра.

Шок сковывает меня, словно лед.

Эвелина – поставщик.

Твою мать!

Я разворачиваюсь и спешу к своей машине, дрожа всем телом. Прыгнув на сиденье, я все в том же оцепенении покидаю территорию поместья. Я не обращаю внимания на то, что происходит снаружи, и понятия не имею, помахал ли охранник на воротах мне на прощание. Я знаю лишь, что через три часа у меня назначена еженедельная встреча с Сетом в мотеле, и на этот раз мне действительно есть, что ему сказать.

Кое-что по-настоящему важное.

Потому что на этот раз я нашел нашего «парня». Вот только я не ожидал, что это будет она.

Мой разум работает на автопилоте, когда я проезжаю через Кинленд-Хайтс, сворачивая на задворки мотеля. Припарковавшись, я медлю с тем, чтобы выйти наружу. Вместо этого я сижу в машине, наблюдая, как мигают цифры на приборной панели, отсчитывая минуту за минутой, пока солнце не скрывается за горизонтом и не восходит луна, чтобы занять ее место.

При мысли о том, что мне придется сдать Эвелину, у меня к горлу подкатывает желчь, и я чувствую тошноту, словно меня укачивает на морских волнах. Я делаю глубокий вдох, упираясь локтями в руль и протирая глаза.

Что, черт возьми, мне делать?

Откинувшись на спинку стула, я начинаю мысленно перебирать все причины, по которым стал когда-то агентом. Чтобы сажать таких преступников, как она, за решетку. Это было моей целью с тех пор, как я достаточно повзрослел, чтобы понять, что эти люди лишили меня детства.

Моей семьи.

Моей невинности.

Это все, что я когда-либо знал, и хотя мои чувства к ней настолько сильны, что заглушают все остальное... они мне все еще в новинку. И моя ненависть к тому, что она собой олицетворяет, ничуть не ослабела.Ведь так?

Я прижимаю руку к груди, чтобы унять пульсирующую боль, которая ветвится, будто плющ, обвивая меня всего, без остатка, пока эта тяжесть не становится невыносимой. Мне не хочется этого делать, но в то же время я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова посмотреть ей в глаза, не окунувшись в поток горьких воспоминаний из прошлого.

Выбор болезненный, оба варианта, словно гири, тянут меня в разные стороны, пока я не тресну напополам, и эти зазубренные осколки больше никогда не соединятся воедино.

От эмоций у меня стоит комок в горле, слезы застилают глаза. Я выдыхаю, пытаясь сбросить с себя бремя тоски.

В глубине души я знаю, что должен сделать.

Поэтому я выключаю мотор, открываю дверь и иду к мотелю, чтобы увидеться с Сетом.

Как и всегда.

Глава 35

Эвелина

Я стояла, замерев без движения, около двух минут, уставившись на то место, где только что был Брейден, прежде чем выбежать вон. А затем пришла в себя и помчалась за ним, собираясь потребовать, чтобы он посмотрел мне в лицо и признался в своих чувствах. Потому что он не может так со мной поступить. Он не может разбудить во мне такие сильные чувства, а потом просто уйти, словно Зик для него важнее меня.

Выскочив из парадной двери, я буквально врезаюсь в Дороти. Она что-то говорит, но если я сейчас с ней заговорю, то просто прибью ее, а мне хочется, чтобы она перед смертью страдала. Поэтому я отталкиваю ее в сторону и бегу дальше, надеясь, что Брейден не успел далеко уйти.

Добежав до дома, я вижу, что он сидит в своей машине, собираясь куда-то ехать. У меня сжимается сердце, потому что, если он разговаривал с Зиком, с какой стати ему сейчас уезжать? Поэтому я запрыгиваю в свой «Рэндж Ровер» и пристраиваюсь за его машиной, собираясь догнать его и заставить сказать мне правду, хочет он того или нет.

Брейден едет по улицам пригорода, пока мы не добираемся до центра, и движется дальше, пока я не догадываюсь, что он направляется в сторону Кинленд-Хайтс.

Он что, где-то здесь живет?

Когда он подъезжает к мотелю, я огибаю его с другой стороны и паркуюсь подальше, чтобы он меня не заметил. У меня волосы встают дыбом от смятения: я не понимаю, зачем он сюда приехал, но не хочу обрушиваться на него, как снег на голову, требуя ответов. Я просто хочу посмотреть, что, черт возьми, он тут делает.

Проблема в том, что он ничего не делает.

Он сидит. Просто сидит. Без движения.

Чем дольше он так сидит, тем больше во мне зреет тревога, потому что нет никакой веской причины, по которой человек, находясь в самой опасной части Кинленда, вел бы себя так подозрительно.

На улице темнеет, и мои глаза начинают слипаться от свинцовой усталости. Но затем он,наконец-то, шевелится и выходит из машины. Я оживляюсь, ощущая новый укол тревоги, и мое сердце начинает учащенно биться.

Когда он скрывается за углом здания, я хватаю из бардачка свой «Игл» и крадусь за ним, стараясь ступать медленно и бесшумно, чтобы звук моих шагов не отдавался эхом в глухой ночи.

Прокравшись вдоль вереницы дверей, я прижимаюсь к стене и осторожно выглядываю из-за угла.

Брейден останавливается у последней двери, стучит три раза, а затем проводит рукой по своим вьющимся каштановым волосам.

Он с кем-то встречается? Если выяснится, что он заказал себе какую-то шлюху, думаю, меня стошнит от отвращения.

Ему кто-то отвечает, и я с облегчением вздыхаю, услышав мужской голос. Брейден по-дружески хлопает его по спине, а затем они оба исчезают внутри. Я выбегаю из-за угла, надеясь поймать дверь до того, как она закроется, но в этом нет необходимости, поскольку висящая на ручке табличка «Не беспокоить», застревает в щели, позволяя легонько ее приоткрыть, совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.

Я пытаюсь со своей ограниченной точки обзора рассмотреть, что происходит внутри, и замечаю Брейдена с другим мужчиной возле импровизированного стола, на котором стоят компьютеры с двойными мониторами и целая россыпь кофейных чашек. Среди них тускло отливает сталью пистолет. Брейден с незнакомцем непринужденно беседуют, будто старые друзья.

Они определенно знают друг друга.

Я прищуриваюсь, разглядывая бородатого мужчину, пытаясь вспомнить, кто он такой. Я не могу отделаться от ощущения, что мы знакомы, и у меня мурашки пробегают по спине, а в мозгу что-то пульсирует, увещевая меня хорошенькоподумать. И тут до меня доходит.

Разговор той ночью, много месяцев назад, в клубе:

«Я сегодня получил новую работу, придется ехать в командировку, так что мы празднуем мой отъезд».

Работа. Ладно... может, они просто друзья, которые решили встретиться, чтобы поговорить по душам.

– Гален хочет поговорить с Зиком, – произносит незнакомец.

– Удачи, – со смехом отвечает Брейден. – С Зиком, блин, покончено. Просто чудо, что этот ублюдок меня еще не кинул.

Я морщу лоб, ощущая, как у меня в животе ворочается какое-то нехорошее предчувствие.

– Черт, я больше так не могу, – продолжает Брейден. Голос у него тихий и уставший.

Его друг смотрит на него своими темными глазами, уперев руки в бока. Затем он надувает щеки и качает головой.

– Ник...

Звук этого имени – словно удар под дых, и воздух с силой вырывается из моих легких. Ник.

У меня внутри все сжимается, пока я прокручиваю в голове каждый момент, который мы провели вместе, дробя воспоминания на части и рассматривая их под разными углами.

Мой взгляд возвращается к Брейдену –Нику, – я смотрю, как он расхаживает взад-вперед перед столом.

Сейчас он ведет себя и говорит совершенно иначе, у него другое имя –все в нем кажется чужим, и мне приходится прикрывать рот ладонью, чтобы меня не стошнило.

Правда прожигает мою кожу, проникает внутрь и впитывается в кости. Это хорошо знакомое мне чувство, но еще никогда оно не жгло меня с такой силой.

Как же меня тошнит от людей, которые меня используют! Лгут мне. С меня хватит, поскольку я больше не могу. Перед моими глазами клубится тьма.

Я крепче сжимаю свой «Игл», а затем встаю, слыша, как похрустывают мои колени, и пинком распахиваю дверь, так что она с грохотом ударяется о стену, прежде чем отлететь обратно. Я отбиваю створку плечом, входя в комнату.

Они оба поворачиваются ко мне, выхватив оружие.

Я рассматриваю их, посмеиваясь, и понимаю, что, кроме того случая, когда Брейден трахал меня моим собственным пистолетом, я впервые вижу в его руках оружие. Он безупречен. Как будто его натренировали до совершенства.

Глаза Брейдена расширяются от удивления, и он опускает руки, уронив пистолет на пол.

– Эвелина.

Я перевожу взгляд на его пистолет, потом вновь смотрю на него и с вызовом вздергиваю подбородок.

– Тебе, наверное, лучше его подобрать. Пристрели меня сейчас, вряд ли тебе выпадет еще один такой шанс.

Он открывает рот и делает шаг вперед.

Я перевожу взгляд на мужчину за его спиной, крепче сжимая рукоятку «Игла».

– По-моему, нас не представили, – говорю я сдавленным голосом.

Он с любопытством меня рассматривает.

– О, я все о тебе знаю, Эвелина Уэстерли.

Мои ноздри гневно раздуваются, я буквально чувствую витающий в воздухе запах предательства.

Брейден оборачивается и восклицает:

– Боже, опусти пистолет.

– Ник, я...

Брейден замирает, и во мне все вновь холодеет при звуках этого имени, хотя я уже слышала его буквально минуту назад.

Я качаю головой, иНик выставляет перед собой руки, словно собирается подойти к опасному хищнику.

– Эвелина, я могу все объяснить.

– Я не хочу слушать твои объяснения, – гневно отвечаю я. Глаза мне застилают слезы, и я стискиваю зубы, чертовскиразозленная тем, что показываю им свои эмоции.

– Эвелина, – спокойно произносит его друг. – Брось оружие.

– Сет, – огрызается Ник. – Заткнись нахрен. Я сам с этим справлюсь.

Я не могу удержаться от смеха.Он справится. В груди у меня пылает гнев, но затем меня осеняет догадка. До меня доходит значение его слов, и это понимание поражает меня, как кинжал, прямо в сердце.

У меня отвисает челюсть, и я зажмуриваюсь, пытаясь взять себя в руки, чтобы не сорваться окончательно. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Когда я снова поднимаю веки, мой взгляд встречается с обеспокоенными зелеными глазами Брейдена.

Но они уже не производят на меня такого впечатления, как раньше.

Меня бьет такая сильная дрожь, что пистолет трясется в моей руке.

– Ты коп?

Его щека дергается, а рот приоткрывается, но затем он снова закрывает его и, качая головой, приближается ко мне.

Я отступаю, поднимая ствол выше.

– Если сделаешь еще шаг, клянусь богом, Брейден, я выпущу всю обойму в твой поганый лживый рот.

Брейден нервно сглатывает, взгляд у него стекленеет. Однако он внимает моему предупреждению и останавливается.

– Эвелина.

– Не надо, – я с такой силой стискиваю зубы, что они болят. – Просто... хоть раз в жизни скажи мне правду. – С каждым словом мой голос становится выше.

Я вижу, как он сжимает губы, его ноздри раздуваются, а подбородок приподнимается. Он смотрит на меня слезящимися глазами и произносит:

– Я федеральный агент.

Если бы он просто застрелил меня, было бы не так больно.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь в сторону. Обжигающе-горячие –отвратительные – слезы ручьем текут по моим щекам.

– Пожалуйста, – его голос срывается. – Пожалуйста, милая... позволь мне объяснить.

Я дышу через нос, пытаясь считать в обратном порядке от десяти, но безуспешно.

Все, что я сейчас чувствую – это гнев.

Я медленно открываю глаза и выпрямляюсь, позволяя соленой влаге стекать с подбородка на землю.

