Яна Летт

Препараторы. Голос Кьертании

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Книга создана при содействии Литературного агентства «Вимбо»

Редактор: Татьяна Тимакова

Художник: Саша Савояр

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Саша Савояр

Корректоры: Елена Барановская, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

© Яна Летт, 2026

© Саша Савояр, иллюстрации, 2026

© ООО «Вимбо», 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Узнайте больше о героях книги и мире Кьертании на лендинге

Предисловие

(Содержание первых двух частей трилогии «Препараторы»)

Больше семи веков прошло с тех пор, как в Кьертанию пришла Стужа. Столкновение с холодом, поглотившим континент, не пережить человеку – только препаратору.

Служба препараторов безмерно опасна и безмерно почётна – каждый день они покидают города и выходят в Стужу для охоты на снитиров, диковинных зверей, которым ледяная аномалия стала домом. Части тел снитиров больше, чем просто добыча, – на них стоит экономика Кьертании. Механизмы и уличное освещение, лекарства и протезы, климатический контроль, делающий города пригодными для жизни, и многое другое производится из частей тел снитиров. Их глаза освещают тьму вместо фар, сердца бьются в поездах как двигатели, жир пылает в фонарях, а плоть согревает дома. Препараты, эликсиры и артефакты, сделанные из них, стали ещё и предметом экспорта, упрочившим положение Кьертании на международной арене – биотехнологий, подобных кьертанским, нет нигде. Кроме того, под снегами Стужи струится дравт – ценное топливо, дающее жизнь механизмам.

Снитиры необходимы для того, чтобы люди, обладающие особым навыком усвоения, могли стать препараторами. Ястребы и охотники вживляют части тел снитиров в собственные тела и делают инъекции эликсиров из даров Стужи ради того, чтобы охотиться; кропари лечат препараторов и людей и занимаются вживлениями, механикёры создают механизмы и обрабатывают препараты, делая их пригодными к использованию.

Для обыкновенных людей соприкосновение со Стужей или её не подвергшимися обработке дарами смертельно.

Стужа – это не просто холод. Царство вечной зимы, над которым светят незнакомые звёзды, состоит из двух измерений – слоя Мира и слоя Души. Души снитиров могут отделяться от тел, поэтому, чтобы одолеть их, препараторам приходится работать парами. Ястребы отделяют свои души от тел, чтобы отправиться на слой Души. Охотники во плоти выходят на слой Мира. С помощью вживлённых в глаза радужек ормов (ледяных драконов Стужи, самых опасных снитиров) ястребы и охотники могут общаться между собой и вести совместную охоту. Главный в паре всегда ястреб – именно он может видеть глазами своего охотника, а значит, контролировать происходящее на обоих слоях.

Каждый год в Кьертании проводится праздник Шествий, на котором у юношей и девушек проверяют степень усвоения. Прошедшие проверку отправляются в столицу, чтобы стать препараторами. Обучение и служба смертельно опасны; препараторы страдают от болезней, травм, зависимостей, бесплодия. Несмотря на всё это, многие продолжают службу и по истечении положенных семи лет – кто-то в погоне за большими привилегиями, кто-то из чувства долга, кто-то из азарта, а кто-то просто потому, что больше не представляет жизни без постоянной опасности.

Препараторы – элита кьертанского общества. За примерную службу им позволено многое, помимо щедрого вознаграждения, – например, перевезти родных в столицу. В Кьертании, где каждый привязан к месту, в котором родился, и не имеет права покидать его без особых оснований, это драгоценная возможность для многих. Ведь чем дальше от блистательного Химмельборга, где среди столичных удовольствий и роскоши живут и правители Кьертании, пресветлые Химмельны, тем холоднее, опаснее и беднее жизнь.

На окраине Кьертании, в крошечном Ильморе, жили трое друзей – амбициозная и упорная Иде по прозвищу Сорта, весёлый и мечтательный Унельм и не по годам одарённый Гасси. Сорта мечтала стать препаратором, прославленным ястребом, чтобы увезти в столицу, далеко от нищеты и пьющего отца, мать и четырёх младших сестрёнок, Унельм – увидеть земли, лежащие далеко за пределами Кьертании. Гасси был гениальным ребёнком, которого ждало блестящее будущее. Сорта больше всего на свете любила тавлы (сложная стратегическая игра) и решение задач, Унельм – фокусы и приключенческие романы, а Гасси – изобретать новое. Эти трое были неразлучны, пока не случилась трагедия.

Мечтая придумать способ искусственно повышать усвоение, а значит, делать из любых людей препараторов, Гасси при поддержке друзей, свято веривших в его интеллект, провёл эксперимент с использованием похищенных препаратов, который привел к его гибели. Это навсегда разделило Унельма и Сорту, терзавшуюся виной и считавшую их косвенно виновными в гибели друга.

Годы спустя повзрослевшие Сорта и Унельм демонстрируют способности к усвоению на празднике Шествий. Они и ещё одна уроженка Ильмора, Миссе, отправляются в столицу.

Уровень усвоения Унельма низок – выходы в Стужу ему не грозят, а вот Сорта демонстрирует высокие результаты. И всё же не такие высокие, как у Миссе – робкой и нежной девушки, совершенно не приспособленной к жизни препараторов и пребывающей в ужасе от уготованной ей участи.

В столице Сорта делает всё, чтобы доказать: несмотря на недостаточный уровень усвоения, она способна стать ястребом. К внимательной и упорной девушке присматривается Эрик Стром, один из Совета Десяти, легендарный ястреб, недавно потерявший в Стуже свою охотницу. В ходе интриг ему навязывают в напарники именно новичка, и, поколебавшись, Сорта принимает его предложение, отказываясь от честолюбивой мечты ради реального успеха в роли охотницы Строма, одного из самых сильных и удачливых препараторов.

Постепенно пара Иде и Строма становится одной из самых эффективных. Дни проходят в бесконечных тренировках и охотах, а вечерами Сорта пытается расшифровать дневники Гасси, в которых он писал о странных снах со знаками Стужи, о таинственной логике движения дравтовых жил, о намёках на расположение легендарного Сердца Стужи, нашедший которое получит власть над вечным холодом.

Сорта пока не знает, что Эрик посвятил свою жизнь поискам Сердца Стужи. Рожденный в обход всех правил и законов двумя препараторами, он, как и Гасси, с детства мучим странными видениями и снами. После появления на свет родители скрывали его, но в конце концов ребенка обнаружили люди Химмельнов. Юного Эрика с колоссальным уровнем усвоения и его мать изучали в лабораториях, пытаясь найти способ повторить успех – ведь большинство женщин-препараторов не в состоянии выносить здорового ребенка. Не выдержав жестоких экспериментов, мать Строма свела счёты с жизнью; его отец погиб в Стуже чуть позднее. Сам Эрик необыкновенно рано становится препаратором по совету друга отца, Барта, – пока он на службе, Химмельнам до него не дотянуться.

Теряя на охотах друзей, Стром растит в сердце месть Химмельнам и жестокой системе, а также самой Стуже, которую он и любит, и ненавидит.

Он старается не слишком сближаться с Сортой, боясь повторения трагедии с её предшественницей. Это сложно – ведь для успеха охот ястребу и охотнику приходится буквально сливать сознания воедино.

Иде пытается заслужить уважение и доверие наставника, слушаясь его не только в Стуже, но и за её пределами – налаживая необходимые связи при дворе и почти полностью отказываясь от личной жизни в пользу бесконечных тренировок и охот.

Однажды она находит подтверждение тому, что Эрик связан с контрабандой – вместе с другими членами тайного общества препараторов он хранит дары Стужи, украденные у Химмельнов, а также всё необходимое для устройства мира после Стужи, явно привезённое из-за границы, – кабели, семена, самолёты.

Её ранит, что Эрик всё ещё не до конца откровенен с ней, хотя они каждый день вместе рискуют жизнью в Стуже. Несмотря на это – и возможные выгоды предательства, – она не выдаёт Эрика сыщикам, пришедшим за ним.

Прежде не доверявший никому, в финале первого романа, «Зов ястреба», Эрик во многом открывается Сорте, с которой они сблизились после трагедии: эпидемия унесла жизнь матери Иде и двух её маленьких сестёр. Это вместе с опытом службы меняет Иде: отныне она думает не только о благополучии своей семьи, но и об изменениях во имя общего блага. Она делится с Эриком драгоценным содержимым дневника Гасси – возможными координатами Сердца Стужи. Стром помогает ей перевезти в столицу двух оставшихся сестрёнок.

Иначе складываются судьбы двух других рекрутов из Ильмора.

Унельм, фантазёр и фокусник, мечтает стать паритером и летать в далёкие страны, но служить на воздушные суда берут только отпрысков богатых семей. Ульму светит судьба рядового механикёра – фабричного рабочего или инженера, – но его замечает Олке, детектив, расследующий преступления, связанные с препараторами. Унельм становится его напарником, участвует в разоблачении сети контрабандистов, в обход владетелей отправляющих дары Стужи за границу, и приходит к выводу, что с ними как-то связан Эрик Стром.

Случайно оказавшись на балу в дворцовом парке, Унельм знакомится с Омилией, юной наследницей дома Химмельнов.

Омилия, с рождения живущая в атмосфере дворцовых интриг, одинока. Она привыкла быть разменной монетой в бесконечных войнах между матерью и отцом. Её властная мать, владетельница Корадела, благоволит служителям храма Мира и Души и мечтает о ещё большей закрытости от внешнего мира. Отчуждённый отец, напротив, жаждет обмениваться ресурсами и знаниями с иными землями. Напряжение между ним и женой, всё больше подпадающей под влияние таинственного Магнуса, подозрительно осведомлённого обо всём, что происходит в Кьертании, растёт.

Самой Омилии до поры до времени всё это безразлично: она мечтает о свободе от дворцовых правил и условностей.

Единственный, кого она любит всем сердцем, – её старший единокровный брат Биркер. Биркер с детства передвигается в кресле – редкая аллергия на дары Стужи делает для него невозможной установку биопротезов, которыми так славится Кьертания. Здоровая и смышлёная Омилия становится официальной наследницей трона, и Биркер, несмотря на любовь к сестре, не может с этим смириться.

И брат, и сестра любят загадки: оба подозревают о существовании таинственных «теней за троном», давно вмешивающихся в управление Кьертанией. Кроме того, Омилия случайно становится свидетельницей таинственного происшествия: динна Адела Ассели, чудачка, борющаяся за права препараторов, но встречающая в основном насмешки даже от них самих, после беседы с неизвестным воздыхателем будто в воздухе растворяется прямо посреди дворцового парка.

Встреча с Ульмом, как будто воплощающим свободу выбирать свою дорогу, переворачивает мир Омилии, ограниченный дворцом.

Унельм, ещё не зная, кто перед ним, уже покорён наследницей – легкомысленный и весёлый, он впервые чувствует, что влюблён всерьёз.

Миссе, робкая и нежная, становится ястребом, но явно не справляется с этой ролью. Пока рейтинг Сорты, охотящейся со Стромом, растёт, Миссе проваливает одно задание за другим, подвергая опасности жизнь своего охотника, Рорри, тайно влюблённого в неё.

Миссе прячется от жестокой действительности в объятиях молодого благородного динна Лери, который соблазняет её и обещает с помощью родительских денег купить ей освобождение от службы. Однако, когда Миссе беременеет, Лери исчезает, оставляя её без поддержки. Беременность для препараторов под запретом, а Миссе скрывает случившееся слишком долго – её изменённое Стужей и кропарями тело не выдерживает, и она погибает.

Это становится дополнительным ударом для Эрика Строма, принимавшего участие в её судьбе, и Сорты, чувствующей вину за случившееся. Трагедия ещё больше сближает их.

В финале «Зова ястреба» Химмельборг потрясён страшной новостью: зверски убит молодой динн Лери и преступник, судя по всему, препаратор.

Унельм, воодушевлённый тайной встречей с Омилией, отвергает подвернувшуюся возможность покинуть Кьертанию и отправиться в далекие края навстречу приключениям. Он полон решимости поймать убийцу и заслужить положение при дворе, чтобы приблизиться к юной наследнице.

Во втором романе трилогии, «Сердце Стужи», Сорта и Стром всё сильнее сближаются. Пытаясь следовать указаниям дневника Гасси, они осознают, что координаты «сбились», так как дравтовые линии, с которыми они связаны, меняют направление с годами. В поисках архивов движений дравта Сорта оказывается в загородной усадьбе ухаживающего за ней Рамрика Ассели и сталкивается с его таинственной женой Аделой, которая явно скрывает немало секретов.

Кроме того, Сорте помогает госпожа Анна – одна из Совета Десяти, причастная к замыслам Строма, но явно ведущая и свою игру.

Тем временем в столице продолжаются убийства молодых диннов. Маньяк неуловим и жесток; в убийствах он использует дары Стужи, и теперь сомнений нет – он один из препараторов. Унельм становится одержим расследованием. Он узнаёт, что Лери был отцом неродившегося ребенка погибшей Миссе, и подозревает, что её смерть может быть связана с убийствами.

Улики приводят его то к певице Томмали, то к влюблённому в неё коменданту общежития Кьерки, то к Эрику Строму и другим препараторам, возможно связанным с чёрным рынком. Унельм всё глубже погружается в мир Нижнего города, в котором правит преступник Белый Верран, а люди скептически отзываются обо всех Химмельнах – кроме, разве что, Белого Мотылька: так в народе прозвали брата Омилии, Биркера.

Неожиданно свою помощь в расследовании предлагает Магнус – он даже убивает человека, напавшего на Ульма в Нижнем городе. Человек этот умирает странной смертью, и Унельм всё меньше доверяет Магнусу – и всё же следует его подсказкам, которые приводят на место очередного преступления. Там он застает Эрика Строма, которого вынужден арестовать по подозрению в убийстве.

Эрик арестован и заключен в крепость. Опасаясь расправы без суда, его учитель Барт и Сорта решаются на отчаянный шаг и поднимают препараторов, среди которых и без того нарастало недовольство системой, на забастовку. Жители города возмущены и напуганы возможной потерей препаратов. В городе начинаются беспорядки.

Тем временем в крепость к Строму является Магнус. Он требует, чтобы Эрик перестал искать Сердце Стужи самостоятельно, намекая, что вместе они могут добиться много большего. Угрозами он пытается добиться повиновения, а в благодарность за сотрудничество обещает Эрику брак с Омилией и трон. Подозревая, что Магнус связан с лабораториями, погубившими его мать, Стром отказывается.

Иде ищет иные пути освободить своего ястреба и обращается за помощью к Биркеру, с которым познакомилась на одном из балов в дворцовом парке. Тот предлагает сыграть партию в тавлы на судьбу Строма. Выиграв, Сорта понимает, что он поддался ей – уставшая и напуганная, она допустила глупую ошибку.

Она не знает, что, обещая помочь, Биркер приписывает себе чужую заслугу: он посвящён в план сестры, которая собирается вытащить Строма по-своему. Предоставляя Строму алиби, Омилия портит свою репутацию, избавляется от нежеланной помолвки и бросает открытый вызов матери, до сих пор убеждённой, что дочь подчиняется ей во всём.

Эрик освобождён, но исключён из Совета Десяти.

Они с Сортой становятся любовниками.

Унельм продолжает расследование, не желая стать причиной несчастья невиновного, и выясняет, что убийцей был Рорри, сломленный смертью Миссе и, вероятно, сошедший с ума. За мгновение до задержания он также погибает странной смертью, и Унельм подозревает вмешательство Магнуса.

Вместе со своим наставником Унельм окончательно убеждается в том, что за Магнусом стоит могучая и страшная сила, вероятно угрожающая и Химмельнам, и всей Кьертании. Чтобы защитить ученика, Олке берёт на себя вину за ошибку, а все почести за успешное завершение расследования достаются Унельму. Теперь ему открыт доступ во дворец.

Омилия восстанавливает отношения с отцом. Владетель приглашает её в новую поездку за границу, откуда он надеется вернуться с новыми технологиями, и разрешает взять с собой свиту, в состав которой позволяет включить и Унельма.

Сорта и Эрик отправляются в Стужу по новым координатам. Справившись с её испытаниями, они добираются до Сердца Стужи, которое оказывается огромным, вплавленным в континент, пронизанным дравтовыми жилами. Его невозможно унести с собой. Вместе с дравтом сквозь него проходят потоки информации; на мгновение подключившись к ним, Стром едва не погибает. Он ощущает следы присутствия в Стуже древних существ, одним из которых, вероятно, является Магнус.

В Стуже Сорта видит символ, обозначающий в языке ош, придуманном Гасси, её собственное имя, и понимает, что её судьба, как и судьба Строма, связана с Сердцем.

Главные герои стоят на пороге больших перемен и в Стуже, и в Кьертании, и за её пределами.

Унельм. Подготовка

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Прежде Унельм и не подозревал, что способен просадить так много денег за столь короткий срок.

Но вот костюмы, чтобы посещать дворцовые инструктажи перед поездкой, и новые ботинки, и сапоги, и полдюжины белоснежных рубашек, и дюжина платков – а ещё подозрительно тусклые, но солидного вида часы на цепочке с выгравированной на крышке буквой «Г». Унельм раздобыл их на развале, но надеялся, что они, если не приглядываться, сойдут за семейную реликвию. Три новые колоды и шёлковые платки для фокусов, книги – «Авденалийские вестницы» и «Первые войны за Алую пустыню» – в дорогу... Впрочем, он надеялся, что читать будет недосуг.

Отдельное разорение – одежда в путешествие. Что, если в Вуан-Фо окажется жарко или холодно? Если придётся долго ходить под секущим ливнем или в песчаную бурю? И ведь оставались ещё званые ужины и приёмы, на которых ему, быть может, посчастливится побывать в составе свиты Химмельнов. Теперь, когда он стал частым гостем в дворцовом парке – увы, только дважды за всё это время ему посчастливилось увидеть Омилию, – он особенно остро ощущал своё несоответствие её сверкающему, богатому, беспечному миру. Унельм знал, что никогда не станет его частью, говорил себе, что Мил этого и не требует – и всё же...

Как всегда, он тщетно пытался сдерживать бурлящий поток мечтаний и, как всегда, быстро сдавался ему на волю, представляя, как танцует с Омилией посреди блистающей позолотой залы. Его рука – на её тонкой талии, её озёрные глаза с тихим восторгом сияют ему навстречу. В новом кофейно-коричневом пиджаке из тончайшей выделанной кожи ревки он выглядит достойной парой наследнице Кьертании, облачённой в церемониальное платье с тёмно-синим подолом, усеянным серебряными звёздами...

Ужасно будет, если пиджак окажется вовсе не так хорош, как ему сейчас кажется. Куплен за сто пятьдесят химмов в одном из модных магазинов Сердца города. У Ульма перед глазами всё поплыло, когда продавец, не слишком старательно скрывавший пренебрежение, назвал цену, но он не подал виду. Глупо – но дело было уже не в пиджаке. Унельм бы скорее умер на месте, чем развернулся и ушёл под презрительным взглядом продавца.

Денег, полученных в награду за раскрытие дела о загадочных убийствах, и так оставалось немного после того, как он отдал долг Сверчка и устроил его в хороший пансион в Верхнем городе, а теперь остатки таяли на глазах. Унельм радовался, что сразу отправил денег родителям. Хватит и на новую мебель, о которой мечтала мать, и на починку крыши – под тяжестью снега и наледи покосился козырек, – и на припасы до конца года. И всё равно стоило перестать транжирить – ему не хотелось, чтобы в Химмельборге родителям пришлось тратиться.

Унельм отслужил достаточно и показал себя хорошо – прошение, поданное через Совет Десяти, удовлетворили, и родители, которых он не видел больше года, должны были приехать в Химмельборг на десять дней, повидать его перед отбытием из Кьертании.

Он старался не думать о том, что не видать бы ему ни поездки, ни родителей, если бы не Омилия, выручившая Строма, которого он едва не отправил на казнь, если бы не Олке, который прикрыл его, если бы не удача...

О зловещем Магнусе и о Рорри, нашедшем странную смерть в петле среди гнилых объедков и пыли, Унельм старался не думать тоже. В конце концов, хлопот и без того хватало.

Встреча с родителями, предстоящая поездка, работа, которой безо всякого снисхождения заваливал его Олке... И Омилия – одни её письма, вновь полетевшие вереницей парителей через Веделу, доводили Ульма до неистовства и лишали сна...

Он носился между дворцом и отделом, архивом и пансионом, магазинами и кабаками, собственной берлогой и снятой специально к приезду семьи квартирой. Кто знает, когда им с родителями доведётся увидеться ещё? Унельм вспоминал о письмах матери и о том, как дрожали руки отца, провожавшего сына на поезд в Ильморе, и чувствовал, как сердце переполняется любовью к ним.

Билеты в Зверосад и экскурсия по Храмовому кварталу, концерт в Шагающих садах – он отхватил последние билеты только благодаря Мем, – ужин в «Выше неба»... Сам он никогда бы туда не пошёл – вид на город с любой площадки Парящего порта ничуть не хуже, а цены куда разумнее, – но он представлял себе, как счастлива будет мама побывать в таком роскошном месте, и корил себя за потраченное на очередную необходимую в путешествии вещь, а на следующий день опять в отчаянии останавливался у очередной витрины...

Конечно, были ещё деньги, которые ему собирались выплатить за поездку в Вуан-Фо, – они и в самом деле считали, что должны заплатить за это, – но их Ульм твёрдо решил не касаться, даже если очень захочется.

У него ощутимо тряслись руки, когда за пару дней до приезда родителей Вэл ухватил его за рукав у дверей архива.

– Что такое? Я, знаешь, спешу...

Вэл загадочно опустил взгляд и отчаянно покраснел. Сердце Унельма упало – за последние недели он научился безошибочно распознавать новые хлопоты.

– Если хочешь, чтобы я подменил тебя или вроде того...

– Я хочу пригласить тебя на свадьбу! – выпалил Вэл и громко выдохнул с явным облегчением.

– На свадьбу, – повторил Унельм озадаченно. – Знаешь, Вэл, это, конечно, очень мило с твоей стороны, но на свадьбы вроде как с девчонками ходят. Ты бы поискал кого...

– Так ведь... Это не меня пригласили... в смысле... это не я, то есть я... Это я собираюсь жениться!

– Жениться? Ты? – Унельм вытаращил глаза. Вэл, вечно робеющий перед любой девушкой, потеющий, краснеющий и заикающийся всякий раз, когда в кабаке к ним с Ульмом проявляли интерес, – и вдруг женится?

– Ну да... – Теперь, видимо справившись с самым сложным, Вэл успокоился и тихо засиял – никогда прежде Унельм не видел у него такой довольной улыбки.

– Что ж, поздравляю. А на ком?

– В смысле – на ком? – Кажется, Вэла его вопрос возмутил. – На Лиде, конечно.

– Лиде... – пробормотал Унельм. – Что-то знакомое... Она из наших? Препаратор?

– Да нет же. Ты что, не помнишь? Гарт, ведь если бы не ты, я бы с ней не познакомился. Ни за что бы не решился! Помнишь тот вечер в «Весёлом орме»...

– Постой. – Унельм нахмурился. – Та Лиде? Там было две девчонки... Светленькая? – Тогда он ушёл из кабака рано, страдая из-за ссоры с Омилией, и бросил Вэла на произвол судьбы.

– Да, – прошептал Вэл, благоговейно складывая ладони, будто в храме Мира. – У неё золотые волосы и глаза, как... как небо летом! И такая стройная и высокая, и...

Унельм озадаченно промолчал. Ему Лиде запомнилась как пухленькая девица с довольно непримечательной, пусть и миловидной внешностью. Но может, он перепутал её с той, другой?

Вэл всё продолжал восхвалять невесту – теперь перешёл на то, какой она оказалась здравомыслящей и разумной, весёлой и доброй, нежной и трудолюбивой. Ульм призадумался: неужели, когда он думает об Омилии, у него становится вот такой же стеклянный взгляд? Точь-в-точь как у одной из скульптур покойного Горре.

– ...А потом она сказала, не нужно ничего пышного, ведь нам надо деньги копить: когда я закончу срок, она с завода уйдёт, и мы, если выйдет, – теперь лицо Вэла прямо-таки пылало, – детишек заведём. Жить нам будет где – она из Южного предела родом. Знаешь, где замершая дравтовая вышка? Так вот, там у её деда остался...

Унельм хотел было спросить, сколько Вэл знаком со своей красавицей и были ли вообще в его жизни другие девчонки, но передумал.

В конце концов, кто сказал, что благоразумие – залог прекрасного будущего? Пока что сам он раз за разом убеждался в обратном. Только и делал, что совершал опрометчивые поступки, – а был совершенно счастлив.

– Поздравляю, – повторил он, на этот раз от всей души. – Рад был посодействовать, хотя солгу, если скажу, что рассчитывал на такой результат...

– Как и я. – Вэл кивнул, таращась в пространство радостно и немного безумно. – Но когда ты её узнаешь, ты поймёшь. Ты ведь будешь сидеть за нашим столом, правда? И свою девушку приводи...

Унельм представил, как является на свадьбу Вэла в сопровождении пресветлой наследницы Кьертании, и хмыкнул.

– Место называется «Крудли», очень даже хорошее, знаешь его? Близко к Нижнему городу, но очень приличное.

– «Крудли»? Это что, булочная?

– Вовсе нет, – пробормотал Вэл, – кофейня. Но хозяин разрешил нам принести выпивку с собой, так что всё будет в лучшем виде. Нам бы только лишнюю пару рук, помочь всё подготовить...

– Понятно, – обречённо отозвался Ульм. – А когда это?

– Через четыре дня.

– Через четыре?.. Нет, я точно не смогу. Ко мне же родители приезжают.

Вэл приуныл, но тут же воспрял духом:

– Так и их бери! Мои приехать не смогут, но родители Лиде будут. Им наверняка будет о чём поболтать. Угощение будет на славу, дядя Лиде – мясник, а его жена печёт торты для благородных диннов.

Унельм заколебался. Даже если получится втиснуть всё это в насыщенную программу, которую он готовил для родителей, понравится ли им это? В Ильморе они обожали шумные сборища. Но здесь, среди незнакомцев...

– Им понравится, Гарт! – угадал его мысли Вэл. – Сам подумай. Я ведь и Олке, и Мем позвал. Мать с отцом тебя год не видели, не знают, как ты живёшь, а тут и отдел им покажешь, и друзей, и девушку. Увидят, что тебя все любят, – представляешь, как обрадуются?

– А твоя Лиде, видимо, коварна! А то что-то на тебя это непохоже.

Вэл довольно улыбнулся:

– Так придёшь, Гарт?

– Подумаю. Но вряд ли смогу такое пропустить.

– А кто бы смог? – Олке появился из темноты архива, и Унельм подавил тяжёлый вздох: план ускользнуть пораньше рухнул. – Теперь ступай, Орте. Готовься к великому событию. А вот ты, Гарт, задержись...

Ульм с опаской последовал за наставником, торопливо перебирая список дел. О чём именно он позабыл в суматохе?

– О том, чтобы вернуть кропарям результаты экспертизы по новой партии из Парящего порта. Но речь пойдёт не об этом... Сядь. Здесь нас никто не услышит.

– Какое облегчение, – пробормотал Унельм. – Только, пожалуйста, не говорите, что у вас есть для меня особенно важное и секретное задание! Серьёзно, я этого не вынесу. Я улетаю через три недели, родители вот-вот приедут, а ещё меня только что пригласили на свадьбу.

– Как и меня. И хотя приятного в этом мало, я, заметь, не заламываю руки. А ты как думал, Гарт? Мы тут все служим истине – а значит, должны выручать друг друга. Думаешь, Орте не трясётся, как оконное стекло в буран? Он, конечно, сам виноват, что ввязался в это, ещё и до окончания службы, но придётся его поддержать. Кто знает – может, однажды он сделает для тебя то же самое.

– С нашей работой вряд ли я доживу до своей свадьбы.

Олке не улыбнулся.

– Я уж постараюсь, чтобы дожил. Зачем, по-твоему, я отправил тебя заниматься делом о хранилищах на прошлой неделе, хотя отлично знал, что у тебя нет ни малейшего шанса?

– Ну... чтобы опозорить?

– Чтобы ты учился, Гарт. Всё это время я делаю всё, чтобы ты учился, и быстро. Ты показал себя хорошо – а однажды покажешь ещё лучше. Меньше всего мне нужно, чтобы по собственной глупости ты раньше времени выбыл из игры. Взгляни на меня: у старых ормов нюх острее. Но до старости надо дожить.

– Я ведь пошутил вообще-то. Я не...

– Зато я не шучу, Гарт. – Олке тяжело вздохнул. – Откладывать больше некуда. Речь о твоём отъезде...

Сердце Унельма упало.

– Я поеду. Я...

– Я не запретил бы тебе, даже если бы мог. – Олке сделал особый акцент на этих последних словах, и Ульму полегчало. – Тому есть причины, но прежде... Во что ты ввязался, Гарт? Я знал, что ты бываешь беспечен и импульсивен, что слишком легко поддаёшься порывам, полагаешься на удачу... Всё это – недостатки молодости. Когда они уйдут, при тебе останутся расчётливость, умение играть людьми, наблюдательность, острый ум.

– Вы меня захвалили. «Расчётливость»? «Играть людьми»? – Унельм хмыкнул. – По-моему, это не про меня.

– Конечно, иногда ты ошибаешься. Ошибки – дело юности. И одна из частых ошибок – взвалить на себя ношу не по силам...

– Так и думал, что вы узнаете про Сверчка, – буркнул Унельм. – Это моя частная жизнь вообще-то.

– Дерзи сколько влезет, Гарт. Но придётся тебе выслушать неприятную правду, потому что я всё ещё твой наставник. И глава отдела – так что, будь добр, до поры до времени закрой-ка рот и дослушай до конца. Дважды повторять не стану.

Олке, как всегда, говорил спокойно, негромко, но по спине у Ульма пробежал холодок – совсем как в первые дни обучения в Коробке.

– Влезаешь в опасные игры, Гарт, – и берёшь на себя ребёнка. Ты подумал о том, что будет с мальчиком, если удача от тебя отвернётся? Если нечем станет платить за его пансион? Как думаешь, каково ему будет вернуться туда, откуда ты его взял, после Сердца города?

Унельм молчал, но, видимо, взгляд его был красноречив, и Олке заговорил мягче:

– Мои слова задели тебя, так? Ты привык считать себя простым добрым малым. Может, ты и добр. Но бездумная доброта очень опасна, Гарт. Что до простоты – ты не привлёк бы внимание пресветлой, если бы не...

– О чём это вы? – Унельм разом забыл о приказе молчать, об осторожности – нужно сбить Олке со следа, отвлечь, чтобы он...

– Не трудись. У меня были догадки ещё до того, как она явилась в нашу пыльную обитель. Но после того, как явилась, – и после того, как я увидел щенячьи взгляды, которыми вы одаривали друг друга, – сомнений не осталось.

Унельм молчал, судорожно перебегая взглядом с одной пожелтевшей папки на другую. Он чувствовал себя снитиром, выхваченным из уютного мрака Стужи безжалостным ястребиным взором.

Как лучше поступить? Отрицать? Возмутиться? Рассмеяться?

– Ты в моём отделе – но рассказываешь мне только половину истины... А половина истины так же полезна, как половина препаратора. В кои-то веки молчишь? А ведь теперь неплохо бы и объясниться.

– Это моё... – тихо сказал Унельм. – Моё личное. Я не обязан...

Олке поморщился:

– Мне нет дела до твоих «личных» дел, Гарт. Но это имеет прямое отношение к нашему общему. Ты рассказал об этом Магнусе. Я пошёл на сделку с совестью, чтобы защитить тебя от него. Взял на себя твою оплошность. А ты решил умолчать о маленькой немаловажной детали, потому что это твоё «личное»?

Ульм молчал, и Олке покачал головой:

– Мальчишка. Ты подвергаешь себя опасности – и нас заодно. Ради чего? Мы все служим Химмельнам, но Химмельны – люди. Она – просто девочка, Гарт, ещё более юная – а значит, ещё более безрассудная, – чем ты сам. И она, в отличие от тебя, ничем не рискует. А вот для тебя всё это добром не кончится.

– Я всё равно поеду, и...

– Разумеется, поедешь, – жёстко произнёс Олке. – Теперь у тебя нет иного выхода. Но, Гарт, начни, в конце концов, соображать. Я знаю: когда ты хочешь, у тебя это неплохо получается. Найди способ не обидеть её – и прекратить всё это. Счёты у одной из Химмельнов по отношению к кому-то из отдела – последнее, что нам нужно. Однажды она окажется на верхнем троне – а ты, если не сложишь голову раньше времени, займёшь моё место.

– Я... я не знаю, что...

– Значит, обойдёмся без твоих комментариев. И, Гарт... этот Магнус. Не думай, что о нём можно просто забыть. Я провёл небольшое расследование. И мне не понравилось то, что я нашёл.

– И что вы нашли? – По крайней мере, Олке перестал говорить об Омилии и его будущем.