Я перевожу пистолет на его напарника.

Дальше все происходит, будто в замедленной съемке. Брейден – Ник – наклоняется к земле и берет свой пистолет. Движения у него уверенные, а руки твердые так же, как, наверное, и его каменное сердце.

– Не делай этого, Эвелина, – говорит он, поднимая пистолет.

– Ты бы застрелил меня? – спрашиваю я, ощущая, как еще одна предательская слеза падает на пол.

Он сжимает челюсти, не сводя с меня прицела.

– Я не позволю тебеего убить.

– Вот оно, значит, как? – удивляюсь я.

Он отступает в сторону, загораживая собой Сета.

– Да, красотка. Вот так.

Я шагаю вперед, не отпуская пальца со спускового крючка, и приставляю дуло пистолета к его груди. Брейден опускает руки, словно он готов безропотно принять смерть, если я решу его пристрелить.

– Брось оружие! – кричит его друг. – Второй раз повторять не буду.

Я не обращаю на него внимания, всматриваясь в глаза человека, которого никогда по-настоящему не знала.

– Ты позволишь ему меня убить? – шепчу я.

Он молча смотрит на меня, нервно сглатывая.

Его молчание говорит само за себя.

– Что ж, тогда сделай это, – я разворачиваюсь и ухожу, ощущая, как мое сердце возбужденно колотится где-то возле горла, и в глубине души мне хочется, чтобы он выстрелил мне в спину и покончил со всем этим раз и навсегда. Но ничего не происходит. Я ухожу, и тяжкое оцепенение опускается на меня, словно занавес, защищающий от всего, кроме темноты.

Глава 36

Николас

Мое прикрытие раскрыто(я бы заменил на «провалилось», а то повтор).

Все кончено. Меня официально отстранили от расследования, и теперь я сижу в своей квартире – моейнастоящей квартире, – а сомнения о том, рассказывать ли моему департаменту все, что мне стало известно, давят мне на грудь тяжелым бременем, мешая дышать.

Прошлой ночью я принял решение, будучи уверенным, что поступаю правильно, как бы это ни было больно. И не важно, что мне казалось, будто я предаю единственного человека, который никогда меня не подводил. Но когда я посмотрел Сету в лицо, то не смог выдавить из себя ни слова. А затем Эвелина выбила дверь в номер и посмотрела на меня с таким выражением, словно я убил ее душу.

Вот тогда-то я все и понял.

Я готов выбрать ее тысячу раз, даже если мне придется за это гореть в аду.

Я позволил Эвелине уйти, потому что не заслуживаю ее, а затем не выдержал и рассказал все Сету. Все, кроме того, кто поставщик Фаррелла. Потом я вернулся домой к сестре, поскольку больше мне идти было не к кому.

Роуз сидит за маленьким круглым столиком напротив меня с дымящейся чашкой чая в руках, наблюдая за мной. Вид у нее встревоженный.

– Ты дерьмово выглядишь.

– Поверь, чувствую я себя еще хуже, – ворчу я.

Она ставит кружку на стол и берет меня за руку.

– Что ж, хорошо, что ты дома.

Я провожу пальцами по волосам, и в моей груди что-то вздрагивает.

– Да. Дома и стены помогают.

Проблема в том, что я большене чувствую себя здесь как дома. Сомневаюсь, что я вообще понимал, что такое дом, пока не обрел его в Эвелине.

– Ты хочешь поговорить об этом? – спрашивает Роуз.

– Ты когда-нибудь была влюблена? – выпаливаю я.

Она откидывается на спинку стула, удивленно вскидывая свои рыжие брови.

– Э-э... да.

– На что это похоже? – спрашиваю я, поднимая на нее глаза.

– Вот, значит, в чем проблема, – вздыхает она. – Тебе кто-то разбил сердце.

Правда? Я со смехом наклоняясь вперед, пока не упираюсь лбом в стол.

– Нет, я просто... Я не знаю.

Она делает глоток чая.

– Я понимаю, братишка. Любовь – это полный отстой.

– Вот только, как понять, что это именно она? – шепчу я, ощущая ноющую боль в груди.

– Это больно?

– Адски.

Она причмокивает губами.

– Значит, это любовь.

Я ничего не говорю, лишь сильнее прижимаюсь головой к прохладному дереву, надеясь, что холод как-то проникнет внутрь и успокоит терзающее меня пламя.

– И кто все испортил, ты или она?

– Она. Я, – с моих губ срывается еще один бессмысленный смешок, и я выпрямляюсь, дергая себя за волосы. – Черт возьми, я не знаю.

Роуз отпивает из чашки.

– Кто она?

– Это женщина...

– Ну, это понятно, – насмешливо перебивает она.

Я слабо улыбаюсь, пытаясь унять боль, разрывающую меня на части, стоит мне представить лицо Эвелины.

– Она... она для меня –все, – вздыхаю я, качая головой. – Но она нехороший человек.

– Мне трудно поверить, – хмыкает Роуз, – что мой брат мог полюбить женщину, недостойную любви.

У меня пересыхает в горле.

– Она любит тебя?

– Она сказала, что любит... точнее,любила. Черт его знает, – пожимаю плечами я. – Все произошло так быстро.

Роуз постукивает ногтями по краю своей чашки.

– Знаешь, я так и не поблагодарила тебя за то, что ты меня спас.

– Не стоит благодарностей, – бормочу я.

– Не изображай из себя мученика, Николас, – замечает она, взмахивая рукой.

– Да какой из меня мученик, – усмехаюсь я.

– Ты всегда так поступаешь, – говорит она. – Ты взвалил на свои плечи ответственность за все то дерьмо, что случилось в нашей жизни, хотя в этомне было твоей вины, – наклонившись, она пристально глядит мне в глаза. – Ты слышишь меня? Не было!

Я стискиваю зубы, пытаясь сдержать готовые вот-вот вырваться наружу рыдания.

Ее глаза наполняются слезами.

– Я твоястаршая сестра. Я должна тебя защищать. И если ты не знаешь, каково это – быть любимым, значит, я потерпела в этом неудачу.

– Нет, – возражаю я. – Люди, которые распространяют эту отраву на улицах – вот кто сломал нам жизнь. Ты сделала все, что могла.

– И ты тоже делаешь все, что в твоих силах, – добавляет она.

– Неужели? Мояработа заключается в том, чтобы их остановить. Как я могу смириться с тем, что люблю человека, который олицетворяет собой все, чего я лишился?

– О, Ник, – вздыхает Роуз, подпирая подбородок рукой. – Ты знал, что я когда-то совершала преступления?

От неожиданности у меня перехватывает дыхание, и я пораженно откидываюсь на спинку стула.

– Ты... что?

– Да, – кивает она. – Я была в дерьме по уши и совсем отчаялась, и иногда это был единственный способ заработать хоть немного деньжат, чтобы выжить.

– Ты была больна. Это не твоя вина.

– Я точно знала, что делала, – отвечает она, утирая слезы. – Теперь ты меняненавидишь?

Я ласково сжимаю ее ладонь.

– Конечно, нет.

– Верно. Потому что я – это все ещея, – она шмыгает носом. – Мы все просто живем здесь, понимаешь? Бродим под облаками, окрашенными в тысячи оттенков серого. Но ты ничего не можешь поделать с тем, кого любишь, Ник.

Кивая, я смотрю на стол, ощущая, как мое проржавевшее сердце отчаянно колотится в груди.

– Я уже давно наблюдаю за тем, как ты живешь. Ты делаешь то, что должен, и... полностью отдаешься своей работе, пытаясь исправить ошибки, которых никогда не совершал.

Моя нижняя губа предательски дрожит, и я стискиваю зубы.

– Ты не несешь вины за решения, которые принимали другие люди. За те решения, которые принималая.

Я поднимаю на нее глаза.

– И она тоже.

– Ты уверен? – участливо спрашивает Сет низким голосом.

Я моргаю, уставившись на него и не произнося ни слова – у меня их простонет, – поскольку, что мне еще остается?

Что мне еще сказать?

Я поворачиваюсь на стуле, на котором не сидел уже несколько месяцев, рассматривая несколько наградных листов в рамках и заставку, пляшущую на экране компьютера. Все кажется чужим, как будто Ника Вудсворта на самом деле не существует. Словно его никогда и не было.

До чего забавно – то, что столько лет казалось мне таким неизменным, теперь выглядит совершенно чужим.

– Уверен, – отвечаю я.

Сет опирается на край серой стены моей кабинки и кивает.

– Ты же знаешь, что это ничего изменит. Мы не прекратим расследование, пока не найдем то, что ищем.

Я нервно сглатываю, вспоминая о том, что мне стало известно, а затем встаю и хватаю свой жетон с пистолетом. В любом случае, руководство потребует вернуть их, когда я подам в отставку.

– Знаю.

– Хочешь, я пойду с тобой и все ему объясню? – спрашивает он.

– Вудсворт. Адамс. В мой кабинет, немедленно, – раздается голос Кэпа.

Я улыбаюсь Сету.

– Похоже, у тебя нет выбора.

Рука Сета ложится на мое плечо и сжимает его, удерживая меня на месте.

– Я твой напарник, но прежде всего я твой друг. Как профессионал, я не могу одобрить то, что ты делаешь, – он замолкает, и в уголках его рта появляется легкая улыбка. – Но, как друг... я чертовски рад увидеть вместо машины человека.

Он уходит прежде, чем я успеваю что-то сказать, но его слова трогают меня до глубины души. Я бы все отдал, чтобы вернуться в прошлое, когда все было привычно и понятно, поскольку чувства, которые меня обуревают... это чертов отстой.

И я не знаю, пройдет ли это когда-нибудь.

Я следую за Сетом по узкому проходу между кабинками, направляюсь в кабинет Кэпа, и резко останавливаюсь, когда вижу Оскара Нормана, мэра Кинленда. Рядом с ним сидит еще один мужчина в сером костюме с растрепанными волосами.

Кэп улыбается, когда мы входим.

– Отличные новости, ребята. Вы облажались, но, как выяснилось, это не проблема.

Я озадаченно хмурю брови.

– Джентльмены, познакомьтесь с агентом Баумом, – произносит Кэп, а затем кивает в сторону Оскара. – А это мэр Норман.

Агент Баум встает со своего стула и протягивает мне руку для рукопожатия, очки в металлической оправе слегка съезжают с его лица.

– Приятно познакомиться.

– Что происходит? – спрашивает Сет и, нахмурившись, оглядывается по сторонам.

Кэп кивает в сторону мужчины.

– Агент Баум работает в Чикагском отделении ФБР. Последние несколько лет они вели дело против Уэстерли и добились немалого успеха.

У меня внутри все переворачивается.Гребаное ФБР.

– Вы поэтому здесь? – спрашиваю я, указывая подбородком на Оскара.

Агент Баум откашливается.

– Мэр и комиссар Кинленда недавно решили, что сотрудничать с нами лучше, чем упираться, – он улыбается, оглядываясь на Оскара. – Не так ли, Оскар?

Тот кивает, недовольно сжимая губы.

– Он сыграл важную роль в том, чтобы мы получили нужную нам информацию против Кантанелли и Уэстерли.

В моем мозгу словно вспыхивает лампочка. Благотворительный прием на яхте Оскара. Встреча.Вот же сукин сын!

Я со свистом выдыхаю воздух и опускаюсь на стул в углу комнаты, упираясь локтями в колени, пока до меня не доходит, что это все значит.

– Мы ценим все, что вы успели сделать, – объясняет агент Баум. – Я нахожусь здесь в качестве признания ваших заслуг, чтобы вы знали, что ваша тяжелая работа будет оценена по достоинству. Чем скорее вы сможете предоставить нам доступ к тем доказательствам, которые успели собрать, тем лучше.

– Мы мало что можем вам предложить, – со смехом отвечает Сет. Затем он бросает на меня ироничный взгляд. – Мы сосредоточились на поисках поставщика, а не на расследовании мелких преступлений. Но агента Вудсворта уволили до того, как мы смогли его найти.