– Ничего. Именно это мне и не понравилось. Я поднял все архивы, все свои контакты, Гарт, и... ничего. Он будто явился из ниоткуда.

– Но ведь это...

– ...Всё так, невозможно. Поэтому я продолжил искать. – Олке выдвинул один из ящиков ближайшего шкафа, протянул Унельму папку. – Посмотри.

– Не понимаю, – отозвался Ульм растерянно, изучив содержимое папки. – Какое отношение все эти люди имеют к Магнусу?

– Самое прямое, полагаю. Все эти люди и есть Магнус.

– Что? – Впервые Унельм подумал, что наставник мог тронуться умом от переутомления. – Они же жили в разное время, господин Олке. Вот смотрите: «Горке Мастерсон умер в...»

– В 667 году, я помню. А в 668-м родился на свет господин Ланте. И сразу – сорокалетним. До того – никакой информации, никаких связей, ничего...

– Тут сказано, что его родители всю жизнь прожили в Рурморе.

– Но в Рурморе мне не удалось обнаружить их могил. Один мой старинный друг живёт неподалёку от местного кладбища. Он не поленился проверить мою догадку. То же самое – с остальными людьми... или, вернее сказать, личинами. Все они просто появлялись в столице и молниеносно начинали уверенное движение вверх. Он хорошо прятал концы. Да и кто бы мог заподозрить что-то подобное? Но от человека, который оказался способен управлять чужой волей... от того, кто был причиной этих «неправильных» смертей... чего угодно можно ожидать. Поэтому я копал и в самых странных направлениях.

– Но ведь это...

– Невероятно? О да. Может ли это быть ошибкой, фантазией? Возможно. Но пока я думаю, что взял верный след. Более того, Гарт, твой господин Магнус, очень вероятно, не единственный. Если я прав, если всё это время поблизости к Химмельнам держатся такие могущественные существа... кем бы там они ни были... Они не выпустят тебя из виду так просто... Как не выпустят из виду Химмельнов, покидающих, пусть на время, страну. Кто знает, может, эти... создания тоже явились из-за границы, из земель, живущих магией? Пока что я не берусь заходить так далеко, но... – Глаза Олке сияли. Как всегда, делясь своими озарениями, он, казалось, забывал обо всём на свете.

– Думаете, кто-то из них будет в свите?

– Не знаю. Но даже если нет, их осведомитель будет; это ясно как день. Мы не знаем, кто они, чего хотят, но если мои догадки верны, Гарт... это дело первостепенной важности. Мы должны любой ценой выяснить, кто они и чем угрожают династии. Это ещё одна причина, по которой ты должен ехать.

Олке вытащил из кармана сложенную вчетверо бумажку:

– Прочитай, заучи и уничтожь. Это адреса, по которым со мной можно связаться. Не пиши на один и тот же дважды. Так нашу переписку труднее будет перехватить. Ниже – шифры. Используй в случайном порядке. Рассказывай мне обо всём.

– Прямо обо всём?

– Обо всём, что покажется важным или подозрительным. Безопасность Химмельнов – это твоя работа. Личные драмы и заметки путешественника можешь оставить при себе.

– Я думал, телохранители и стража...

– Сейчас речь не об этом. Те, на чей след мы вышли, ведут свою большую игру. А любая большая игра состоит из множества других игр, поменьше. Они не упустят случая – любые контакты в иных странах ценны. Наблюдай, но не лезь на рожон. Твоя главная задача – собирать частицы мозаики. А складывать их вместе буду я. Всё ясно?

Унельм помедлил: ему и хотелось, и не хотелось вернуться к разговору о будущем, его роли в отделе, Омилии. Конечно, Ульм подозревал, что Олке прочит его на своё место. Он также понимал, что о такой будущности можно только мечтать. Должность – почётная и ответственная. Полевая работа, доступ ко всем архивам и сетям осведомителей, сотрудничество с Охраной... Олке мог бы быть своим человеком в свете, как и высочайшие охранители, – если бы только это было ему интересно.

И он явно намекал на то, что дружба с Химмельнами – ровная, доверительная – могла бы в будущем расширить полномочия «пятого круга», сделать его более значительным и влиятельным.

Вот ещё одна маленькая партия, которую он должен был исполнить в игре Олке. Излишне близкие отношения с наследницей делали положение отдела слишком шатким. Слишком непредсказуемым.

Его наставник всегда мечтал о будущем расширении отдела, о том, чтобы отдельные группки, разбросанные по городам Кьертании, разрослись в единую, согласно работающую сеть... Неужели он полагал: в будущем ученик сделает то, что не удалось ему самому?

Господину Олке – слишком неуступчивому, необаятельному для всех, кто не давал себе труда узнать его ближе.

Возможно.

Унельму не хотелось связывать себя обещанием. С другой стороны, Олке о нём и не просил.

– Да. Мне всё ясно.

– Вот и хорошо. Можешь идти.

– А вы не пойдёте?

– Нет. Ещё поработаю.

Уже в дверях Унельм бросил ещё один взгляд на наставника. В тусклом свете архивных ламп Олке, который всегда казался ему несгибаемым и неутомимым, выглядел погасшим, и Ульм вдруг ощутил что-то новое – острую смесь жалости и смутного неотторгаемого долга. Нечто похожее он чувствовал порой, читая письма родителей.

* * *

Лудела уже ждала его за липким и тёмным столиком в углу.

Глаза и губы густо подведены, лицо, осыпанное пылью, сияет. Такая же, как всегда, – и не такая. Лицо накрашено как будто слишком ярко – Ульм разом представил, как она свирепо орудует пуховкой, словно стремясь стереть всякий намёк на живое выражение. Завидев его, Лу улыбнулась, но как-то невесело.

– Красавчик из Ильмора! Наконец-то. Я уже заказала выпить.

– А я всегда говорил, что от вас, кропарей, больше проку, чем от всех остальных, вместе взятых. Всегда знаете, что человеку всего нужнее.

Она снова улыбнулась, но как-то слабо.

– Что-то случилось?

– Вовсе нет. Я просто устала. Много работы...

Вид у неё и вправду был усталый. Унельм вдруг заметил крохотное бурое пятнышко на краю рукава серого форменного камзола. О происхождении пятнышка думать не хотелось. На Луделу это было не похоже – Унельм был уверен, что она всегда охорашивается перед зеркалом, доводя себя до совершенства, прежде чем уйти с работы, – тем более если впереди ждёт встреча с мужчиной, да ещё на людях. Друзья не друзья – Унельм был уверен, что даже равнодушный взгляд кого-то вроде Олке Лу восприняла бы как личное оскорбление.

– ...А вот у тебя, видно, что-то снова случилось, раз ты позвал меня сюда. Не томи. Меня ждёт Мел.

– А, вот в чём дело. Думал, у вас всё отлично.

– У нас всё отлично, – буркнула Лудела.

– И славно. Раз спешишь, перейду сразу к делу, красавица из Химмельборга: мне, наверно, в сотый раз нужна твоя помощь. В общем... мой друг по работе, Вэл Орте, женится, и я хотел спросить тебя: пойдёшь со мной на свадьбу? Он сказал, можно прийти с подругой, ну я и...

Сегодня он определённо не мог понять, что творится с Луделой: её глаза засияли, она явно хотела – и не могла – сдержать радостную улыбку.

– Серьёзно? Ох, Улли. Да, я, конечно, пойду.

– Отлично. – Он вздохнул с облегчением и тут же добавил: – Там ещё будут мои родители. Я подумал, они могут решить, что мы вроде как... парочка. Так вот... если вдруг так, я подумал... ты не могла бы их не разуверять? Они, ещё до того как я уехал, всё мечтали женить меня поскорей, ну и...

– Ах, вот оно что, – хмыкнула Лудела, но дело было сделано – она снова стала собой, весёлой и насмешливой. – Значит, познакомиться с людьми, подарившими миру Унельма Гарта? Стало ещё интереснее.

Он хотел попросить её не мазать к встрече с родителями так густо глаза и губы – но благоразумно промолчал.

Подавальщик принёс яблочный сок и снисс, восторженно таращась на Луделу, спросил, не нужно ли ей ещё чего, и неохотно вернулся за стойку.

Кувшинчик со сниссом почти опустел, когда Унельм подумал, что к Мелу Лудела торопится вовсе не так сильно, как старалась показать поначалу.

Эрик Стром. Любовники

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

Он лежал в сердце Сердца Стужи, и оно жило вокруг него – таинственно мерцало дравтовыми жилами, бурлило током, бегущим по ним, дышало жаром посреди вечного холода.

Он был здесь – и не здесь, в тысячах тысяч мест одновременно. Парил среди льдов, в тёмном небе, усеянном незнакомыми людям созвездиями. Брёл через снега слоя Мира. Шёл, затерявшись в толпе жителей Химмельборга. Охотился и разделывал добычу, любил и ненавидел, умирал и рождался...

«Эрик. Ты можешь коснуться её? Стужи?»

Кто-то говорил с ним. Голос был женский.

Он неохотно повернулся в его сторону – лишь на мгновение. Куда более могучий голос звал его за собой. И Эрик полетел к нему.

Здесь, в неведомом измерении, куда отвела его капсула в Сердце Стужи, сплетались бесчисленные нити – тонкие, будто сотканные из лунного света, они дрожали, как гигантская паутина, в которой каждая нить, даже мельчайшая, была связана с остальными. Он парил над этой паутиной, и где-то далеко-далеко внизу расстилалась Стужа, похожая на карту самой себя, – плоская, испещрённая следами дравтовых потоков.

«Эрик. Ты меня слышишь? Ответь мне».

Он отмахнулся от неведомой женщины и двинулся вперёд.

Нити тихо пели – нити говорили с ним, и он переместился ближе, коснулся одной, ещё одной...

Чужие жизни лежали перед ним, как Стужа, – такие же прекрасные и непостижимые. Одна из нитей звала особенно настойчиво – длинная, ветвящаяся множеством... пучков? смыслов? реальностей?

Вероятностей.

Она пела, сияла, источала неясное тепло. Он, дрожа от предвкушения, приблизился к ней тем, что было здесь его телом, потянулся вперёд... но ничего не вышло. Что-то не давало ему коснуться нити, которая была – теперь он чувствовал это наверняка – его собственной.

Кто-то – или что-то – надёжно охранял его судьбу от него самого. Он толкнулся вперёд раз, другой... напрасно.

«Эрик. Ответь, или я отпущу».

Её голос долетал издалека. Как зовут эту женщину? Кто она? Кто он сам?

Он задышал ровнее, а потом ответ явился, как пёс на зов: его зовут Эрик Стром и он ястреб. Он выходил в Стужу с охотником – значит, говорила его охотница. Как её зовут? Он вспомнил: Рагна, но тут же с досадой отмёл это имя. Он упускал что-то... Но сейчас – не всё ли равно.

Эрик неспешно двинулся дальше, огибая нити. Касаясь одной из них, он становился на миг, равный вечности, кем-то другим – кем-то, чья жизнь разворачивалась на полях Кьертании прямо сейчас, переплетаясь с другими...

Что-то упорно тянуло его прочь, тянуло и тащило, и Эрик понимал: времени немного. Не стоило отвлекаться. Он не мог коснуться собственной нити... но мог почувствовать десятки других – тех, что касались её.

Он потянулся туда, где его нить брала начало – из сплетения многих других судеб, пересёкшихся ради того, чтобы однажды он явился на свет. Эрик коснулся двух потускневших, мёртвых – ни сияния, ни тепла – и почувствовал, как сосущее одиночество разрастается в нём – в теле, поглощённом капсулой лётного центра, в душе, лежащей в капсуле Сердца Стужи, и в чём-то ещё третьем, что растворялось сейчас в середине нигде, там, где не существует ни времени, ни пространства...

Усилием воли он выдохнул это одиночество, освободился от его пут – и опять потянулся к нитям.

Одна из них, совсем недавняя, обвивала его собственную, как ползучее растение обвивает ствол дерева. Её ровное сияние соединялось с его собственным. Её тепло ошеломило его, и он потянулся вперёд, желая коснуться.

«Эрик!»

Он дёрнулся, вдруг разом вспомнив: это Иде, его Иде, её нить – её голос. Иде, которая пришла вместе с ним в Сердце, и боится за него, и любит его. Он должен ответить.

Он попытался ответить – но ничего не вышло. Всё его существо было сейчас сосредоточено на другом – на белоснежных нитях, рассекающих мир, на том, что они могли поведать. До сих пор здесь не нашлось способа уничтожить Стужу и все попытки манипулировать ею тоже терпели неудачу... но ведь было и иное, что могло помочь, подсказать ответ.

...Он перебирал нити, как струны кивры, – когда-то, уже живя то ли у Барта, то ли в Гнезде, он пытался освоить кивру, и пальцы казались непослушными, как сейчас, а струны, из которых кто-то другой сумел бы извлечь божественную гармонию, дребезжали... Тогда он не мог этого вынести – и кивра осталась пылиться где-то, может быть, в музыкальном углу Гнезда, где...

«Эрик!»

На этот раз ему удалось ответить.

«Иде».

Успокоил он её или только больше встревожил?

Так или иначе – выиграл время. Когда она уберёт руку с выступа на стене, словно невидимый крюк подхватит его и дёрнет назад, в душу, в капсулу, в Сердце, в Стужу... Эрик знал: Иде сейчас тоже нелегко. Но она держится, всё ещё держится, потому что он просил её об этом.

Просил – время приказов осталось для них в прошлом.

Нужно было спешить – пока Иде не вернула его назад, пока он помнит и её, и себя, и то, зачем сюда явился.

Эрик Стром скользил вдоль нити своей судьбы, едва касаясь множества других. Он поборол секундный соблазн коснуться нити Иде, той точки, где её судьба срасталась с его собственной... Эрик чувствовал: то, что могли показать эти нити, не было суждено в полном смысле слова. То, что заключено здесь, в этой паутине, лишь вероятности – варианты, которые могут сбыться или нет...

И всё равно – если это касалось её, Эрик не хотел ничего знать.

«Иде. Прошу, дай мне ещё немного времени».

Ему показалось, что мысль прозвучала отчётливо, но Иде не ответила – возможно, вечность, пролегающая между ними, скрадывала все мысли и все слова.

Это место ощущалось... неправильным, чуждым людям, чуждым препараторам... и всё же оно ждало именно его, именно ему, Эрику Строму, было готово раскрыть свои тайны. Ему одному – кроме тех неведомых, могучих и древних, чьё присутствие он безошибочно почуял в первый же свой приход сюда.

Они, эти неведомые, пытались помешать Эрику прийти сюда, и всё же он здесь – как будто это было суждено.

Ответы должны найтись здесь.

Должны.

Он потянулся к следующей нити и дёрнулся как от боли.

Резко, химически пахнуло лабораторией, замигал плохо подкрученный валовый светильник. Проносились мимо книги, папки, тетради в разноцветных обложках на бесконечных полках. Высоких, очень высоких полках...

Нет. Не очень высоких. Просто он был ребёнком, он был только ребёнком тогда, и поэтому они казались ему такими.

Теперь он видел их иначе – чужими глазами. Глазами жёсткими и холодными, молчащими, когда улыбался рот. Чужие длинные пальцы с острыми алыми ногтями пробегали по корешкам папок. Светлый халат, накинутый поверх серого платья. Нежный голос.

«Эрик, ты такой смелый мальчик. Нам повезло с тобой. Сделаешь ещё кое-что? Для меня».

«Лорна».

Конечно, в лаборатории было много людей. Многие работали с ним, изучали его, угощали печеньем, делали инъекции, крутили над головой жужжащими приборами. Но сейчас все они воплотились в ней – в Лорне, в её руках, которые обняли его, когда он узнал о смерти матери, которые удерживали мать, когда она билась и кричала, кричала, кричала...

Эрик потянул нить на себя... и на мгновение слился с ней, соединился – будто нырнул в ледяную воду, только эта вода была ею, Лорной, и на миг он почувствовал всю её жизнь надетой на себя как костюм. Слишком быстро. Всё сразу... Эрик не мог вычленить отдельных мыслей и надежд, не мог отделить дни её работы с ним от сотен и сотен других дней, наполненных чтением, разговорами, бессмысленной рутиной...

Он дрожал, дробился, растворялся в этой чужой жизни. Ему нужно было отпустить эту нить – иначе она сведёт его с ума.

Эрик чувствовал: касаясь чужой жизни, он нарушает табу.

А за нарушение табу – пусть даже в отношении такого человека, как Лорна, – всегда следует наказание.

Времени искать те самые дни, дни, включившие его жизнь в Лорнину нить, не оставалось, и он потянулся туда, куда мог... И на миг увидел совсем незнакомое место – комнату, заставленную тяжёлой мебелью чёрного дерева, потёртый зелёный ковер, пейзаж за голубоватым оконным стеклом: высокие шпили храма Души, гнутый мост над рекой, а на другом берегу...

«Эрик, я отпускаю».

...Невысокий, встопорщенный трубами завод, выбрасывающий в прозрачное синее небо густые клубы чёрного дыма, похожие на завитки эвеньева рога, и рядом с ним...

Невидимая сила рванула его изо всех сил, и Эрик закричал – всем тем, чем он был сейчас, – той соединительной тканью, что всегда жила, оказывается, между его телом и душой, а возможно, и была всё это время им настоящим...

Он рывком сел в капсуле, вынырнул из звёздного сияния дравта, перевалился через край капсулы – и упал к ногам Иде, опустившейся рядом с ним на колени.

Они ничем не могли помочь друг другу. Это место в Сердце было единственным в Стуже, где они, ястреб и охотница, могли видеть друг друга на одном слое, – но это всё ещё не позволяло им коснуться друг друга.

А ничего больше ему не хотелось сейчас, чем её коснуться. Она вздрагивала от усталости, опираясь на руки; липкие пряди чёрных волос упали на лицо.

«Иде...»

Она с трудом подняла на него взгляд, слабо улыбнулась.

– Эрик... я держала сколько могла.

«Я знаю. Знаю. Всё хорошо. Теперь мы пойдём домой».

– Эрик... ты не узнавал меня.

Он хотел ответить – но промолчал, только протянул руку, очертил её лицо, такое близкое, такое далёкое. Иде не могла почувствовать касание, но прикрыла глаза, подалась вперёд. Он знал – в это мгновение она воскрешала в памяти настоящие прикосновения.

– Домой, – прошептала она.

Звёздный дравт, будто обладающий собственной змеиной душой, с живой медлительностью стекал по бортам капсулы, тяжело падал ей под ноги.

Эрику отчаянно хотелось попросить её сделать шаг в сторону – так, чтобы дравт её не касался, – но не было сил.

А силы были нужны – потому что предстоял обратный путь и на этом пути не будет рядом Иде; сама природа Стужи приказывала им теперь разделиться по слоям, идти в одиночестве.

Эрик двигался за пределы Сердца – туда, где мерцали снега Стужи, где скользили по ним её причудливые и опасные дети... Прямо сейчас, всё ещё во власти недавних видений и жара этого странного места, Эрик чувствовал, что тоскует по холоду Стужи, настоящей Стужи, как будто именно она, а не Химмельборг, ждущий где-то далеко – сейчас казалось, что непостижимо далеко, – была его истинным домом.

Призраки мёртвых, которые пытались помешать им с охотницей войти в Сердце каждый раз, как они являлись сюда, снова пришли из тьмы, почуяв слабину: если не удалось не пустить Эрика Строма в святая святых, может, получится оставить его здесь навечно?

Он старался двигаться по коридорам Сердца, не глядя по сторонам, не думая об Иде – ей сейчас тоже приходилось нелегко, – а его призраки, тёмные, мерцающие, дрожащие, отделялись от стен, вихрились у ног, касались его, звали...

«Кто эта девушка, которая пришла с тобой, Стром? Мне холодно. Мне так холодно...»

Рагна. Нет, не Рагна. Рагна Соэлли не пыталась бы остановить его. Это не она – только аномалия этого места, игра Стужи, ловушка, призванная его сломить. И всё же ему трудно было удержаться от того, чтобы взглянуть ей в лицо.

«Как ты мог оставить меня? Как ты мог? Ты даже не вернулся за моим телом...»

Он вернулся – вернулся и искал её без конца. Ему хотелось ответить, выкрикнуть эту правду в страдающую тьму, но он молчал. Эрик знал: ответить – значит сделать первый шаг к поражению. Нельзя говорить с ними, нельзя допускать их до своего истерзанного сердца.

«Это то, что делает великий Эрик Стром. Эй, твоя охотница знает об этом?»

«На этом и стоит его величие. Мы с ним вместе учились... Ты помнишь, а, Эрик?»

«Он пожертвовал мною на охоте. Наверное, потом говорил себе ночами, что это было ради того, чтобы спасти группу охотников? Говорил себе, что дело было не в редкой добыче, не в славе?»

«Ты зря поверила ему, Рагна. Ему нельзя верить. Он не думает ни о ком и ни о чём, кроме себя, своих больных мечтаний...»

«Ещё одна, которая умирает прямо сейчас, тоже поверила ему...»

Всё это только игра. Только игра Стужи... Иде жива. Жива и здорова. Прямо сейчас она движется к выходу из Сердца, как и он сам. Она в порядке.

В иное верить нельзя.

«Эрик... Мир и Душа, каким ты стал. Взрослым, сильным, но... откуда все эти шрамы? Эрик, милый мой... посмотри на меня».

Он пожалел, что не может сделать так, чтобы исчезла сама возможность смотреть...

«Посмотри на меня, сынок, прошу, только раз, посмотри на меня, – умоляла она. – Я могу провести во мраке ещё сотню сотен лет, но хочу взглянуть в твои глаза, хочу взглянуть на своего сына, хочу...»

Выход из Сердца уже тускло светился впереди, и на миг это сияние показалось Эрику безнадёжным, как серая химмельборгская брусчатка после дождя, всегда заставлявшая его думать о том, что время идёт, а он так и не нашёл выхода, всё ещё не нашёл...

«Посмотри на меня! Посмотри!»

«Эрик».

Он не мог, он точно всё ещё не мог услышать тихий, нежный голос Иде – голос, как светлячок среди мрака, ведущий его за собой...

Но он слышал его, и этот голос звучал в его голове громче и громче, заглушая голос смерти...

«Иде!»

Он вылетел за пределы Сердца навстречу ледяному воздуху, чёрному небу с созвездиями, похожими на стихи, написанные на чужом языке...

Навстречу ей.

«Иде. Ты здесь? Ты снаружи?»

Связь между ними ожила, потеплела.

«Эрик. Я на слое Мира и в порядке. Теперь домой?»

Облегчение затопило его, и в один миг исчезли голоса Рагны и матери, голоса препараторов, всё ещё глухо звавших его – и проклинавших.

«Да. Домой».

Голоса затихали у него за спиной. Голоса были терпеливы. Они знали: Эрик Стром ещё вернётся.

* * *

В поезде, уносившем их из лётного центра, Иде уснула у него на плече и проспала всю дорогу до станции. Ему показалось, что и до автомеханики она добрела в полусне, – что ж, её организм, изнурённый испытаниями последних месяцев, умел по крайней мере защищаться.

Отстранение от членства в Совете Десяти не избавило его, разумеется, от службы в Стуже – и целыми днями они охотились, вдвоём и в составе групп, принимая все, даже самые сложные задания, преследуя валов и ормов, стада эвеньев и одиноких бьеранов... Ночи не приносили отдыха – потому что каждый раз, когда им выпадала возможность тайно выйти в Стужу, они шли туда, чтобы совершить новую попытку раскрыть тайны Сердца.

И – вопреки здравому смыслу – в ночи, свободные от выходов в Стужу, им тоже было не до сна.

Эрик повысил ежедневные дозы эликсиров, чтобы двух-трёх часов сна было достаточно; он читал всё, что мог, о Сердце и дьяволах, снова и снова пытался – безуспешно – воздействовать на Стужу из загадочной капсулы, думал о Магнусе и подобных ему, потому что, судя по увиденному в Сердце, кем бы Магнус ни был, он не единственный... думал о том, что Магнус, должно быть, обладает достаточной властью, чтобы убить и его, и Иде, расправиться с ними обоими в Стуже или за её пределами. Однако отчего-то все эти месяцы не делал этого – и никак не проявлял себя. Как будто смеялся, наблюдал, ждал... чего?

Это сводило с ума... И всё же Эрик давно, а может быть и совсем никогда, не чувствовал себя таким счастливым, как теперь.

Он отпер дверь, и, стоило им переступить порог, Иде ожила – засияли ему навстречу глаза, чёрный и золотой, и она заулыбалась так, будто не было ни Сердца, ни усталости, ни дороги до дома, проделанной в полубреду.

– Эрик... – И вот она уже в его руках, и он целует её, прижимает к себе, привычно чувствуя, как на прикосновения отзывается всё её тело.

– Милая моя. Как ты? Ты в порядке? Может быть, эликсиры...

«Или сон».

Он и в самом деле ужасный человек – должно быть, правду говорили его призраки в пещерах Сердца, – потому что понимает, что как ястреб должен убедить её отправиться спать, отдыхать, приходить в себя, ведь завтра им предстоит новый выход в Стужу...

Но он теперь не только её ястреб – и не может заставить себя отказаться от неё.

– Подожди. Отдохни... я разожгу огонь. Тут холодно. Кто-то опять забыл закрыть окно.

– Как хорошо ты это сказал: «Кто-то опять забыл», – заметила Иде. – Сразу становится ясно, кто этот «кто-то». А по-моему, я не забыла.

Она села на диван и прикрыла глаза. Через связь между ними Эрик чувствовал, как она делает дыхательные практики препараторов, успокаивая изнурённое тело, выравнивая сердечный ритм. Прежде чем пойти к окну, Эрик накрыл её пледом. Этот плед, старенький и потёртый, чёрный в белых звёздах, покупала когда-то Рагна.

– Вот так. Замёрзнешь.

Он закрыл окно и разжёг огонь в камине. Пламя разгоралось неохотно, но, коснувшись клетки с хаарьей печенью, взревело. В комнате стало тепло.

– Сделать чаю?

– Я сама сделаю... потом. Иди ко мне.

С ней он впервые выяснил, что повиноваться кому-то бывает приятно.

Она укутала их обоих пледом – и сразу оказалась повсюду, обняла руками и ногами, прильнула губами к губам.

Но всё время, что они ласкали друг друга, Эрик чувствовал: мыслями она не только здесь, как и он сам. Он больше не раздвоен, не растроен капсулами – и всё-таки он всё ещё в Стуже.

– Здорово быть живыми, да? – шепнула она ему на ухо, и Эрик кивнул. Он знал, что сейчас она думает о том же, о чём и он сам, – о призраках, оставшихся в холоде и мраке Стужи, и о том, что, быть может, все мёртвые души уходят туда навсегда...

– Не думай о них, – сказал он тихо. – Ты права... Здорово быть живыми. Сейчас.

Он не прочь был бы не торопиться, но она пылала и дрожала в его руках.

«Эрик, пожалуйста... Да. Сейчас».

Он не стал закрывать связь между ними, и их мысли слились воедино, когда он вошёл в неё, а она зарылась лицом ему в шею, застонала – тихо, она всегда делала это так тихо, всегда, даже когда он просил её не сдерживаться, и ему это нравилось. Ему нравилось в ней всё – то, как она двигается под ним или на нём, как не боится и не стесняется ничего, как естественно отдаётся ему, как после затихает – ненадолго, будто плохо потушенное пламя, чтобы через несколько мгновений начать разгораться ещё ярче, свободнее, – как шепчет или молчит, всхлипывает или вскрикивает, как говорит с ним.

«Я с тобой, с тобой... сейчас».

«Я люблю тебя».

– Я люблю тебя...

Прежде Эрик не знал по-настоящему, сколько радости может дарить его собственное тело. Впервые за долгое время он по-новому взглянул на себя – швы и шрамы, препараты и следы эликсиров. До сих пор он никогда не щадил себя – действовал с умом, чтобы не умереть раньше времени, но не более того. Теперь он смотрел на своё тело с жалостью, как на преданного рабочего пса, которого не слишком берегли на службе.

Теперь впервые по-настоящему он задумался над тем, что ждёт его тело дальше.

Пламя в камине гудело, хлопнула створка окна – оно снова оказалось плохо прикрыто.

Иде лежала у Эрика на плече, водя пальцами по его груди, прослеживая путь многочисленных шрамов и следов эликсиров.

– Тебе надо поесть, милая. И поспать.

– Тебе тоже... Побудем так ещё минуту? А потом поедим.

Он кивнул, крепче прижимая её к себе.

– Эрик... что это было? Там, в Сердце. Я не всё видела... чувствовала. Но кое-что... Эти нити. И то, что ты видел... Лаборатория – та самая? Та, в которой ты бывал ребёнком?

– Да.

Она выпрямилась, и на миг её глаза похолодели.

– И эта женщина, – отрывисто произнесла она, – та самая?

– Да. Это Лорна. Она жива, и теперь я знаю, где её искать. Ты разглядела то, что было у неё за окном?

Иде покачала головой:

– Нет. Урывками... В лаборатории видела папки, тетради. Почему-то всё это показалось мне смутно знакомым... Но я пока не поняла почему. А когда ты увидел её, я почти ничего не... – она умолкла, подбирая слова, – ...не чувствовала, кроме её присутствия. Не знаю, как объяснить.

– Я и сам пока не знаю, – пробормотал он. – Эти нити... и вся эта информация. Всё это время она была в распоряжении Магнуса и других таких же, как он.

– Думаешь, всё это время они... читали нас с помощью Сердца?

– Может быть, не только с помощью него. Эти нити – их там тысячи тысяч... перебирать все наугад? Бессмысленно. Но вот если знать заранее, кто именно тебе нужен, – как я знал с Лорной...

Она выпрямилась, нахмурила брови, думая.

– Арки. Видения под Арками. Думаешь, есть какая-то связь?

– Возможно. Эти видения слишком похожи на то, что мы чувствуем, находясь под Арками. Вероятности, вероятности... что, если всё это время они просчитывают наши вероятности – как фигур на полях – с помощью Шествий и Сердца?

– Я тоже об этом подумала. Два дела одним махом. Усвоение и эта... проверка. Но что именно они ищут?

– Кто знает. Сильные фигуры? Тех, кто может повлиять на что-то? Кто стоит их внимания и кого нельзя упускать из виду?

Её глаза снова блеснули холодно и зло.

– Если это так, все мы уже давно под их контролем. Даже Химмельны.

– Не будем делать преждевременных выводов. И жалеть бедных-несчастных Химмельнов. – Он поцеловал её в макушку, смягчая резкость. – Прости. Мы во всём разберёмся. Может быть, Лорна знает что-то и об Арках, и о том, как, в конце концов, использовать Сердце по назначению...

Она молчала, но Эрик знал: они думают об одном и том же. Что, если это и есть настоящее назначение Сердца? Если у них с самого начала не было шанса уничтожить Стужу с его помощью?

Сейчас об этом думать не следовало.

– Может, Лорна и про этих древних тварей знает больше, чем мы сейчас.

– Древних, – повторила Иде медленно, будто пробуя слово на вкус. – Значит, бессмертных?

– Вот это вряд ли. Любого можно убить. Нужно только узнать больше... Сейчас они знают о нас всё – мы о них ничего.

– Почему ты думаешь, что Лорна согласится тебе помочь?

– Я так не думаю. Просто не планирую быть с ней очень уж вежливым.

Иде притихла, прижавшись к его плечу.

– Ты говорил про вид из окна.

– Да, верно. Я давно не был в Тюре, но узнал его. Фабрику, храм... Это район Гемини. Мне кажется, когда я там окажусь, смогу определить, где именно.

Он мягко отстранил её, высвободился из пледа.

– А теперь давай-ка всё-таки приготовим что-нибудь поесть. Нам обоим нужны силы.

Иде поднялась вслед за ним, накинула на плечи его рубашку.

– Как мы доберёмся до Тюра? – спросила она, доставая из шкафа тщательно завёрнутый хлеб и кусок окорока в промасленной бумаге, пока Эрик готовил чай. – Я имею в виду... Если Магнус следит за нами, вряд ли мы можем просто сесть на поезд. А если Лорна хранит его секреты, он наверняка следит и за ней.

«Мы доберёмся» – Иде произнесла это просто и естественно, как будто само собой разумеется, что она последует за ним. Такие мгновения наполняли его гордостью за неё – но ещё и страхом.

Он и раньше боялся за неё, но с тех пор, как они стали любовниками, этот страх окрасился десятками совсем новых оттенков. Ему хотелось, чтобы она постоянно была рядом – и в Химмельборге, и в Стуже, – но ещё хотелось, чтобы она не выходила больше в Стужу. Никогда.

Эрик знал, что и она тоже боится за него. Чувствовал, как сильно её пугает то, что Сердце делает с ним, и то, о чём шла речь на собраниях препараторов, веривших, что серебро Стужи может однажды стать золотом, – в последнее время всё чаще он брал её с собой. Несколько раз она даже решилась высказаться – и первоначальный скепсис («Конечно, соплячка здесь потому, что Стром её...») сменился интересом, способным, наверное, со временем перерасти в уважение.

Да, теперь она знала многое, почти всё – а значит, не могла за него не бояться. Эрик хорошо помнил ужас, испытанный ею сегодня в Сердце Стужи. Он не помнил, не узнавал её долгие несколько минут...

Между ними не принято было много говорить о страхе, ставшем неизбежным спутником их любви, но он всегда был рядом – неповоротливая сгустившаяся тень, застывшая где-то в тёмных углах, сверлящая их тяжёлым взглядом.

Эрик знал: единственный способ от неё избавиться – это довести партию, перевернуть поля, добиться наконец того, о чём он мечтал, во что втянул и её. Впервые за всю свою жизнь он смалодушничал: как-то всерьёз задумался над тем, что, если бы не всё это, наверное, сумел бы подыскать ей работу попроще до конца срока, а потом... Реабилитация, и дом, утопающий в белых цветах, и покой, и любовь, и, может быть, даже дети.

На этом мысль его всегда останавливалась – прошло уже почти десять лет с тех пор, как на одном из обязательных осмотров Солли мягко сообщил ему, что теперь детей у него быть не может, но, вероятно, через какое-то время, после реабилитации, если повезёт...

Тогда всё это его не слишком тронуло – меньше беспокойства и хлопот. Любая осторожность может дать осечку, а ему вовсе не хотелось обременять какую-то из своих женщин болезненным выбором, мучительный исход которого был бы, разумеется, предрешён. Но теперь... теперь впервые за все эти годы он позволил себе всерьёз задуматься о том, что, если...

Если.

Безопасная работа, реабилитация, мирная жизнь – всё это теперь для них потеряно. Химмельны не забудут забастовку, начавшуюся во время его заключения в Каделе, Магнус не махнёт на него рукой, даже если он сам решит сделать вид, что в его жизни нет и не было ни Сердца Стужи, ни принесённого им тайного знания...

Даже если бы всё это было возможно – отступил бы он ради неё, ради их будущего? Эрик потянулся к ней через стол, коснулся чёрных волос, пригладил их, с наслаждением пропуская пряди сквозь пальцы.

Чудесные волосы – даже странно теперь было, что когда-то он возненавидел то, что его собственные потемнели от эликсиров. Сейчас ему нравилось, что они с Иде странно похожи – как будто ещё до встречи были предназначены друг другу.

Может, так оно и есть – он вспомнил чёрную ревку, струящиеся во тьме призрачные нити.

Как-то он сказал ей:

– Жаль, что мы не встретились раньше. До всего. – Он сам не знал, что имеет в виду. До того, как Стужа покалечила его, изменила черты, исчертила шрамами? Но тогда она была ещё ребёнком на руках у матери, а потом бегала по лесам, фехтуя с друзьями на палках и разбивая нос и коленки.

– Мне не жаль, – ответила Иде. – Ты мне нравишься таким, какой ты есть сейчас. А потом будешь нравиться таким, каким станешь.

Он знал, она говорит искренне. В её глазах он видел самого себя молодым и красивым, как когда-то. А ещё – добрым, честным, благородным...

Словом, много лучшим, чем он есть на самом деле.

Потому что – он знал это слишком хорошо – даже ради неё он не отступил бы. Есть только один способ обезопасить её, подарить ей лучшее будущее – и они сделают это вместе.

– Эрик?..

Он моргнул.

– Прости. Кажется, я устал сильнее, чем думал.

В её глазах была тревога:

– Может, пятый эликсир? Совсем немного, только чтобы...

– Нет. Я справлюсь и так, и... не привыкай к этому, Иде. Хорошо? Эликсиры не должны быть решением любой проблемы. Иначе станешь как я. – Он хотел, чтобы это прозвучало шутливо, но она опустила глаза.

– Ты прав. Ляжем сегодня здесь? Рядом с камином уютно.

Эрику вовсе не хотелось пугать её тем, как будут дрожать у него ноги при подъёме по лестнице, поэтому он кивнул:

– Отличная идея.

На диване им двоим было тесно, и, отодвигаясь как можно дальше на край, Эрик задумался: не предложила ли она разместиться здесь как раз потому, что прекрасно видела его состояние?

Ничего. Он продержится до утра – тогда придёт время эликсиров. Когда-то он представлял себе, как запасённых им с Бартом препаратов хватит для того, чтобы поддерживать его после ухода Стужи столько, сколько потребуется. То были времена, когда он много думал о борьбе ради будущего – но не очень хорошо представлял, как именно это будущее будет выглядеть для него на самом деле. Теперь оно приобрело ясные, зримые черты – да, теперь, когда она рядом с ним, – и впервые Эрик задумался о том, чтобы попробовать отказаться от частей Стужи в себе, а не продлевать связь с ней сколько придётся.

Иде заснула почти мгновенно: вот только что шептала ему на ухо ласковые бессмысленные слова, которые чаще всего позволяла себе произносить именно так, на грани между сном и явью, – и на середине слова уткнулась носом ему в плечо.

Он осторожно освободился, укутал её пледом – не удержался от соблазна разгладить каждую разметавшуюся по подушкам тёмную прядь – и, накинув халат, вернулся за стол, поближе к книжному шкафу.

Эрик боялся начать действовать слишком импульсивно из-за того, какой необоримо сильной стала жажда раскрыть все тайны Сердца и древних. Следовало действовать обдуманно. Следовало высыпаться и только потом возвращаться к мучившим его вопросам...

Но он знал, что всё равно не уснёт. Каким бы усталым он ни был, ему нужно было устать сильнее, чтобы забыть о том, что всё тело превратилось в одну-единственную жажду: «Немного пятого эликсира, совсем немного, просто чтобы...»

Он достал из шкафа дневники Гасси, несколько книг, переложил всё это на стол.

Эрик выучил детский язык ош и перечитал записи Гасси несколько раз, но до сих пор не нашёл новых подсказок. А тем временем за пределами их дома внешний мир не ждал – и происходящее в нём выходило из-под контроля быстрее, чем он надеялся, распадалось на части, как взбесившийся механизм, чьи части разом обрели волю...

Эрик налил себе чаю – в последнее время он старался не налегать на снисс – и не стал зажигать валовых ламп, чтобы не разбудить Иде. Его глаза, годами питаемые эликсирами, сносно видели бы даже в непроглядной темени.

Он начал «Теорию о рождении Стужи» Лаколли, которую так трудно было достать, – работу скорее философскую, чем научную; уже через десяток страниц Эрик убедился в этом и со вздохом отложил книгу. Прямо сейчас даже те крупицы полезного, что в ней были, от него ускользали.

Глаза болели, голова гудела от усталости – смутно Эрик чувствовал идущую издалека боль, грохочущую, как гром в горах, пока неопасный, но обещающий беду. В последнее время приступы участились – никогда он не ходил в Стужу так часто, как теперь.

Иде что-то пробормотала во сне, повернулась на другой бок, сбив плед, и опять задышала ровно. Эрик попытался переворачивать страницы тише – а потом вдруг услышал негромкий стук в дверь.

Эрик не запирал её на ночь – того, кто и в самом деле мог захотеть ворваться сюда, не остановили бы замки... Остальные не решились бы прийти в дом знаменитого Эрика Строма – легендарного ястреба, теперь ещё и осуждённого за жестокие убийства, но возвращённого Кьертании. В городе шептались, что убийства повесили на умершего юношу-препаратора, только чтобы спасти Строма от казни. А значит, некоторые продолжали верить в его виновность.

Миг – чтобы достать револьвер из потайного ящика в книжном шкафу и встать на пороге. Разбудить Иде или?.. Пока он думал об этом, дверь отворилась.

На пороге стояла госпожа Анна – одетая, как всегда, с иголочки, в чёрных бархатных перчатках по локоть, в тяжёлой короне золотых кос, перевитых серебром седины, под капюшоном. Не спрашивая разрешения, она оттеснила его плечом и заглянула в комнату.

– Ну и ну, – сказала она тихо, глядя прямо на спящую Иде – и её одежду, лежавшую на полу. – Я всегда знала, что мужчины – бессердечный народ... Куда там женщинам, хотя и они, поверь мне, та ещё дрянь. Но ты, Эрик... Я была о тебе лучшего мнения.

– Ты не могла бы говорить тише?

– Боишься разбудить девочку? – ухмыльнулась она. – Похвально. Сама забота. Хорошо, поговорим снаружи.

– Спасибо, – буркнул он, выходя за ней.

На улице было прохладно, и он плотнее запахнул халат. Голова гудела – но на воздухе стало легче.

Анна уселась на перила крыльца с тем же непринуждённым изяществом, с которым разместилась бы в кресле одной из дворцовых гостиных, покачала ногой в сшитом на заказ сапожке из хаарьей кожи.

– Это, конечно, не моё дело...

– Верно.

– ...и всё-таки любопытно – это какая-то очередная часть твоего хитроумного плана, м? Пойми меня правильно. – Анна внимательно изучала его лицо. – Мне казалось, девочка и так была предана тебе безоглядно.

– Тогда и ты пойми меня правильно, – медленно произнёс он. – Я не собираюсь обсуждать нас с ней. Не...

– «Нас»? – Анна улыбнулась, на щеках проступили ямочки. – О. Это уже интересно.

– Я сказал, что не собираюсь...

– Само собой, само собой. – Она снова покачала ногой, поизучав его лицо ещё немного, наконец разжала тиски своего взгляда и рассеянно посмотрела вдаль, туда, где над изломанной линией крыш в темноте ночного неба зарождались первые всполохи рассвета. – Да уж... Своевременно. Забавно, если всё, над чем мы так долго работали, пойдёт к дьяволам из-за такой малости.

В обычных обстоятельствах он бы ответил ей спокойно и насмешливо и они уже говорили бы о другом. Но не теперь – теперь он молчал, чувствуя себя странно растерянным и отчего-то виноватым, как будто Анне и в самом деле было за что упрекнуть его.

– Моя охотница – моё дело, – сказал он наконец, и Анна рассмеялась:

– Серьёзно? И это твой ответ? Слабо, слабо. Девочка дурно на тебя влияет, молодой Стром. Я, конечно, подозревала...

– Значит, за этим ты пришла? Узнать, правдивы ли твои подозрения?

– О нет, разумеется. – Анна достала из кармана тонкую трубочку, табак в кожаном кисете. – Но если тебя так задевают мои слова, – она особо выделила голосом это «мои», – ты бы получше прятал свою новую... привязанность. Люди уже говорят, Стром. Сначала Рагна, теперь... – Видимо, различив в его лице новое выражение, Анна смягчилась. – Мне не стоило говорить о ней. Ты прав. Твои охотницы, твои любовницы – твоё дело. Но ты взял на себя ответственность за наше общее дело, Эрик. И Рагна не мешала тебе быть сосредоточенным на...

– Я сосредоточен.

Анна отбросила крышку костяной зажигалки, щёлкнула кнопкой.

– Ты давно читал газеты, Стром?

– Полагаю, ты говоришь о конкретной газете?

– Само собой. И уже завтра утром о ней будут говорить все – каждый в этом городе и за его пределами. В обычных обстоятельствах, как и я, ты бы уже предвидел это. Косвенных признаков – в статьях, на заседаниях совета – было предостаточно.

– Должен ли я напомнить тебе, что меня больше не допускают до заседаний?

– Тебя – да. Но я, Барт, Ивгрид – все мы появляемся там исправно. И, насколько мне известно, мы – не единственные твои глаза и уши. Во всяком случае, так было раньше... Но за последние месяцы ты – а значит, и мы – лишился по меньшей мере пары информаторов. И что же случилось? Тебя слишком увлекла юная птичка только из Гнезда? Мир и Душа... – Она поморщилась, разглядывая содержимое трубки. – Как пóшло.

– Ты прекрасно знаешь, что я не отвечу тебе так, как следовало бы, – отозвался он спокойно. – Но попрошу ещё один раз...

– Будь любезен, прибереги этот грозный взгляд для своей прилежной ученицы. – Она с видимым удовольствием затянулась трубочкой. – Ты прав, Эрик. В конце концов, всё это будет на тебе. Думай сам. Ведь и её безопасность – это тоже твоё дело.

– Ты полагаешь, я не думаю о её безопасности? – Он сам испугался отчаяния, прозвучавшего в голосе.

Анна посмотрела на него внимательнее, а потом вдруг улыбнулась – мягко, как когда-то, когда он был почти мальчиком, а она – насмешливой подругой Барта, казавшейся ему тогда недостижимо взрослой, пугающей и манящей.

– Что ж, когда-то это должно было случиться и с тобой, Эрик, – помолчав, сказала она. – И раз это случилось теперь – удвой усилия. Потому что и ставки выросли.

Выбив содержимое трубки ему на порог, она достала из поясной сумки свёрнутую в трубку газету.

– Вот. Появится в продаже завтра утром. Барт попросил передать тебе. Он на дежурстве. Орт, как нарочно, делает всё, чтобы не дать нам собраться вместе, – ты ведь тоже это заметил?

Ему не хотелось читать газету при Анне, не хотелось приглашать её в дом. Она первой беспощадно облекла его тревогу в слова. Она ничего не знала о его успехах с Сердцем. Должно быть, считала его глупцом, полностью потерявшим контроль над ситуацией из-за нового романа... Быть может, к лучшему.

– Я прошу о доверии, – сказал он, складывая трубку газеты пополам и убирая в карман. – Я знаю, как всё это выглядит со стороны, но вы всё ещё можете положиться на меня. Скоро ты в этом убедишься. До тех пор... не говори никому обо мне и о ней... пожалуйста.

Несколько секунд Анна молчала, глядя ему в лицо, а потом кивнула. Больше в её взгляде не было издёвки – только странная печаль.

– Не сомневаюсь, ты сделаешь всё, что в твоих силах. Твои родители верили, что серебро Стужи может стать золотом, молодой Стром. Я знаю, ты не захочешь разочаровать их. Не злись на меня. Кто-то должен был тебе напомнить. Пусть лучше это буду я. – Она легко спрыгнула с перекладины и протянула ему руку. – До встречи, Эрик Стром. Что-то мне подсказывает, что она будет скорой.

Уже почти спустившись с крыльца, она обернулась, будто на что-то решившись.

– И, Эрик... твоя птичка много теряла. Я знаю, каково это, поверь. Сейчас, рядом с ней, тебе и Стужа – что летний ветерок... Но лучше подумай, каково ей будет потерять и тебя. Потому что это случится – если ты не возьмёшь себя в руки.

Дверь у него за спиной тихо скрипнула – он услышал бы её лёгкие шаги, если бы не Анна.

– Я бы хотела взглянуть на газету, – сказала она, выходя на порог; уже одетая в домашнее платье, с волосами, заплетёнными в косу. – Добрый вечер, госпожа Анна.

– Добрый вечер, госпожа Сорта, – насмешливо отозвалась та. Ни смущённой, ни виноватой она не выглядела. – Ты, видимо, слышала всё?

Иде пожала плечами:

– Достаточно. Но это сейчас неважно, правда? Так можно мне газету?

Он протянул ей номер:

– Раз ты проснулась, зайдём в дом? Я и тебе предлагаю.

Анна не могла не заметить его недовольство, однако и бровью не повела.

– Прекрасно. Не отказалась бы от чая. На улице и вправду зябко.

И вот они втроём у кухонного стола, где он уже привык проводить время только вдвоём с Иде.

Грубое вторжение – вот как это ощущалось. Анна, холодная, насмешливая, недобрая, заполняла собой всё пространство. Сумка на столе, мигом явившиеся на свет салфетки, фляга, изящные часики, которые она рассеянно крутила в руках, пока Иде ставила чайник.

Глупо, но при Анне Стром отчего-то не мог решиться ни взять Иде за руку, ни попросить, чтобы она перестала суетиться. Ни один мускул на лице его охотницы не дрожал, но он-то чувствовал, что она взволнована, что присутствие Анны стесняет и её.

Наконец Иде поставила перед Анной чашку, выложила в корзинку на столе вчерашнее печенье, села на стул рядом с ним – её обычное место, – подвинула к себе газету и принялась читать.

Её глаза не долго оставались бесстрастными – сверкнули удивлением, а сразу за тем – гневом. Стром невольно залюбовался ею и тут же перевёл взгляд на чайник, заметив Аннину усмешку.

– Вот, значит, как... – пробормотала Иде, откладывая газету. – По вашему разговору... я так и подумала, что увижу что-то в этом роде. Но не думала... не думала, что они...

– ...Зайдут так далеко? – подсказала Анна, и Иде медленно кивнула.

Эрик подвинул к себе газету – самый обычный «Голос Химмельборга» с маленьким гербом Химмельнов наверху каждой страницы. Не предвещающий беды.

– Дьяволы, – пробормотал Эрик, и Иде снова потянулась за газетой:

– Мы... ведь не можем не ответить, верно?

– Мне нужно время подумать над этим, – сказал он. – Было бы хорошо, если бы до тех пор...

– Я препаратор, Эрик, – ответила она спокойно, но твёрдо. – Это касается и меня тоже. Каждого из нас.

– Дерзкая птичка, – с удовольствием заметила Анна, но Иде пропустила шпильку мимо ушей.

Он почувствовал, как нагревается глазница, открыл связь между ними, и Иде легко скользнула в его рассудок – так легко, будто всегда была там.

«Эрик... я думаю, у меня есть идея. Возможно, хорошая идея. Чем им ответить. Я бы хотела сказать... при ней. Но могу ли я ей доверять?»

Высказаться при Анне – умно, но сердце его тревожно заныло. Они давно зашли настолько далеко, что становиться самостоятельным игроком для Иде будет, быть может, безопаснее, чем оставаться только охотницей Эрика Строма.

И всё же, всё же.

Он медленно кивнул:

– Дело слишком серьёзное, чтобы мы могли действовать... без оглядки. Завтра мы встретимся... с остальными и обсудим, что делать. До тех пор – если есть что предложить, предлагай.

Иде заговорила – и первоначальный скепсис Анны сменился сперва неподдельным интересом, а потом чем-то весьма похожим на уважение.

– Это и в самом деле может сработать, – признала она, дослушав. – И ты придумала это только что, подслушивая под дверью?

– Нет. На самом деле, я думала о чём-то подобном давно... Просто кажется, что сейчас время может быть подходящим.

– Эрик, а ты что скажешь? Общался ты с ними прежде?

– Пока нет. Но если Иде права, они будут счастливы, если попытаюсь.

Её мысль и в самом деле была хороша – но почему-то от этого ему стало только тревожнее.

– Всё это поставит Эрика под удар. Но ты ведь понимала это, когда предлагала?

Иде опустила взгляд – и сразу вслед за тем Эрик почувствовал, как она отгородилась от связи между ними; замкнулась во внутреннем, непроницаемом, как вековой лёд, молчании.

– Эрик и так под ударом – всё это время. То, что я предлагаю, как раз сделает удар менее вероятным, госпожа. Они не посмеют его тронуть, если всё получится сделать так, как я предлагаю.

– Во всяком случае, не сразу, – кивнул Стром и улыбнулся Иде, когда её губы дрогнули. – На самом деле план хороший. Ты не должна переживать, Иде.

Анна задумчиво отложила часики, покрутила в руках чашку с остывшим чаем – она не сделала ни глотка.

– Что ж. Я отправляюсь прямо сейчас. Поговорю... чтобы завтра все мы знали, что обсуждаем. Если вариантов лучше не будет – я считаю, договариваться нужно завтра же. И сразу же после этого – приезжайте в Гнездо. Все будут там. Эрик, ты должен поговорить с препараторами, чтобы никто не сделал глупости раньше времени.

Иде недоверчиво сощурилась:

– Вот так просто?

Анна пожала плечами, улыбнулась сыто, по-кошачьи:

– Почему нет, птичка моя? Если идея хорошая – отчего же к ней не прислушаться? Или ты ещё не заметила, что в нашем круге предубеждениям не место? Разница в возрасте не повод не ценить чужие таланты.

– Нам всем нужно отдохнуть, – сказал Эрик. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Анна легко и удобно растворилась в воздухе. – Впереди тяжёлый день. Так что...

– Я уже ухожу. – Анна отставила чай, так и оставшийся нетронутым. – И мне, в отличие от вас, будет не до отдыха. – Она вздохнула, картинно поправила причёску. – Спасибо Стуже за пыль – завтра мне нужно будет выглядеть свежей.

– Я думала, завтра Эрик будет в центре внимания, – заметила Иде, и Анна улыбнулась.

– Так и есть. Но никогда не знаешь, как и в какую сторону сместится фокус, не правда ли? Что ж, сладких вам снов.

Только когда дверь за ней закрылась, Эрик позволил себе тяжело выдохнуть, уронить голову на руки.

За спиной послышались лёгкие шаги, и маленькие ладони скользнули по его плечам.

– Я расстроила тебя? Тебе не понравилось то, что я предлагаю? Ты ведь мог...

– Напротив. Ты придумала хорошо, Иде. Ты сама это знаешь, – отозвался он, ловя её руку и прижимая к губам. – И... было правильным сделать так, чтобы Анна узнала, что это твоя идея. Но...

– Я буду в порядке, – сказала она с неожиданной твёрдостью в голосе – если бы Эрик Стром мог видеть себя со стороны, он бы узнал собственную. – И ты прав... нужно отдохнуть.

– Сперва отправлю пару писем. Я сказал Анне правду: этих людей я не знаю. Но знаю тех, кто нас сведёт. Не хотел, чтобы она была в курсе.

– Думаешь, они смогут устроить нам встречу завтра утром?

– Почти уверен.

Иде нахмурилась:

– Но то, что сказала Анна... Поговорить с остальными...

– Поговорим. Если план изменится – что ж, отменим встречу. Ложись спать, ладно? Я всё сделаю и приду к тебе.

Иде покорно вернулась на диван, укуталась в плед – но когда Эрик наконец пришёл к ней, не спала.

Унельм. Свадьба

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Несмотря на все старания, «Крудли» всё ещё выглядели кофейней – но, надо признать, кофейней уютной. Широкие столы накрыли белыми скатертями с вышивкой – по краю, приподнимаемые ветерком из то и дело открывавшейся двери, плясали алые коровы – символ плодородия. В вазах стояли цветы – те же, что в букете невесты, – а все свободные поверхности мерцали огоньками бесчисленных свечей, несколько коробок с которыми Ульм сам помогал Вэлу перетаскать сюда пару дней назад.

Очаг жарко пылал, и над огнём покачивался заключённый в клетку и заверенный печатью владетеля кусок хаарьей печени. Над входом красовались пожелтевшие от времени оленьи рога. В углу настраивали инструменты музыканты – всего двое, но вид у них был решительный. Церемонию должны были провести прямо здесь. Поблизости не оказалось храма Души, выяснилось это, когда до свадьбы оставалось всего три дня, и после недолгих уговоров – и не без помощи лишних пары химмов – Унельму удалось зазвать в кофейню служителя. Тот, крупный и плечистый, совершенно непохожий на храмовника, уже шелестел по полу белым храмовым балахоном. Что-то сосредоточенно бормоча себе под нос, он раскладывал на каминной полке браслеты из дешёвого серебра, чашу и жезл из валовой кости, мешочек с терковым порошком, сухоцветы и нож.

– Познакомьтесь! – Вэл, сияя, подвёл к ним невесту. – Лиде, с моим лучшим другом Унельмом ты уже знакома. Это его родители, господин и госпожа Гарт, а это...

– Лудела, моя подруга. А это Тосси. – Объяснять, кем ему приходится Тосси, было бы слишком долго, поэтому этим Унельм решил ограничиться.

– Очень рада, что вы к нам пришли. – Кажется, невесте было неловко, но она держалась мужественно. Платье на ней было простенькое, из самой дешёвой ткани, зато короткое пальто, которое она ещё не успела снять, выглядело новехоньким – может, одолжила у кого-то из подруг. Светлые волосы были собраны в высокую причёску и украшены цветами, как и положено по традиции, алыми и белыми. Вообще Лиде была ровно такой, какой её запомнил по прошлой встрече Унельм: невысокой, крепенькой, с круглыми румяными щеками. И всё же она показалась ему куда более хорошенькой, чем раньше. Может быть, из-за того, какими глазами на неё смотрел Вэл. Может, из-за того, что он и сам теперь смотрел на неё как будто немного его глазами.

Пару мгновений все неловко молчали, зато потом заговорили разом – мать с отцом наперебой поздравляли будущих Орте, Лудела дружески взяла под руку невесту и похвалила её причёску. Лиде стала ещё румянее и милее, Вэл раздувался от гордости. Словно сговорившись, явились в «Крудли» сначала родители невесты с многочисленной роднёй, а потом её подруги. Последними вошли Олке и Мем. Та по случаю праздника не курила – во всяком случае, пока – и надела длинное бархатное платье, коричневое с белыми цветами, какого Ульм на ней прежде никогда не видел. Задумавшись, он вдруг понял, что вообще никогда не видел её за пределами отдела и ближайших окрестностей.

Со стороны Вэла, кроме них, почти никого не было – его семья жила на глухой окраине Дравтсбода, родители работали на дравтовой вышке и разрешения приехать в столицу на свадьбу сына получить не сумели.

Но, видимо, это его не слишком опечалило – он, тихо сияя, глядел на невесту, пока служитель не попросил всех занять места за столами.

Усаживаясь между матерью и Луделой, Унельм вдруг замер от внезапной мысли: вот она, та жизнь, которая была бы у него, не получи он билета на бал от Сорты, не высмотри одинокую девушку в синем, не зайди в ту беседку.

Не было бы Магнуса – а значит, Унельм, наверное, не преуспел бы в Нижнем городе, не увидел бы смерть препаратора, не задолжал бы услугу владетелю преступного мира, Белому Веррану. Сверчок сейчас не сидел бы напротив, застенчиво накрывая колени вышитой салфеткой и глядя на него, Унельма, с немой и бесконечно преданной любовью, – но в остальном всё было бы так. Родители, коллеги, друзья – обычная, весёлая, предсказуемая жизнь... Девушка – возможно, вот эта самая девушка, которая специально, чтобы угодить его родителям, оделась скромнее обычного. Девушка, которая могла бы быть рядом на дружеских пирушках или после работы. Родители смотрели на неё ласково; он был уверен, что она – бойкая, улыбчивая, красивая – пришлась им по душе.

Да, жизнь могла бы быть простой и приятной – без сложностей и того упоительного, своенравного счастья, которые принесла ему встреча с Омилией, пресветлой наследницей кьертанского престола.

Если бы она могла очутиться тут, рядом с ним, понравилось бы ей в «Крудлях», среди простых и весёлых людей?

Он был уверен, что да.

Здесь даже Олке стал вдруг выглядеть непривычно расслабленным – как ни в чём не бывало болтал с кем-то из многочисленных тётушек Лиде. И судя по тому, что та выглядела вполне довольной, не бледнела и не искала повода улизнуть, ради праздника говорил он не о службе.

– Лиде сказала мне, что они хотят завести детишек, когда у твоего друга закончится срок, – шепнула мать, наклонившись к нему, и Унельм невольно поёжился. Всего второй день, как он, наконец, снова видит её, и вот она завела старую песню. В Ильморе нередко женились рано – были бы жених и невеста, а его старикам никогда не нравилось, что он привлекает так много внимания. Пожив немного вдали от них, Ульм понял, что они, должно быть, хотели, чтобы он остепенился быстрее, чем вляпался в неприятности.

Он почувствовал, как волей-неволей расплывается в широкой улыбке.

Какое счастье, что он стал препаратором, что каждое утро колет себе дрянь в разъём на запястье, что не раз рисковал жизнью на службе «пятому кругу» – и что решился подойти к одинокой девушке в синем платье.

– Улли? Ты, выходит, тоже сможешь детей завести, сынок? – спросила мать. И как можно спрашивать о чём-то одновременно так робко и так настойчиво?

– Ну, технически нам нельзя заводить детей только до окончания службы, – пробормотал он, стараясь говорить как можно тише, чтобы Лудела, сидевшая по другую сторону от него, не услышала.

– Нельзя? – переспросила мать. Она тоже говорила тихо – хорошо, что тоже не собиралась включать Луделу в разговор... во всяком случае, пока что. – Но если вдруг... ты понимаешь...

– Для мужчин-препараторов это часто невозможно из-за всех наших эликсиров, – быстро сказал он, но, конечно, не вынес её опечаленного вида. – Но... но потом, после реабилитации, если, хм, здоровье позволит, тогда, разумеется...

– Вот было бы счастье, – вкрадчиво сказала мать, и по его спине пробежал холодок. – Как же тебе повезло, Улли, как повезло. – Она бросила взгляд на Олке, которого – что уж там, не без оснований – считала главным благодетелем сына. – Ты ведь писал, что дозы у вас маленькие, спасибо господину Олке, который тебя разглядел, сынок... Когда отслужишь, будешь ещё так молод. Я верю... – Глаза её подозрительно увлажнились, и она запнулась. – Думаешь, если это случится, Улли, вы бы хотели остаться здесь, в Химмельборге? Или, может...

Слава Миру и Душе – служитель громко кашлянул. Всё-таки лицо у него под капюшоном было совершенно бандитское – если бы не храмовый знак на шее, Унельм подумал бы, что договорился о церемонии с мошенником. Но когда тот заговорил, голос его зазвучал неожиданно чисто, разом напоминая о высоких сводах храма Души. Музыканты тронули струны – один пальцами, другой изогнутым смычком из элемеровых жил и косточек, – и полилась музыка, тихая, торжественная. Может быть, они не всегда попадали в ноты, но ошибки компенсировались глубоким чувством.

Видимо, музыканты уже успели хлебнуть снисса.

– Я приветствую вас всех от имени Мира и Души. Прошу, встаньте.

Заездили по полу ножки стульев.

Унельм поднялся и вдруг поймал взгляд Луделы – глаза её смеялись. Она что, слышала их с матерью разговор?

«Когда отслужишь...» Унельм представил себе, как приходит к Олке – наставник к окончанию его срока, должно быть, здорово сдаст – и говорит ему, что хочет уйти.

– ...Мужчина и женщина – Мир и его Душа. Союз двух домов – и двух любящих сердец. Высокая честь – и высочайшая ответственность. Сын дома Орте, дочь дома Хорстон, прошу, подойдите... к алтарю.

Каминная полка, несмотря на все его старания – хозяйка «Крудлей» водрузила на неё маленький домашний гонг, – не слишком походила на алтарь, но Лиде, опираясь на локоть жениха дрожащей ручкой, смотрела благоговейно.

Кажется, впервые Вэл вдруг показался Унельму взрослым мужчиной, а не робеющим юношей. Он вёл невесту уверенно, не глядя по сторонам, и его круглое, непривычно бледное лицо казалось сейчас красивым.

Перед глазами Ульма мелькнула новая картинка. Теперь уже он сам – разумеется, в новом коричневом пиджаке – ведёт к алтарю невесту. Её пальцы дрожат в его руке, глаза – озёрные глаза с веснушками у самых ресниц – сияют...

Вэл и Лиде опустились на колени, и служитель поочерёдно бросил в очаг три горсти теркового порошка. Пламя ярко вспыхивало, озаряя обращённые к нему лица изумрудно-зелёным, золотым, лиловым.

– Здоровье и плодородие... Благополучие и прибыток... Мир и любовь... Помолимся.

Все прикрыли глаза – все, кроме Олке и самого Унельма. Наставник поймал его взгляд и подмигнул.

Служитель поджёг сухоцветы от всё ещё подсвеченного терком пламени и теперь окуривал светлым дымом жениха и невесту. Лиде чихнула и испуганно закрыла рукой рот и нос.

Были прочитаны молитвы – и к Миру, который должен был обеспечить молодой семье процветание, и к Душе, которой следовало указать им к этому процветанию такой путь, чтобы не пришлось сделать ради этого никакого зла.

Потом служитель пригласил к алтарю родителей Лиде. Они преклонили колени рядом с четой и медленно, торжественно ответили на все положенные ритуалом вопросы.

– Кто эта девушка? Кто родил её?..

Унельм вдруг заметил, что и Тосси тоже сидит с широко раскрытыми глазами. Наверное, в Нижнем городе негде было научиться священным обрядам – но куда там смотрят в этом его пансионе, за который Унельм отвалил неприлично круглую сумму? Почувствовав его взгляд, Сверчок покраснел, и Ульм сурово нахмурился, а потом скорчил рожу. Хорошо, что хихикнул Тосси совсем тихо, – иначе здорово им обоим влетело бы после церемонии от господина и госпожи Гарт.

– Кровь семьи защитит тебя.

Лиде вздрогнула, когда её лба коснулся кинжал служителя, обагрённый кровью господина Хорстона – жена уже бинтовала его ладонь белым чистым платком.

Потом точно таким же образом благословили Вэла – ведь его родители здесь быть не смогли.

– Родная земля от порога твоего дома...

Служитель достал из кармана одеяния два мешочка. Здесь родители Орте расстарались – и с ближайшим поездом передали сыну драгоценную горсть.