Я нервно отбиваю ритм ногой.

– Зато мы это сделали, – усмехается агент Баум.

Глава 37

Эвелина

Прошло два дня с тех пор, как мой мир в очередной раз перевернулся с ног на голову, когда я узнала, что Брейден – фальшивка. И все, что было между нами – это ложь.

Я чувствую себя грязной.

Использованной.

Но, что особенно меня ранит – я чувствую себя чертовски глупо. Я всегда гордилась тем, что в нашей семье нет никого умнее меня, и повела себя, как последняя дурочка!

Закрыв глаза, я прислоняюсь к надгробию Нессы.

– Ты солгала мне, Несс, – шепчу я ветру. – Ты сказала, что нет ничего важнее семьи, и мы должны держаться вместе. Оказывается, это чушь собачья.

Я качаю головой, перебирая пальцами траву у своих ног. Моя нижняя губа предательски дрожит, и я резко открываю глаза, уставившись на блокнот у себя на коленях. Открыв его, я просматриваю свои каракули и зачеркнутые слова, которые сливаются в одно большое размытое пятно. Я веду кончиком пальца по строкам последнего стихотворения, которое смогла написать. Теперь каждая буква напоминает мне онем.

Моя рука напрягается, и я хватаюсь за страницу, вырывая ее из книги. Это приятное ощущение, и я делаю это снова. И снова.

Рвать. Разрывать. Рвать.

Я не останавливаюсь, пока не вырываю все листы до единого, разбросав их вокруг себя по земле. Оглядевшись по сторонам, я собираю разорванные страницы и складываю их в небольшую кучку на камне у основания надгробия Нессы. Затем я дрожащими пальцами лезу в карман, достаю коробок спичек из «Винкиз», который прихватила с собой на всякий случай, и ползу вперед на коленях.

Теперь каждое слово, запечатленное на этих листках, звучит, словно признание, а не как попытка сбежать. Трогательные стихи сломленной одинокой девушки, притворяющейся сильной.

Ветер хлещет меня по лицу, пряди волос щекочут щеки, и я делаю глубокий вдох, а затем чиркаю спичкой и бросаю ее в разорванные части самой себя, наблюдая, как слова вспыхивают ярким пламенем.

С каждой секундой, пока они горят, моя душа наполняется болью, которую, как мне кажется, я буду носить в себе всю оставшуюся жизнь. И я ненавижуНика еще больше за то, что он украл единственную вещь в моей жизни, которую я считала своей.

Он был королем красивых слов, поэтому теперь я сделаю его королем пепла.

Огонь быстро разгорается, а затем гаснет, пожрав клочья бумаги без остатка.

«Здесь лежит тот, чье имя было начертано на воде»^[20].

Я протягиваю руку и дую на пепел, пока он не рассеивается, паря над могилами сотен разных людей. Кто знает, может, мои маленькие любовные заклинания помогут им обрести покой в этом хаосе.

– Всю свою жизнь я жила для других людей, и теперь с меня хватит, – я бросаю последний взгляд на надгробие Нессы. – Это также значит, что я должна перестать жить ради тебя, Несс. Надеюсь, ты меня понимаешь.

Меня охватывает печаль, но, несмотря на это, я испытываю странное облегчение, словно с моего тела снимают цепи, тянущиеся глубоко под землю, освобождая меня от бремени, причиной которого была кровь в моих венах и моя фамилия.

– Не важно, куда меня занесет жизнь, Несса, кого я полюблю и потеряю... Думаю, я всегда буду скучать по тебе больше всего.

Поцеловав свою ладонь, я прижимаю ее к надгробию, прежде чем развернуться и уйти, оставив у подножия ее могилы один-единственный цветок мака.

Я иду прямиком к своему поместью, обхожу его с заднего двора и направляюсь к коттеджу. Честно говоря, я не собираюсь оставаться здесь после того, как все будет разрушено, но в то же время мне невыносимо видеть лица людей, которым всегда было на меня плевать.

Во внутреннем дворике я обнаруживаю Зика. Он сидит, откинувшись на спинку стула, в воздухе вокруг него клубится сигаретный дым. От горя и печали я совсем забыла об одной важной детали прошлой ночи.

Федеральные агенты упоминали Зика во время беседы в комнате мотеля.

Я прищуриваюсь, подойдя к нему, и он смотрит на меня, а затем снова переводит взгляд на небо.

– Назови мне хоть одну вескую причину, по которой я не должна тебя убить, Иезекииль.

Он замолкает, так и не донеся сигарету до рта.

– Мне рассказали, что ты все знаешь. Он звонил мне вчера вечером, пытался убедить уйти. Программа защиты свидетелей или еще какая-то фигня.

– И почему же ты этого не сделал? – сунув руку под юбку, я вытаскиваю пистолет из кобуры и кладу его на садовый столик.

Я ожидала, что буду зла на него, но, видимо, когда ты отказываешься от фамилии Уэстерли с ее репутацией, люди, ее предавшие, начинают волновать тебя гораздо меньше. И все же мне больно осознавать, что он предал меня, не заботясь о том, что со мной произойдет.

– Как ты мог?

Он со вздохом наклоняется ко мне и впервые глядит прямо в глаза.

– Они не оставили мне выбора.

– Выбор естьвсегда.

– Ты знаешь, что случилось с моим отцом, когда он загремел в тюрьму? Он превратился в чью-то сучку, а затем его измордовали до неузнаваемости и повесили на стропилах. Над ним до сих пор смеются, – он мрачно качает головой. – Ты думаешь, я хочу так закончить? Я был вынужден жить, как он. Но я не хочу умереть, как он.

– И ты заключил сделку, – добавляю я.

– Я заключил сделку, – кивает он.

Я постукиваю пальцами по своему «Иглу».

– Знаешь, на самом деле ты просто трус.

Из его ноздрей валит дым.

– Ты права. Я трус. И это, черт возьми, меня пугает. Я всю жизнь прожил, равняясь на своего отца. Он был для меня богом. И ему было бы противно видеть, в кого я превратился... Но я тот, кто я есть.

Я не отвечаю, поскольку у меня нет сил спорить. И хотя во рту у меня все еще ощущается горечь от его предательства, я понимаю, каково это – жить в тени своего отца, желая вырваться на свободу. Я не могу упрекать его за это, как бы мне этого ни хотелось.

– Ты собираешься меня убить? – спрашивает он, когда я встаю и хватаюсь за пистолет.

– Нет, – вздыхаю я. – Но я больше не хочу тебя видеть. Никогда. Жить, сгорая от стыда, что ты никогда не станешь и вполовину таким, каким был твой отец, больнее, чем любая пытка, которую я могу для тебя представить, – обойдя стол, я останавливаюсь перед ним. – Надеюсь, однажды, Иезекииль, ты обретешь покой.

– Я не заслуживаю твоего сочувствия, – шепчет он, упершись взглядом в колени.

Я сглатываю комок в горле.

– Нет... не заслуживаешь. Но я все равно его тебе дарую.

Я убираю пистолет в кобуру и прохожу мимо него в лес. Меня не заботит, увидит ли он, куда я направляюсь.

Глава 38

Эвелина

Я потратила три часа на подготовку, прежде чем отправить сестре сообщение с просьбой встретиться в теплице. Я предложила «ввести ее в курс дела», извинившись за то, что вчера отказалась это делать. Ее ждет смерть – и я собираюсь сполна насладиться этим зрелищем.

Я спокойно сижу посреди коридора, скрестив ноги и закрыв глаза, прямо перед дверью, ведущей в оранжерею. Тихий топот ног по лестнице, ведущей в потайной шкаф, заставляет меня встрепенуться. От возбуждения у меня бегут по спине мурашки. Ядолгие годы ждала этого момента.

Я с улыбкой поднимаю на нее глаза.

– Привет, Дороти.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, оглядываясь по сторонам. – Где папа?

– Он сейчас придет, – спокойно отвечаю я и встаю. Затем я направляюсь к двери, чтобы прижать палец к сканеру, но Дороти меня опережает. Загорается зеленый свет, все открывается. Это заставляет меня нахмуриться: Коди, должно быть, еще не успел взломать систему.

Хотя это уже не имеет значения.

Она заходит в оранжерею, морща нос.

– Знаешь, для таких красивых цветов запашок от них так себе, правда?

– Это субъективно, наверное, – бормочу я и прохожу мимо нее шурша своей черной юбкой. – Сюда.

Я провожу ее через два акра^[21] цветов на разных стадиях цветения к лаборатории в глубине помещения, включаю свет и направляюсь к металлическому столу в центре комнаты, на котором разложен мой химический набор. Я уже все приготовила.

– Вау, это... впечатляет, – произносит Дороти, расхаживая по помещению. Когда она смотрит на свет маленькую мензурку, ее глаза расширяются.

– Да, – отвечаю я, наливая воду в маленькую металлическую миску.

– Что ты делаешь? – она нависает над столом, пытаясь рассмотреть, чем я занимаюсь. – Ты же должна все объяснять, верно? Иначе, как мне научиться?

– Просто подготавливаю все, чтобы показать тебе, как это работает, – улыбаясь, объясняю я.

– Ой. Ну, ладно, – она с сомнением приподнимает бровь. – Ты какая-то странная.

– Знаешь, – начинаю я, – я хочу извиниться перед тобой, Дороти. На днях я перегнула палку. Не знаю, о чем я тогда думала.

Она подозрительно прищуривается.

Я смеюсь.

– Помнишь, что ты сказала мне той ночью на яхте? Кое-что из этого по-настоящему запало мне в душу.

– Правда? – недоверчиво переспрашивает она.

– Правда, – повторяю я, снимая миску с горелки и берясь за лежащую рядом иглу. – Ты сказала, что, если я надену туфли Нессы, возможно, они приведут меня к ней. И знаешь, у меня тогда возник огромный соблазн это сделать, потому что в моей жизни не было никого роднее и ближе Нессы.

– Я оказала всем нам услугу, – усмехается она. – Несса была той еще стервой. Вечно вставала на пути, все должно было крутиться вокруг нее. Ты не устала так долго жить в ее тени? Я-то уж точно.

Я запрокидываю голову и хохочу. Смех получается высокий и напряженный, слишком пронзительный даже для моих ушей.

Глаза Дороти расширяются.

– Ты, блин, совсем спятила.

– Да, – усмехаюсь я. – Так поговаривают.

Я набираю шприцом яд, а затем поднимаю его к свету и щелкаю по цилиндру, избавляясь от пузырьков воздуха.

– В любом случае, – продолжаю я, – я решила, что будет глупо с моей стороны поступать подобным образом... позволить тебевыиграть. Даже если больше всего на свете я хотела бы оказаться рядом с Нессой.

Я обхожу стол, держа шприц наготове. Ее взгляд скользит сначала по нему, затем по мне, и она опасливо отступает на шаг назад.

– Что будет, когда я снова буду тосковать по тому, что доставляет мне радость? И зачем мне куда-то уходить? – я подхожу к ней так близко, что носки моих туфель касаются ее шикарных туфелек. – А ябуду очень рада увидеть, как ты умрешь.

Подняв шприц, я резко втыкаю его в ее шею и давлю на поршень, впрыскивая раствор в кровь.

Глаза Дороти округляются, а рот раскрывается в крике, пока она бьется в судорогах. Восторг пьянящей волной разливается по моим венам, когда я сжимаю кулак и бью ее прямо в лицо, раз за разом, пока она не падает на пол.

Я ощущаю боль в костяшках и встряхиваю рукой, а затем хватаю ее за дурацкий упругий каштановый хвост (о чем мечтала долгие годы) и тащу ее к столу. Хвост в итоге остается у меня в руке. Она плачет и вырывается, но я крепко держу ее и поворачиваюсь, наслаждаясь зрелищем того, как кровь хлещет у нее из носа, пачкая ее голубую кофточку. Я пинаю ее в бок, а затем наступаю сверху каблуком, навалившись всем весом, пока он с приятным треском не пронзает ее кожу. Она снова вскрикивает и вскидывает руки, пытаясь вцепиться мне в ногу, и я быстро протягиваю руку, хватая со стола ворох хомутов, которые я приготовила специально для этого случая.