Земля осыпала головы и плечи Лиде и Вэла, и пламя в очаге затрепетало, как будто получило ещё теркового порошка. Унельм поёжился – никакого рационального объяснения этому не было. Может, зря он оскорбляет ритуал, беззастенчиво таращась, пока служитель не видит? В любом случае что сделано – то сделано, и он решил, раз уж так вышло, досмотреть до конца.

Многое в свадебном ритуале напоминало тот, который проходил он сам, перед тем как покинуть родной дом и отправиться на службу. Конечно, было что-то общее в том, чтобы обручиться с женщиной и с отделом – взять хотя бы Олке, – и всё же...

Служитель чертил на телах Лиде и Вэла священные знаки костяным жезлом: касался чрева невесты, паха жениха, груди и плеч, покорно склонённых лбов, умащённых кровью и землёй.

Довольно странно смотрятся, если вдуматься, все эти ритуалы, нацеленные на плодородие, когда женится препаратор. Ведь задачей Вэла – по крайней мере, до реабилитации – будет не дать жене зачать, и все присутствующие это хорошо понимают.

Конечно, контролировать мужчин-препараторов вне брака было куда сложнее, чем женщин. Как и на многое другое, на нарушение этого запрета смотрели сквозь пальцы – и некоторые, Унельм знал, пытались сделать ребёнка в первый же год службы, пока воздействие препаратов и эликсиров на организм было минимальным. Такой ребёнок, если он вообще появится на свет, не будет носить фамилию отца, его рождение будет риском – но многие решали, что это лучше, чем остаться ни с чем после реабилитации.

Унельм представить не мог, до чего сильно должна любить женщина, чтобы согласиться на такое – рискнуть собой и чадом, а после годами жить одиноко, храня секрет и утешаясь тайными встречами, – и ждать окончания службы, чтобы – если не изменит, не разлюбит, не погибнет – стать наконец законной женой.

Интересно, как среагировали родители Лиде, когда она сказала им, где служит жених? Сейчас вид у них довольный. Уважают решение дочери? Утешаются деньгами препаратора? Верят, что малые дозы эликсиров и характер службы Вэла – не на заводе, не в мастерской – пощадят здоровье будущих внуков?

Очень может быть, что так оно и будет. Унельм впервые задумался о том, что мать права – сам он тоже имеет все шансы стать однажды отцом. Хорошие шансы, куда лучшие, чем у многих прошедших Арки.

Он попытался представить это – своих будущих детей – и не смог, потому что даже в фантазиях рядом с ними не было места Омилии.

Служитель наконец отложил жезл и теперь колдовал над чашей, наполняя её тёмными жидкостями из подозрительных пузырьков.

Музыканты – их глаза, заметил Ульм, тоже были благоговейно прикрыты – продолжали играть. Хорошие ребята – он-то боялся, что им знакомы только кабацкие танцы и церемония Вэла и Лиде пройдёт без музыки.

– Вэл Орте, ты берёшь эту женщину, Лиде Хорстон, в жёны перед лицом служителя Мира, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать её мир и душу даже в самый страшный холод?

– Клянусь. – Голос Вэла, спокойный, твёрдый, прозвучал незнакомо. Он осторожно принял чашу из рук служителя, сделал глоток неведомого зелья, которое доведётся попробовать дважды только овдовевшим – и решившимся на новый союз.

– Лиде Хорстон, ты берёшь этого мужчину, Вэла Орте, в мужья перед лицом служителя Души, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать его мир и душу даже в самый страшный холод?

– Да. Клянусь. – Руки Лиде дрожали, когда Вэл поил её из чаши, и тонкая тёмная струйка сбежала вниз по подбородку – пара капель попала на ворот платья.

Пустяки – недобрым предзнаменованием считалось только пролить питьё на пол или, того хуже, выронить чашу. Испорченное же платье, напротив, наверняка посчитают знаком удачи – жертвой, принесённой в дар будущему благополучию.

Кинжалом служитель раздробил лёд, который принесла в миске с ледника хозяйка «Крудлей», и погрузил браслеты, всё это время ждавшие своего часа на каминной полке, в холодное, порозовевшее от крови господина Хорстона крошево.

– Лёд и кровь – мир и душа Кьертании. Земля и Стужа, холод и жар, смерть и жизнь, вечная незыблемость – и вечное течение. Мир и Душа... помолимся.

Все вокруг забормотали молитвы – с изумлением Унельм заметил, что даже Олке шевелит губами.

«Мир и Душа, если вдруг почему-то вы и вправду не нашли сегодня дел поинтереснее, чем наблюдать за свадьбой этого балбеса, помогите ему – со службой, реабилитацией и всем прочим. Он вообще-то хороший парень – и девчонка у него хорошая, раз полюбила такого».

Служитель защёлкнул на запястьях Вэла и Лиде влажные браслеты, помог им обоим подняться с колен.

– Перед лицом Мира и Души на незримых святынях клянусь: этот союз истинен и справедлив и не будет покоя любому, кто решится встать между Вэлом и Лиде Орте.

Склонившись, Вэл поочерёдно поцеловал руки невесты – нет, жены, теперь она была его женой, – а потом она сделала то же самое с его руками.

Музыканты с силой ударили по струнам и заиграли плясовую, а гости – даже самые набожные открыли наконец глаза – засуетились и устремились к камину, чтобы поздравить молодых и поблагодарить служителя.

– Церемония что надо, – шепнула Ульму Лудела, беря его под руку. – В Нижнем городе такого не увидишь.

– Там, что же, не женятся?

– О, женятся, ещё как. – Лудела хихикнула. – На свадьбу моей знакомой пришли даже охранители, а ведь их никто не приглашал. Может, и тут до этого дойдёт – просто подождать надо?

– Вряд ли. Хотя, конечно, если мы очень постараемся...

После первого же круга снисса общая напряжённость ушла – отец Ульма степенно беседовал с родителями Лиде; их дальняя родня жила, оказывается, когда-то в соседнем с Ильмором городке. Госпожа Гарт взяла под крыло Сверчка – она, как и отец, вообще легко и быстро сходилась с детьми. Уже в детстве Ульму часто казалось несправедливым, что у его родителей, таких добрых и заботливых, один-единственный ребёнок, в то время как у соседей – неблагополучных, несчастливых – полон дом ребятни. Мать ласково трепала Сверчка по голове, о чём-то расспрашивая. Рядом с ними хрипло каркала над его ответами Мем.

Подружки Лиде, её многочисленные родственники и друзья сбились в кучу, к которой прибились и куда менее многочисленные гости со стороны жениха. Олке всё ещё болтал с невестиной тетушкой – он, оказывается, довольно долго мог вести себя как самый обыкновенный человек. Это открытие поразило Унельма.

После третьего круга – Вэл, уже изрядно захмелевший, поднял чашу за своего лучшего друга, без которого не было бы ни свадьбы, ни знакомства с невестой, – начались танцы.

Эти танцы были совсем непохожи на дворцовые чинные кружения, и Унельм пожалел, что Омилия этого не видит.

Он поплясал с Луделой, с матерью, с разрешения жениха – с Лиде, а потом опять с Луделой и матерью. В промежутках он курсировал между залом и кухней, следя, чтобы всем хватало выпивки и еды, – в конце концов, кто-то должен был этим заняться, и уж точно не Вэл.

У стены явно скучала опечаленная чем-то подруга невесты, та самая Мэв, что была в кабаке в день знакомства. Унельм потанцевал и с ней – она, оказывается, тоже очень хотела замуж, а её парень не желал понимать намеков, а ведь он даже не препаратор, из хорошей семьи торговцев углём... Кружа её, Унельм высказал всё, что думает о глупости дружка такой редкой красавицы, а хорошенько рассмешив её и до конца вечера стерев грусть с её лица, вернулся к Луделе, которая начинала опасно хмуриться.

Поймал на себе полный любви взгляд матери – и улыбнулся.

«Как хорошо ты улыбаешься, мама. Что ещё показать тебе, чтобы хватило запаса радости на год или два – на столько, сколько ещё мы не сможем увидеться?»

Голова у него кружилась, и, чтобы дать передохнуть и себе, и музыкантам, он предложил желающим посмотреть фокусы.

Лиде хлопала в ладоши как маленькая девочка, и Вэл посматривал на неё с такой гордостью, будто сам долгими часами отрабатывал «двойную ленту» и «прыжок химма».

Даже служитель покинул «Крудли» уже затемно и заметно кренясь вбок, а музыканты играли до последнего, и под конец их струны дребезжали, как старый механизм, – но это уже никого не заботило.

Танцевать последний танец вышли все, кроме Сверчка, который дремал, прикорнув на лавке. Даже отец Унельма вывел мать в центр комнаты, бережно поддерживая за талию. Ульм и не помнил, когда в последний раз видел родителей танцующими. Сам он пригласил Луделу, и теперь они медленно покачивались, стоя в тёмном углу и время от времени задевая локтями других танцующих – «Крудли» не были, как ни крути, рассчитаны на танцы.

– Спасибо за отличный вечер, – шепнул он ей. – И за то, что выручила. Ты – лучшая. Надеюсь, ты повеселилась, потому что...

Лудела прильнула к его губам – так быстро и неожиданно, что он не успел уклониться.

От неё пахло сниссом с яблочным соком, сладковатыми цветочными духами, пряностями – только что им всем подавали скер, традиционный десерт из теста, свёрнутого восьмёрками – в знак бесконечности брачного союза, – и жжёного сахара. От неё пахло его первыми днями в Химмельборге – днями, наполненными и весельем, и отчаянием, и тревогой, и упоением. Разом он вспомнил множество их прежних поцелуев – и не сразу отстранился. Не только потому, что был слишком пьян и растерян, но и потому, что не хотел причинять ей боль. А ещё потому, что знал: родители могут сейчас смотреть на них.

– Лу, – шепнул он, когда она отстранилась сама, – прости, но...

– Не за что извиняться, красавчик из Ильмора, – отозвалась она, принуждённо хихикая и глядя им под ноги. – Но мог бы и ответить... так, ради приличия.

– Прости, – повторил он беспомощно. – Я...

На этот раз она ничего не сказала – мягко, но решительно высвободилась из его рук и пошла к выходу. Ему не оставалось ничего, кроме как последовать за ней.

На улице было уже прохладно, и, разглядев наконец в сгущающейся темноте вечера Луделу, стоявшую у каменной ограды чьего-то богатого дома, он на ходу стянул пиджак.

Она не отстранилась, когда Унельм накинул его ей на плечи. В окне первого этажа над оградой зажгли свет – и в этом неярком свете Ульм увидел, что Лудела плачет.

– Лу... – выдохнул он и умолк.

Больше всего ему хотелось оказаться подальше отсюда. Лудела была не из тех, кто показывает другим уязвимость. Сделал своё дело снисс? Да, снисс, а ещё его идиотское, эгоистичное приглашение. Выходит, всё это время он был слеп, всё это время понимал её неправильно.

– Я запутался, – пробормотал он наконец, прислонившись к стене рядом с ней, нащупывая её руку. Рука была ледяной, но Лудела слабо ответила на пожатие. – Если бы я знал, что ты расстроишься... я бы не стал тебя звать. Мне показалось, ты хотела пойти.

– О да, – сказала она, вытирая слёзы и улыбаясь. – Ещё как хотела. Да и кто бы не хотел пойти с тобой, а, красавчик из Ильмора? – В этих её словах, внешне самых обычных, игривых, обнаружилось вдруг столько страдания, что у него перехватило дыхание.

– Слушай, – сказал он. – Я... не хотел причинять тебе боль. Ничего подобного... никогда. Ты знаешь, как я... к тебе отношусь. – Это были неловкие, вымученные слова, и она закатила глаза.

– Ну да. Ещё как знаю. Я, может, и не читала столько книжек, сколько ты, Унельм Гарт, и о дальних странах мало чего знаю... Но я совсем не дурочка. Надеюсь, хоть это обо мне ты понял.

– Я никогда не считал тебя дурочкой, – поспешно соврал он. – Просто... ведь ты сама всё закончила между нами. Помнишь? Тогда, когда начались занятия... я приходил, но ты меня не пускала. Я...

– Не пускала, да, – согласилась она и, достав из кармана большую круглую пудреницу, открыла её и внимательно изучила свои раскрасневшиеся щёки в зеркальце на крышке. Затем извлекла из углубления сбоку кисть и принялась пудриться, будто рядом никого не было. Музыка, долетавшая до них из «Крудлей», стала громче – музыканты доигрывали последние аккорды. Праздник подходил к концу.

– Почему? Если ты не... почему тогда? Я-то не хотел всё заканчивать, я...

– Так захотел бы, – просто сказала Лудела, оглушительно щёлкнув крышкой и наконец посмотрев ему в лицо. – Улли... зачем вообще говорить об этом? Ты вот-вот уедешь. Может, останешься там, за границей... Скажешь, не думал об этом? Тем более если найдёшь способ смыться и для своей девчонки.

«Вот это вряд ли».

– Для тебя всё отлично складывается. Какая разница, что там я...

– Есть разница. – Он не был в этом так уж уверен, но не мог просто оставить её здесь одну, сделать вид, что не было этих слёз, а до них – поцелуя. – Ты правда дорога мне, Лу. У меня здесь, в столице, не так много хороших друзей... Если честно, у меня вообще никогда не было так уж много действительно настоящих друзей. Ты – одна из них. И если тебе плохо, я хочу понять, чем помочь, если...

– Унельм Гарт, – тихо рассмеялась она. – Ты такой хороший. Или, точнее... тебе так нравится быть хорошим, да? Так нравится, что ты, наверное, ещё долго тянул бы всё это между нами, если бы увидел, до чего сильно мне это нужно. Нет уж, спасибо. Может, я и из Нижнего города, но стою большего.

– Я никогда не...

– Мэл меня любит. Он ради меня в неприятности влез...

– Как и я, – вставил Ульм, но она отмахнулась.

– Ты, фокусник, ради любого случайного прохожего в неприятности влезешь. Мэл не такой. Он надёжный, и он меня любит. А ещё у его семьи денег куча – ни у тебя, ни у меня никогда столько не будет. Ну, у тебя, может, и будет – только ты на следующий день всё и спустишь. А с Мэлом... если я смогу после службы ребёнка родить, он никогда нужды знать не будет. Мэл на мне женится, если я захочу, что бы там его старики ни думали... Лудела Валлени, м? Как звучит? – Она усмехнулась, но невесело. – Я с самого начала, когда ехала сюда, знала: вот какой парень мне нужен. И я собиралась найти такого...

– А потом попался я?

– А потом попался ты, – повторила она тихо и вдруг улыбнулась. – Мне, выходит, повезло, что ты не полюбил меня как следует, красавчик из Ильмора. Если бы так – я бы, наверное, совсем потеряла голову... и плакала бы моя безбедная жизнь.

Они помолчали, слушая угасающую музыку и радостный гомон – гости провожали молодых.

– Пора возвращаться, – сказала наконец Лудела и ласково коснулась его щеки. – И... Улли, забудь ты всё, что я наговорила, ладно? За меня тебе волноваться нечего. Что до дружбы – ничего ж не изменилось. Хорошо, когда есть друзья. Меня ими жизнь тоже не сказать чтоб баловала. А целовать мне тебя не следовало. Только уж очень захотелось.

– Лу... – Но её уже не было рядом.

Унельм постоял у стены ещё немного, прикрыв глаза, прежде чем вернуться в «Крудли». Как могла Лудела быть одновременно такой простой и такой сложной? Он чувствовал себя виноватым, хотя ему не за что было себя винить – или всё-таки было?

Ульм почувствовал себя вдруг очень несчастным – столько усилий было приложено ради того, чтобы в этот вечер людям, которыми он дорожил, было хорошо.

В дверях он столкнулся с сияющим Вэлом и Лиде, глядящей на мужа влюблёнными глазами.

– Вот и он! – крикнул Вэл, хлопая Ульма по плечу. – Без тебя всего этого не было бы, друг ты мой дорогой... – Кажется, Вэл здорово переборщил со сниссом.

– Приходи к нам в любое время, Унельм, – сказала, улыбаясь, юная госпожа Орте. – Пожалуйста, приходи. Мы всегда будем тебе рады.

– Приду, – пообещал Унельм. Глядя на их лица, он почувствовал, как уходит из сердца печаль. В конце концов, ведь и Лудела получила именно то, к чему так стремилась. Она сама так сказала. – Но, думаю, вам, ребята, нужно несколько дней без чужой компании.

Он подмигнул Вэлу и помахал им, пока друг сажал Лиде в приехавшую наконец автомеханику – финальный роскошный аккорд свадьбы.

– Надеюсь, на радостях он не забудет об эликсирах, – заметил Олке, появившийся неслышно у Унельма за плечом. – Я и так расстарался, выбивая для вас лучшие условия у кругов.

– Зачем Вэлу вообще принимать эликсиры? – решился спросить Унельм. – Он почти не трогает даров Стужи. Ну разве что улики какие-то или...

– Всё так. Но иногда он всё же участвует в полевой работе... иногда, потому что теперь у нас есть ты – за что мы, как ты понимаешь, денно и нощно возносим благодарности Миру и Душе. Кроме того... долг есть долг, Гарт. Тела препараторов принадлежат Кьертании, а пока срок продолжается, служба может и измениться. Долг есть долг.

– Долг есть долг, – машинально повторил Унельм, глядя автомеханике вслед.

– Не забудь, о чём мы говорили, – шепнул Олке, улыбаясь его матери. Она болтала с сонным Сверчком, поправляя купленную сыном модную шляпу. – До скорого, Гарт.

Гости разошлись. Попрощалась с ним и родителями Лудела, улыбаясь принуждённой улыбкой.

Они с родителями и Тосси – мать настояла, чтобы мальчик переночевал с ними в гостинице, – медленно шагали по притихшей ночной улице.

Отец со Сверчком шли чуть позади, тихо беседуя, и мама взяла Унельма под руку.

– Спасибо, сынок, – сказала она, ласково гладя его по плечу. – Этот вечер... да и вся эта поездка... Всё здесь такое красивое... и так тепло... я даже не думала, что доведётся увидеть такое. И, сынок, мы с отцом ведь видим, до чего ты старался. Такая красивая квартира, и все эти подарки, поездки... Только это зря. Ты, кажется, совсем замучился. А мы бы в любом случае были счастливы – просто потому, что повидали тебя и узнали, как ты живёшь.

– Спасибо, мама, – пробормотал Ульм. В горле у него вдруг стало горячо и больно. – Но я не замучился, правда... ну, не поэтому. Дел очень много, но я хотел, чтобы вы... чтобы ты...

– Я знаю. – Она крепче прижалась к нему, чмокнула в щёку на ходу – для этого ей пришлось привстать на цыпочки. – И всё получилось, дорогой мой. Как нельзя лучше. Я так рада, Улли, что тебе так повезло... Когда мы узнали про Миссе... – Мама осеклась, и Унельм крепче прижал к себе её локоть. – Бедная, бедная её мать. Ужаснее горе невозможно представить. Я заходила к ней несколько раз, Улли. Мы пили чай, говорили, как раньше, но это было так страшно. Страшно, понимаешь? Жизнь из неё ушла, а деваться ей некуда.

Никогда прежде мать не говорила о чём-то, не прерываясь, так долго – и никогда не беседовала с ним так, будто он и в самом деле был для неё теперь взрослым.

– Я каждый день молюсь за тебя Миру и Душе – и за Сорту тоже. Мы ведь увидим её здесь, да? До того, как она приедет в Ильмор.

– В Ильмор? – переспросил он. – Сорта едет в Ильмор? Зачем?

– Я не знаю. – Мать растерянно взглянула на него. – Разве ты не знаешь? Она написала госпоже Торре, а та уже рассказала нам.

Унельм щёлкнул пальцами свободной руки, будто припоминая.

– Ах да, конечно. Столько дел, вот я и...

– Сынок мой. Мне ты никогда не умел врать. – Мать улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. – В этом нет нужды. Сорта – хорошая девочка. Я знаю, что между вами не всё гладко. Но однажды она тебя поймёт. То, что случилось с Гасси...

– Да, ты права, мама. Конечно, да... – Не стоило так перебивать её, но он не был готов говорить об этом даже с матерью. И, как всегда, она поняла.

– Такой хороший мальчик – Торстон, – сказала она, меняя тему. – Мне понравились все твои друзья, твои сослуживцы... Я ничуть не удивилась, что ты окружён такими славными людьми, сынок. Но Тосси... я так горжусь тобой. Горжусь тем, что ты ему помогаешь.

Оказывается, ему и в самом деле нужно было услышать это – особенно после того, как Олке упрекнул его в безответственности.

– Он мне кое-кого напоминает. А тебе? – Значит, вовсе она не меняла тему.

– Да, – с трудом выдавил Унельм. – Мне тоже.

– Я рассказала ему про Ильмор. Он сам спрашивал, говорил, интересно, где ты родился и рос. Этот мальчик любит тебя... – Она улыбнулась. – А как тебя не любить, а? Я рассказала ему про лес, где вы любили играть, про Ильморку... Никогда раньше не думала, что где-то живут детки, которые ни разу не видали леса.

– Тосси родился в Нижнем городе.

– Да, он рассказал... Так вот, я подумала, сынок, – может, пусть приезжает к нам с отцом в гости, когда у них в пансионе будут каникулы? Тосси сказал, в пансионе тебя считают его опекуном. Если напишешь ему разрешение – отпустят его, как думаешь?

– Надеюсь, отпустят.

Он и вправду понадеялся на это всем сердцем. Как хорошо будет, если мама с отцом полюбят Тосси и станут приглашать его к себе – пусть у них появится ещё кто-то, о ком можно будет заботиться, кому можно будет слать шерстяные носки, каких и в столице не купишь. Пока Торстон мал и не приносит пользу Кьертании, выбивать для него разрешения на поездки должно быть нетрудно.

Они свернули на улицу, ведущую к дому. Унельм выбрал квартиру в бывшем диннском особняке, украшенном лепниной, узорами из кости по фронтону, с жёлтыми стёклами в окнах. До него оставалось пройти всего ничего, когда мать заговорила снова.

– Тебя что-то гложет, Улли? Не бойся... Папа не замечает. Но я-то вижу.

Да, она видела. Видела даже то, что он сам не готов ещё был увидеть. Унельм хотел успокоить её, отшутиться, отвлечь её внимание, но вместо этого вдруг сказал:

– Ох, мам... – И это прозвучало совершенно беспомощно, по-детски.

Мать остановилась, обняла его. Отца и Тосси не было слышно – они то ли задержались, то ли намеренно не спешили, давая им с мамой время побыть вдвоём, и Унельм расслабился в её руках, на миг позволив себе забыться в материнском запахе.

Ему снова было пять или шесть, не больше, и нос знакомо и весело щипал летний холодок, и мама вела его за руку, показывая, как легче ступать по заболоченной почве, и алые глазки кислицы подмигивали им из темноты мхов, и над головой щебетали ивнянки, и звонко пела ледяная, чёрная, как ночное небо, Ильморка... Вместе с ней пела и мама – а потом он тоже подхватывал, и песня летела в высокое небо над лесом, туда, где величественно вставала, матово переливаясь молочно-белым и голубым, далёкая стена Стужи...

– Лудела – славная девушка, – произнесла мама, возвращая его в Сердце Химмельборга, туда, где даже самое низкое из зданий было по меньшей мере вдвое выше, чем его родной дом, и где особняки глядели на людей сверху вниз своими разноцветными глазами-стёклами, как громадные звери, сытые – но готовые к внезапному броску.

– Да, славная. Но я вижу... что ты не можешь рассказать мне всего?

Унельм не мог выдавить ни слова – только покачал головой.

– Я так и думала. Улли, сынок. – Её голос вдруг окреп, и впервые со времён раннего детства Унельм почувствовал, что она, его мать, гораздо мудрее его самого – а значит, всегда знает, как поступить. Он приготовился слушать – и сделать, как она скажет.

– Тебе не нужно волноваться о нас с отцом, – сказала она мягко. – Нам важно, чтобы ты был счастлив, только и всего. Конечно, хорошо бы было, если бы это было понятное нам счастье... но ты на нас не смотри. Твой отец, ты знаешь, не любитель разговоров... Но, поверь, он сказал бы тебе то же самое. Ты всегда мечтал повидать другие края, я же знаю. И теперь повидаешь. Кто-то, может, и удивится этому – из наших, дома... Но не я, сынок. Я всегда знала: всё у тебя получится, чего ты захочешь. – Она улыбнулась. – Я, может, рада была бы, если бы ты захотел отслужить, а потом просидеть всю жизнь недалеко от нас, завести собственных детишек, но... Делай то, что нужно тебе, дорогой мой. Делай даже то, чего мы с папой понять не можем. Знаешь... Хорошо понимать того, кого любишь. Но необязательно.

Вот, значит, как. Она его отпускает.

Так пусто внутри было в последний раз, когда он думал: у них с Омилией всё кончено, он непоправимо испортил то хрупкое и прекрасное, что было между ними.

Мама, значит, догадывается: он может и не вернуться, он сам не знает, куда заведёт его выбранный путь. Она не знала о ещё одной нити, крепко привязывавшей его к Кьертании, – но о чём-то догадывалась. Значит, зря он мучил Луделу, зря пытался всех провести.

Странно: ему бы радоваться тому, что она сказала, а он не чувствует ничего, кроме вины, словно на самом деле всё, чего ему следовало бы хотеть, – это вернуться к родителям, в их старенький дом на краю мира...

Как будто, пожелав чего-то другого, он её предаёт.

– Спасибо, мам, – с трудом выговорил он, и она мягко коснулась его щеки.

В свете фонаря он увидел вдруг, как она изменилась. Больше не было той молодой женщины с лёгкой походкой, что вела его через ильморский лес. Но что-то осталось прежним: глаза, такие же светлые, весёлые, смотрели на него точно так же, как тогда.

– Пойдём в дом? Я уже немного замёрзла. Надо же, да? Когда только приехали сюда, подумала: вот уж где мёрзнуть не придётся!

Подошли отец со Сверчком, и как-то сразу стало шумно и тесно, хотя они ещё не успели войти в дом, и мама улыбалась, улыбалась и улыбалась ему, а сердце Унельма рвалось от любви к ней, благодарности и боли.

* * *

Ему не удалось найти автомеханики, а путь от гостиницы до дома был неблизкий. На Химмельборг опустилась ночь – неясно мерцали валовые фонари, завывал ветер. Ещё с год назад только рекруту, прибывшему в столицу прямиком с ильморских холодов, ветер этот показался бы тёплым и ласковым, но теперь он выше поднял ворот и шёл, насвистывая, чтобы отвлечься.

Не хватало ещё простудиться перед поездкой – впрочем, здесь Унельм полагался на снисс, выпитый на свадьбе.

Сильнее снисса грели воспоминания о словах матери – они казались ещё ценнее оттого, что Ульму вот-вот предстояло с ней попрощаться... Насупленно поглядывающие на него цветными окошками особняки богатых районов города, голубое мерцание фонарей, каждый изгиб брусчатки теперь тоже были ему дороже, потому что скоро он их оставит.

Пусть на несколько месяцев – он покинет Кьертанию, вырвется за её пределы, как ликующая птица, обнаружившая, что хозяин забыл накинуть на гвоздь у дверцы клетки крючок. Как эта птица, он полетит над миром и увидит его как на ладони – прекрасным и беззащитным, принадлежащим каждому, кто посмеет заявить на него право.

На миг Унельм задумался: после, познав всё это, каким он вернётся в клетку?

Но он не привык портить настоящее мыслями о грядущем – и вот уже мотив, который он насвистывал, прервавшийся было, зазвучал опять.

Редкие прохожие обходили его, не поднимая глаз. Никому здесь не было до него дела – и за это тоже Унельм полюбил этот большой, странный, бурный город, так непохожий на его родной Ильмор, где каждый встречный непременно поинтересовался бы, где он так загулял и куда идёт теперь.

Лифт в его доме был сломан. Когда Унельм сговаривался по поводу квартиры, хозяин пообещал ему, что лифт вот-вот починят, – а потом выяснилось, что он не работает уже много лет и препаратов на ремонт, несмотря на заявления, не выделяют.

«Грех жаловаться, парень, – заявил хозяин, когда Унельм наконец поймал его на углу дома. – Или, по-твоему, наши смельчаки каждый день рискуют собой ради какого-то там лифта?»

Унельм, скрывший от хозяина, что он и сам препаратор, смиренно покивал, тем дело и кончилось.

Невежество и суеверный страх перед препараторами были в некоторых кьертанцах слишком сильны: проще было не акцентировать внимание на некоторых деталях, чем доказывать хозяину, что он не планирует хранить в квартире опасные дары Стужи или тем более забывать их после отъезда в трубах или толщах стен... Городские легенды хранили немало историй о несчастных, медленно и мучительно погибавших из-за таких «подарков», оставленных препараторами, которые желали отомстить нечестным на руку хозяевам жилья – и всему свету в придачу.

Унельм добрался до верхней площадки, зазвенел ключами, а потом вздрогнул – но ни на мгновение не прекратил свистеть. За дверью ему послышалось какое-то движение.

Случайный грабитель? Маловероятно. Обшарпанная дверь и давно не мытая лестничная клетка красноречивы – вряд ли кто-то соблазнился бы богатствами здешних обитателей.

Магнус? Конечно, наставник во всеуслышание заявил, что сам усомнился в виновности Эрика Строма из-за найденных на месте преступления новых улик, и всё же...

Унельм дошёл до конца ильморской детской песенки и начал её сызнова, уронил ключи под ноги, помянул дьяволов, выигрывая время – и возможность присмотреться к щели под дверью.

Не показалось – он ясно видел неяркий свет.

Кто бы ни был внутри – Ульма он не боялся.

Он мог бы уйти. В конце концов, денег в комнате после всех его безумных покупок последних дней оставалось не так много. Но нечто куда более ценное, чем деньги, хранилось в запертом на ключ ящике стола.

Письмо Омилии.

Он много раз говорил себе, что глупостью было хранить его – все остальные уничтожал сразу... Но именно это письмо, такое нежное, такое славное, полное только им двоим понятных намёков и смыслов, так до сих пор и не окончило существование в камине или в пламени свечи.

Унельм вздохнул и покрепче сжал в кулаке тяжёлый кошель, набитый монетами. В конце концов, если там и вправду Магнус, отсрочка ничего не решит. Если же в дом забрался грабитель – что ж, посмотрим, кому придётся пересчитать все лестничные пролёты на пути к первому этажу.

Он открыл дверь и замер – на его постели, нагло ухмыляясь и не таясь, сидел человек в кожаном пальто и чёрной шляпе, низко надвинутой на лоб. В комнате слабо пахло канализацией – мелькнула мысль об очередной проблеме с трубами, но потом Унельм понял: запах исходит от незваного гостя.

– Давно не виделись, Фокусник. Ну что, время платить по счетам, а?

– Так это ты, – выдохнул Унельм едва ли не с облегчением – оказывается, в глубине души он был уверен, что увидит Магнуса.

Ульм бросил быстрый взгляд в сторону стола – ящик закрыт.

– Какого дьявола ты делаешь в моём доме – и тем более на моей постели? Мне теперь придётся сжечь это покрывало, а я его только купил.

– Экая беда. – Пришелец улыбнулся, показывая плохие зубы. – Смотрю, приходится экономить, а? Так бывает, когда, знаешь, делаешь глупые покупки задорого... Как оно, кстати, доволен своей? Он прыткий мальчонка. Я бы тебе его не продал, если бы Белый не приказал.

– Выметайся, – холодно сказал Ульм. – Не знаю, что ты тут делаешь... как тебя там... забыл твоё имя.

– Тебе моё имя не сдалось, Фокусник.

– Ладно. – Ульм пожал плечами. Буду звать тебя Крысой. Хотя даже крысы, я читал, иногда проявляют больше милости к чужим детёнышам, чем ты. Так что не знаю, может, лучше подыскать тебе другое имя.

Наверное, не лучшая идея – провоцировать бандита из Нижнего города... Но слишком живы были воспоминания о счастливых, восторженных глазах Тосси, о том, как ласково говорили с ним родители, – и о синяках и ссадинах на тонких детских руках, о недетском отчаянии, с которым Сверчок сообщил, что собирается сбежать из Химмельборга – неважно куда, лишь бы подальше от него.

– Всё шутишь? – Больше человек Веррана не улыбался. – Смотри, мразь, дошутишься. Мальчишка был мой – а если его что не устраивало, сказал бы за это спасибо своему папаше. Это ведь он мне задолжал. Я, к твоему сведению, мог перепродать мальчишку, желающие были, – да пожалел. У меня, знаешь ли, доброе сердце. А что попадал под горячую руку – так Нижний город требует особого... воспитания. Я бы и тебя поучил вежливости, раз на то пошло... – В его голосе промелькнуло искреннее сожаление. – ...Да я тут по приказу.

«Время платить по счетам».

Ульма мороз подрал по коже – он надеялся, что Крыса не заметит.

В круговерти дел он и думать забыл об услуге, обещанной Белому Веррану за прощение Луделы. Должно быть, в глубине души надеялся, что и тот забудет – или, по крайней мере, спохватится, когда Унельм будет уже любоваться парящим архипелагом из окна парителя.

– Белый Верран ничего не забывает, – прошипел гость, будто прочитав его мысли. – Ничего, красавчик.

– Спасибо на добром слове. – Унельм заставил себя ухмыльнуться, хотя ему было не до веселья. – Значит, тебя отправил сюда твой хозяин? С чего мне тебе верить?

– А мне-то что, не хочешь, не верь, – пожал плечами Крыса. – Моё дело – передать послание. А решишь рукой махнуть – я буду первым, кто полюбуется, как Верран заставляет тебя жрать свои глаза.

– У тебя богатое воображение.

Тот осклабился:

– К несчастью для тебя – вообще нет.

– Вот как.

– Не стоит строить из себя большого парня, – угрожающе сказал тот, набычась. – Я видал, каким смелым ты был на наших улицах...

Унельм почувствовал, что выходит из себя.

Комната провоняла Нижним городом – гнилью, несвежей одеждой, немытым телом. Вряд ли Ульм сможет лечь в эту постель, даже когда Крыса уйдёт.

Он не мог заставить себя бояться этого человека. Вспоминая Тосси, он испытывал к Крысе только презрение.

Сорту тоже били в детстве – и, зная об этом, видя тёмные следы на её руках, в очередной раз слыша истории о злокозненной дверце шкафа, он, сам будучи ещё совсем ребёнком, чувствовал бессилие и гнев, как теперь. Но у Сорты была мать, которая любила её, были сёстры, которые начали боготворить её быстрее, чем научились ходить, и были друзья. У Сверчка не было никого на целом свете.

– Тебе есть что сказать или нет? Ещё минута, и я тебя с лестницы спущу. Приду к Веррану сам – а вот ты, может, не дойдёшь. С ногами проблемы будут.

Никогда он не говорил никому ничего подобного, даже в школе. Когда приходилось давать отпор – в основном чтобы защитить Гасси, – Ульм выбирал нападать молча и исподтишка, потому что их всегда было больше.

Каждый раз, когда он вспоминал об этом, шрам на лбу начинал зудеть.

А теперь словно и отец Сорты, и школьные обидчики Гасси воплотились в одном-единственном человеке, и держать себя в руках было всё труднее.

И видимо, Крыса что-то такое тоже почувствовал, потому что, сплюнув, достал из-под полы – Ульм дёрнулся – небольшой, плотно упакованный свёрток.

– Вот, – сказал он совсем иным, деловитым тоном, – посылка. Мы узнали, что ты собрался в маленькое путешествие...

Унельм вздрогнул – неприятно было чувствовать себя у Веррана как на ладони.

– Твой хозяин узнал. Допустим.

Человек Веррана сощурился. Татуировка, изображающая вурра, оскалом мелькнула из-под воротника.

– Нам нужно, чтобы ты передал эту посылку... там, куда направляешься.

– Исключено, – отрезал Унельм, – перед парителем каждый чемодан проверят, всё перетряхнут... – На самом деле он говорил сейчас наугад. Но передача «посылок» за границей? Меньше всего ему хотелось заниматься чем-то подобным под носом у отца Омилии.

– Значит, придумай способ, Фокусник. Есть же, наверное, что-то кроме фокусов в твоей голове? А не придумаешь – Верран тебя прирежет. – Глаза Крысы мстительно сверкнули. – А я...

– Будешь только рад. Да-да, я запомнил. – Ульм умолк, буравя взглядом посылку. – Видимо, спрашивать, что в ней, бесполезно?

Крыса ухмыльнулся:

– Верран сказал: будет сюрприз.

И вряд ли приятный. Что мог владетель Нижнего города передавать через океан? Оружие? Запрещённые препараты?

Одно ясно наверняка: ничего хорошего.

– Не вздумай финтить, Фокусник. Если посылка не дойдёт, Верран узнает. Но если передашь из рук в руки, он сказал, вы в расчёте. Из рук в руки! Запомнил?

Может быть, всё не так плохо? Унельм боялся, что Верран может потребовать от него убить кого-то или подставить отдел, – а здесь какая-то посылка, которую он отдаст «из рук в руки», чтобы потом навсегда забыть о ней.

– Ладно. И кому её надо передать?

– Человека зовут Лио Санпо. Верран велел сказать: на архипелаге его знают как Красного Дракона, а ещё зовут Пятном. Найти его будет нетрудно. Он там, можно сказать, знаменитость. И внешне приметный – половина рожи красная, как лопнувшая кислица.

Унельм несколько раз повторил всё это про себя, кивнул.

– Кто он такой? Чем занимается?

– Крестиком на пяльцах вышивает. Сам-то как думаешь? Людей его можно найти в ихнем порту...

– Каком именно порту?

– Да в любом. Их везде полно. Как найдёшь, скажи, что у тебя посылка от Дерека Хольстона.

– Кого?

Крыса снова неприятно осклабился:

– Сказано: Дерека Хольстона. У нашего хозяина много имён. И не кривись – ворчи сколько влезет, щенок, но кусать у тебя зубы не выросли. Пока на тебе долг – он и твой хозяин тоже. Дерек Хольстон, запомни хорошенько. И не вздумай называть имя, под которым хозяина знают здесь, – если назовёшь, уж будь уверен, об этом он тоже прознает... И сложит два и два, поймёт, кто в Вуан-Фо мог растрепать что не следует. А теперь повтори-ка, чтоб я понял, что ты запомнил. Повторяй, Верран с меня спросит.

Унельм повторил, и Крыса удовлетворённо кивнул:

– Вот и славно. Хорошая собака. Удачи тебе с поездкой – и с твоим маленьким приобретением. Если он тебе надоест – что ж, Нижний город принимает всех заблудших малюток.

Он небрежно бросил посылку на постель, насмешливо коснулся шляпы.

– Ещё увидимся, Фокусник. С чего-то я в этом уверен.

Унельм захлопнул за Крысой дверь с таким грохотом, что недовольно завозились за стеной соседи.

В его каморке ничто не напоминало теперь о госте, растворившемся в ночном городе, кроме слабого запаха гнили – и свёртка на постели.

Газета «Голос Химмельборга»

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

«„Если такова необходимость – каждый препаратор счастлив будет принять эту новую ношу во имя благополучия Кьертании“, – заявил господин Орт, глава Совета Десяти кьертанских препараторов. „От лица всех препараторов хочу заявить одно: долг не бывает маленьким или частичным. Долг есть долг“.

Подробности интервью с господином Ортом – на стр. 4.

Читайте дальше на стр. 7. Скандальная история!

Звезда драматического театра Ирме Мильсон требует развода у наследника дома Усели.

Читайте дальше на стр. 8. Торжество кьертанской науки!

Группа энтузиастов из Главного университета Тюра предлагает блестящее решение для увеличения объёмов дравтодобычи».

Сорта. «Таинственное и необъяснимое»

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

Начинало светать. Из приоткрытого окна дуло, и в комнате успел обосноваться утренний холодок.

Сев на диване, я заметила начатую бутылку снисса и пустой стакан на столе. Эрик, уже одетый, с влажными волосами, зачёсанными так, чтобы скрыть покалеченное ухо, сидел над открытой книгой. Рядом лежал распечатанный тубус с письмом.

– Завтрак? – спросила я, кивнув на снисс.

Я хотела, чтобы вопрос прозвучал шутливо, но Эрик вздрогнул, как будто я застала его на месте преступления – как будто он и в самом деле должен был оправдываться передо мной.

– Голова болела. Поставлю кофе.

Я знала, замечала, сколько усилий он прикладывает, чтобы снизить количество принимаемых эликсиров, хотя мы не говорили об этом. Мне стало стыдно.

Отбросив плед, я подошла к Эрику, обняла его, прижалась щекой к щеке.

– Я сама поставлю. Думаешь, хлеб уже испекли?

– Сомневаюсь. Но у нас осталось кое-что со вчера. Могу сделать яичницу, если хочешь.

Обыкновенный разговор, обыкновенное утро – думаю, нам обоим всегда нравилось это притворство. Но в тот день оно давалось нам сложнее обычного.

Напряжение висело в воздухе – таилось в газетных страницах, на сгибах письма, в уголках усталых глаз. Насколько раньше меня проснулся Эрик? Спал ли вообще?

Я положила ломти хлеба под крышку к яичнице, чтобы он стал вкусней, а Эрик сварил кофе – очень крепкий и сладкий, какой любил сам и какой приучилась пить и я.

За завтраком Эрик подвинул ко мне письмо:

– Анна поговорила с Бартом и остальными. Твой план всех устроил.

– Действительно? – Я пробежала глазами по строчкам, написанным неожиданно грубым, неуклюжим почерком. – То есть... удивительно, что все проявили такое единодушие.

Побывав на нескольких собраниях тех, кто верил, что серебро Стужи может однажды превратиться в золото, я уже успела понять, насколько сложно бывает прийти к согласию в мелочах даже согласным друг с другом в целом.

Например: как именно стоит распределять дары Стужи, когда это будут решать препараторы, а не Химмельны?

Жаркие дискуссии по этому поводу отнимали время, много времени. Я начала понимать, почему Эрик всегда предпочитал действовать в одиночку.

«Всё так, – сказал он, когда однажды я поделилась с ним своими наблюдениями. – Но однажды понимаешь, что больше не хочешь справляться со всем в одиночку».

Тогда он поцеловал меня в лоб и улыбнулся, но я заметила тревогу в его взгляде.

«Иногда мне кажется, что я, может быть, учил тебя не тому, чему следовало», – сказал он.

«Этому я научилась сама – до встречи с тобой. Но теперь... я всё хочу делать вместе с тобой».

Это то, чему мы научили друг друга.

Эрик сложил газету – вдвое, ещё вдвое.

– Люди проявляют единодушие, когда действовать нужно быстро. И когда они очень злы. Хочешь ещё кофе? Нам хорошо бы выйти через полчаса.

– Первый поезд ещё нескоро.

– Поедем на автомеханике. Нас уже ждут.

– Они прочитали твоё письмо ночью?

Эрик улыбнулся:

– Как я и думал, «они» никогда не спят.

Перед самым выходом из дома он привлёк меня к себе, поцеловал, и на несколько мгновений мы замерли, обнявшись. Я слышала, как бьётся его сердце прямо напротив моего уха – спокойно, громко.

– Всё получится, – шепнул он. – Если Магнус стоит за тем, что написано в этой заметке, он поймёт, что просчитался.

– Думаешь, за этим тоже стоит он? Владетельница...

– Может быть. Но если бы Магнус хотел намекнуть мне, что я должен быть сговорчивее к нашей следующей встрече, он вполне мог бы выбрать это как способ. Так или иначе... Магнус или Корадела, не всё ли равно? Судя по всему, они на одной стороне. Не на стороне препараторов.

Он снова сказал «препараторов» – не «людей», но сегодня утром мне не хотелось думать ещё и об этом.

– Да, всё получится, – сказала я, с сожалением покидая его объятия.

Мы вышли из дома до того, как небо над городом совсем посветлело.

* * *

В автомеханике Эрик почти сразу уснул и проспал всю дорогу до окраины фабричного района – на самой границе с более благополучной и богатой частью Химмельборга. Я не будила его – старалась сидеть неподвижно, чтобы не потревожить его голову на своём плече, и поэтому так и не подняла шторку на окне. Впрочем, смотреть было не на что – в такой ранний час горожане ещё не успели купить и прочитать газеты.

Дом, в котором нам была назначена встреча, выглядел не слишком впечатляюще. Первый из двух этажей осел, и окна частично ушли под землю, поглядывая на нас настороженно и хитро. Крыша казалась перекошенной, и прилёгший на бок флюгер в виде бегущего хаара только усиливал это впечатление. Красили дом давненько – грязно-жёлтая краска кое-где облупилась и походила на плесень.

Новой и крепкой выглядела одна только тёмная дверь из хороших, прочных досок. Над бронзовым молотком на цепочке кривовато висела табличка:

ТАИНСТВЕННОЕ И НЕОБЪЯСНИМОЕ

Редакция

По пустякам не беспокоить!

Я не покупала эту газету, пока в ней не начали писать о Строме после его ареста. Тогда я бегло пролистала пару номеров и обнаружила, что писали они в том числе о ревке, вселившейся в женщину, необъяснимых исчезновениях людей из запертых квартир, загадочных незнакомцах в масках, колдовских обрядах и заговорах иных рас.

Что же, интересно, служащие «Таинственного и необъяснимого» посчитали бы «пустяками»?

Как бы то ни было, сейчас именно они могли нам помочь.

Эрик пригладил волосы и взялся за дверной молоток. Ударить он не успел – дверь тут же открылась, будто всё это время кто-то стоял за ней, прислушиваясь к малейшему позвякиванию цепочки.

Возможно, так и было.

«Давай я с ним поговорю».

Эрик мог бы и не предлагать – внешний облик открывшего нам не внушал доверия, и впервые я засомневалась в том, что моя идея так уж хороша.

Перед нами стоял мужчина лет семидесяти с седой всклокоченной шевелюрой, делавшей его похожим на некрупного бьерана, вставшего на задние лапы. Из-за очков с толстыми зеленоватыми стёклами его глаза казались огромными. Приветливая улыбка выглядела одновременно и безумной, и беззащитной. Одет он был в серый застиранный халат поверх вполне приличных светлых штанов и рубашки. На груди у него, перепутавшись между собой, покоились десятки разномастных амулетов и медальонов – среди них я заметила птичью лапку и крупный волчий зуб. Такие продавали иногда под видом вуррьих, оправляя в самое дешёвое серебро.

– Господин Мессе? – Эрик шагнул вперёд, протянул ему руку. – Спасибо, что согласились встретиться.

Но старик не принял руки – вместо этого он с минуту, не меньше, таращился на Эрика, а потом вдруг порывисто обнял его.

– Господин Стром! – выдохнул Мессе, и на мгновение я испугалась, что он расплачется. – Ох, какая радость, какая радость! Вся наша редакция следила за вашей историей с трепетом и воодушевлением. Мы не смели надеяться, что вы, отважный, благородный герой Кьертании, воздадите должное нашим скромным трудам. Мы делали всё, чтобы внести лепту в ваше освобождение! И мы были так счастливы, когда преуспели...

Пока Стром вежливо освобождался из объятий Мессе, я осмысляла сказанное им.

Видимо, старик и в самом деле верил в то, что заметки «Таинственного и необъяснимого» открыли людям глаза на истину – или даже припугнули владетелей.

Такой взгляд на вещи показался мне, конечно, излишне оптимистичным.

С другой стороны, прямо сейчас он мог сыграть нам на руку.

– А вы, дорогая моя, – воскликнул редактор, переключаясь на меня и с жаром тряся мою руку. – Отважная охотница, преданная соратница, ставшая плечом к плечу с протестующими против несправедливости! Знаете, мы ведь собирались подробнейшим образом осветить ваш протест. – Лицо Мессе помрачнело. – Увы, охранители на нашем пороге выразились предельно ясно. Писать об этом – значило лишиться нашей прекрасной газеты, одной из немногих свободных, неподкупных...

«Эрик?»

«Не будем спешить».

– То, за чем мы пришли, тоже может быть небезопасно, господин Мессе, – мягко сказал Эрик, и глаза старика сверкнули молодой яростью.

– О, это вы могли бы не объяснять мне, господин Стром. Знаете, все мы в «Таинственном и необъяснимом» в этом вопросе единодушны: на этот раз, когда вы лично являетесь за помощью, им нас не запугать! Но не будем продолжать этот разговор на пороге. Знаете, ещё с тех пор, как я работал в «Голосе Химмельборга», у меня столько врагов, недоброжелателей... Впрочем, как у любого, кто пытается от всего сердца менять мир к лучшему! Полагаю, вы не хуже меня осведомлены об этом...

Через захламлённую прихожую мы прошли в большую комнату, почти полностью занятую огромным печатным станком. В коробках и шкафах у стен пылились бумаги.

Камин в углу выглядел так, как будто в нём никогда не разжигали огня. Кухонный уголок неподалёку был покрыт толстым слоем пыли.

– По правде сказать, мы панически боимся пожара, госпожа Хальсон, – сказал старик, поймав мой взгляд. – Лучше уж лишний раз обойтись без горячей еды и чая, чем рисковать. В этом мы с остальными членами редакции единодушны...

Я начала подозревать, что «остальные члены редакции» – только плод его воображения.

Мы сели на продавленный диван – в воздух поднялось небольшое пыльное облако, – и господин Мессе поставил на столик перед нами кувшин с водой и печенье в пакете, твёрдое с виду.

– Я не боюсь, нет, – продолжил он, усаживаясь в кресло напротив. – Бывают в жизни каждого поворотные моменты – вы со мной согласны? Моменты, когда нужно выбрать, кем хочешь быть, и принять порой непростое, но единственно верное решение... Когда вы написали мне, господин Стром, я сразу понял: такой момент для меня вновь настал.

– Вновь? – уточнил Эрик, и редактор кивнул с нескрываемой гордостью.

– Уволен из «Голоса Химмельборга». Потом – из «Светоча Кьертании». Из журнала «Дравтовый вестник»... И это ещё не всё, я назвал лишь самые заметные издания. Всё это не имеет значения, когда на кону правда. Вы согласны?

– Полностью, – быстро сказал Эрик, доставая печенье и вертя в руках. Я от всего сердца надеялась, что он не планирует его съесть. – Именно поэтому мы пришли к вам.

– Другие не решились бы с нами говорить, – добавила я и поняла, что попала в точку: Мессе довольно улыбнулся.

– Настоящих журналистов, людей старой школы, почти не осталось, госпожа Хальсон, – сказал он. – Все сейчас готовы писать о любой отвлечённой ерунде, лишь бы не рисковать. А дело журналиста – рисковать! За это служение не стоит и браться, если вы к этому не готовы.

На миг мне стало не по себе, будто мы с Эриком собирались втравить в опасное дело ребёнка, не способного в силу возраста и неопытности осознавать последствия.

Но я напомнила себе, что Мессе – взрослый человек, уже не раз терявший работу и всё же продолжавший с известным мужеством писать о том, что задевало его за живое.

По крайней мере, некому уволить его из «Таинственного и необъяснимого», раз он сам владеет этой газетой. Успокоительно, когда падать ниже уже некуда.

– Мы хотели бы разместить статью в вашей газете, – произнёс Эрик, возвращая печенье в пакет. – Или скорее интервью, чем статью. Не уверен, какое слово здесь лучше использовать. Конечно, вы разбираетесь в этом гораздо лучше меня.

– Нам важно, чтобы этот материал привлёк внимание, – добавила я, чувствуя молчаливое одобрение Эрика. – И чтобы он широко разошёлся. Если это необходимо... мы можем помочь напечатать больше номеров и распространить их.

– Напечатать больше номеров не проблема, если это послужит правому делу, – воскликнул редактор с маниакальным энтузиазмом. – Вот распространение – да, тут помощь может пригодиться... И конечно, нужно будет время, да. Я... мы печатаем газету прямо здесь. Видите? Иногда цилиндры – вот тут – барахлят немного, но если бы вышло получить немного дравта и особой хаарьей выжимки...

– Вы получите всё необходимое, – быстро сказал Эрик. – И деньги...

Щёки и шея господина Мессе налились алым так быстро, что я испугалась: не хватил бы его удар.

– Не говорите ни слова о деньгах, господин Стром. Никогда! В чём, в чём, а в этом я чист. Никто не мог бы обвинить меня в том, что я хоть строчку написал или напечатал потому, что кто-то приплатил мне за это! О нет, господин Стром, нет... Вы ведь не думаете, что я излагал истину о случившемся с вами потому, что кто-то мне заплатил?

– Конечно нет, я...

– Нет и нет! – Он стукнул по столу так, что пакет с печеньем подпрыгнул, подняв в воздух новое пыльное облако. – Я излагал истину, потому что не сомневался в ней, господин Стром, госпожа Хальсон... Я слишком долго изучаю необыкновенное, таинственное, таящееся в тени, чтобы пропустить его проявления, когда они на виду... Я писал о том, что убийца этих юношей связан со Стужей. Что господин Стром не виновен и не может быть виновен – более того, что он пытался и пытается сразиться с загадочными порождениями, стоящими за всеми этими и – о, я уверен в этом – многими, многими другими злодеяниями... И что же? Вы, быть может, скажете мне, что это не так?

На мгновение воцарилась тишина.

Грудь старика тяжело вздымалась, и я вдруг взглянула на него по-новому – на миг как будто увидела, каким он, возможно, был прежде. Да, юность покинула его, но страсть, с которой он говорил, осталась молодой.

– Нет, не скажу, – произнёс наконец Эрик тихо, но твёрдо. – Я думаю, вы подобрались близко к истине в своём... расследовании. И именно поэтому нам так нужна ваша помощь.

Мессе довольно кивнул:

– Я не сомневался в этом. Но хотел услышать из ваших уст, господин Стром. И что же? Мы будем выводить их на чистую воду? Заставим весь город говорить о них?

– Для этого рановато, – мягко сказал Эрик. – Пока что нам слишком мало известно, господин Мессе. Прямо сейчас у нас на уме было другое.

Старик выглядел разочарованным, и я добавила:

– Но когда дело дойдёт до чего-то большего, мы снова обратимся к вам. В этом вы можете не сомневаться.

– Кроме того, – вступил Эрик, – почему-то я не сомневаюсь, что тема, которую мы предлагаем, придётся вам по вкусу. Ничего подобного в «Голосе Химмельборга» не прочитаешь.

– «Голос Химмельборга», – хмыкнул старик, снова оживляясь, – да этой паршивой газетёнкой можно подтереться, господа. Ни для чего другого, уж поверьте мне, она не годится. Каждое слово, что там написано, делите на два, потом умножайте на четыре, вымарывайте и заменяйте на противоположное по смыслу – тогда, может, из этой газеты и выйдет какой-то прок! Уж я-то знаю. Господа, вы пришли по адресу. То, что нельзя доверить «Голосу Химмельборга», вы можете бестрепетно доверить мне. Так о чём же пойдёт разговор?

Эрик улыбнулся:

– О том, что занимает всякого в этой стране, господин Мессе. О Химмельнах. О препараторах. И о том, какие отношения связывают одних с другими. Я готов рассказать о том, о чём никто прежде не говорил публично... в силу некоторых существующих давным-давно полунегласных договорённостей. Но эти договорённости, как мне кажется, нарушены одной из сторон.

– А вы, значит, хотите сделать свой ход от лица другой, – медленно произнёс Мессе. – С помощью «Таинственного и необъяснимого»... Хо-хо... Срыв покровов... Ничего подобного в моей газете ещё не было.

– Разумеется, если вы передумали...

– Конечно нет! – Он перебил Строма так торопливо, будто боялся: вот сейчас мы с ним встанем и уйдём к кому-то посмелее и посговорчивее.

Сознавал ли господин Мессе: прежде всего мы пришли к нему потому, что никто другой не решится совершить профессиональное самосожжение ради того, чтобы нам помочь?

Я не знала, но видела, как его лицо загорается вдохновением и решимостью, становясь благородным и по-своему красивым.

– Сколько у вас времени? Можем начать прямо сейчас?

«Хорошо бы быть в Гнезде через пару часов».

«Думаешь, все будут там?»

«Анна об этом позаботится. Но даже если нет... Я уверен, сегодня мало кто выйдет на службу».

– Давайте начнём прямо сейчас. Если не хватит... материала, я вернусь к вам вечером.

– Отлично, – лихорадочно пробормотал редактор. – Если печатать всю ночь... Первую часть тиража мы сможем пустить в оборот уже завтра утром. И параллельно продолжим печатать. Подождите меня. Я принесу блокнот... и, разумеется, ещё печенья.

Он скрылся в дальней комнатке, и Эрик сжал мою руку.

«Всё прошло лучше, чем я ожидал. Ты молодец».

«Подожди. Возможно, он напишет, что при вашем разговоре присутствовал говорящий хаар».

«Даже если так, тема слишком горячая, чтобы люди не перечитали каждую строчку дважды. Поверь, у меня найдётся, чем их удивить. Люди не глупы. Они умеют и любят читать между строк – иначе зачем вообще были бы нужны газеты?»

Мы разомкнули пальцы, когда господин Мессе вернулся с дребезжащим подносом в руках.

* * *

Было уже совсем светло, когда мы покинули редакцию «Таинственного и необъяснимого».

Теперь на улицах хватало народу, и я почувствовала: за это утро Химмельборг изменился.

Лица одних прохожих казались мрачными. Других – взбудораженными, как будто люди только и ждали возможности закричать: «Вот так! Так им и надо!»

Но в глазах каждого мне виделась тревога.

Мы оставили автомеханику на окраине квартала и пешком направились к ближайшей станции. Стром шёл быстро, и мне приходилось почти бежать, чтобы поспевать за ним.

Ему всегда хорошо думалось в движении – и порой, просыпаясь посреди ночи, я сонно наблюдала за тем, как он мерит шагами спальню, будто хищник в клетке Зверосада, или засыпала под ритм его шагов этажом ниже.

В обычных обстоятельствах я бы не стала отвлекать его, но кое-что меня тяготило.

– Я тоже говорила с ним, хотя ты хотел сам. Извини.

– Не за что извиняться, Иде. Я ведь взял тебя с собой. Ты помогла. Но теперь... в Гнезде... я бы предпочёл, чтобы ты держалась в тени.

– Я понимаю. Тебе не нужно думать обо мне. Я не буду лезть под руку.

Его губы дрогнули в улыбке.

– Тебе необязательно лезть ко мне под руку, чтобы я думал о тебе, – вот в чём проблема, моя милая.

В вагоне мы погрузились в молчание. Было людно. В руках у некоторых пассажиров я заметила свежие номера «Голоса...».

– Я хотел обсудить кое-что, – сказал вдруг Стром. – Нам предстоит... напряжённый период. Но это важное дело, и оно не может ждать. Речь о твоей сестре.

Я сразу поняла, о чём именно он хочет говорить. В последнее время состояние Ласси, моей младшей сестры, ухудшалось. Перенесённая ею в Ильморе трясучка, стоившая жизни двум другим моим сёстрам и матери, прошла для неё серьёзнее, чем я думала. Долгое время, как выяснилось, она предпочитала не рассказывать мне об этом. Ада хранила её секрет, но это не могло длиться вечно. В пансионе, куда я определила их, Ласси училась хорошо, куда лучше Ады, как будто становившейся с каждым месяцем всё более легкомысленной и беспечной. Именно Ада была моей главной головной болью, именно на неё всё чаще жаловались учителя. Ласси, серьёзная и тихая, больше напоминала меня саму – и потому, когда учителя написали мне большое письмо о том, как испортились вдруг её результаты, я поняла: дело не в лени или детских капризах.

Ласси стала хуже успевать на уроках, потому что её глухота усиливалась. Одно ухо, как показал осмотр школьного лекаря, на котором я настояла, больше не слышало совсем. Другое – еле-еле. Мир моей сестры погружался в тишину, а я была слишком поглощена Сердцем Стужи – и собственным сердцем, – чтобы вовремя это заметить. Это – как и то, что Ласси продолжала с необъяснимым упорством отвергать помощь кропарей даже теперь, – продолжало мучить меня, и Эрик об этом знал.

– Так больше не может продолжаться, – сказал он, следя взглядом за проносившимися за окном деревьями с аккуратно подстриженными кронами. – Она может быть против – но она ребёнок, и мы за неё отвечаем.

– Я отвечаю, – шепнула я, чувствуя, как мои щёки совершенно неприлично для препаратора алеют. – Это моя ответственность, и ты не должен...

– Я надеюсь, со временем ты привыкнешь, что тебе больше не нужно справляться со всем самой, Иде, – сказал он мягко. – Я договорился с Солли. Он посмотрит её... вне основной очереди. И если понадобится, ребята сделают всё, что нужно.

«Всё, что нужно». Если кропари сумеют исправить что-то повреждённое в ней, их работа останется с ней, даже если – когда – мы найдём-таки способ совладать с Сердцем Стужи. Но если что-то в Ласси испорчено безвозвратно, если им придётся снабдить её протезами, которые вернут слух, – что будет с ней, когда Стужи и её даров не станет?

Ничего страшного – потому что Стром позаботится о моей сестре, о том, чтобы ей досталось что-то из запасов препаратов, сделанных им на случай успеха.

Но не всем так повезёт.

– О чём думаешь? – спросил он.

Я могла бы открыть связь между нами и сказать правду, но вместо этого произнесла:

– О том, что стала даже мыслить как препаратор. Знаешь, я подумала: «Что-то испорчено в ней, и это нужно исправить».

– Ну, в каком-то смысле так и есть.

– Если она не захочет идти...

– Позовёшь меня. Не знаю, что останется от моей репутации, если мне придётся тащить к кропарю упирающуюся девчонку, – и, надеюсь, не узнаю. Ласси кажется благоразумной. Объясни ей последствия – один раз, но так, чтобы стало ясно.

Поезд замедлил ход.

Людей на улице становилось тем больше, чем ближе мы подходили к Гнезду. Среди них попадались препараторы – все в чёрном и белом, цветах выходящих в Стужу. Они вливались в единый поток, к которому присоединились и мы со Стромом. Завидев моего ястреба, ему давали дорогу, и я старалась не отставать, прячась за его широкой спиной, больше не отмеченной знаком Совета Десяти.

Стром толкнулся в моё сознание, и я открыла связь.

«Держись рядом».

«Кропари и механикёры?»

«Многие в Коробке. Не все. Там Солли. Возможно, придут сюда».

Возможно. Ожидаемо, что кропари и механикёры – также рискующие, но всё же рискующие много меньше, чем мы, – будут колебаться сильнее. Возмущение и нежелание лезть на рожон прямо сейчас борются в каждом из препараторов.

Краем глаза я заметила охранителей, стягивающихся к улице. Они не выглядели агрессивными, во всяком случае пока. Напротив, вид у них был почти рассеянный, почти скучающий – будто по чистому совпадению их тёмный поток двигался параллельно нашему чёрно-белому.

Мы добрались до Гнезда без происшествий, и, миновав тяжёлые ворота, украшенные знаками ока и звезды, я вздрогнула.

«Нам не пройти».

«Нас пропустят».

И вправду – толпа, заполнившая сад, расступалась, пропуская Эрика Строма. Он крепко сжал мою руку. Разумно – если бы не это, толпа сомкнулась бы за его спиной мгновенно, отрезая нас друг от друга.

В Гнезде часто бывало шумно – сновали во все стороны рекруты, наставники и просто забежавшие поболтать, устраивались пирушки...

Но сейчас это был другой шум – напряжённый, резкий, тревожный, полный плохо сдерживаемой ярости, общей, как дыхание, от которого воздух в Гнезде стал плотным.

Кто-то шумно обсуждал случившееся, кто-то ругался, кто-то всхлипывал.

Мы быстро миновали столовую. Охотник с подрисованными усами со стенного панно наблюдал за шумихой у своих ног с обыкновенной отрешённостью. На миг я очутилась совсем близко к своему старому столу. Здесь мы делили трапезу – Маркус, Дигна, Миссе, Кьерки, Рорри и я.

Дигна погибла во время обучения, ни разу не увидев ни Стужи, ни дворцового парка, о котором так мечтала.

Миссе захлебнулась ядом собственного изменившегося тела в валовой капсуле.

Рорри, судя по краткой заметке в «Голосе Химмельборга», ушёл из жизни сам, перед этим забрав чужие – и ненадолго пережив своего ястреба. Мне трудно было поверить тогда, что именно он – зловещий убийца, так долго державший город в страхе, хотя в заметке упоминались неоспоримые доказательства, обнаруженные господином Олке в его доме и на месте преступления.

Рорри, которого я знала в этих стенах, был мягким, спокойным, но главное – добрым. Гибель Миссе, вина и гнев свели его с ума... Иначе объяснить случившееся с ним было невозможно. Иногда мне казалось: всё это – только хитрая проделка Биркера. Может, гибелью Рорри просто воспользовались, чтобы навсегда закрыть дело убийцы-препаратора... Логично было предположить, что настоящий убийца – Магнус, что именно он убивал всех этих юношей-диннов, веривших, что серебро Стужи может стать золотом, и он же заманил Эрика в ловушку...

Но иногда я вспоминала Рорри в день моего рождения – мрачного, замкнувшегося в себе Рорри, Рорри с потемневшим взглядом, в глубине которого поселилась ненависть.

Возможно, Магнус нашёл способ свести его с ума.

А возможно, это и не понадобилось.

Так или иначе, Рорри больше не было – ни за столом, ни в Гнезде, нигде на свете, – и вместе с ним ушли ответы, ушла доброта, с которой он пришёл в этот мир, и мягкое спокойствие, которое он излучал.

Двух лет не прошло с моего первого ужина в Гнезде – и наш стол опустел наполовину. Я порадовалась тому, что давно уже живу с Эриком и не знаю, занял кто-то освободившиеся места или они так и напоминают пустотами о погибших, как лишившиеся владельцев кружки в шкафчике Кьерки.