Когда яд начинает разливаться по ее венам, она успокаивается.

– Вот, хорошая девочка, – воркую я, проводя ладонью по ее лицу, после чего связываю ей запястья, а затем перехожу к лодыжкам. – Поспи немного, милая сестренка. Не волнуйся, следующие пару часов я не собираюсь делать ничего интересного.

– Какие пару часов? – бормочет она, и ее глаза затуманиваются.

– Именно столько тебе осталось жить, – улыбаюсь я.

Вздохнув с облегчением, я откидываю волосы с лица. Меня настолько переполняет адреналин, что я готова взорваться. Как же долго я этого ждала!

Снова схватив ее за волосы, я резко тяну, чувствуя, как рвутся корни, и тащу ее по проходам между цветов, пока не добираюсь до того места, где подготовила сцену для будущего представления. Там я опускаю ее обмякшее тело на пол, чтобы немного передохнуть. Это так поэтично – наблюдать, как она медленно умирает, не приходя в сознание.

У меняболят ноги, пот градом струится по лицу, одежда липнет к коже, но я не против немного потрудиться. Я заранее прикрепила специальный крюк к одному из передвижных галогенных фонарей и теперь подтаскиваю под него тело Дороти, с кряхтением поднимаю ее руки и просовываю крюк в сковывающие их хомуты. Затем я подхожу к контрольному пульту и нажимаю на кнопку, поднимая ее все выше, выше, выше.

После этого я подкатываю к ее ногам пятидесятигаллонную черную пластиковую бочку, ухмыляясь, когда она стонет, мотая головой из стороны в сторону. Отойдя к дальней стене, я натягиваю на руки перчатки и надеваю защитную маску, затем беру тефлоновые бутылки, наполненные плавиковой кислотой, возвращаюсь к бочке и выливаю ее туда, напевая себе под нос.

Когда все готово, я отхожу в сторону, снимаю перчатки с маской и отправляю отцу сообщение, что мне срочно нужна его помощь. Затем я беру свой «Дезерт Игл» и сажусь на пол, скрестив ноги и закрыв глаза ладонями вверх.

Надо еще немного подождать.

Отец появляется только через тридцать минут. Я это точно знаю, потому что считала с первой минуты до последней. Услышав звук охранной системы, я открываю глаза, вскакиваю и направляюсь к кнопке, регулирующей высоту светильника, к которому подвешена Дороти. Дверь теплицы открывается, и я улыбаюсь, наслаждаясь видом отца, который с удивлением взирает на открывшуюся ему картину.

– Привет, папа. Ты опоздал.

– Баг... – он переводит взгляд на Дороти, которая по-прежнему не приходит в сознание. Вокруг ее ноздрей запеклась кровь, натекшая из сломанного носа, рот заткнут кляпом, не говоря уже о том, что она болтается прямо над бочкой с кислотой. – Что, черт возьми, ты делаешь?

– Просто подвожу кое-какие итоги, – я почесываю висок дулом своего «Игла». – По-моему, я много сделала для тебя за все эти годы, ты согласен?

Он нервно сглатывает и подходит на шаг ближе, пряча руки за спину.

– Пожалуйста, хоть раз в жизни не веди себя как дурак, – предупреждаю я его, прицеливаясь. – Мне бы не хотелось убивать тебя до того, как ты насладишься шоу.

– Эвелина, – осторожно произносит он. – Давай поговорим об этом.

Дороти стонет у нас за спиной, и он переводит взгляд на нее, играя желваками.

– О, отлично, она просыпается! – ухмыляюсь я. – Положи пистолет на пол и сядь на стул, который я специально для тебя приготовила.

–Эвел...

– Садись! – кричу я, нажимая на кнопку. Тело Дороти начинает опускаться, и когда ее ступни окунаются в кислоту, я нажимаю на «стоп». Затем я делаю глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. – Садитесь в кресло, святой отец. Я не люблю повторяться.

Он повинуется, не отрывая от меня горящих глаз.

Дороти моргает, приходя в себя. Когда к ней окончательно возвращается сознание, она начинает дергаться, и брызги кислотного раствора попадают ей на кожу.

– На твоем месте я бы этого не делала, – напеваю я. – Осталось всего пара минут, прежде чем ты все почувствуешь. Так ты только усугубляешь ситуацию, – затем я поворачиваюсь к отцу. – Как я уже говорила, как мне кажется, я наизнанку выворачивалась, чтобы тебе угодить, с тех пор как ты вышел из тюрьмы. Я жила ради тебя. Решала все твои проблемы. Убивала всех, кто вставал у нас на пути. И что я получила вместо благодарности?

– Баг, – вновь произносит он.

Я снова нажимаю пальцем на кнопку, и Дороти опускается вниз, издавая приглушенный крик сквозь кляп во рту.

Я насмешливо прищуриваюсь, посмеиваясь.

– Ага, начинает жечь? Это фтористоводородная кислота. Хочешь знать, что она делает, проникая в твою кожу? В ней есть ионы фтора, которые мигрируют по организму, разрушая ткани, пока не осядут в костях.

Дороти дергается еще сильнее, по ее лицу текут сопли и слезы.

– Если у меня будет хорошее настроение, возможно, я не буду растягивать удовольствие и просто быстро тебя утоплю, – я задумчиво наклоняю голову. – Как думаешь, Несса обрадуется встрече с тобой? – я снова направляю пистолет на папу. – Что скажешь ей напоследок,папочка?

Его челюсти напрягаются, ноздри раздуваются, но он отворачивается в сторону, не желая смотреть ей в лицо.

Я насмешливо щелкаю языком.

– Нет? Хорошо. Позволь мне спросить тебя вот о чем, – я еще немного опускаю Дороти, пока она не оказывается по пояс в кислоте, крича с такой силой, что ее лицо краснеет, словно спелый помидор. – Ты знал, что это она убила Нессу?

Он отрицательно качает головой, облизывая губы. Но, судя по выражению его лица, можно уверенно сказать, что он был в курсе.

– На самом деле, тебе было всегда на нас плевать, да? Мы – лишь средство для достижения цели. Что ж, поздравляю, папа. Теперь мы в конце пути.

Меня отвлекает какой-то шум, я поворачиваюсь и вижу, что в открытых дверях оранжереи стоит, наблюдая за происходящим, Зик. Глаза его широко открыты, а челюсть отвисла от изумления.

Потрясающе. Он, наверное, прошел сюда следом за отцом.

Тут я ощущаю удар, пистолет вылетает у меня из руки, ударив по кнопке, и Дороти падает в кислоту. Я вижу, как чьи-то руки обхватывают мою шею, лишая меня возможности дышать. Мой отец душит меня с такой силой, что вены на его горле проступают сквозь вязь татуировок. Я пытаюсь вырваться, отчаянно дергаясь и впиваясь ногтями в его руки.

Бесполезно. Из-за одного только его роста у меня нет шансов. Черт, до чего же мне не везет.

– Ты, тупая гребаная сука. Думаешь, что у тебя есть власть? Ты здесь никогда ничего не решала, – его слюна брызгает мне на щеку, и у меня перехватывает дыхание, сердцебиение громом отдается в ушах, а тело молит о том, чтобы глотнуть воздуха. Перед глазами все расплывается, и я запрокидываю голову, отчаянно пытаясь вырваться из его удушающей хватки. Я едва могу разглядеть Зика, который продолжает стоять на месте и хлопать глазами. Как всегда, ничего не делая.

Трус.

Мое тело обмякает, а разум затуманивается, и я сдаюсь, понимая, что это конец. До чего иронично – последние мгновения своей жизни пройдут в объятиях человека, любви которого я так отчаянно хотела добиться.

Неожиданно раздается резкий звук, на грудь мне наваливается тяжесть, я ощущаю, как хватка моего отца разжимается, и воздух с пугающей скоростью врывается мне в легкие. По шее у меня что-то течет, и в ноздри бьет отвратительный запах крови. Внезапно его тело приподнимается и скатывается в сторону. Задыхаясь, я хватаюсь за горло, и вздрагиваю от прикосновения, настолько оно саднит от боли. Я жадно глотаю ртом воздух и вижу перед собой расплывающуюся фигуру Зика, сжимающего в руке пистолет.

Он протягивает руку и помогает мне встать, обхватив за талию, чтобы я не упала.

– Спасибо, – еле слышно хриплю я, поскольку мои голосовые связки еще не пришли в норму. Я осматриваюсь и замечаю отца с пулевым отверстием в груди, уставившегося широко раскрытыми глазами в потолок, а затем перевожу взгляд на бочку с кислотой, в которой лежит тело Дороти.

Они оба мертвы.

Все кончено.

Удивительно, но я не чувствую ничего, кроме оцепенения.

– Пошли, – говорит Зик. – Я помогу тебе прибраться.

Глава 39

Эвелина

Я не знаю, что Зик сделал с телами моего отца и сестры, хотя от Дороти, в любом случае, мало что осталось после того, как я растворила ее в кислоте вместе со всеми ее потрохами, костями и кожей. Проснувшись этим утром, я попыталась его найти, но безуспешно. Вместо этого я обнаружила записку, в которой благодарил меня за то, что я помогла ему обрести мужество.

По правде говоря, благодарить меня не за что. Это все время в нем было. Надеюсь, однажды он это поймет. Я навеки у него в долгу за то, что он спас мне жизнь.

Никто не интересуется, куда пропал мой отец, во всяком случае, пока, но я понимаю, что это всего лишь вопрос времени. Осталось всего несколько часов до того, как его хватятся, и сюда нагрянут его шестерки, чтобы заплатить положенную дань, и мне очень хочется быть подальше отсюда, когда начнется заварушка.

Вздыхая, я расхаживаю по спальне коттеджа, испытывая странное горько-сладкое чувство оттого, что оставляю все позади. Это было единственное место в моей жизни, где мне нравилось находиться, и я с тоской думала о том, что больше его не увижу. Откровенно говоря, я думала, что после убийства Дороти меня будут переполнять эмоции. В конце концов, я долгие годы мечтала это сделать – и не могла. Мне казалось, что, отомстив за Нессу, я буду чувствовать себя... как-то иначе. Я ошибалась. Я чувствую то же, что и всегда, за исключением разочарования от осознания того, что столько лет моей жизни потрачено впустую ради вещей, которые, как оказалось, не значат ровным счетом ничего.

Семья.

Верность.

Любовь.

Что ж, пора двигаться дальше, к новым ощущениям и воспоминаниям. Эх, если бы только Коди взял свой гребаный телефон. Я подношу к уху сотовый, пытаясь дозвониться до него еще раз, чтобы не заявляться к нему домой без приглашения.

Из соседней комнаты доносится музыка, и я замираю на месте, оборачиваясь и напрягая слух. Нахмурившись, я иду на звук, опустив руку с телефоном.

Тут вновь звучит какой-то шум, а за ним следует приглушенное ругательство, как раз в тот момент, когда я заворачиваю за угол и вхожу в гостиную. Мое сердце радостно подпрыгивает в груди, когда я вижу виновника этой суеты.

– Боже, вот и ты, – вздыхаю я с облегчением. – Я весь день пыталась до тебя дозвониться.

Коди поворачивается ко мне, не успев закрыть входную дверь, и улыбается.

– Привет, детка.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, разглядывая его костюм, растрепанные волосы и очки. – И зачем ты так вырядился?

– Решил заскочить и посмотреть, где творится волшебство, – он с любопытством оглядывается по сторонам. – Так вот оно что, да? Домик в лесу.

– Э-э-э... да, – скривившись, отвечаю я. – Думаю, можно и так сказать.

Смеясь, он качает головой, уперев руки в бока, из-за чего полы его серого пиджака откидываются, и я судорожно втягиваю воздух, заметив у него на поясе пистолет.