Мы со Стромом свернули в коридор, ведущий к общей гостиной, и там я едва не споткнулась о сжавшуюся в комок прямо на полу Томмали, уткнувшуюся лицом в колени. Её плечи вздрагивали. Ледяная, как сама Стужа, спокойная, как звёзды... Даже в самых безумных фантазиях я не могла представить Томмали плачущей.

– Томми! – Эрик коснулся вздрагивающего плеча охотницы.

Она резко подняла раскрасневшееся, заплаканное лицо. Я надеялась увидеть на этом лице свирепость – но Томмали выглядела потерянной, перепуганной как малый ребёнок.

– Эрик. Какого дьявола... Ты знаешь, что это? Почему они... почему...

– Мы выясним почему, – мрачно сказал мой ястреб. – Возьми себя в руки, Томмали. Мы идём в гостиную. Ты нужна мне там.

Она как будто не слышала – в прекрасных глазах дрожали слёзы, причёска растрепалась. Губы беззвучно шевелились, как будто Томмали и сама изо всех сил пыталась – без-успешно – убедить себя подняться с пола и обернуться опять самой собой, бесстрастной и безупречной.

– Мы тебя догоним, – сказала я Эрику, делая шаг к ней. – Через минуту.

Помедлив, он кивнул:

– Минуту. Там и так много народу. Скоро станет больше.

Я осторожно опустилась на пол рядом с Томмали – не прикасаясь к ней, но так, чтобы она почувствовала тепло моего тела.

– Мне жаль. Это... что-то личное?

Она вздрогнула.

– Ты знаешь здесь хоть кого-то, для кого это не было бы личным?

– Нет, но... я знаю, ты служишь не первый срок. – Я бы никогда не решилась на подобную бестактность, если бы мне не нужно было привести её в чувство как можно скорее.

Томмали усмехнулась.

– Вот как? Думаешь, раз я пошла на второй срок добровольно, мне плевать, сколько он продлится?

Я молчала, и она покачала головой.

– У каждого здесь свои обстоятельства, Хальсон.

Многочисленные ноги препараторов мелькали перед нашими лицами, и отчего-то это делало сидение в углу у стены странно уютным – как будто мы были детьми, обсуждавшими свои детские секреты под столом, пока взрослые обсуждают свои у нас над головами.

– Я начинала как все. Думала, дойду до конца первого срока, и только меня и видели. Но потом... человек, который был мне важен, заболел. Заболел серьёзно. Моя семья... единственная семья, которая у меня осталась.

Я никогда не думала над тем, как могла бы выглядеть семья Томмали. Её сумасшедшая красота и дивный голос казались такими нездешними, что мне проще было предположить: Томмали появилась на свет как-то сама собой... Впервые открыла глаза в чаше огромного цветка или – что вероятнее – среди прекраснейших снегов Стужи.

– Мне жаль. Твой отец?

– Не совсем. – Она села прямее, вытерла слёзы. – Муж моей матери. Матери не стало давно, но он продолжал любить меня. Он меня не бросил. Так что я не бросила его.

Рваный шум, рывками докатывавшийся до нас со стороны гостиной, превратился вдруг в слаженный общий рёв, и я поняла: Эрик Стром заговорил с ними.

– Все эти годы он получал лучшее лечение, потому что я продолжала, и продолжала, и продолжала... – Томмали судорожно вздохнула. – Его не стало несколько недель назад. А мой второй срок подходил к концу на следующей неделе.

Не смущаясь моего присутствия, она достала из кармана шприц, щелчком отбросила колпачок, ввела иглу в разъём на руке, нажала на поршень. Через мгновение её лицо разгладилось, к взгляду вернулась привычная отрешённость.

– Так-то лучше, – прошептала она, а потом, пошатываясь, встала на ноги. – Идём.

Голова у неё, видимо, кружилась, потому что она снова прислонилась к стене, прикрыла глаза.

Я вспомнила голос Томмали, пленительный, обволакивающий каждого, кто его слышал. То, как естественно и просто входила она в Гнездо как к себе домой – оно и казалось её домом. А теперь выяснилось, что и она пленница Химмельнов – прекрасная певчая птица, которая беспощадно убивала сотни снитиров в Стуже ради того, чтобы продлевать одну-единственную жизнь.

– Наша форма – чёрная, белая, – сказала она, открыв глаза и внимательно глядя мне в лицо. – Но мир... Мир полон оттенков, Хальсон. Я была откровенна с тобой – и сейчас, наверное, кажусь тебе совсем другой? Я права?

Я кивнула.

– Тогда ты совершаешь ошибку. Есть многое здесь... что я полюбила. Даже если жизнь приходится проживать не так, как хотелось бы, она всё равно остаётся жизнью. Всегда найдётся что полюбить. А если полюбишь, уже никогда не сможешь назвать себя по-настоящему несчастной.

Некоторое время мы обе молчали, а потом Томмали сказала:

– И всё-таки через неделю я собиралась покончить со всем этим. Через неделю...

– Пойдём, – сказала я и протянула ей руку. – Он ждёт.

Людской поток понёс нас в сторону гостиной.

Ладонь Томмали была холодной – я почти ощущала, как эликсир расходится по её жилам. Как и многие другие, она, значит, использовала их без разрешения кропарей...

Чтобы уснуть и крепко проспать всю ночь не просыпаясь. Чтобы лучше видеть в темноте. Усилить руки и ноги на случай неприятностей, перед тем как отправиться в опасное место... Или стойко принять удар судьбы – лицо её снова казалось, как обычно, безмятежным.

– Хорошо, что Кьерки пока не знает, – пробормотала она.

– Почему?

– Он на охоте. Ушёл со своим ястребом ещё вчера.

Такое случалось. Самые опытные препараторы, бывало, застревали в Стуже дольше, чем на сутки.

– Он тоже должен был закончить... через несколько недель.

Это было для меня сюрпризом. Кьерки всегда казался одним из немногих по-настоящему, от всей души любивших жизнь препаратора – несмотря на шрамы, протез вместо руки, перекошенную походку. Кьерки сам рассказывал мне, что остаётся охотником и комендантом Гнезда заодно вполне добровольно.

«Кто ещё позаботится о вас так, как я? – говорил он и тут же торопливо улыбался, чтобы показать, что шутит. Меньше всего ему хотелось, чтобы кто-нибудь, даже я, заподозрил его в гордыне. – Я люблю это место. Люблю помогать рекрутам. Люблю...»

Он всегда осекался и, я уверена, не подозревал, что напрасно так усердствует, скрывая свою главную любовь. О том, как он относится к прекрасной сладкоголосой Томмали, знали все.

«Да и куда мне идти, Сорта? У моей сестры дети, своя жизнь. В Химмельборг переезжать они с мужем не хотят – а я, наверное, никогда уже не захочу жить где-то ещё. Пройти реабилитацию и бездельничать? Нет, это не по мне».

«Разве они не оставили бы тебя комендантом просто так? – спрашивала я. – Без выходов в Стужу».

Кьерки только пожимал плечами: «Может быть. Но вспомни себя, когда ты только очутилась тут, Сорта. Доверяла бы ты мне, если бы я сам отсиживался в тепле, пока ребята рискуют собой? Нет. Я препаратор. Так уж вышло, и я ничего не хочу менять».

– Кьерки действительно решил оставить службу? Почему?

Томмали вздрогнула, как будто на миг пробудившись ото сна, – возможно, одурманенная действием эликсира, она вообще не заметила, что говорит со мной.

– У него и спросишь, Хальсон. Ты стала Эрику под стать – всё-то тебе интересно.

Я не успела ответить, потому что мы наконец очутились в гостиной.

Она была набита битком даже по меркам Гнезда – а ведь эта комната знавала дни, когда птенцы, и их наставники, и просто проходившие службу, и даже давно оставившие её занимали каждый свободный участок пола... Ради того, чтобы послушать песни Томмали, отпустившей мою руку и затерявшейся теперь в толпе. Ради того, чтобы отметить очередной громкий повод – например, проводить кого-то особенно любимого всеми в отставку... или в последний путь.

Даже по этим меркам в гостиной было тесно, и я без стеснения работала локтями, пробираясь ближе к камину – туда, где, стоя на двух составленных вместе столах, обращался к собравшимся Эрик Стром.

Я хотела открыть связь между нами, сообщить, что я здесь и смотрю на него. Но передумала.

Ему было не до меня. То, как он говорил, не имело ничего общего с речью, произнесённой давным-давно в Ильморе и так впечатлившей Иде Хальсон по прозвищу Сорта.

Тогда он говорил с безупречно выверенной степенью искренности; пробегал взглядом по лицам ильморцев так, чтобы каждый поверил: знаменитый ястреб говорит только для него, одного его выделяет из многих. Тогда он произвёл на меня впечатление отличного оратора, хорошо контролирующего и голос, и лицо, знающего, как именно завладеть вниманием толпы и вызвать симпатии даже у тех, кто дрожит от страха в ожидании Шествия.

Теперь всё было иначе.

В этот раз Эрик не использовал эмоции, чтобы управлять людьми, – нет, он сам стал обнажённой эмоцией, он позволял течениям своих ярости, пыла и воодушевления подхватить и себя, и слушателей. Поток, чистая энергия, в которую он превратился, не мог не увлечь за собой других – потому что он и сам отдавался этому потоку ревностно, как верующий в храме отдаётся молитве.

Должно быть, сейчас его голос ещё и потому так действовал на присутствующих, что Эрика Строма привыкли видеть спокойным, сдержанным, иногда насмешливым. Никто прежде не видел его таким – пылким, самозабвенным.

Никто, кроме меня.

Связь между нами дрогнула, и я ощутила, как он дрожит, как кружится его голова, – а со стороны казалось, что ничему ни изнутри, ни снаружи не дано поколебать его решимость.

– ...Они правы – но и не правы тоже. – Он не кричал, даже как будто не повышал голос, и всё равно сейчас каждый в гостиной хорошо его слышал. – Да, тогда, когда многие из вас пострадали, когда многие рискнули всем, вы стояли плечом к плечу, чтобы помочь мне... Но и ради того, чтобы помочь каждому в этой комнате. Я стал поводом. Только поводом, чтобы громко сказать то, что давно уже следовало. Одним это стоило карьеры. Другим – жизни.

Взгляды людей в комнате повернулись в сторону музыкального угла, где над грудой составленных у стены кивр, барабанов и гитар висела одна из картин Горре. Белые снега Стужи, алые квадраты тавловых полей, призрачные фигуры ястребов, тёмные – охотников.

Сцена охоты.

– Никто из нас не желал этой жертвы. Каждый в этой гостиной хотел бы решить дело миром.

Толпа глухо забормотала.

– И поэтому вы остановились. Мы остановились. Потому что хотели мира! Но они не прислушались к нашим условиям.

У нашего протеста не было никаких чётко сформулированных условий – и Эрик об этом прекрасно знал.

– Да, я на свободе. И благодарен каждому из вас. Вы – каждый из вас – не позволили им казнить меня за преступления, которых я не совершал. – Эрик на мгновение замолк, переводя дух, и обвёл взглядом присутствующих, ни на ком не задерживаясь долго. – Но они были бы рады сделать это. Как рады были изгнать меня из Десяти... Потому что я слишком много говорю – а они не желают слушать.

Краем глаза я заметила, как в гостиную проскользнули новые люди – трое или четверо в обычной одежде. Они не были мне знакомы. Нервы мои были напряжены до предела – и я ощутила, что и Стром заметил их.

– Любая история не так уж важна сама по себе. Важно, что извлекут из неё люди. Уверен, вы все ждали: что они извлекут из этой истории? Я тоже ждал. Не прямоты. Прямота – не для людей, живущих во дворцах. Но я ждал знака. Знака, что нас услышали. И теперь... теперь мы получили знак! – Он повысил голос, и люди в гостиной громко загудели разом, задвигались, словно, ворча, огромный зверь пробуждался от спячки. Но Эрик заговорил опять – и зверь вновь улёгся. Я почувствовала: что-то такое было в его голосе, в его взгляде, что заворожило этого зверя, и теперь Эрик Стром владел им – мог послать вперёд одним словом, одним движением руки.

– Мы наполняем светом и теплом их города, мы даём им кров и пищу, протезы и лекарства, автомеханики и поезда...

«Мы» и «они». В комнате как будто стало холодней. Спины передо мной задвигались, и я увидела Барта и Анну, стоявших вместе у старого столика для тавлов. На миг я разглядела их лица. Анна смотрела на Эрика, улыбаясь, и её глаза горели. В глазах Барта не было огня. Только тревога.

Слушая возбуждённый гул, я подумала о войне, знакомой мне только по книгам. В этих книгах, повествующих о битвах за Алую пустыню, раздоре между Рамашем и Вуан-Фо, многолетних сражениях кагадцев с кочевниками, война всегда начиналась именно так – с появления «их» и «нас».

Воздух в гостиной казался сгущённым; каждый вдох давался труднее. Я подумала, что дело не в столпившихся здесь людях – или не только в них. Здесь творилось что-то такое, что решит, быть может, будущее Кьертании.

История сгущалась, как тьма в ночном небе, история уплотняла воздух и сдавливала грудь.

Кто-то разбил чашку, а потом и весь шкафчик Кьерки опасно покачнулся, задребезжав стеклянной дверцей.

– Не напирайте, эй!

Комната заволновалась, но Стром заговорил снова – и воцарилась тишина.

– Вы многим рискнули, чтобы помочь мне, когда я был в Каделе. Вы действовали, чтобы показать им, что значит братство препараторов. На этот раз действовать буду я. Я сделаю всё, чтобы заставить их считаться с нами. Но если они будут продолжать давить на нас...

Толпа глухо забормотала, заволновалась – и краем глаза я заметила, как люди, одетые в обычную одежду, не похожие на препараторов, начали пробираться к выходу.

«Молчи, – думала я. – Пожалуйста, молчи; хотя бы подожди, пока их здесь не будет...»

Но связь между мной и Стромом была закрыта – хотя он не мог не чувствовать, как я бьюсь в неё, слабо, но упорно.

И он не мог не видеть этих людей, которые, конечно, запомнят, кто именно поднимает препараторов на бунт. Что тогда?

Устранить одного проще, чем бороться со всеми. В Химмельборге Эрику негде будет спрятаться.

Наверное, впервые в жизни я подумала о Стуже – белоснежной, спокойной – как о доме, по которому скучаю. Там, на её ледяных равнинах или в горячих подземных коридорах, перевитых дравтовыми жилами, мы могли бы скрыться от всего мира до тех пор, пока не будет наконец раскрыта тайна Сердца...

Но мы не сможем уйти в Стужу навечно.

– ...Сегодня мы не вышли на службу...

– Мы не выйдем и завтра! – закричал кто-то из угла, и несколько голосов подхватили этот крик.

– Мы не выйдем, пока они не отменят...

– К дьяволам! Пошли они все...

Но я слышала и другие голоса.

– Годом больше, годом меньше. Всё лучше, чем...

– Кто позаботится о моих родителях, если что? Может, ты? Или он?

– Строму хорошо говорить – был бы я тоже один, я бы...

– Лучше не лезть во всё это. Мир всегда был так устроен. Думаешь, кто-то скажет нам спасибо, если мы кончим в Каделе? Попомни мои слова: над нами же ещё и будут смеяться. Они...

Но поддерживающих Строма было больше. Много больше.

Шкафчик снова накренился. Взвизгнула женщина.

– Мы выйдем, – сказал Стром мягко и тихо, и толпа изумлённо умолкла. Анна тихо рассмеялась, а Барт нахмурился. – Пусть не думают, что отказ от службы – единственное оружие в наших руках. Это не так. В прошлый раз горожане были напуганы. Они были злы – на нас. Завтра мы не дадим им повода. Не мы будем теми, на кого они станут злиться.

– Что именно ты предлагаешь? – спросила крупная женщина с широким лицом, рассечённым шрамом. Клыки вурра – судя по тому, как именно змеилась не слишком аккуратно сшитая плоть.

– Я не предлагаю. Я прошу. Прошу: поверьте мне. Дайте сутки... – На мгновение Стром умолк, а потом добавил, взглянув в глаза одному из соглядатаев: – И защитите меня, пока делается то, что должно быть сделано. В Стуже мне бояться нечего. Но в городе...

Люди заспорили, зашептались, а потом кто-то выкрикнул:

– Если твой секретный план не сработает, что тогда?

– Тогда мы всегда можем вернуться к забастовке. – Эрик недобро улыбнулся. – Мы можем ещё много чего, чтобы показать им: не стоит кусать руку, которая кормит. – Он повысил голос, снова посмотрев в лицо одному из соглядатаев: – Потому что это не они кормят нас. Это мы кормим их! И мы заставим их усвоить это – раз и навсегда!

Препараторы загудели, зарычали, засвистели, и на миг всё смешалось в чудовищной какофонии. Я смотрела по сторонам и не узнавала знакомых. Все лица стали чужими, искажёнными яростью.

– Мы с тобой!

– Пусть попробуют тронуть одного – придётся иметь дело со всеми!

– Стром!

В толпе оставались несогласные – но их голоса тонули в общем шуме.

Соглядатаи снова заработали локтями, пробираясь к дверям, а я – к столам, на которых стоял Эрик.

– Стром!

– Стром!

– Стром!

Я наконец очутилась рядом с ним – и не узнала его глаз. Эрик часто и помногу пил снисс, но я никогда не видела его пьяным. А сейчас он выглядел опьянённым – криками и движением толпы, словно ставшей в этот миг единым организмом.

– Эрик, там люди... ты тоже их видел? Их нужно... нужно остановить!

Несколько человек, стоявших ближе к Строму, услышали меня и отвлеклись от того общего, что владело сейчас всеми в гостиной.

Я знала, что не должна спорить с ястребом прилюдно, но моё сердце сжималось от страха за него. Я не понимала, почему он решил вот так рисковать, зачем привлекает к себе внимание, для чего дразнит их.

Это было как страшный сон – он бросал на поля всё, что имел, – а значит, и всё, что имела я, тоже...

Его глаза задержались на мне, взгляд прояснился.

– Позже.

– Нужно остановить их. Они...

– Позже, – повторил он, и на миг лицо его стало совсем таким, каким было оно когда-то – кажется, много жизней назад – в тренировочном зале, где он снова и снова заставлял меня взбираться на бревно, а потом падать, падать... – Приказ ястреба, Хальсон.

Я была препаратором, и поэтому мои губы не дрогнули. Я кивнула и отступила назад – туда, где стояли, тихо переговариваясь между собой, госпожа Анна и Барт.

Завидев меня, они умолкли. Анна улыбнулась мне как-то по-новому – были в её взгляде не только привычные насмешка и холодок, но и что-то похожее на сочувствие.

– Вот и птичка долетела. Наверное, очень гордишься им, м?

Я промолчала.

– Ты тоже знала, что он собирается сделать, девочка? – спросил Барт, и Анна хихикнула:

– Она не просто знала, Барт. Разве я не сказала сразу? Какое упущение. Девочка не проста, совсем не проста. И верно – с чего бы ещё наш Эрик потерял голову?

Барт покачал головой.

– Я-то был уверен, что это его идея. Думал, только с него самого сталось бы... вот так поставить себя под удар.

Болезненно – но я выдержала его взгляд.

Анна наблюдала за нами с явным удовольствием. Лицо её было сытым и довольным, как у взятой с улицы в тепло кошки. Отчего-то я была уверена: она утаила авторство идеи и решила поделиться им только теперь неспроста. Принял бы Барт наш план, если бы знал, что не сам Эрик предложил его?

– Ну, ну, смотри веселей, Барт! – пропела она. – Он знает, что делает. Они его пальцем не тронут – если у них есть капля мозгов. – Она поочерёдно подтянула длинные чёрные перчатки. – Да. Я и не думала, что всё это случится так скоро. Что ж, тем лучше.

Толпа сдавливала нас со всех сторон; кто-то наступил мне на ногу. Я снова увидела Томмали. Она стояла совсем рядом, прислонившись к книжному шкафу, и задумчиво смотрела на Строма.

Люди рядом с нами спорили, и, воспользовавшись тем, что в гомоне никто не смог бы нас расслышать, Анна наклонилась ко мне.

– Не ожидала, что он решит быть таким... убедительным уже сегодня, – сказала она вкрадчиво. – Нашёл что-то новое, м? Или у него появились новые причины бояться?

– Я не понимаю, о чём вы. – Я поймала себя на том, что понятия не имею, насколько много известно Анне.

– Любопытно, если и вправду так, но я в этом почему-то сомневаюсь...

Крики заглушили её следующие слова. Кто-то о чём-то спросил Эрика, а он ответил, и его слова, видимо, всем понравились, потому что теперь я видела ещё больше кулаков, выброшенных вверх, слышала ещё больше криков, теперь почти весёлых, как на рекрутской пирушке.

– Стром! Стром!

– Препараторы!

– Ого-го!

Они ликовали, хотя он даже не сказал им, что именно собирается делать, не дал им понятного плана. И всё же они поверили в него быстро – и с каким-то облегчением, как будто радовались, что есть на кого свалить необходимую, но никому не желанную ношу.

Я представила, как с таким же радостным облегчением все они отрекутся от него в случае неудачи, и по коже пробежали мурашки.

Людей в обычной одежде в комнате больше не было. Эрик шёл прямо ко мне сквозь толпу, через десятки рук желавших хлопнуть его по плечу – или просто прикоснуться.

«Ждите и будьте готовы» – вот всё, что он им сказал. Но люди, собравшиеся тут, были не совсем людьми. Мы были препараторами – а значит, хорошо умели чувствовать оттенки, намёки...

Обещания.

В словах Эрика Строма было обещание грядущих проблем, а многие здесь не боялись проблем, более того, желали их. Они привыкли к постоянным трудностям службы и были готовы раз за разом совершать невозможное. Веками они шли на это, участвуя в негласной сделке: взамен кьертанцы платили им уважением, признанием заслуг...

То, что происходило сейчас, вряд ли было первым в истории случаем, когда баланс оказался нарушен. Но Химмельны умели сделать так, чтобы сама память о событиях оказывалась стёртой, когда это было необходимо. До кьертанцев долетали редкие слухи, далёкие отголоски того, что то ли было, то ли не было...

У меня было слишком мало информации, чтобы знать наверняка, и всё же я чувствовала: то, что происходит сейчас, не случалось прежде. До сих пор никто не прикасался к Сердцу, не подходил так близко к тайне Магнуса и подобных ему.

До сих пор у искавших проблем препараторов не было Эрика Строма.

Прежде я всегда представляла себе: мы разгадаем загадку Сердца, Стужа падёт – и только потом черёд дойдёт до Химмельнов. Чтó именно препараторы сделают с ними, как именно обустроят новый мир – несмотря на то, что мы с Эриком часто говорили об этом, – я представляла себе смутно.

Теперь мне казалось, что даже этот план, и без того зыбкий, как пар над ледяной речной водой, становится ещё более призрачным. Всё менялось, всё творилось прямо сейчас – каждым жестом, словом, выкриком... Если всё выйдет из-под контроля – поведёт ли их Эрик до того, как мы справимся с Сердцем? И если да – то куда?

Почему-то я подумала об Аде и Ласси – об их хрупкости и нежности, о том, как золотились их волосы в лучах холодного солнца, когда на прошлой неделе я пришла за ними в пансион, и о том, каким светом засияли мне навстречу их глаза, когда они, увернувшись от рук наставницы, бросились ко мне.

...Эрик шёл через гостиную походкой, какой я не видела у него прежде, – с расслабленными, широко развёрнутыми плечами, неспешно – как будто упала с плеч привычная тяжесть, как будто он принял наконец решение и коснулся фигуры на полях для тавлов... А раз коснувшись фигуры, игрок должен ходить.

«Прошу, больше не делай так, Иде».

Его голос вломился в мою голову почти грубо, и я едва успела открыть связь в ответ.

«Я не могу просить тебя не сомневаться во мне. Но если сомневаешься – не делай этого прилюдно. Мы всё обсудим потом».

Я не успела ответить – потому что в этот момент двери в гостиную открылись, и все как-то сразу повернулись в ту сторону, или это мне показалось, – до этого люди то и дело сновали туда-сюда, и это не привлекало столько внимания.

Но мы были не совсем людьми, мы были препараторами и умели чувствовать оттенки и намёки, рассеянные в воздухе, и в этот раз воздух дрожал, как туго натянутая струна на одной из кивр Томмали. Почувствовав эту дрожь, я замерла, неосознанно сделала шаг вперёд, к Эрику, будто он мог защитить меня от того, что уже вот-вот войдёт в двери...

На пороге появился Маркус, а рядом с ним – ещё один препаратор, едва мне знакомый.

Волосы у обоих были влажными – видимо, ехали сюда из самого центра в спешке, потому что по правилам избежать душа после выхода из Стужи было нельзя, а вот не просушить волосы – можно.

Маркус, бледный, с плотно сжатым ртом, несколько мгновений молчал, бездумно шаря взглядом по лицам собравшихся – пока не наткнулся на моё. Тогда его губы дрогнули.

– Кьерки погиб, – сказал он. – Кьерки... не вернулся с охоты. Он погиб... в Стуже.

И радостного возбуждения, владевшего всеми только что, не стало.

Мыслей почти не было, но одна смутно мелькнула в упавшей на мир пустоте: я вдруг подумала, что, наверное, ни возбуждения, ни радости в этих стенах больше никогда не будет.

Никогда больше мы не будем ни смеяться, ни пить, ни нестройно петь и вопить поздравления или тосты в гостиной Гнезда.

Никогда.

Маркус, кажется державшийся всё это время только желанием добраться сюда и рассказать о случившемся, сделал несколько неровных шагов, а потом вдруг уткнулся мне в плечо лицом и заплакал. Я обняла его – и сама не поняла, кого обнимаю.

...Конечно, я была не права. Гнездо повидало ещё много радости. И много позже все раздавленные этим новым горем опять улыбнулись, а потом и засмеялись... Такова уж участь живых – снова улыбаться, и смеяться, и петь даже после самых страшных потерь.

Но пока что в комнате плакали. Гнездо повидало немало смертей, но, мне кажется, ни одного из погибших не оплакивали так, как его.

Плакала даже Анна – не закрывая лица, не стыдясь слёз. Плакал Барт, ставший сразу очень усталым и старым.

Я боялась посмотреть в лицо Эрика – и, чтобы отложить это ещё ненадолго, нашла взглядом Томмали.

Она, очень прямая и спокойная, смотрела в пространство своим обычным безмятежным, нездешним взглядом и тихо смеялась. В её руке, упавшей вдоль тела, я заметила новую ампулу эликсира.

Хлопнула створка неплотно закрытого окна. Ветви дерева, цветущего за окном, заколыхались на ветру – и белые-белые лепестки были похожи на снег.

Адела Ассели. Рамрик

Второй месяц 723 г. от начала Стужи

Служанка трижды подходила к её постели, интересуясь, не соблаговолит ли госпожа встать. Она говорила почтительно, но Адела видела в глубине опущенных глаз нарастающее раздражение. Этим утром у них – девушки с окраины, взятой в дом из милости, и её госпожи, жены одного из влиятельнейших людей континента, – было, во всяком случае, нечто общее.

Отослав её, Адела повернулась к стене, натянула на голову одеяло. Под одеялом было душно и темно, зато можно было сколько угодно представлять, что снаружи – не усадьба Ассели, а её прежний дом, заставленный старинной мебелью, заваленный стопками книг – и оставшийся в прошлом...

Он даже не принадлежал им по-настоящему, этот дом, дом её детства. После смерти отца матери пришлось его продать и остаться жить там за небольшую арендную плату – теперь они с Аделой и Доркером занимали лишь южный флигель. В большей части комнат поселились другие квартиранты, а в алой гостиной и кабинете отца стараниями нового владельца разместился антикварный магазин. Хозяин магазина, и сам антикварного вида, седобородый, сгорбленный господин Холстон, часто угощал Аделу и её брата печеньем и позволял им посидеть в отцовских креслах, когда покупателей не было поблизости.

С остальными соседями отношения не складывались – как поняла Адела годы спустя, по большей части из-за непримиримого, гордого характера матери, которая никак не могла смириться с тем, что их положение изменилось навсегда.

– Ничего, – бормотала мать вечерами после бесконечных уроков геральдики и манер, которые она давала детям сразу после их возвращения из школы и до самого вечера. После этого она отправляла Доркера спать и, разместившись перед старинным зеркалом, расчесывала длинные золотые волосы дочери, заплетая их то так, то эдак, пока девочка не начинала засыпать прямо на стуле. – Ничего... Всё ещё изменится, они все увидят... Делла сказала, что даст мне соли только под расписку, потому что я никогда ничего не возвращаю. Как она смела такое сказать? Грязная, мерзкая старуха... Все они ненавидят нас. Думают, всё теперь ушло, всё закончилось? – Она сильно тянула Аделу за волосы, и та, вздрагивая, просыпалась. – Вот оно. Вот то, что всё вернёт. То, что всё вернёт!

– Перестань говорить ей это, мама, – сказал однажды Доркер, когда они стали старше. – Никто из соседей не ненавидит ни нас, ни тебя. Мне жаль, что ты лишилась того, что тебе было дорого... Но Адела тут ни при чём. Она не обязана...

Тогда мать разозлилась так, что в конце концов им в стену стали стучать – и это привело её в ещё бóльшую ярость.

– Ты в своём городском училище совсем потерял всякое представление о том, что значит быть динном! – кричала она. – Счастье, что твой отец не видит, во что превратился его сын! Наш род – от крови самих Химмельнов. Они могли и позабыть об этом... – Даже так, наедине с детьми, она боялась произнести, кто именно эти «они», презиравшие обедневших родственников. – Но мы – все ещё родня тем, кто веками занимает кьертанский трон! Для тебя, видно, слова «честь» и «долг» ничего не значат! Хоть твоя сестра, к счастью, что-то понимает в них! Она знает, чем обязана своему роду! И знает, что должна будет сделать!

Адела знала, конечно, знала – но долгое время надеялась, что всё это разрешится как-то само собой. Выслушивая бесконечные наставления матери, она витала мыслями далеко – в основном на страницах прочитанных книг. При первой же возможности сбегала вместе с братом туда, где так весело играли ребята, не разбиравшие ни происхождения, ни достатка, – в городской парк, во дворы, даже на большую свалку, где из уважения к Доркеру ей позволяли принимать участие в забавах – или хотя бы наблюдать за ними.

Подобрав под себя юбку, разложив на коленях прихваченные книги, она следила за Доркером, переполненная гордостью, любовью и тревогой. Никто не прыгал через канавы, затопленные нечистотами, ловчее него, никто не дрался отчаянней.

– Мне кажется, отец бы гордился тобой, – заметила она через несколько дней после той ссоры, надеясь подбодрить. Доркер как раз одолел особенно сильного противника, после чего тот с восхищением пожал ему руку, улыбаясь щербатым ртом.

– Как и тобой, – отозвался тот. – Только не бросай учиться и не слушай, прошу, всего того, что несёт наша матушка.

Ей бы и в голову не пришло бросить учиться – школа, а вслед за ней пансион, куда её устроила мать, воспользовавшись старыми отцовскими знакомствами, были её главной радостью после чтения. Адела совершенно не замечала издёвки пансионерок над ее поношенными платьями и старомодными причёсками, над которыми корпела по утрам мать. Она давно уже привыкла ограждать себя воображаемым толстым куполом, под который никому, кроме брата, не было доступа.

Там, под этим куполом, она могла сколь угодно долго развлекаться со своей излюбленной игрушкой – информацией. Чем больше предметов изучалось в пансионе, тем шире становился круг её интересов. На втором году она свободно говорила на вуан-форе, который пансионеры изучали в качестве «умственного упражнения», и уже начинала осваивать рамашский – самостоятельно, по добытым в библиотеке текстам и грамматикам. Ей нравилось решать задачи и конспектировать исторические и философские труды, перерисовывать географические карты, заучивать наизусть особенно длинные и сложные стихи. Она была блестящей ученицей – что не прибавляло любви других пансионерок, зато обращало на себя внимание учителей.

– Ты должна пойти учиться в университет, – заявила ей однажды госпожа Мелли, обычно строгая и немногословная. – У тебя талант, и глупо будет запрятать его под лёд.

– Благодарю вас, госпожа. Но не думаю, что моя мать сумеет это позволить.

Та лишь фыркнула.

– Всегда есть пути. Конкурс задач, гранты, места для детей погибших препараторов... Твой отец не в Стуже погиб, нет? Досадно. Но тут уж ничего не поделаешь. Думай, девочка. Думай, это ведь твоё будущее.

Доркер, когда она заговорила об университете, пришёл в восторг и пообещал помочь всем, чем сможет. Он тогда уже закончил училище и, умолчав о возрасте, работал на заводе, чтобы покупать дорогие лекарства из хаарьих желёз для матери, сдававшей с каждым годом всё сильней.

Сама мать, услышав их разговор, закатила истерику.

– Я не для того тебя растила, чтобы ты загубила свою юность среди пыльных книг! – шипела она. – Юность проходит быстро, красавица Адела, о да, очень быстро, ты и оглянуться не успеешь, раз – и её нет! Что у тебя тогда останется? Жалованье преподавательницы – или кем ты там собралась становиться? Не смеши меня!

И всё же после окончания пансиона Адела отправилась на вечерние курсы при университете. Днём она подрабатывала в библиотеке. Утилизировала старые книги – чаще всего они, впрочем, перекочёвывали к ней под полу, – снабжала карточками новые, переписывала от руки старые архивные тетради, папка за папкой, ящик за ящиком...

Она едва успевала пообедать перед курсами. Устраивалась на скамейке в университетском сквере – книга в одной руке, хлеб с сыром в другой – и торопливо читала и ела, не замечая, что ест.

Там-то и увидел её впервые Рамрик Ассели.

– Госпожа... Динн Ассели ждёт вас к завтраку. Он недоволен.

– Передай динну, что я скоро приду. Скажи, что у меня... болит голова.

Служанка даже молчала неодобрительно. Адела дождалась, пока стихнут за дверью шаги, прежде чем стащить с головы одеяло.

Снаружи не было дома детства, где она была счастлива, потому что там были книги, и уроки, и печенье в антикварном магазине. Потому что там был Доркер.

Муж предлагал недавно купить тот дом – очередная бессмысленная попытка улестить её, заслужить прощение. Адела отказалась – зачем он ей теперь? Тот дом, с запахом книжных страниц и ласковым голосом брата, остался теперь только в её воспоминаниях.

Адела долго принимала душ – невозможно было заставить себя выйти из-под горячих струй, обжигающих кожу, в холод нового дня.

Она оделась, как всегда, в зелёное, цвет дома Ассели. Глубокий вырез платья, струящаяся юбка, пышные рукава – всё, как любит муж. Сама она не интересовалась тем, во что одета.

Перед дверью в столовую Адела помедлила, комкая в руке платок. Она должна это выдержать – по крайней мере, потому, что этот день закончится, а впереди вечер, который принесёт ей что-то хорошее. В этом она не сомневалась – но чтобы добраться до вечера, надо пересечь дорогу дня, кажущуюся отсюда нескончаемой.

Адела толкнула створку двери и вошла. Её муж, динн Ассели, заканчивал завтрак – судя по объедкам на тарелке и блестящим от жира губам.

– Вот и вы, жена. Всё-таки решили присоединиться ко мне. Какая честь. – Но тон не соответствовал словам. Адела чувствовала: он как будто боится её, хотя она не может причинить ему никакого вреда. Стыдится – того, что сделал с ней, или того, что теперь никак не может совладать с собственной женой?

Это тоже её больше не волновало.

– Доброе утро.

Она села напротив, приняла из рук слуги чашку кофе, поблагодарила кивком.

– Ну, не такое уж и доброе, не так ли? – Он придвинул к ней утреннюю газету. – Адела, вы должны объясниться.

Этого следовало ожидать, и всё-таки она вздрогнула. В последнее время они с Рамриком так редко разговаривали, что Аделе хотелось верить: всё так и будет идти само собой и муж не захочет нарушать молчаливое перемирие.

Очевидно, она ошиблась.

– Я вас слушаю.

Рамрик шумно задышал. Лицо его покраснело. Он всегда приходил в ярость именно так – резко, почти мгновенно... Впрочем, обычно так же быстро и отходил от гнева.

– Вот как... Очень, очень мило с вашей стороны. – Он махнул слугам, и те мгновенно удалились, оставив супругов одних.

– Очевидно, это должно показать мне, что дело серьёзное, – сказала она, стараясь говорить иронично, как говорили, должно быть, своим мужьям другие, смелые, яркие и насмешливые женщины, одной из которых, что бы ни пыталась вылепить мать, она никогда не была.

– Нет. Это должно показать, что я о твоей чести забочусь. Забочусь о репутации нашего дома... Хорошо бы, если бы и ты отвечала тем же.

Адела пожала плечами:

– Я отвечаю тем же. Разве не долг любого знатного динна – заботиться о судьбе Кьертании и её благополучии?

– Не заговаривай мне зубы, Адела, – буркнул он, свирепо вонзая вилку в упругий бок свиной сосиски, сочащейся жиром. – Я пекусь о судьбе Кьертании похлеще твоего. Все наши заводы, развитие добычи... Показатели дравта за третью четверть как никогда...

– И Химмельны должны быть этим очень довольны. – Адела уже чувствовала усталость, заранее зная: он даже не попытается понять, что она говорит. – Но при чём здесь Кьертания? При чём здесь люди Кьертании? Показатели дравта для них – просто цифры в газетных передовицах. Их убеждают гордиться этими цифрами, но ведь их жизнь никак не улучшается, благосостояние не растёт. Но вот долг препаратора... это то, что их касается, касается всех без исключения, и...

– Я так и знал, что к этому придёт. Так, может, с этого и стоило начать? – Рамрик шумно вздохнул, и лицо его раскраснелось сильнее. Набирая больше воздуха перед новой тирадой, он взмахнул вилкой, и кусочек сосиски приземлился на скатерть, оставив жирное пятно. – Я ведь дал тебе всё, что ты хотела! Библиотеку, учителей, платья, кость и серебро – тебе грех жаловаться! Я дал тебе столько свободы, сколько ты хотела. Разве ты утруждаешь себя заботами о доме? Ты даже на приёмы со мной ходишь редко! – Голос Рамрика звенел обидой, которая так обескураживала её в первые годы брака: обидой мальчика, который привык получать желаемое. – А разве это так уж сложно? Ты не выходишь к моим гостям. Тебе не интересны ни охоты, ни балы, ни...

– Но ведь и я никогда не бывала против твоих... увлечений, – выговорила она, тщательно подбирая слова. – И я думала, что нас обоих устраивает сложившееся положение вещей. Я занимаюсь тем, что мне важно. А ты...

– Устраивает? – Рамрик отбросил вилку – звякнуло серебро – и впился пальцами в край стола так, что, казалось, вот-вот отхватит от него кусок. – Я давал тебе всё это не потому, что меня всё устраивает, Адела... а потому, что мне было тебя жаль.

– Вот как, – медленно произнесла она, – тебе – меня?

– Да. Мне – тебя. Я ведь не заставлял тебя идти за меня, красавица Адела, разве нет? – Его руки разжались, и она с изумлением поняла: он и в самом деле старается успокоиться. – Нет. Ты пошла по своей воле. И я делал всё, чтобы ты была счастлива. Делал всё, что обещал, – в чём клялся на незримых святынях. Но разве ты хотя бы пыталась...

– Пыталась, – прошептала она, и, видимо, что-то такое было в её голосе, что Рамрик умолк. – О, я пыталась.

Она и в самом деле пыталась.

Даже несмотря на то что их свадьба – богатая, собравшая под сводами главных городских храмов весь цвет города – была омрачена для Аделы тем, что Доркер на неё так и не явился.

Зато мать сидела в первом ряду и просто сияла от счастья и гордости.

– Моя умница, моё сокровище, – повторяла она, пока золотую копну Аделы убирали в высокую причёску. – Я верила, верила, всегда верила...

Вид у неё был цветущий, здоровый – не в пример последним месяцам, когда она, казалось, таяла на глазах. Ей становилось тем хуже, чем твёрже дочь отвергала ухаживания динна Ассели. В день, когда Адела сказала ему решительное «нет», мать слегла.

– Неужели ты не понимаешь, что она притворяется? – говорил Доркер, пришедший домой с завода, ещё не вымывший лица и рук – чёрный, взъерошенный, злой. – Мир и Душа, Адела, повзрослей, перестань ты её слушать. Не можешь же и ты и в самом деле позволить...

Но она позволила. Мать продолжала угасать, и приглашённые лекари боялись худшего. Матери нужны были дорогие лекарства, и хороший уход, и замена пары органов кропарями – всего этого они не могли себе позволить.

Зато дом Ассели мог.

– Ваша дочь ни в чём не будет нуждаться, – говорил Рамрик, пришедший в их тесные комнаты и с порога сбивший на пол старинную отцовскую вазу. – Она хочет учиться? Я дам ей эту возможность. Дам ей всё, чего она пожелает... – На Аделу он не смотрел.

Впервые он посмотрел ей в глаза в их брачную ночь – и это был ещё и первый раз, когда они оказались вдруг по-настоящему вдвоём, без подавальщиков в ресторанах, куда он её водил, прохожих в парке или жалобного взгляда матери.

Тогда она на миг поверила, что сумеет однажды его полюбить. Его тело было неповоротливым и крупным, но ещё и сильным, а большие руки оказались неожиданно осторожными и нежными, когда он благоговейно освобождал Аделу от свадебного платья, а потом долго распускал её волосы, дрожа от возбуждения и любуясь ею в сиянии сотен свечей – будь её воля, свечей могло быть и поменьше.

Адела боялась, что не сумеет скрыть, как ей противно. Но противно почти не было, и были в ту ночь – и некоторые последующие ночи – даже моменты, быть может, и не принёсшие удовольствия, но обещавшие удовольствие в будущем.

В те первые месяцы она пыталась разделять увлечения мужа – или, по крайней мере, выдумать что-то такое, что могло бы их объединить.

Ей не нравилась охота – но, может быть, Рамрика заинтересуют долгие пешие прогулки? Он редко читал – но, может, выберет что-то, что они могли бы обсудить за завтраком? Она не любила балов – но сопровождала его и не была против, если он танцевал с другими.

Тогда Адела ещё не мечтала, чтобы эти «другие» заняли его мысли и побудили мужа раз и навсегда оставить её в покое. Тогда она не думала, что до этого дойдёт.

Да, она пыталась его полюбить – или хотя бы стать хорошей женой, такой, какую мечтала выбрать для своего сына свекровь, с которой Аделе не довелось познакомиться, но чей парадный портрет – цепкие ледяные глаза, упрямая линия плотно сжатого рта, пальцы на трости с костяным набалдашником – встретил её в первый же день в поместье.

Свекровь, даже умершая, незримо присутствовала в их жизни с первого дня, и её присутствие становилось тем более ощутимым, чем чаще Рамрик бывал разочарован тем, как складывается их брак.

Адела, пленившая его своей красотой, оказалась недостаточно весёлой, недостаточно игривой, недостаточно гостеприимной. Она довольно быстро устала изображать вежливый интерес во время его бесконечных рассуждений о делах вовсе не потому, что не могла в них разобраться. Совсем напротив – она разбиралась в них даже слишком хорошо. Однако весь её ум, стремление поучаствовать в решении задач или желание по-настоящему в них вникнуть были Рамрику совершенно ни к чему, и он быстро дал это понять. Он не имел ничего против её стремления к знаниям, но воспринимал его как милое увлечение вроде вышивания – и не желал понимать, почему это должно хоть как-то влиять на течение их совместной жизни.

А течение это было задано давным-давно наставлениями его матери. Красивая жена с безупречным происхождением должна была молчаливо поддерживать мужа во всех начинаниях, а красноречие проявлять на многочисленных празднествах, вечеринках, балах, хозяйкой которых она должна была стать и в столичном особняке, и в пригородном поместье. Всё это – вместе с перерывами на рождение наследников дома Ассели – и должно было составить теперь её жизнь.

...И может быть, составило бы. Адела не обладала ни ярким темпераментом, ни врождённым упрямством. Не было у неё и больших амбиций, которые тщетно пытались пробудить её наставники или брат. Должно быть, со временем она смирилась бы с тем, что не сумела добиться душевного родства с мужем, нашла бы утешение в самостоятельных занятиях – и, возможно, публикации каких-то из своих трудов, – а ещё в детях, если бы им суждено было появиться.

Со временем...

– Я пыталась, – повторила она, глядя Рамрику прямо в глаза. Этого он терпеть не мог. – Ты знаешь, что пыталась. И я пыталась бы лучше. Я бы ходила на все твои балы... делала бы всё, что ты хочешь, если бы...

– «Если бы», – повторил Рамрик, насупившись, – «если бы», «если бы»... Вечно, когда об этом заходит речь, ты говоришь так, как будто это я его убил.

Адела вздрогнула. Вот оно. Она зря сдерживалась – Рамрик сам грузно и просто ступил на запретную территорию.

– Я не хочу говорить об этом. Я...

– Нет уж, придётся поговорить! – рявкнул он, привстав со стула; тот жалобно скрипнул под его весом. – Ты делаешь из меня дурака перед всем Химмельборгом, и мы будем говорить об этом. Твой брат погиб, Адела. Погиб, выполняя долг перед страной! Так же как и я сам выполнил бы его, если бы усвоение...

«Да. Разумеется».

– Как и каждый из нас. Любой!

– Если бы он был твоим братом... или сыном...

– «Сыном», – отозвался Рамрик с неожиданной тоской и подвинул к себе кувшин, ставший с некоторых пор обязательным атрибутом его завтрака. – Да только никакого сына нет и не будет, если дальше всё так и будет идти между нами, а, Адела? Разве нет?

– Это здесь ни...

– Конечно, ни при чём. – Он поболтал сниссом в рюмке. – Важно, что ты чувствуешь, важно, чего тебе надо, так? Твоего брата нет, а твой муж – вот он, живой, рядом, но тебе это совершенно неинтересно, а, моя красивая Адела? Тебе интереснее позорить себя и меня на этих... собраниях, чем выполнять свой долг!

– Позорить? – повторила она, дрожа. – Чем же, по-твоему, я тебя позорю? Тем, что из-за меня поползли слухи: Ассели пожалел денег, чтобы выкупить родню?

Рамрик опрокинул рюмку, не поморщившись, и тут же налил ещё.

– В самом деле так думаешь? Такая умница – и такая глупышка. Пожалел денег? Нет. Твой брат не сказал бы мне спасибо, и ты это знаешь. Он меня терпеть не мог. Думаешь, снова полюбил бы тебя? Как бы не так. Возненавидел бы и меня, и тебя заодно – за то, что заставила принять деньги. Ты всё равно лишилась бы брата. А я – целого завода в придачу.

– В этом и дело, так? – сказала она язвительно, пока что-то слабое, измученное билось и дрожало у неё в груди, умоляя сдаться. – Заводы, деньги...

– А тебе деньги совсем не нравятся, так, детка? – вкрадчиво поинтересовался он, закусывая куском сосиски. – Хочешь знать, чем ты себя позоришь? Почему тебя, с твоими сумасбродными идеями, никогда не допустят выступить на заседании Совета? Изволь, я скажу. Все там только посмеются над тобой, потому что и вправду потешно: богатенькая динна в шелках на защите бедных, страдающих препараторов. Ты вообще видела наших препараторов? Они могут за себя постоять. И уж точно им не нужна защитница вроде тебя – поэтому они и воротят от тебя нос. Или, может, кто-то верящий в такие же завиральные идеи поддерживает тебя открыто?

Рамрик бил по больному и прекрасно это знал. Но это было к лучшему: теперь Адела с радостным облегчением почувствовала, как сильно его ненавидит. И как будто даже сильнее – из-за тех давних времён, в которые пыталась полюбить.

– Нет. Потому что дружба с тобой и их выставит такими же лицемерами. Выступаешь на Совете – что ж с себя не начнёшь? Каждое утро проводишь по часу в ванне, которую я для тебя заказал, – а сколько препаратов надо, чтобы вода в ней была такой горячей, как ты любишь, а? Посчитай. Каждый вечер просиживаешь...

– Я не собираюсь всё это...

– Нет уж, придётся. – Теперь он раскраснелся так, что Адела бы за него испугалась, не будь она настолько зла. – Потому что я устал от всего этого, Адела, сыт по горло. Либо веди себя, как положено жене, либо...

– Либо что? Угрожаешь разводом?

Адела знала: Рамрик никогда не позволит разводу бросить тень на дом Ассели, и он знал, что она это знает.

– Никакого развода не будет, – пробурчал он, сбавив тон. – Но я найду способы сделать твою жизнь неприятной, очень неприятной, уж поверь. Хочешь иметь мои деньги, жить в этом доме? Придётся давать что-то взамен. Если бы ты больше интересовалась тем, как устроен этот мир, а не только горланила красивые лозунги, ты бы это понимала.

– Я понимаю побольше твоего. Всё, что я предлагаю, я подкрепляю...

– Может быть, может быть, только знаешь что? Всем плевать. Хочешь менять мир – учись играть по правилам. И бросай уже злиться на меня. Думаешь, мне охота жить так, как мы теперь живём? – Возможно, Адела заметила бы что-то новое в его голосе, не думай она в это время о другом. – Я всё ещё могу стать тебе другом, Адела. И мужем, какого ты хотела. Другого-то не будет.

«Никакого мужа я не хотела. И уж точно никогда не захотела бы тебя!»

Матери не стало три года назад – незадолго до того, как Доркер прошёл через Арки. И, вспомнив о ней, о её дрожащих от радости руках, горящих глазах на бледном, изнурённом болезнями и лечением лице, Адела промолчала. Рамрик выпил ещё, вытер губы салфеткой.

– Вот и ладно, – сказал он неловко – видимо, не ожидал, что жена сдастся так скоро. – Ты подумай о том, что я сказал, Адела. Я тебе зла не хочу – никогда не хотел.

Проводив его взглядом, она наконец поднесла к губам свой кофе. Остывший, он показался ей отвратительным, но Адела допила всё до последней капли, и в самом деле думая о том, что сказал Рамрик, – и о том, какой её, должно быть, действительно видели многие...

И о том единственном, кто – Адела верила в это – видел её другой.

* * *

– Вы хотите изменить мир, не так ли?

В читальном зале библиотеки имени Адоркера Химмельна разговаривать было запрещено, поэтому он шептал уголком губ, ни на миг не отводя сосредоточенного взгляда от страниц тяжёлого фолианта в обложке из оленьей кожи. Его левая рука бесконечно, размеренно перебирала тяжёлые четки из тёмных камней. Адела засмотрелась на их тусклое мерцание – и на белизну длинных сильных пальцев.

– Разве хоть кто-то не хочет?

Он улыбнулся.

– Мне нравится ваша... вера в людей, госпожа Ассели. Но я вот уверен ровно в обратном: абсолютное большинство менять мир не желает. Более того: готово всеми силами противиться любым изменениям.

– Почему вы так думаете?

– Изменения – всегда неизвестность, а неизвестность пугает. Хаос – это океан. На поверхности оказываются самые смелые, упрямые и ловкие. И даже они не всегда доберутся до суши. Многие утонут в пути – никаких изменений без этого не бывает... А кому по собственной воле захочется тонуть?

– Ради прекрасного будущего...

– Чужого? Ну что вы.

– Но...

Библиотекарь в полосатом форменном пиджаке смотрел на них в упор, хмуря брови, и Адела виновато опустила голову.

– Непросто будет менять мир, если вы боитесь нарушать правила, – заметил он, но это прозвучало ласково. – Пойдёмте прогуляемся?

Ей следовало бы сказать «нет», потому что одно дело – шёпотом переговариваться, сидя посреди читального зала, где каждый увлечён своим делом и не отвлёкся бы, наверное, даже на снитира, ворвавшегося в библиотеку средь бела дня... Совсем другое – выйти в библиотечный сад, выпить чая за одним из столиков на веранде или в сени деревьев на скамейке.

В се-ни, в се-ни, в се-ни – стучало её сердце. От этих слов – «в сени деревьев» – веяло чем-то романным, таинственным... обещающим.

Разумеется, ей, супруге одного из богатейших диннов Кьертании, в сторону которой всегда были и будут устремлены сотни осуждающих, любопытных, жадных до сплетен глаз, стоило сказать «нет».

Она шепнула:

– Да. Но не идите за мной сразу.

Они встретились в саду – на одной из скамеек с высокой спинкой, из-за которой их не сразу заметили бы желающие пройтись по этой уединённой аллее.

Он поднёс ей чай в высоком стакане, достал из кармана крудль, завёрнутый в бумажную салфетку.

– Один момент... Вот так. Пожалуйста. Не испачкайте руки.

Это напомнило ей время ученичества – тогда она вот так же перехватывала что-то на скамейке в парке между занятиями. Жизнь не была простой – она разрывалась между работой, учёбой, помощью матери, характер которой, казалось, портился с каждым днём... И всё-таки жизнь была замечательной, потому что будущее было тогда ещё совсем не ясным, не оформившимся. В нём могло случиться что угодно – и хотя она слишком уставала, чтобы мечтать о чём-то конкретном, само ощущение этого бесконечного числа вероятностей дарило ей куда более прочную опору, чем все богатства дома Ассели.

– Благодарю вас.

– Я рад, что вы согласились посидеть со мной здесь, госпожа. – Он не сказал ни слова о том, почему им приходится прятаться, как двум студентам, в кустах. – Наши беседы в читальном зале влекут меня туда в последнее время не меньше собственно объекта исследований... Но сегодня я вдруг понял, что всегда слышу только ваш шёпот. Мне захотелось услышать, как вы ведёте себя, не боясь быть услышанной.

Он заигрывал с ней. Ей стоило немедленно встать и уйти.

Или нет? С Аделой никогда никто не заигрывал. Мальчишки, товарищи детских игр, слишком боялись её брата, про которого каждый знал – в драке он не сдерживает себя, когда разозлится по-настоящему, и любит пустить в ход кулаки. Позже, на учёбе, к ней не решались подходить – слишком она была серьёзна и слишком неприступно-красива.

Рамрик никогда не заигрывал с ней. Он присматривался к ней, потому что хотел сделать своей женой, – они оба знали, чего именно он хочет, и в конкретности этого знания не было места ни намёкам, ни игре, которые могли бы взволновать её сердце, бьющееся всегда при появлении динна Ассели ровно-скучающе.

Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

Он был очень красив – как-то не по-здешнему, нечеловечески красив. Когда-то Адела увлеклась авденалийскими легендами и подолгу читала о волшебном народе, якобы живущем среди бескрайних холмов и лесов, таких густых, что солнце не проникало сквозь кроны. Он был похож на одного из сынов этого народа – с его рыжеватыми волосами, падающими на задумчивое, мечтательное лицо, и прозрачными глазами, зелёными, как озёрная ряска. В голубоватом свете валовых ламп читального зала его лицо выглядело иначе – строже, спокойнее, а здесь, в парке, усыпанное солнечными бликами, пробившимися к ним сквозь зазоры в листве, по-настоящему ожило.

– Госпожа Ассели, я не должен был отрывать вас от чтения. Но...

– Вы не оторвали. Ничуть. – Она умолкла, на миг удивившись собственной смелости, а потом добавила: – Мы всё это время говорили как-то в общем... Я до сих пор не имела случая спросить вас, что вы изучаете у Адоркера. – Она произнесла «у Адоркера» по старой студенческой привычке, и он улыбнулся.

– В последнее время в основном я изучаю вас. – Он сказал это очень спокойно, просто, и снова Адела не поняла, заигрывает он или нет – и нужно ли уйти.

И снова осталась.

– Ходить для этого в читальный зал как будто необязательно.

– Где же ещё я мог бы вас увидеть? Но да – поначалу я пришёл туда, чтобы узнать кое-что о дравте.

Снова дравт. Адела вспомнила о муже, и солнечное сияние померкло – дрогнул лиственный полог, перекраивая узор света и тени.

– В самом деле?..

– О да. С недавних пор мне принадлежит небольшая дравтовая скважина. Всё началось с малого – я хотел быть хорошим хозяином имуществу, случайно доставшемуся мне. Но, – он улыбнулся как-то потерянно, – некоторые люди не меняются – мне кажется, так сказали бы мои братья, узнай они, как идут дела. Я собирался больше узнать о методах обработки и добычи, чтобы повысить выработку скважины... но увлёкся секретами дравта, а дело бросил на управляющих. Стал дневать и ночевать здесь – а потом встретил вас.

– Значит, дравт, – пробормотала она. Видимо, скважина незнакомца располагалась где-то за пределами Химмельборга – всех здешних дравтодобытчиков она знала. Все они регулярно бывали у Рамрика в гостях. Все были богаты и самодовольны – а её муж был самым богатым и самодовольным из всех.

– Вы выглядите разочарованной, – сказал он напрямик. – Мне жаль. Бывали дни, когда я приходил сюда за редкими сборниками поэзии или грамматиками кагадкини или кориталийского... но сейчас меня занимает только дравт. И, боюсь, пока не разгадаю всех его загадок, не успокоюсь.

– Я думала, дравт достаточно хорошо изучен.

– Так только кажется, пока не углубляешься в вопрос, госпожа. Вы знали, что некоторые учёные сходятся в наличии связи между путями валов и расположением дравтовых жил?

– Нет. Этого я не знала.

– Как и я – ещё совсем недавно. А слышали ли вы о том, что в ходе недавних исследований в составе дравта было обнаружено разжиженное серебро? В следовых количествах, и всё же...

– Нет. Я не знала и этого.

Он осёкся – и улыбнулся.

– Простите. Я увлёкся. Вероятно, мне захотелось защититься – убедить вас, что мой нынешний предмет не менее интересен, чем ваш.

– Мой?

– Препараторы, не так ли? – Он покаянно улыбнулся. – Пожалуйста, поверьте: я не заглядывал вам через плечо. Просто читаю газеты – чаще прочего, когда там попадается новая заметка о вас, госпожа Ассели. По тому, что я читал, и по нашим беседам в зале вы показались мне человеком, постоянным в этом своём интересе. Я предположил, что вы ищете нечто новое для своих выступлений.

Она наблюдала за ним искоса, пытаясь обнаружить насмешку – и не находя. Он смотрел на неё спокойно, почтительно.

– Это не... интерес, – отозвалась она. – Это... моё дело. То, чем я должна заниматься.

– Я вас понимаю. И отчасти завидую вам – и вашему упорству. Я многое перепробовал – и ничто не занимало меня так надолго, как хотелось бы.

Адела подумала о Доркере – но не успела ощутить привычную вспышку боли, потому что он вдруг наклонился к ней и очень просто, естественно накрыл её руку своей.

– Я что-то не так сказал? Прошу, простите. Я не хотел вас обидеть.

– Вы... не обидели. – Стоило убрать руку, но вот беда – от прикосновения по всему телу пробежала могучая горячая волна, подобной которой Адела никогда не знала. Убрать руку, отказаться от неё – при одной мысли об этом она ощутила в себе одиночество размером со Стужу.

– Расскажите мне, Адела, – шепнул он. – Поверьте... мне вы можете рассказать всё.

Он назвал её по имени.

– Мой... мой интерес к препараторам обусловлен личной историей. Я хочу помочь – потому что ощущаю это как свой долг по отношению к...

И она вдруг рассказала всё – и говорила так долго и так пылко, как не говорила уже давно, даже в зале Совета – особенно в зале Совета. Там не было места её страданию, её утрате – только цифрам, только фактам, которые не могли рассказать ничего о глазах Доркера, о его смелости и весёлости, о том, как он смеялся и таскал её на плечах, как влезал в драку – и добродушно утешал проигравшего.

Это всё та волна – горячая могучая волна, покрывшая кожу мурашками, – это она заставила Аделу быть столь откровенной. Высказав всё незнакомому человеку, она вдруг почувствовала облегчение, такое огромное, будто Доркер мог вернуться домой, будто всё действительно можно было исправить.

Несколько мгновений собеседник молчал – только смотрел на неё внимательно и прямо, как не принято было смотреть ни при дворе, ни в богатых усадьбах.

Адела не помнила, когда в последний раз кто-то смотрел на неё так.

– Я ожидал этого, – тихо сказал он наконец. – Ещё до всех наших разговоров в зале, до того, как вы сказали мне это, я знал, какая вы – настоящая. Именно потому, что у вас есть рана, а я чувствую... раны. Да, вами движет боль, а не праздность. Именно такие люди способны изменить мир. Способны... заплатить положенную за это цену. – Он всё не убирал руку, и Адела поймала себя на том, что неосознанно придвинулась ближе. Забытый крудль лежал на скамейке в раскисшей салфетке, и к нему подбирались муравьи. Адела скользнула по крудлю взглядом – он показался ей нереальным, как и весь мир вокруг – эта скамейка, деревья над ней, каменная стена библиотеки. Только декорация – и на фоне этой декорации лишь человек напротив оказался вдруг настоящим. Пусть он коснётся второй её руки, пусть привлечёт ближе, вопьётся губами в губы или возьмёт её прямо здесь, на этой скамейке. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного, никогда, и ей стало безразлично, что она, супруга динна Ассели, сидит среди бела дня в компании чужого мужчины и этот чужой мужчина держит её за руку.

– Я даже не знаю вашего имени, господин...

– Прошу, зовите меня Арне.

– Арне, – повторила она тихо. – Я никогда прежде не слышала такого имени. Вы не из Кьертании родом, господин...

– Просто Арне. Да, можно сказать и так. – По его лицу пробежала неясная тень. – Это было так давно... Иногда мне кажется, в прошлой жизни. Давным-давно я появился на свет в краю, который, я уверен, поразил бы вас... Но уже не помню то время. Адела... госпожа Ассели... мне кажется, будто знаю вас с тех пор. Будто мы знаем друг друга сотни лет... Мне хочется довериться вам. Я хочу вам помочь. Мне кажется, то, что я узнал о дравте, может оказаться полезным и вам. Кроме того... я знаю людей, связанных с Советом. Я знаю, сейчас на вас там смотрят косо... Но думаю, что смогу помочь. Я хочу помочь.

Сердце Аделы стучало как бешеное – никогда прежде не стучало оно так быстро, и собственная кровь никогда не ощущалась такой горячей, такой живой, как будто всё это время, с первых дней брака с Рамриком, она лежала, погребённая заживо, в ледяном гробу среди снегов, – но вот теперь пришла весна и коснулась её губ, души, сердца. Она уже почти ничего не понимала, и перед глазами смешались зелёная дрожь листьев, и огоньки в его глазах, и рыжина волос. Солнечные блики – и тусклые переливы чёток, и она сама была как чётки в его руках – распадалась на части, чтобы потом...

– Почему вы хотите помочь? – прошептала она, бессильно оседая в его руки, чувствуя, как жарко слабеет тело. – Почему? Мы едва знакомы. Я... Почему?

– Потому что я люблю вас, – просто сказал он и снова улыбнулся этой странной, растерянной улыбкой. – Простите за это. Мне не хотелось навлечь на вас беду. На самом деле я этого не планировал... но так случилось, госпожа.

– Ну что вы, – прошептала она, сама не понимая толком, что говорит. – Я... рада.

И тогда он коснулся второй её руки – а потом привлёк к себе её всю, и Адела Ассели приникла к нему, растерянная, ошеломлённая, – а над ней дробилось беспощадное, яркое солнце, дрожали листья на тонких черенках и торжествующе, пронзительно пела и пела какая-то незнакомая ей птица.

Сорта. Шагающие сады

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

Прошло несколько часов с известия о гибели Кьерки. Препараторы собирались в кабаке недалеко от Гнезда, чтобы почтить его память. Оставаться в Гнезде, там, где чашка Кьерки заняла место в созданном некогда им самим мемориале, не хотелось никому.

У нас с Эриком не было времени поговорить. Почти сразу после того, как мы вышли на улицу, Эрик ушёл – между нами не было сказано об этом ни слова, но я понимала: он вернётся к господину Мессе, чтобы завершить интервью. В одиночестве будет куда проще оторваться от слежки, а она наверняка установлена за ним.

– Побудь дома, Иде, – сказал он и, не обращая внимания на выходивших из Гнезда препараторов, на мгновение крепко обнял меня, поцеловал в макушку. – Я бы хотел остаться рядом с тобой.

И я тоже больше всего хотела бы тогда быть рядом с ним.

Я не пошла домой, не отправилась в кабак вместе с теми, кто вызвался подготовить всё к вечеру в память о Кьерки. Я видела, что Томмали уже почти ничего не соображает, что Маркус никак не может перестать плакать, как и некоторые другие бывшие рекруты, обязанные Кьерки столь многим... Им не помешало бы дружеское плечо. Я знала: не было способа почтить память Кьерки лучше, чем позаботиться о ком-то другом.

Но мне хотелось побыть одной.

Я шла по Химмельборгу куда глаза глядят и пыталась осознать безумную новую мысль: Кьерки нет.

Но Кьерки всегда был здесь.

Кьерки, мгновенно отдавший свой билет на бал, лишь бы меня утешить. Кьерки, бравший рекрутов под крыло. Устраивавший музыкальные вечера. Следивший, чтобы всем на пирушках было весело.

Это он часами выслушивал пьяные излияния отчаявшихся. Он не имел врагов – одинаково любил всех и обо всех заботился. Неудачи каждого он переживал как собственные, чужим успехам радовался как своим.

Он помогал всем и во всём – от выбора платья до внеочередного выходного. Он был в каждом уголке Гнезда... Он сам был Гнездом – домом, который можно обрести только в тепле другого человека.

Без него Гнездо станет просто общежитием. Зданием, относительно уютным.

Томмали сказала, он собирался покончить со службой – и это делало всё ещё более ужасным, несправедливым.