– С каких это пор у тебя появился пистолет?

– С тех пор, как я тебя приревновал, – ухмыляется он. – А где твой? Если что, можем померяться стволами.

Я смотрю на столик у двери, где лежит мой «Дезерт Игл», прежде чем снова перевести взгляд на Коди. Мне даже в голову не пришло его взять, когда я решила проверить, кто шумит у входа. Но он ведет себя довольно странно, одет иначе, чем обычно, и я понимаю, что с моей стороны это был необдуманный поступок.

Коди улыбается своей лучезарной глуповатой улыбкой, которой всегда меня одаривал, но на этот раз она выглядит какой-то... неискренней.

– Я беспокоился о тебе, – говорит он, подходя ближе и заключая меня в объятия.

Я напрягаюсь от этого прикосновения, вытянув руки по швам.

Он слегка отстраняется, продолжая сжимать мои плечи.

– Ты мне действительно небезразлична. Я хочу, чтобы ты это знала.

Меня охватывает смятение, и я вопросительно наклоняю голову, пытаясь вырваться из его рук.

– Коди, что, черт возьми, происходит?

Его хватка усиливается, а затем он на мгновение отпускает мое плечо и заводит руку за спину.

Мои мысли судорожно мечутся, пока я пытаюсь понять, что, черт возьми, здесь происходит.

Клац.

Я ощущаю прикосновение холодного металла к своему запястью.

– Ты имеешь право хранить молчание, – шепчет он.

О Боже!

Я вырываюсь из его хватки, но недостаточно проворно, и он снова ловит меня. Швырнув меня на землю, он садится мне на спину, хватает за другую руку и защелкивает на ней стальной браслет.

– Успокойся, – ворчит он.

– Твою мать, ты что, коп? – я с трудом дышу, прижимаясь щекой к деревянному полу, мое сердце раскалывается от боли.

После стольких лет... он меня предал. Получается, все это время я могла рассчитывать только на себя.

Надев наручники, он слезает с меня, и я, постанывая, переворачиваюсь. Затем он наклоняется и помогает мне принять сидячее положение, прислонив спиной к старому бархатному дивану.

– Ты работал с Брей... Ником? – у меня внутри все сжимается, когда я произношу это имя.

Он насмешливо качает головой и проводит рукой по волосам, поправляя непослушные пряди.

– Не дай бог. Этот кусок дерьма вторгся на мою территорию, как будто тот факт, что он тебе присунул, дает ему право украсть мое дело. Этомое расследование, и я не работаю с ублюдками из управления.

– Ничего себе. Два разных агента под прикрытием. Я понятия не имела, что пользуюсь такой популярностью, – откинув голову на спинку дивана, я решаю смириться со своей судьбой и принять все, как есть.

Но до чего несправедливо, что по прошествии стольких лет я в итоге сорвалась и, поторопившись, спасла свою сестричку с отцом от той же участи. Смерть – слишком легкий выход для них обоих.

– Где твое подкрепление? – я пытаюсь заглянуть за спину Коди, но он стоит слишком близко, а мне тяжело пошевелиться, чтобы бросить взгляд на дверной проем.

– Я пришел первым из вежливости, – говорит он, словно это имеет какое-то значение. – Но они скоро прибудут.

– Все это время ты лгал, да? – спрашиваю я, по-прежнему отказываясь верить, что после всего пережитого – после стольких лет, – это была просто ложь.

– Меня выбрали именно из-за нашей дружбы в школе.

Осознание обрушивается на меня, словно, дождь из ледяных осколков, вспарывая мою истерзанную душу.

– Ты вернулся из-за меня!

– Признаюсь, я уже начал отчаиваться, – усмехается он. – Знаешь, ты невероятно скрытная особа.

– По-моему, у меня было на это право, – огрызаюсь я.

– Справедливо, – он кривит губы. – Честно говоря, меня уже собирались отстранять. Но потом... ты сделала мне подарок.

У меня в голове словно вспыхивает лампочка.

– Я рассказала тебе о теплице.

– Как ты думаешь, мне дадут медаль за боевые заслуги? – его взгляд затуманивается, как будто он уже представляет себе церемонию награждения. – Не принимай это близко к сердцу, детка. У нас теперь есть кое-что и на Кантанелли, благодаря той записи с мэром, которую ты предложила сделать.

Флешка. Я вообще забыла о ее существовании.

– А я-то думала, что ты просто странноватый парень, который живет за занавеской и с утра до вечера возится со своими компьютерами.

Он пожимает плечами.

– У меня много талантов.

– Ты просто кусок дерьма.

– Да ладно, это не...

Вдруг раздается хлопок, глаза Коди расширяются, и я вижу, как из дыры, появившейся посреди его лба, брызжет кровь. Она ручьем стекает по его лицу, а затем он с громким стуком падает на пол.

За спиной у него, сжимая в руках мой пистолет, стоит Николас, уставившись на меня горящими глазами.

У меня от удивления отвисает челюсть, и я смотрю на него, не в силах выдавить из себя ни слова. Сердце в моей груди бешено колотится.

– Что...

– Тихо, – приказывает он, закрывая за собой дверь, а затем бросается вперед и склоняется над мертвым телом Коди. Его руки шарит по карманам, пока он не находит маленькую связку ключей.

Я закрываю рот, потому что, откровенно говоря, не могу сделать ничего, кроме того, о чем он просит.

– Отсюда есть другой выход? – спрашивает он.

Я оцепенело перевожу взгляд с Коди, лежащего в луже крови, на Ника. Снова и снова.Вот, значит, что это такое – шок?

– Эвелина, – резко произносит он. – Отсюда можно уйти другим способом?

Я сглатываю, выходя из ступора, моя грудь вздымается, когда я осознаю, что он только что сделал.

– Да, под землей есть туннель, из которого ведет запасной выход.

Когда он опускается рядом со мной на колени, меня окутывает знакомый аромат корицы и сосны, и моя грудь сжимается с такой силой, что я едва могу дышать.

– Ты должна идти.

Он расстегивает наручники, и я поднимаю руки, потирая запястья.

– Ты просто...

Взяв мое лицо в свои ладони, он поворачивает его к себе – руки у него все такие же твердые. Мягко поглаживая мои щеки, он смотрит на меня своими темными, встревоженными – отчаянно прекрасными – глазами, и меня бесит, что даже сейчас я теряю голову в его присутствии.

– Послушай меня, – выпаливает он. – Ты должна идти.

– Но я...

Николас прижимается ртом к моим губам, и я не могу удержаться, чтобы не поцеловать его в ответ, поскольку, что бы он ни сделал – или не сделал, – я все равно люблю его, как бы сильно ни пыталась выкорчевать из своего сердца это чувство.

– Я люблю тебя, – говорит он.

Я содрогаюсь от рыданий, которые проходят через все мое тело, застревая на кончике языка.

– Я не знал, чтосмогу кого-то полюбить, пока не появилась ты. Ты вовсе не идеал, понимаешь? Ты выводишь меня из себя и делаешь вещи, которые, как мне всегда казалось, я не смогу принять. Не говоря уже о том, что ты чертовски капризная. На самом деле, по-моему, нет более далекого от совершенства человека, чем ты. Но Эвелина... ты идеально мне подходишь.

Мое разбитое сердце трепещет, вновь начиная срастаться по швам.

Он целует меня еще раз.

– Примерно через пять минут здесь будет не протолкнуться от федералов, которые приедут сюда затобой. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я киваю, ощущая, как у меня что-то щемит в груди, а кровь быстрее бежит по венам.

Он крепче сжимает мое лицо.

– Послушай меня. Я не буду просить у тебя прощения, – он бросает взгляд на дверь, прежде чем снова впиться в меня своими безумными глазами. – Яне хочу, чтобы ты прямо сейчас меня простила. Я просто хочу знать, что ты где-то далеко, в безопасности, и у меня есть на это шанс. Что однажды, возможно, мы встретимся снова, я подойду к тебе и скажу, что меня зовут Николас Теннисон Вудсворт, мой любимый цвет – синий, я ненавидел школу, и так тебя люблю, что не могу представить себе жизни в мире, в котором нет тебя.

Я всхлипываю, вцепившись в его запястья.

– Если ты не сбежишьпрямо сейчас, то лишишь меня этого шанса, – произносит он, смотря мне прямо в глаза. – Пожалуйста, не делай этого, красотка. Уходи.

Но остается еще один момент, из-за которого я никак не могу решиться убежать. Я смотрю на Коди, распростертого на полу, не понимая, как Николас объяснит это копам. Если сможет.

– Со мной все будет в порядке, – убеждает меня он.

Он хватает меня, целует еще раз, а затем отталкивает.

Подскочив, я разворачиваюсь и бегу.

Глава 40

Николас

Я успел вовремя.

Честно говоря, я не был в этом уверен. Я специально не подавал в отставку, чтобы быть в курсе дел, и слава богу, поскольку всего три часа назад мне пришло сообщение о том, что агент Баум собирается нагрянуть в коттедж Фарреллов.

В этот момент на меня снизошло озарение, как будто я впервые в жизни заглянул в водоем с кристально чистой водой. Сомнений не осталось, и все, что терзало меня последние недели, растворилось в воздухе, словно дым.

Я знал только то, что не могу позволить ей попасть в лапы закона. Возможно, это говорит о моей глупости или слабости. Может быть, она манипулировала мной, заставляя стать тем, кем мне никогда не хотелось быть. Так или иначе, мне все равно. Потому что она полностью меня изменила. Раз и навсегда. И пути назад нет.

Это не значит, что я люблю Эвелину, несмотря на ее недостатки. Наоборот, я люблю ееиз-за них.

Меня охватывает облегчение, когда она исчезает в глубине коттеджа, и я закрываю глаза, впервые за много лет молясь, чтобы у нее все получилось. Затем я выхожу из дома и встаю на пороге в ожидании гостей.

Я слышу, как шины шуршат по свежевыпавшему снегу, и вижу, как черные седаны пробираются сквозь деревья. Сидящие в них люди хотят арестовать девушку, которую я люблю. Украсть ее у меня навсегда.

Если это случится – жизнь потеряет для меня всякий смысл.

Из машин высыпает дюжина агентов в костюмах, в то время как местные копы прикрывают их на случай возможной перестрелки. Они прячутся за открытыми дверями своих тачек, целясь в меня из пистолетов.

– Брось оружие!

Я поднимаю руки и выхожу на шаткое деревянное крыльцо, роняя пистолет на землю.

– Я агент Николас Вудсворт, – представляюсь я. – Я занимаюсь этим делом.

Темноволосый мужчина со стальными глазами выходит из-за двери своей машины и приближается к крыльцу, не сводя с меня глаз.

– Где агент Баум?

– Мертв.

– А подозреваемая?

– Исчезла, – с бьющимся сердцем отвечаю я. – Я сейчас суну руку в карман и покажу вам свой значок, ладно?

Мужчина поднимает пистолет выше.

– Держите руки так, чтобы я их видел.

– Хорошо, можете подойти исами проверить. Я приехал сюда, чтобы помочь вам с задержанием, но... – нахмурившись, я качаю головой. – Я опоздал.

Я киваю на карман своего пиджака, и он достает оттуда мое удостоверение, открывает его и всматривается, прежде чем вновь поднять на меня взгляд. Наконец, он опускает руку с пистолетом и просит остальных сделать то же самое.

– Агент Вудсворт, прошу прощения, – извиняется он. – Сами понимаете, протокол.

Я улыбаюсь.

– Конечно, понимаю.

Остаток вечера проходит как в тумане. Меня уводят для дачи показаний, и я наблюдаю, как они укладывают окровавленное тело человека, которого я убил – впервые в жизни, – на носилки, упаковывают в мешок для трупов и укатывают его прочь.

Я не испытываю сожаления и не мучаюсь из-за того, что мне пришлось совершить. Я просто доволен, зная, что теперь жизнь моей любимой женщины не подвергается опасности.

На следующее утро я прихожу в свой отдел и, минуя свой рабочий стол, иду прямиком в кабинет Кэпа, где кладу ему на стол свой пистолет и жетон.

– Что это? – спрашивает он, удивленно поднимая бровь.

– Я сдаю свой жетон, – пожимаю плечами я. – Я увольняюсь, Кэп.

Он глубоко вздыхает, разочарованно цокая языком.

– Какого черта! Ты действительно хочешь сказать, что уходишь?

– Именно так. С меня хватит. Я ухожу. Ухожу, – каждый раз, когда я это повторяю, бремя на моих плечах становится чуть легче.

– Это важное решение, – замечает он. – Ты уверен, что оно правильное?

Я с минуту обдумываю его вопрос, а затем бросаю взгляд на листок бумаги, лежащий на его столе, с распечатанной фотографией Эвелины, под которой красуется жирная подпись: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ».

Собравшись с духом, я киваю.

– Такая жизнь не для меня. Больше нет.

Он прищуривается.

– Может, тебе надо с кем-нибудь поговорить о том, что случилось с агентом Баумом? У нас есть соответствующие специалисты, понимаешь?

– Я в порядке, но спасибо. Я ценю это.

– Хорошо, – вздыхая, он обходит свой стол, подходит ко мне и кладет руку на плечо. – Наверное, я должен попробовать убедить тебя остаться.

Улыбаясь, я чувствую укол грусти. В конце концов, работа агента – это все, что я знал и умел. Большую часть своей жизни я хотел заниматься только этим. Но потом в моей памяти всплывает лицо Эвелины, и я больше ничего не хочу, кроме нее.

– Не тратьте зря время, Кэп.

Он хмурит брови.

– Я, блин, не капитан.

Рассмеявшись, я заключаю его в объятия. Он напрягается, похлопывая меня по спине, а затем отталкивает.

– Вы всегда будете капитаном моего сердца.

Первый месяц без Эвелины был наполнен тревогой. Ее имя мусолилось во всех выпусках новостей. «Мозг» клана Фаррелла Уэстерли. Вооруженная и чрезвычайно опасная.

Агента Коди Баума посмертно наградили медалью «За боевые заслуги», а Кэп трижды звонил мне, пытаясь уговорить вернуться на работу.

Оказывается, не так уж сильно он меня ненавидит.

Прошел второй месяц, и шумиха в прессе стала ослабевать. Имя Эвелины сошло с первых полос, и полиции никак не удавалось напасть на ее след. Кроме того, власти выдвинули против Кантанелли несколько обвинений – благодаря мэру Норману, который во время заключения с ними грязных сделок тайком снимал все на камеру, – а они всегда считались гораздо более крупной рыбой в преступном пруду.

На третьем месяце меня стала снедать тревога. Я занялся столярным делом и обнаружил, что у меня неплохие способности к изготовлению мебели на заказ. Даже открыл небольшой бизнес, чтобы как-то скоротать время, но это никак помогало избавиться от душевной боли и тоски по своей второй половинке.

На четвертом месяце я стал подумывать о том, чтобы позвонить Сету и справиться у него, не сможет ли он ее разыскать. Но я этого так и не сделал. Я и так уже не раз ставил его в щекотливое положение, из-за чего его карьера оказывалась под угрозой. Может, я и эгоист, но мне надоело быть плохим другом. Поэтому я нанял частного детектива, достаточно рискового, чтобы не заставлять меня беспокоиться о том, что он передаст собранную информацию кому-то еще. И поначалу во мне даже загорелся слабый огонек надежды.

Но месяцы шли своим чередом.

И вот однажды, через двенадцать месяцев и семнадцать дней после того, как я убил агента Коди Баума и помог Эвелине сбежать, у меня зазвонил телефон.

Он нашел ее. Оказалось, что она живет в маленьком городке на побережье Ирландии. Именно там, где она всегда мечтала побывать.

Прошло уже три дня с тех пор, как я услышал эту новость, но я до сих пор ничего не предпринял по этому поводу.

Роуз, вздыхая, подходит и садится рядом со мной на диван в гостиной.

– Тебе следует поехать к ней.

Сглотнув комок в горле, я отрицательно качаю головой.

– Ей и без меня хорошо.

– Черт, ты меня ужедостал, – смеется она. – Я, конечно, ценю, что ты обставил нашу квартиру красивой мебелью, но если ты подаришь мне еще один столик, мне придется сжечь его в камине, просто чтобы освободить место.

– Я не хочу расставаться с тобой, малышка.

Она хитро улыбается, толкая меня в плечо.

– Я всегда мечтала побывать в Ирландии.

Что ж, мне этого хватило. На следующее утро я лечу самолетом с ее адресом, нацарапанным на листке бумаги, разрываясь от волнения и надежды. Перелет занимает восемь часов, и все это время я сижу на краешке своего кресла, размышляя, что скажу ей, когда увижу ее, изахочет ли она вообще меня видеть.

Время течет очень медленно, когда тебе не терпится начать новую жизнь, но все же оно как-то движется.

Я выхожу из такси и смотрю на небольшой отель категории «постель-завтрак» в Дулин-Виллидж. Сам городок представляет собой россыпь причудливых разноцветных зданий, тянущихся вдоль побережья с покатыми зелеными холмами и сверкающей гладью моря. Но у меня сейчас нет желания наслаждаться видами. Сначала – Эвелина.

Она выходит из парадной двери и шагает по улице, держа в руке блокнот, в то время как черная струящаяся юбка развевается вокруг ее коленей. Кажется, что она выглядит так же, как и раньше – и в то же время совершенно иначе. Ее черные волосы растрепались, ниспадая каштановыми волнами до лопаток, а усеивающие лицо веснушки видны даже с того места, по ту сторону улицы, где стою я.

Мое сердце замирает, и я прикладываю руку к груди.

Черт возьми, у меня дух захватывает от одного ее вида.

Я следую за ней.

Кажется, что мы идем уже несколько часов, но я не тороплю события, наслаждаясь тем, что могу на нее просто смотреть. Постепенно тропа сужается, и окружающая местность меняется: холмы сменяются острыми скалами, обрывающимися прямо в море.

Волны разбиваются о скалы, и она останавливается на небольшом скальном участке, где вокруг никого не видно, и смотрит на океан, пока ветер развевает ее волосы у нее за спиной.

Где-то гулко и раскатисто рявкает гром, и я всматриваюсь вдаль, где сгущаются темно-серые тучи, и видны хлещущие землю струи дождя.

Эвелина садится, закидывает ногу на ногу и открывает блокнот, пока я стою в стороне и наблюдаю за ней, как последний придурок. Она что-то записывает, но потом зачеркивает и подносит ручку к губам, задумчиво склонив голову набок.

Наконец, я делаю свой ход.

– Ты слишком стараешься, – говорю я, шагнув вперед. Кажется, что мое сердце сейчас вырвется из груди.

Эвелина замирает, а затем поворачивается и смотрит на меня с открытым ртом.

– Прошу прощения? – спрашивает она. – Кто это сказал?

Она стоит, свирепо сверля меня глазами и поджав губы, и на мгновение мое сердце замирает при мысли, что, возможно, я расстроил ее своим появлением. Что она, вероятно, не простила меня и, может, никогда не простит.

Но затем ее лицо расплывается в улыбке. В широкой белозубой улыбке, от которой появляются морщинки в уголках глаз.

Мое сердце вновь замирает, а затем начинает биться в ровном, спокойном ритме.

Увидев эту улыбку, я окончательно понимаю, что обрел свой дом.

Эпилог

Эвелина

Он здесь.

Прошло двенадцать месяцев – с точностью почти до одного дня, – и я уже потеряла надежду, что он меня разыщет. В то же время, я рада, что он нашел меня только сейчас.

Мне требовалось время, чтобы отдышаться, научиться быть самой собой, не обременяя себя ничьими ожиданиями. А еще мне нужно было время, чтобы простить его.

Поэтому я приехала в Ирландию и влюбилась в нее, поняв, что теперь никогда отсюда не уеду.

В любом случае, это невозможно, учитывая то, что я беглянка.

И вот, Николас стоит в нескольких шагах от меня, а затем приближается, пока не встает прямо передо мной. Я делаю глубокий вдох, ощущая знакомый запах корицы и сосны – он пронизывает меня, заставляя грудь затрепетать от волнения. Как же я по нему скучала.

– Привет, – произносит он.

– Привет.

– Меня зовут Николас Теннисон Вудсворт, – произносит он, протягивая руку.

У меня перехватывает дыхание, и я вкладываю свою ладонь в его. От этого прикосновения у меня по спине пробегают мурашки, и я опускаю взгляд на наши руки.

– Какое-то очень длинное имя.

– Может, скажешь мне, наконец, свое? – смеясь, произносит он.

Качая головой, я поднимаю на него глаза.

– Откуда мне знать, что ты не собираешься меня арестовать?

– О, ну что ты, красотка.

Он подходит ближе, запускает пальцы в мои волосы и притягивает к себе. Я охотно поддаюсь, растворяясь в его объятиях.

– Я буду таким, каким ты захочешь меня видеть.

Я прижимаюсь лицом к его ладони, слегка наклоняясь, чтобы сунуть руку под юбку и вытащить свой новенький пистолет. Он не из розового золота, и с ним не связано никаких воспоминаний, но работает безотказно. Я провожу им по торсу Николаса, упершись стволом в подбородок.

– Скажи, что хочешь сказать, Николас. И, возможно, я позволю тебе остаться.

Его глаза вспыхивают.

– «Незнакомый прохожий! Ты и не знаешь, как жадно я смотрю на тебя. Ты тот, кого я повсюду искал^[22], – он наклоняется, скользя губами по моей щеке. – С тобою мы жили когда-то веселою жизнью. Все припомнилось мне в эту минуту, когда мы проходили мимо, возмужавшие, целомудренные, магнитные, любящие».

Его нос трется о мой, и у меня внутри все переворачивается.

– «Вместе со мною ты рос, вместе мы были мальчишками. С тобою я ел, с тобою спал, и вот твое тело стало не только твоим и мое не только моим».

Его пальцы порхают по моему лбу, носу, щекам. Я закрываю глаза, и шум океана становится почти таким же оглушающим, как стук моего сердца.

– «Проходя, ты даришь мне усладу твоих глаз, твоего лица, твоего тела и за это получаешь в обмен мою бороду, руки и грудь, Мне не сказать тебе ни единого слова, мне только думать о тебе, когда я сижу, одинокий, или ночью, когда я, одинокий, проснусь».

Он берет мою руку с пистолетом и мягко заставляет ее опуститься.

– «Мне только ждать, я уверен, что снова у меня будет встреча с тобой, – его дыхание касается моих губ. – Мне только думать о том, как бы не утратить тебя».

Я бросаю взгляд ему за спину и вижу, как на берег надвигаются грозовые облака, по краю которых бежит блеклая радуга, ныряя в морскую гладь.

– Знаешь, для того, кто, как ты, не верит в романтику...

– Я влюблен в тебя по уши, Эвелина Уэстерли, – обрывает он меня.

Я ухмыляюсь, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы.

– Всю, до самого дрянного кусочка?

Он убирает пряди волос с моего лица.

– Всю без остатка.

Расширенный эпилог

Эвелина/Николас

Эвелина

Грозы давно уже меня не беспокоят.

На самом деле, я даже нахожу гром успокаивающим – он катится по небу в сполохах молний, а дождь нещадно хлещет все вокруг своими струями. Приятно осознавать, что даже мать-природа обрушивает свой гнев на все и вся, не заботясь о тех, кто оказался на ее пути.

В центре гостиной потрескивает небольшой камин, оранжевое пламя которого танцует в рамке белых кирпичей, с выстроившимися на ней прекрасными поделками из дерева, которые Николас изготовил своими руками за последние несколько лет. Чашка с горячим чаем греет мне пальцы, и я с наслаждением вдыхаю аромат ромашки, поджав под себя ноги в своем любимом огромном кресле. Я поставила его прямо возле большого окна и сижу теперь, любуясь зелеными тенями подступившего к коттеджу леса.

Сегодня природа разбушевалась.

Но она прекрасна, когда злится.

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз попадала в грозу. Мне хочется понять, с какого момента гроза перестала быть для меня чем-то обыденным и превратилась в нечто, вызывающее во мне непреодолимое желание уединиться и найти утешение.

И внезапно я вспоминаю.

Теперь, когда папу посадили в тюрьму, все изменилось.

Мама стала еще злее, хотя, казалось бы, куда больше. Несса говорит, что ей тяжело быть матерью-одиночкой. Я возражаю, что она никогда по-настоящему не была матерью. Теперь она исчезает по четыре-пять раз в неделю, уверяя нас, что молится в соборе или ходит на свидания с нашим отцом в часы посещений. Но я-то вижу, как она возвращается домой с растрепанными волосами и перепачканными губами. А однажды вечером я наблюдала из окна, как какой-то незнакомый мужчина высадил ее из своей шикарной черной машины, и она чуть не отсосала ему, прежде чем зайти в парадную дверь.

Даже с Дороти она теперь ведет себя иначе.

И это привело лишь к тому, что Дороти стала еще сильнее требовать к себе ее внимания.

Несса хватает меня за руку и тащит на наше заднее крыльцо; воздух снаружи пугающе спокоен и тих, если не считать вспарывающего окружающее безмолвие громкого воя сирен.

– Я думала, что торнадо сопровождается ветром, – говорю я и крепче прижимаю к себе дневник, ощущая, как внутри появляются маленькие ростки паники.

Несса не отвечает, скорее всего, потому, что ей сейчас не до того. Она бросает мою руку, оборачивается к Дороти и стаскивает ее вниз по ступенькам. Затем мы все вместе бежим по лужайке к подземному убежищу, расположенному в пятидесяти футах от нашего дома, сразу за которым начинается лесная чаща.

– Боже, Эви, ты можешь хоть иногда не говоришь глупостей? – возмущается Дороти, бросая на меня свирепый взгляд.

– Заткнитесь обе, – огрызается Несса.

На Нессе темно-синие джинсы, и когда она поднимается, открыв тяжелую дверь подвала, я вижу грязь, копоть и капли крови, сочащиеся из рваных дыр на коленях.

Меня не отпускает чувство вины. Наверное, мне следовало помочь.

Несса отчаянно машет рукой, ее каштановые волосы взметаются в воздух, когда ветер начинает усиливаться, и жуткая тишина в одно мгновение сменяется неистовым ревом. Я спускаюсь под землю первой, скользя ногами по узкой металлической лестнице. Здесь пахнет затхлостью и сыростью, а тусклый свет, заливающий небольшое пространство теплым желтым сиянием, регулируется с помощью специального шнура.

Я ломаю голову, пытаясь вспомнить, когда была здесь в последний раз. В моих воспоминаниях это место выглядело гораздо больше.

Я добираюсь до угла и прижимаюсь к бетонной стене, дрожа от холода. Закрыв уши ладонями, я пытаюсь заглушить шум ветра, который хлещет землю над нами и становится все сильнее.

Несса снова переругивается с Дороти, но из-за шума ничего не слышно.

Я вижу, как Несса протягивает руку и крепко хватает Дороти, почти подталкивая ее к лестнице.

– Клянусь богом, Дороти, если ты сейчас же не спрячешь свою тощую задницу в убежище, я сама тебя убью.

– Я никуда не полезу, пока не найду ее! – доносится до меня громкий возглас Дороти из открытого люка. В ее голосе слышна паника, и со своего места я вижу, как ее ноги спотыкаются на ступеньках.

Несса проталкивается вперед, заставляя Дороти спустится ниже.

– С ней все в порядке, Дороти.

– Ты не можешь этого знать, – возражает Дороти срывающимся голосом.

Они, конечно, говорят о нашей маме. На свете больше нет никого, за кого Дороти может так переживать. В то время как я о ней даже не подумала. Куда она делась, все ли с ней в порядке, не угрожает ли ей разбушевавшаяся буря... Возможно, это делает меня плохим человеком. Но я всего лишь плачу ей той же монетой.

Дороти плюхается на пол, прислонившись к стене, и Несса садится с ней рядом. Она протягивает руки, чтобы притянуть меня к себе и крепко обнять. Затем она тянется к Дороти, но та с усмешкой отстраняется.

Что-то с грохотом ударяется о верхнюю часть двери, и подвал сотрясается, как будто какие-то злые великаны пытаются взломать замок. Я еще сильнее прижимаюсь к Нессе.

Дороти вскакивает и подбегает к лестнице, намереваясь по ней подняться.

– Что, если мама в доме и ищет нас? Меня? Мы должны убедиться, что с ней все в порядке!

Несса грубо сбрасывает меня, словно мешок с картошкой, и боль пронзает мою руку, когда я ударяюсь локтем о бетонный пол. Она стремительно подбегает к лестнице, хватает Дороти за талию и тянет вниз.

Дороти пытается сопротивляться, но Несса крупнее и сильнее, и через несколько секунд моя средняя сестра сдается. Из ее судорожно сжатого рта вырываются тихие всхлипы, когда она обмякает в объятиях Нессы.

У меня внутри все сжимается, когда я наблюдаю за тем, как Несса, укачивает Дороти, поглаживая ее по волосам.

Еще один резкий удар по двери подвала заставляет мое сердце подпрыгнуть от испуга, и я ничего не могу поделать с легкой завистью, которая охватывает меня, когда Несса продолжает мягко увещевать Дороти, чтобы она успокоилась.

Вообще-то, я тоже здесь. И мне тоже страшно.

Но, как обычно, в итоге я сама беру себя в руки.

В конце концов, гроза утихает, и мы снова поднимаемся по лестнице во двор.

Дом стоит на своем месте, хотя половина крыши сорвана, а вокруг валяется мусор и сломанные деревья.

В воздухе снова воцаряется тишина, как будто природа погрузилась в сон, пережив самую сильную горячку в своей жизни.

Дороти сразу убегает на поиски нашей мамы, но, конечно же, ее нигде нет.

Она так и не возвращается. Ни в ту ночь, ни в следующую, ни в последующие.

Но Дороти продолжает ждать.

Я вырываюсь из омута воспоминаний, ощущая легкий укол грусти в груди, как это всегда бывает, когда я думаю о Нессе.

За пять лет, прошедших с тех пор, как я приехала в Ирландию, обретя здесь новый дом и новую жизнь с Николасом, мое мнение о ней изменилось, но горе от ее потери никогда меня не оставит. Его тяжесть меняется день ото дня, и иногда ее переносить легче, чем обычно. Горе в этом смысле – забавная штука.

Это одновременно и переменная, и постоянная величина.

Но мне стало значительно легче жить с тех пор, как я заставила себя рефлексировать. Я признала наличие у себя недостатков, которыми кто-то может воспользоваться и сделать мне больно. Оказывается, мне свойственно думать о людях лучше, чем они есть на самом деле. Даже зная, что, поступая таким образом, я сделаю только хуже, когда они неизбежно покажут свое истинное лицо.

Мой отец годами пускал мне пыль в глаза, пользуясь моей слепой преданностью, но кое в чем он был прав. Он не ошибался, когда утверждал, что Несса сыграла немалую роль в том, что опорочила наше доброе имя в криминальном мире. Я уже тогда это знала, но не хотела признать, что женщина, которая казалась мне идеальной, отнюдь не идеальна в своих поступках. Что у нее были изъяны и острые углы, которые ранили людей, если они имели неосторожность подойти к ней слишком близко. Дороти принадлежала к числу таких людей, и, хотя я никогда не прощу ей убийство Нессы, мне ли не знать, каково это – жаждать любви и внимания и злиться, получая их в недостаточной мере.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы признаться в этом самой себе.

Хотя я по-прежнему рада, что она умерла.

Истина в том, что никто не идеален.

Даже я, хотя, если вы спросите моего мужа, он вряд ли с этим согласится.

Мой муж.

От этих слов у меня по телу пробегает сладкая дрожь, а в паху разгорается жар, разливаясь по всему телу. Меня охватывает противоречивое собственническое чувство при мысли о человеке, близость с которым одновременно и отравляет, и вызывает зависимость.

То, что мы поженились, было спонтанным поступком. Правда, формально, мы по-прежнему не являемся супругами. По понятным причинам, мы решили, что лучше избегать попыток юридически связать себя узами брака, учитывая, что я нахожусь в списке самых разыскиваемых преступников Америки.

Но однажды, после того как мы сидели на скалистом берегу Ирландии, и его пальцы в моей киске заставили меня, как обычно, взлететь на седьмое небо от оргазма, а я впервые позволила ему прочитать свои стихи, он затащил меня в маленькую захудалую церковь и «обвенчал» нас прямо там.

И хотя с точки зрения закона Николас не принадлежит мне по закону, он мой во всех иных отношениях. Я владею его сердцем, разумом и душой. А он владеет моими.

Примерно через год мы нашли небольшой коттедж в Северной Ирландии, прямо посреди леса, окруженного десятью акрами земли, и влюбились в него с первого же взгляда. Мы живем здесь уже три года.

Николас занимается тем, что продает дрова местным жителям и изготавливает чудесную, единственную в своем роде мебель, которую сбывает по всему миру под маркой «Жестяная крыша».

А я? Я занимаюсь всем, чем мне заблагорассудится.

Это странное чувство, когда ты, проведя большую часть своей жизни в попытках угодить другим людям, получаешь свободу и время, чтобы разобраться, кем ты являешься на самом деле. Однако каждый новый день приносит мне очередные открытия, потому что, откровенно говоря, я не уверена, есть ли однозначный ответ на вопрос, что такое душа. Мы постоянно меняемся.

Кто я сейчас?

Писатель.

Мечтатель.

Романтик.

Днем я ухаживаю за своим садом, выращиваю овощи для стряпни и цветы, чтобы украсить дом, а ночи провожу, свернувшись калачиком у камина, с мужчиной, который любит меня всю, вплоть до каждой морщинки на моем теле. И на свете нет ничего лучше, чем это.

Но бывают моменты, когда меня одолевает изнутри настойчивый зуд – то рвется наружу живущая в глубинах моего естества тьма. И я не уклоняюсь от встречи с ней.

Понять, кто ты есть, означает понимание и принятие себя всего, со всеми твоими недостатками, независимо от того, что могут подумать другие люди.

Поэтому, когда звонит мой одноразовый телефон, и дальняя родственница – с которой я случайно познакомилась три года назад, когда выяснила, что у меня есть настоящие родственники в Ирландии, – называет мне имя и адрес, я застегиваю молнию на своих ботфортах и отправляюсь в путь, чтобы позаботиться о людях, которым не стоит жить на этом свете.

Разумеется, анонимно.

Я не заинтересована в том, чтобы мое имя связывали с ирландской мафией. Больше нет. И уж тем более не здесь.

Я вполне довольна своей спокойной жизнью.

Дождь наконец-то стихает, я допиваю свой чай и от души потягиваюсь, напрягая мышцы.

Николас остается в лесу, где у него мастерская, скорее всего, ждет, когда закончится дождь, чтобы вернуться домой. Я скучаю по нему, поэтому выхожу из нашей парадной двери и иду по свежеуложенной дорожке из желтого кирпича к его мастерской, расположенной среди деревьев.

Николас

Запах кедра особенно силен после дождя, и сейчас весь воздух пропитан его благоуханием.

За последние пять лет я так привык к запахам свежесрубленного дерева и опилок, что, возвращаясь сюда, в свою мастерскую, чтобы изготовить еще что-то из мебели, чувствую себя как дома.

Думаю, теперь, когда Эвелина рядом, так оно и есть.

Подняв руки, я вытираю капли пота со лба и отбрасываю топор в сторону, глядя в затянутое тучами небо. С отсыревшим деревом ничего особо не поделаешь, но у меня в мастерской лежит несколько колод, которые надо поколоть на дрова, поэтому, как только упала последняя капля дождя, я вышел на улицу, чтобы поработать топором.

Если бы вы спросили меня шесть лет назад, до встречи с Эвелиной, я бы не поверил, что буду вести такой образ жизни: работать на себя и жить в центре Ирландии с женщиной, которая идеально подходит мне, словно недостающий кусочек пазла. Однако это произошло, и я не собираюсь ничего менять.

Позади меня хрустит ветка дерева, и я оборачиваюсь, прищурившись, пытаясь определить источник шума.

Я вижу Эвелину, которая пробирается сквозь низко свисающие ветви деревьев – настоящая богиня в своей развевающейся черной юбке и поношенных кроссовках. У нее все те же красивые волосы натурального черного цвета, и, клянусь богом, каждый раз, когда я вижу ее, мое сердце слегка увеличивается в размерах. Бьется чуть сильнее. Пульс становится чуть громче.

На моем лице расцветает улыбка, когда она спотыкается обо что-то на земле и, нахмурившись, отбрасывает ногой в сторону какую-то деревяшку.

Я насмешливо приподнимаю бровь.

– Тебе следует смотреть под ноги, красотка.

Она дерзко вскидывает голову и хмурится.

– Тебя никто не спрашивал, сталкер.

Ее грудь поднимается и опускается в ровном ритме, когда она приближается ко мне, и я с улыбкой скрещиваю руки на груди, любуясь тем, как розовеют ее щеки.

– Кроме того, – продолжает она, встав рядом и вытягивая шею, чтобы посмотреть прямо в глаза. – Я хотела тебя увидеть.

Я ухмыляюсь и протягиваю руку, чтобы убрать прядь волос с ее лица.

– Черт возьми, какая же ты красивая.

Ее лицо смягчается, и она приподнимается на цыпочки, прижимаясь своими мягкими, как шелк, губами к моему рту в целомудренном поцелуе.

– Не забудь, что завтра приезжает твоя сестра.

Я опускаю руки и сжимаю ее бедра, наслаждаясь дрожью, которая пробегает по ее телу от моих прикосновений. Наклоняясь, я касаюсь носом ее шеи, вдыхая ее аромат, а затем касаюсь губами ее горла.

– Я не хочу сейчас говорить о своей сестре.

– О, неужели? – она выдыхает, прижимаясь ко мне всем телом. – И о чем бы ты предпочел поговорить?

Возбуждение пронзает меня подобно удару молнии, как и всегда, когда рядом оказывается Эвелина.

– Я бы предпочел, чтобы ты вообще не разговаривала, – хрипло произношу я, прижимаясь к ней бедрами.

Мой член дергается, быстро наполняясь жизнью. Хотя я всегда наготове. Эвелина заставляет меня жить в состоянии постоянной эрекции. Иногда это настоящая пытка.

– Ты был хорошим мальчиком? – шепчет она, скользя губами по моему подбородку.

Мой пресс напрягается, когда она царапает его своими длинными черными ногтями через клетчатую фланель рубашки, опускаясь все ниже, пока не обхватывает набухший член, упершийся в ткань джинсов. Я прикусываю себя изнутри за щеку, чтобы громко не застонать.

Эвелина слегка отстраняется, убирая руку, и я уже хочу жалобно запротестовать, но тут она опускается на колени, прямо на лесную подстилку. Левой рукой я запускаю пальцы в шелковистые пряди волос Эвелины и тяну их, приподнимая ее лицо, чтобы посмотреть ей в прямо глаза.

– Я всегда был хорошим мальчиком.

Ее взгляд вспыхивает, а затем она расстегивает молнию на ширинке моих джинсов и берет член в рот, вытворяя своим языком невероятные вещи с его головкой. Другой рукой я тянусь вперед, хватаясь рукой за ее затылок.

– Черт, красотка, как же хорошо ты это делаешь.

Слегка отстранившись, я вытаскиваю член – одного лишь ощущения ее губ на нем достаточно, чтобы по венам волной разлилось удовольствие. Затем я просовываю его обратно, она скользит по нему умелым языком, и мои ноги слегка подгибаются от этого фантастического ощущения.

Она мурлычет, и член возбужденно вибрирует, а у основания позвоночника разливается тепло.

Но я не хочу, чтобы все закончилось прямо сейчас. Поэтому тяну ее за волосы, отрывая ее от члена, и она громко чмокает губами.

– Что случилось, щенок? – ухмыляется она. – Не можешь с этим справиться?

Ее враждебность только усиливает во мне желание оттрахать ее хорошенько, и я отпускаю затылок Эвелины, скользя пальцами по ее изящному подбородку. Наклонившись, я слегка притягиваю ее лицо к своему, чтобы оставить нежный поцелуй на ее губах. Мои руки опускаются ниже, хватая ее подмышками за бока.

Я поднимаю ее – она почти ничего не весит и с легкостью взлетает в мои объятия. Развернувшись, я укладываю ее на большой пень, на котором обычно вырезаю свои деревянные поделки.

– Черт, Ник, тут мокро! – вскрикивает она.

Я ухмыляюсь, мои руки скользят по внутренней стороне ее бедер под юбкой, заставляя ее раздвинуть ноги. Сдвинув в сторону трусики, я провожу кончиками пальцев по половым губам.

– О, действительно мокро, – усмехаюсь я.

– Ну вот, ты все испортил, – усмехается она.

Моя улыбка становится шире, счастливое тепло разливается по моей груди, когда я наклоняюсь, прижимаясь к ней всем телом.

– Ты же это любишь.

Она поднимает руку и гладит меня по щеке, наши взгляды притягиваются, словно магниты.

– Я люблю тебя.

Игривое настроение покидает меня, и на смену ему приходит что-то более серьезное. Моя грудь прижимается к ее груди, наши губы едва не соприкасаются, мы дышим одним воздухом, и мой член нацеливается на ее киску.

Я планировал не торопить события, вылизывая сладкое влагалище Эвелины, чтобы сполна насладиться ее вкусом, но внезапно меня пронзает непреодолимое желание войти в нее, слиться с ней воедино. Я подаюсь бедрами вперед, и головка члена проскальзывает внутрь.

Она стонет и отпускает мой подбородок, но тут же хватается за мой затылок, царапая ногтями кожу.

– «Кто бы ты ни был, – шепчу я ей в губы, – я руку тебе на плечо возлагаю, чтобы ты стал моей песней. И я тихо шепчу тебе на ухо: “Многих женщин я любил, но тебя я люблю больше всех”»^[23].

Устремляясь вперед, я вхожу в нее до упора, и произнесенные шепотом слова Уолта Уитмена повисают в воздухе, в то время как меня переполняет удовлетворение от того, что я нахожусь внутри нее.

Она снова стонет, ее голова откидывается назад, ударившись о дерево, и я тут же принимаюсь двигаться в жестком ритме.

Моя красотка никогда не отличалась склонностью к нежности.

Она широко раскидывает бедра, обхватив меня одной ногой за талию, и я чувствую, как ее ступня прижимается к моей заднице, сильнее притягивая меня к ней.

Я трахаю Эвелину, крепко сжимая ее бедра, удовольствие пронизывает меня с ног до головы, и каждая клеточка моего тела поет в эйфории.

Я и так уже на грани и знаю, что долго не продержусь. Это слишком головокружительно. Она головокружительная.

– Черт, красотка, я хочу, чтобы ты кончила.

Эвелина смотрит на меня своими затянутыми поволокой глазами, а затем обхватывает мой затылок другой рукой, сплетая пальцы у меня на шее. Затем она начинает двигать бедрами в унисон со мной, насаживаясь на член, когда я вхожу в нее ритмичными толчками.

Ощущение того, как ее тугое влагалище сжимается вокруг меня – невыносимо, и я наклоняюсь к ее рту, прикусывая зубами за губу в попытке отсрочить оргазм.

Я чувствую, как напрягаются ее мышцы, и наши языки сплетаются в страстном поцелуе. Эвелина задыхается, а затем ее киска сокращается, и она окатывает мой член своим оргазмом.

Мои глаза закатываются, но не успеваю я кончить, как она отталкивает меня, и член выскальзывает из киски, подпрыгивая на холодном воздухе. И вот она вновь стоит передо мной, на коленях, глаза у нее безумные, а щеки розовеют.

Я задерживаю дыхание, ошеломленный тем, как сногсшибательно она выглядит, стоя на коленях, раскрасневшаяся после оргазма. Не успеваю я произнести хоть слово, как она высовывает язык, и я замираю, наблюдая, как она облизывает член по всей длине.

Мои яйца напрягаются.

– Черт возьми, Эвелина.

Ее губы обхватывают член, она заглатывает меня целиком, и это зрелище в сочетании с жаром ее рта делает свое дело. Мое тело напрягается, и я взрываюсь, выплескивая сперму ей в горло.

Я не свожу с нее глаз, наблюдая за тем, как ее горло вздрагивает в такт каждому толчку сокращающегося члена – это так порочно и сладостно, что я чуть не падаю в обморок от удовольствия.

Проделывая со мной такие вещи, она как будто разрушает и воссоздает меня заново, чтобы я жил и дышал только ради нее.

Я подчиняюсь, потому что, пока мы вместе, мне не нужно ничего другого. Отдавая Эвелине контроль, когда ей это необходимо, я не чувствую себя слабым. Наоборот, это заставляет меня чувствовать себя в большей степени мужчиной.

Ее кормильцем.

Ее защитником.

Это интуитивный тип отношений, которого у меня больше ни с кем не было.

Она моя родственная душа, моя вторая половинка, и я сделаю для нее все, что угодно.

Широко улыбаясь, она вытирает уголки губ и засовывает член обратно в мои штаны, прежде чем встать и стряхнуть мусор со своей юбки.

Протянув руку, я хватаю ее и притягиваю к себе, а затем приподнимаю за бедра, и она обхватывает меня ногами за талию.

Мы прижимаемся друг к другу носами.

– Ты самое прекрасное из воплощений хаоса, Эвелина Уэстерли Вудсворт.

– А ты – идеальное воплощение покоя, – шепчет она в ответ. – Пойдем домой.

Я киваю, но лишь крепче сжимаю ее бедра, решив, что отнесу ее обратно на руках.

Коттедж в лесу это наше жилище, но нет лучше места на свете, чем дом.

И мой дом – Эвелина.

Благодарности

Моему мужу Майку – спасибо тебе за все, что ты для меня делаешь. Я тебя люблю.

Моему лучшему другу Сэву Р. Миллеру – спасибо за копченые колбаски. Я люблю тебя и не хотела бы заниматься тем, чем занимаюсь, без тебя.

Спасибо моей команде: моему персональному ассистенту Никки, дизайнеру обложек Кэт, моему редактору Кристе и остальным членам семьи «Блум Букс». Спасибо вам за то, что вносите в мою жизнь порядок, делаете мои тексты лучше и подталкиваете меня к постоянному росту.

Спасибо участникам сообщества McIncult – за то, что вы столь преданно меня поддерживаете и любите мои тексты. Все это стало возможным только благодаря вам.

Спасибовсем моим читателям, новичкам и старым поклонникам: спасибо, что рискнули и купили мои книги.

И последнее, но, безусловно, не менее важное – спасибо моей дочери Мелоди. Вся моя жизнь посвящена тебе, и так будет всегда.

Об авторе

Эмили Макинтайр входит в число пятнадцати самых популярных авторов по версии Amazon. Она пишет болезненные, сложные, прекрасные сентиментальные романы. Она не любит сковывать себя границами одного жанра, но в основе ее книг всегда лежит глубокая, искренняя любовь.

Эмили, будучи автором песен и заядлой читательницей, всегда питала страсть к художественному слову, и когда она не занята написанием очередной книги, вы можете найти ее в ожидании своего давно потерянного письма из Хогвартса, в погоне за ее непоседливой маленькой дочкой или за чтением какой-нибудь хорошей книги.