Будь мы все героями одной из книг о битвах и приключениях, какими зачитывался в детстве Унельм, Кьерки погиб бы иначе. Он мог бы принять участие в забастовке, защищать кого-то из бунтовщиков, закрывать собой случайных прохожих... Мог бы пожертвовать собой ради прекрасного будущего.

Но он и защищал – всех и всё в нашем жестоком, зыбком, странном мире. И погиб, жертвуя собой, – гораздо более просто и буднично, чем принято в героических песнях.

А Химмельборг не заметил потери. Люди на улицах всё так же смеялись, болтали, толкали друг друга локтями, спорили. Всё так же колыхались цветущие ветки деревьев. Так же налетал порывами то тёплый ветерок, то прохладный отголосок далёкого дыхания Стужи – как будто механикёры из погодного контроля никак не могли определиться.

Мир не рухнул, и я подумала, что вот так же спокойно город жил бы, не стань на охоте меня самой. Поплакали бы друзья, погудело бы Гнездо, заливаясь хмельными слезами, – причём многие оплакивали бы скорее собственную непростую участь, чем замкнутую, холодную девушку из Ильмора... а уже через несколько дней жизнь вошла бы в прежнюю колею.

Не для Ласси и Ады. Не для Эрика Строма. Я представила, что стало бы с ними, и похолодела.

В то утро жизнь казалась хрупкой до неправдоподобия. И странно было, что всё, чего хочется большинству из нас и чего хотелось, должно быть, Кьерки, – осчастливить всего несколько человек... Но даже в такой мелочи мы часто бессильны.

Я брела по улице, машинально вглядываясь в лица людей, редкие рисунки на стенах домов. В последнее время их как будто стало больше – не успевали закрашивать. Дерзкие надписи, недвусмысленные карикатуры – и контуры бесчисленных белых мотыльков, легко порхающих со стены на стену, со здания на здание. Я подумала о Биркере Химмельне – чем он сейчас занят? Плетёт паутину хитрого замысла, выслушивает шпионов, что-то читает в приглушённом свете, прячась в тени ползучих растений, обвивающих беседку в глубине дворцового парка... На миг мне вдруг стало его жаль. Тяжело не иметь достаточной власти, чтобы защитить тех, кто тебе дорог. Но, быть может, тяжелее иметь эту власть – и ни о ком по-настоящему не заботиться.

Кабак, где нам предстояло поминать Кьерки, был за поворотом, и я замедлила шаг. Вовсе мне не хотелось поминать его, не хотелось утешать других и утешаться самой. Больше всего мне хотелось сделать вид, что известие о его гибели было просто сном. Можно славно жить и не думая об этом – притворяться, что он просто задерживается на охоте или поехал навестить сестру.

Я увидела Строма и Томмали издалека и остановилась под защитой высокого крыльца одного из особняков. Не хотелось мешать им – а ещё, хотя я и не собиралась подслушивать, моего обострённого эликсирами слуха хватало, чтобы улавливать обрывки беседы.

– ...Это ведь из-за меня, Эрик.

– Не неси... – При мне Стром никогда не позволял себе выражаться так грубо. – Он первый не хотел бы, чтобы ты...

– Ох, да брось. Хотел, не хотел... Мы этого теперь никогда не узнаем, так? Он вообще ничего не хотел для себя, Эрик, никогда ничего не хотел – разве только меня. И стоило мне пообещать ему... Знаешь, я подумала: мне ведь всё равно совсем некого больше теперь любить, а никто так, как он, любить меня не будет. – Её голос звучал так спокойно и безжизненно, что меня мороз подрал по коже. – Я подумала: почему не спасти его, раз уж я не сумела спасти никого другого? И я пообещала ему, что если он оставит службу...

Стром молчал, но мне казалось, я могу слышать его тяжёлое, хриплое дыхание.

– В том, что он погиб, нет твоей вины, Томми. Ты сделала его счастливым.

– Счастливым? – Она горько рассмеялась. – Я сделала его слабым. Я дала ему надежду, и это его убило.

– Томмали. Мне действительно нужно, чтобы ты взяла себя в руки. Мы все не раз теряли. Мы оба знаем: если хочешь лечь заживо в гроб рядом с тем, кто был тебе дорог, ляжешь. Это нетрудно. Но ты нужна нам живой. Нужна, чтобы спасти многих.

– Слова, слова, – певуче отозвалась она. – Эрик, твои слова всегда так меня вдохновляли... всех нас. Но время идёт, и становится только хуже. Ты велел мне держать благородного Рамсона ближе к телу, потому что – мы оба знаем – если бы не я, он бы не стал тебе помогать. – Томмали усмехнулась. – Я исполняла твою просьбу так усердно, что, когда его не стало, думала, сойду с ума. – Она помолчала. – И ведь потому его и не стало, верно, Эрик? Из-за того, что он нам помогал? Он был таким молодым, таким красивым. Хорошо, что я не знала его матери и не могла взглянуть ей в лицо. Как думаешь, кто из дравтодобытчиков станет на нашу сторону теперь?

– Томми. Я прошу в последний раз – потерпи ещё немного. Я не смогу справиться, если и ты...

– Ты что, подслушиваешь?

Я вздрогнула, резко развернулась на каблуках. У меня за спиной стоял Маркус. Лицо его было заплаканным, и он силился улыбнуться, но выходила только ломаная гримаса.

– Подслушиваю. Но я уже закончила.

Шаги Томмали удалялись – она зашла в кабак. Эрик остался стоять у входа, и больше всего на свете мне хотелось его обнять.

– Как мы будем без него? – спросил тихо Маркус. – Его даже не удалось вытащить из Стужи, Сорта...

– Как и многих до него.

– Его семья приедет через пару дней, и тогда – для них – похоронят пустой гроб. Я не пойду. А ты?

Я молчала.

– Он был единственным, кому было до меня дело. До всех нас.

На этот раз я рискнула ответить.

– Ты прав. Он был необыкновенным. – Говорить оказалось трудно. – Он показал, каким может быть препаратор... Каким может быть человек. Он в любом случае не был бы рядом вечно. Но... он научил нас, какими можно быть, не зря, верно? Теперь кто-то должен занять его место. Может быть, ты.

Маркус ничего не ответил, но глаза его как будто немного посветлели. Я хлопнула его по плечу и пошла к Эрику.

– Подслушивала? – спросил он устало, взяв меня за руку, и я кивнула.

– Да. Извини. Решила, что лучше вам не мешать.

– Может быть, лучше было и помешать, – пробормотал он. – Знаешь... иногда мне кажется, я приношу людям только горе.

Никогда прежде он не говорил так, и никогда прежде я не видела у него такого погасшего взгляда.

– Это не так, – сказала я, крепче сжимая его руку. – Пойдём... в Шагающие сады?

– Они скоро начнут.

– Я вообще не хочу там быть. А ты?

Шагающие сады – тысячи тысяч мельтешащих лапок васок несли на себе многоярусные платформы, величественно и медленно двигающиеся по кругу. С яруса на ярус вели винтовые лестницы, увитые плющом так густо, что не видно было перил.

Первый ярус – с концертным залом у искусственного озера – был забит гуляющими, и мы поднимались выше, пока не оказались на предпоследнем, который я любила больше всего. Он был особенно густо засажен растениями. Вьюны и плющ свисали с верхнего яруса в таком изобилии, что даже средь бела дня здесь всегда было бы темно, если бы не сотни валовых светильников. Стараниями механикёров они были развешаны тут и там на жгутах из валового уса, столь тонких, что казалось, тёплые мерцающие огни парят в воздухе.

Здесь, на этом ярусе, было тише всего. Ни музыки, ни визгов играющих детей – в тёмных уголках прятались в основном парочки, и оттуда то и дело доносились вздохи, негромкий смех или торопливый шёпот.

На одной из скамеек, как будто забыв о мире вокруг, сидел тощий юноша с альбомом. Его руки лихорадочно порхали над листом, и, когда мы с Эриком проходили мимо, я увидела, что на листе очень точно изображена ближайшая к юноше клумба. Я вспомнила о Горре – наверное, и он начинал с чего-то в этом роде.

Шагающие сады перемещались так медленно и плавно, что их движение было почти незаметным. Пожив в Химмельборге достаточно долго, я знала теперь, что садам нужен по меньшей мере час, чтобы сделать полный круг по намеченной механикёрами траектории и вернуться на то же место. Побывав здесь впервые, я изрядно растерялась, спустившись с платформы и обнаружив, что не понимаю, как вернуться в Гнездо.

Всю дорогу Эрик молчал, но, когда мы наконец устроились на одной из скамеек, надёжно укрытой большим розовым кустом, я почувствовала: ему стало легче; должно быть, даже просто от движения, оттого, что мы пошли куда-то, где горят огни и играет музыка... оттого, что не пошли оплакивать Кьерки.

– Он бы не обиделся, – сказал Стром, словно прочитав мои мысли. – Ты как?

Я пожала плечами:

– Лучше, чем ожидала. То есть... что-то внутри умерло – но как будто я начинаю к этому привыкать.

– Я не хочу, чтобы и ты к этому привыкала.

– Всё будет хорошо, – сказала я. Перед лицом мелькнули глаза Кьерки, и сама мысль об этом лишилась всякого смысла, но я повторила: – Всё будет хорошо, и больше никому не придётся к этому привыкать. Ты... ты закончил с ним?

– Да. Завтра утром всё будет готово.

Выяснять подробности было не время и не место.

– Прости, что я... сомневалась в тебе вслух. Но всё-таки... Ты ведь видел тех людей. Зачем рисковать?

Эрик расправил плечи. Кажется, он рад был отвлечься на разговор о чём-то, что приближало всеобщее благоденствие, в котором никому не придётся привыкать к постоянным утратам.

– Это не риск. Это заявление, Иде. Время секретов прошло. На этот раз я хотел, чтобы они услышали. Чтобы знали: мы идём.

– Разве это не даёт им время подготовиться?

– Скорее, понервничать. Подумать, куда именно я собираюсь ударить. Осознать, что возможностей для этого куда больше, чем им казалось.

– Но теперь они видят, что это ты. Знают, что ты...

– Они и раньше догадывались, Иде. Если хочешь что-то изменить, нельзя вечно прятаться в тени. Рано или поздно придётся выйти на свет.

Я подумала о Магнусе – и Эрик понял меня без слов.

– Он начал это. Не хочу сказать, что мы зашли в тупик... – Я поняла, что он говорит о Сердце. – Но, если получится разозлить его достаточно сильно, может быть, получим подсказку и дело пойдёт быстрей.

Из-за укрытия куста было видно, как молодой художник поднялся, с досадой скомкал рисунок и щелчком отправил в корзину.

– Я только подумала, – сказала я после секундного колебания, – что то, о чём ты говоришь, работает в обе стороны.

Он молчал, и я продолжила, ободрённая:

– Ты заставляешь их поволноваться, и они начинают действовать более... импульсивно. Ты пугаешь их, потому что они не знают, чего ожидать. Но ты тоже... становишься эмоциональнее. А ведь любому игроку, который тревожится, сложнее просчитать противника.

– С чего ты взяла, что я тревожусь? Да я спокоен, как вал.

– Чувствую твой пульс.

– А пульс вала хоть раз слышала?

Я улыбнулась, и на миг жизнь снова стала обычной, хорошей жизнью, в которой не было ни речи Строма в Гнезде, ни известия о гибели Кьерки.

– В какой-то степени ты права, – неохотно признал он. – Но, как я уже говорил, рано или поздно в любом противостоянии наступает... активная фаза.

«И у нас, значит, она наступила».

Я боялась за него – и за себя, я боялась за препараторов. Сегодняшний день напомнил, как хрупко существование любого из нас, – как будто этот факт нуждался в лишнем напоминании. И как будто мало было Стужи, охоты, болезней, разрушающего действия эликсиров, мы собирались навлечь на них ещё бо́льшую опасность.

– Тогда, возможно, тебе стоило бы чаще посвящать кого-то в свои планы. Не меня, так другого. Если вдруг что-то случится... – я запнулась, не сумев заставить себя произнести это «с тобой», – остальным придётся непросто.

– Что ж... Возможно, мне стоит чаще прислушиваться к тебе, – задумчиво произнёс он, беря меня за руку.

– Ты – мой ястреб, – пробормотала я, вспыхивая. – Я не хотела...

– Я говорю серьёзно. Я тоже человек, и я могу ошибаться. У тебя ясный ум и холодное сердце – ты знаешь, что я имею в виду. Ты умеешь владеть собой и рассчитывать наперёд... Кроме того, как я уже говорил когда-то, у нас с тобой разная толерантность к рискам. Но, может быть, иногда твои идеи вернее. Жертвы неизбежны, однако... – Его взгляд затуманился, и я поняла: он думает о Кьерки. Возможно, винит себя: если бы мы уже совладали с Сердцем, тот был бы сейчас жив.

Эрик заговорил снова:

– Что до ястреба... и того, что я сказал в Гнезде. Мне жаль. Ты знаешь, что жаль.

Я знала: он слышит, как неистово бьётся моё сердце.

– Когда всё получится, – продолжил он, – мы, я верю, перестанем быть охотницей и ястребом. Перестанем быть препараторами... – Его голос дрогнул, и я почувствовала: эти слова даются ему непросто. Он был препаратором так долго, бо́льшую часть прожитых лет. Ему непросто будет стать кем-то другим. – Но я надеюсь, что радужки орма не единственное, что нас связывает. – Эрик улыбнулся неожиданно неловко – впервые я видела его таким.

– Ты ведь сам знаешь, что...

– Я хочу, чтобы ты осталась со мной, моя милая... Иде. Даже когда всё будет позади. – Он произнёс эти слова очень быстро, и только много времени спустя я поняла: он так спешил быстрее выговорить их, потому что, должно быть, боялся моего ответа.

Эрик Стром всегда казался мне уверенным, спокойным; я любила его так сильно, как только могла. Иногда я думала, что люблю его сильнее, чем сестёр, и от этих мыслей становилось жутко – неожиданно властно являлись мне ильморские суеверия... Впрочем, должно быть, не одни ильморцы считали, что слишком сильная любовь – всегда вызов судьбе. Слишком часто в старых легендах смельчаки, решившиеся на неё, кончали плохо.

Эрик Стром был моим ястребом, наставником, лучшим другом, возлюбленным. Я бы отдала ему всё – поэтому тогда мне не пришло в голову, что когда он просит меня о чём-то, то может бояться отказа.

– Я буду с тобой, пока не захочешь меня прогнать.

Он тихо рассмеялся и крепче сжал мою руку.

– Знаешь, – сказал он негромко, – отец рассказывал мне, что именно в Шагающих садах попросил мою мать стать его женой. Быть рядом с ним всё время. Теперь я прошу тебя... когда всё будет позади.

– Я буду с тобой, – повторила я, чувствуя, как уплывает земля из-под ног, как крутится над головой – быстрее, быстрее – высокое синее небо, скрытое от глаз верхним ярусом садов.

В те мгновения мне казалось, что весь мир стал этим небом – сияющим, беспредельным, невероятным.

Газета «Таинственное и необъяснимое»

«Знаменитый ястреб дерзко срывает покровы! Не ищите такой откровенности на страницах „Голоса Химмельборга“ – там вы её не найдёте.

Отважный герой Кьертании, заслуженный препаратор, легенда среди ястребов и большой друг нашей газеты, бывший одним из Десяти, господин Эрик Стром побеседовал с нашим корреспондентом впервые со времён своего несправедливого заточения в Каделе.

Кто из знаменитых диннских домов находил способ освободить отпрысков от службы в Стуже? Читайте дальше на стр. 2.

Глава Совета Десяти и его непопулярные решения. Самостоятельный игрок – или фигура? Читайте дальше на стр. 3.

Замершая дравтовая вышка: кому на самом деле было выгодно, чтобы управляющие замолчали? Читайте дальше на стр. 4.

Какие тайны скрывает дворцовый парк? Самые громкие романы прошлого сезона. Есть ли у юных препараторов право на отказ? Читайте дальше на стр. 5...»

Мы с сёстрами отправились в больницу на следующий день после похорон Кьерки – и, садясь в поезд, я чувствовала себя ужасно из-за того, что не думаю толком ни о Кьерки, ни о статье в утреннем «Таинственном и необъяснимом», весь тираж которого, по слухам, был сметён с прилавков в тот же день, как будто химмельборгцы боялись, что Химмельны позаботятся о нём.

Так и случилось – второму тиражу не суждено было появиться на свет. К господину Мессе на порог явились охранители – но старика в доме уже не было. Узнав от сети препараторов-наблюдателей, что Охрана на подходе, друзья Эрика, несмотря на его протесты, перевезли редактора в надёжное убежище, точное местонахождение которого было известно немногим.

Его драгоценный станок забрали, отпечатанные номера, которые не успели распространить, уничтожили – но это больше не имело значения.

Рассказанные истории не удержать. Они, как кипяток, играли крышкой котелка, лились на шипящие городские угли... Люди говорили о них, кто громко, а кто – подозревая опасность – торопливым шёпотом.

Но даже на этом прямо сейчас я не могла сосредоточиться – и на Ласси, хмуро молчавшей с момента, как я забрала её и Аду из пансиона, тоже. Я пыталась воскресить в памяти лицо Кьерки, вчерашнее собрание в Гнезде, но всё было тщетно.

Единственным, о чём я могла думать, были слова Эрика Строма в Шагающих садах, а ещё всё то, что случилось между нами позже, когда мы добрались до дома.

Стать ему женой. Быть настоящей семьёй – прежде я не задумывалась над тем, что нечто подобное возможно.

Должно быть, из-за детства в Ильморе, Матиса и матери.

Мы с сёстрами никогда не голодали, но при этом постоянно чувствовали острую нехватку чего-нибудь. Тёплая куртка, или бумага для школы, или новая рубашка – не штопаная-перештопаная, не донашиваемая за кем-то, а купленная специально для тебя... Новое покупали разве что для Седки.

Впрочем, без всего этого можно было обойтись. Куда более серьёзной была нехватка маминых объятий, или тёплых, ободряющих слов, или просто времени, которое она могла провести с кем-то из нас один на один. Отцовского внимания никто никогда не жаждал.

Может быть, поэтому я никогда не мечтала ни о замужестве, ни тем более о детях. Это никогда не приходило мне в голову. В центре внимания были мысли о безопасности для себя и близких и о деньгах и славе – как двух главных средствах получения этой безопасности...

Мечта стать знаменитым ястребом, если вдуматься, тоже сводилась к желанию раз и навсегда покинуть Ильмор, избавить от него мать и сестёр – когда-то, в совсем ещё детских мечтах, к нам присоединялись Улли и Гасси с семьями – и никогда больше не возвращаться.

Я никогда не хотела ничего для себя самой, потому что любые личные мечты откладывались до достижения главной, единственной цели.

Так было до Эрика Строма.

Что с того, что пока я понятия не имею, кем стану в мире без Стужи, что боюсь смуты, а быть может, и войны, которые могут обрушиться на Кьертанию после победы над вековым холодом?

Я справлюсь со всем, если рядом будет Эрик.

Наверное, девчонки, проводившие долгие часы за чтением романов о любви, нашли бы, с чем сравнить это чувство, – но то, что было между нами, казалось не похожим ни на одну из знакомых мне историй. Мы были соратниками, он учил меня, делал лучше, защищал... И несмотря на то что мне, казалось, нечего было дать взамен, хотел стать моим мужем.

Я не выспалась, потому что уснула уже под утро. Снова и снова один из нас говорил другому, что пора засыпать, потому что впереди тяжёлый день, и снова и снова мы приникали друг к другу.

– Мне кажется, я могла бы проводить так бо́льшую часть времени, – сказала я в какой-то момент, пока Эрик подбрасывал в камин дров. – Засыпать, просыпаться... Быть с тобой, опять засыпать. Мне хорошо с тобой. Я не думала, что это... будет так хорошо.

Прежде я не решилась бы сказать ему что-то в этом роде, но разговор в Шагающих садах придал мне смелости. Эрик улыбнулся.

– Мне немного неловко, Иде. Ведь тебе не с чем сравнить. Но я уж постараюсь, чтобы ты об этом не пожалела.

– А тебе, – спросила я после недолгого колебания. – То есть... много у тебя было женщин? До меня?

– Довольно-таки, – ответил он спокойно, – но это неважно. Надеюсь, тебе тоже.

Тогда я наконец решилась спросить о Рагне.

– Рагна была мне важна, – сказал он. – Она была моим лучшим другом. То, что было между мной и Рагной, не было похоже на то, что есть у нас. Но да, она была мне очень важна – и остаётся важна.

Я крепко обняла его, когда он вернулся ко мне, и почувствовала, как ровно, глухо бьётся под моей рукой его сердце.

– Спасибо.

Утром, когда его уже не было дома, я обнаружила на столе – между чуть тёплым хлебом и заваренным кофе – ту самую газету.

...Поезд тронулся. Ада, разодетая по случаю вылазки в город в бархат и шёлк, прижалась носом к стеклу. Ласси – в скромной пансионерской форме, начищенных до блеска серых туфлях с круглыми носами – осталась сидеть смирно, отвернувшись и от меня, и от сестры.

– Эй, – сказала я, придвигаясь ближе к ней. – Брось дуться... Пожалуйста. У меня и так хватает забот.

Ласси молчала, и я сделала ещё одну попытку.

– Слушай, я знаю, ты не хотела идти. Но так продолжаться не может. Тебе нужно учиться, и...

– Оставь, Сорта, – сказала вдруг Ада, отрывая нос от стекла, – она тебя не слышит.

Правдой ли это было, или она только выручала младшую сестру, я сдалась. Остаток дороги Ласси провела молча, пока Ада в красках расписывала мне свой триумф – её выбрали на главную роль для школьной постановки, а ещё платье из розового шёлка, увиденное ею в витрине модного магазина во время организованной прогулки, а ещё грядущий бал, на который, по слухам, собирались привести юношей из пансиона для мальчиков и куда её, если я подпишу какое-то разрешение, наверняка пустят...

Я слушала её вполуха, угрюмо укоряя себя за эгоизм. Пока я думала об Эрике, Ласси, моя сестра, всё сильнее замыкалась в себе – и даже сейчас, пытаясь помочь, я не была уверена, что всё делаю правильно.

Больница, в которую мы направлялись, как и многое другое в городе, носила имя Адоркера Химмельна. Высокие прямые колонны, украшенные узорами из клыков вурра и лепных шипастых веточек, поддерживали широкую белую крышу главного здания. Разномастные корпуса и флигели, которые достраивались из года в год, лепились к белоснежным стенам со всех сторон – одни из красного кирпича, другие из серого камня, третьи почти целиком из разноцветного стекла и металла. Больницу окружал довольно запущенный парк, разбитый на неровные квадраты каменными дорожками. По ним сновали туда-сюда кропари в серой форме, лекари в светлых халатах, поправляющиеся больные, с нарочитой бодростью прыгающие на костылях или несущие на перевязи забинтованную руку. В дальнем краю парка виднелись приземистый храм Мира и тонкая, хрупкая башенка храма Души. Видимо, как бы ни были искусны служившие здесь, помощь высших сил и им бы не помешала.

Я не успела растеряться – у самых ворот нас встречал Солли.

– Сорта, вот и ты! Как глаз, не беспокоит? Шов на бедре не воспалился? Прекрасно! А это, видимо, твои сёстры. – Он подмигнул Аде, и она улыбнулась в ответ. – В чём именно проблема, красавица?

– Это я – проблема, – прошелестела вдруг Ласси, и это было первое, что я от неё услышала за весь день. Голос её звучал по-новому, приглушённо и неразборчиво, и у меня заныло сердце.

– Дело в её ушах, – сказала я, принуждённо улыбаясь и думая: зачем я улыбаюсь? к чему эти игры? Солли прекрасно знает, каково мне. – Осложнения после...

– Да-да, Эрик упоминал. Что ж, прошу за мной. Держитесь рядом, милочки. Тут немудрено потеряться. Здание достраивалось почти целый век – и продолжает достраиваться. Видите леса, вон там? Это будет ещё один корпус, для тяжёлых больных. К тебе, дорогуша, это не относится.

Когда оперировали нас со Стромом, это каждый раз было не здесь. Никогда не афишируя это разделение, химмельборгцы, которых миновала наша участь, не стремились лечиться в одних зданиях с препараторами – возможно, из-за суеверного страха. Многие малообразованные жители окраин верили, что прикосновение к препаратору может им навредить. Жители столицы, конечно, были куда прогрессивнее – и всё же никогда нельзя знать наверняка.

А может, они просто не желали лишних напоминаний – криков боли из-за неплотно закрытых дверей, препараторов, шаркающих по коридорам после очередного вживления или реабилитации.

Все здесь – неловко ступившие на скользкую ступеньку или подцепившие морь, так или иначе случайные страдальцы, жертвы обстоятельств, – были в одной лодке, но препараторы – дело другое.

– Не стоило отвлекаться и встречать нас, – сказала я негромко, поравнявшись с Солли. – Мы нашли бы дорогу, и...

– О, не сомневаюсь. Вряд ли у охотников бывают с этим проблемы, – отозвался он. – Но, поверь, вам лучше пройти через отделение со мной. Сама увидишь.

И я увидела. Отделение протезирования было не просто заполнено – переполнено. Люди сидели на ступеньках, по углам на полу, на перилах и тумбах, с которых их время от времени сгоняли облачённые в светлую форму люди – но лишь затем, чтобы уже через пару секунд тумбы оказались облеплены вновь.

Здесь были люди без ног и без рук, одноглазые и безухие, перекошенные и перевязанные... Став препаратором, я отвыкла думать о том, что и среди людей, не имеющих усвоения, есть те, кто нуждается в дарах Стужи не из прихоти.

Завидев Солли в его серой форме кропаря, эти люди не решались что-то сказать открыто, но сразу после того, как мы проходили мимо, их тихие, но полные раздражения голоса пускались за нами в погоню.

– Сколько можно...

– Почему опять без очереди? Я здесь тоже с ребёнком...

– Мы вообще с пяти утра здесь – пришли ещё до открытия, и вот...

– Не слишком пока радуйтесь. У меня вот четвёртый отказ. Пишут: «Нет явной необходимости»...

– А у меня...

– А я...

«Я», «у меня», «мне»... Я узнавала эти интонации, понимала жадность и отчаяние в их глазах как собственные. Слишком похоже всё это было на то, что я чувствовала, пытаясь добиться переезда Ласси и Ады в столицу. Тогда мне помог Стром – и теперь это снова был он, его связи и влияние, которое сохранялось, несмотря на утрату расположения Химмельнов, несмотря на потерю членства в Десяти.

Вот только в прошлый раз мне не приходилось пробираться через толпу тех, кто привилегий не имел, кому некому было помочь. Я не должна была слышать, что они шепчут у меня за спиной, видеть их раздражение, чувствовать самую настоящую ненависть – потому что у многих здесь тоже были дети, некоторые не старше Ласси, и дети эти, с посеревшими от усталости страдальческими личиками, не были одеты в бархат и шёлк.

Я думала об этом – но и о том, что совсем недавно и я, и мои сёстры спали в комнатушке по соседству с курятником, сбиваясь в кучу под одним одеялом, чтобы согреться. И о том, что шов на бедре снова воспалился, – просто не до того было, чтобы беспокоить Солли ещё и этим.

А ещё о том, что прямо сейчас дворцовый парк украшают статуи из препаратов, многие из которых можно было бы использовать для помощи этим людям. Что гости Химмельнов используют костную пыль, для создания которой растирались возможные основы будущих протезов, чтобы придать коже лица мягкое, нежное сияние.

Я страдала ради того, чтобы пройти со своей сестрой мимо угрюмых, погасших людей в очереди, и это делало меня много лучше тех, осыпанных пылью, тративших множество препаратов ради особенно горячего душа или изысканных украшений... или нет?

Так или иначе, прямо сейчас мне нужно помочь Ласси – и как можно скорей.

Солли подвёл нас к тёмной двустворчатой двери – из такой удобно выкатывать каталку. За ней оказался маленький приёмный покой – к моему облегчению, там никого не было. У стены стоял пухлый зелёный диван, лежало на маленьком круглом столике несколько старых газет, усыпанных сухими лепестками от древнего букета в вазочке из мутного стекла.

– Вам придётся подождать. Проведём несколько исследований – это будет быстро и совершенно не больно...

Ласси, тихая, безучастная, последовала за ним, не оглянувшись.

Ада, вздохнув, плюхнулась на диван, вытащила сухой цветок из вазы и принялась крутить в руках.

– Как думаешь, – спросила она, – если всё это и вправду будет быстро, мы могли бы потом зайти куда-то поесть? Я умираю с голоду.

Но я не собиралась давать ей заговорить мне зубы.

– Что происходит, Ада? Скажи мне.

– Не понимаю, о чём...

– О Ласси. Я говорю о Ласси.

– Может быть, тебе лучше спросить...

– Она мне не отвечает. Так что, будь добра, ответь ты.

Я села рядом с ней, уронила руки на колени. Рядом с Адой в розовом платье и сиреневом пальто я была похожа на большую чёрную ворону, нахохлившуюся рядом с яркой птичкой из Зверосада. Я вдруг показалась себе очень взрослой и очень усталой и подумала: наверное, Эрик часто чувствует себя так.

Я думала, что не дождусь от неё реакции, но ощутила лёгкое прикосновение к своему обтянутому чёрным камзолом локтю.

– Надеялась, что ты понимаешь, – сказала она неожиданно мягко, и тон, которым она говорила, не шёл ни к розовому платьицу, ни к недавнему показному легкомыслию. – И я обещала ей не говорить, но... она не хотела никакого протеза из-за тебя, Сорта.

– Из-за... Мир и Душа, при чём здесь я?

Ада опустила глаза:

– Мы с ней уже не дети, Сорта...

Мне отчаянно хотелось оспорить это, но я заставила себя промолчать.

– Мы обе знаем, сколько всего ты делаешь ради нас, ради всех... И Ласси, ну... она вроде как не хотела пользоваться препаратами, ведь мы с ней знаем, какой ценой они достаются.

– Мир и Душа, – беспомощно повторила я, потому что не могла позволить себе произнести при Аде те слова, которые на самом деле вертелись на языке. – Она что же, думает, я выберу помогать кому-то другому, но не ей? И почему ты не...

– Не вправила ей мозги? – Ада улыбнулась с прежним лукавством. – Ты, может, не заметила, но Ласси успела стать себе на уме. Если б я могла её уговорить, я бы уговорила.

Я опустила лицо на руки, глубоко вдохнула – один раз, другой. Так или иначе, мы здесь. Ласси вылечат, хочет она этого или нет. И однажды – когда у меня найдётся время – мы поговорим с ней по душам, и всё между нами станет лучше прежнего.

– И знаешь, – снова заговорила Ада, – про тебя я ведь тоже вижу и понимаю больше, чем ты думаешь. И волнуюсь за тебя...

– Мне не нужно, чтобы ты волновалась за меня. Это я волнуюсь за тебя и Ласси. Это моя работа.

– Да к дьяволу, – отозвалась нежным голоском моя сестрица. – Я – твоя сестра, как и ты – моя. Если у тебя такая работа, то у меня тоже. Не только Ласси не хочет, чтобы ты постоянно ради нас собой жертвовала... Я хочу, чтобы ты и о себе позаботилась. Думаешь, мы не хотим видеть тебя довольной и счастливой?..

– Ада, с чего вы вообще взяли, что...

– И не хотим постоянно чувствовать, что из-за нас тебе вечно приходится делать то, что тебе не хочется.

– Я препаратор, Ада. Это моя служба. Не вопрос того, чего хочется, а...

– А я и не про твою службу говорю, – буркнула она и, вспыхнув, добавила: – Я прекрасно поняла всё про тебя и господина Строма.

– Чего?

– И не нужно было ради того, чтобы перевезти нас, или ради того, чтобы помочь Ласси, делать это с ним, потому что...

Я не выдержала и засмеялась, нервно, но неприлично громко.

– Ада... какая же ты дурочка.

Она надулась от обиды, но поймала мой взгляд и вдруг расхохоталась в ответ – и мы смеялись, смеялись, как когда-то в нашей комнатушке под бормотание кур, пока в приёмную не вернулся Солли.

– С Ласси всё будет в порядке, – сообщил он спокойно и деловито. – Ребята сейчас занимаются. Ей не понадобится протез. Мы и так её поправим. Левое ухо будет слышать чуть хуже другого, некритично, но здесь ничего не поделаешь... Зато правому мы точно сможем вернуть слух полностью...

Он пустился в долгие путаные объяснения, рисовал внутреннюю часть уха на полях газет, но я уже не слышала – только повторяла про себя: «Ей не понадобится протез», и радостный голосок Ады звучал далеко-далеко, как будто нас разделяла Стужа.

* * *

– Рад, что всё прошло хорошо, – сказал Эрик, когда автомеханика подвезла нас к вратам дворцового парка. Не к главным – но и не ко входу для прислуги. Не оскорбление – и не капитуляция.

– Как и я. Но Ласси так со мной и не говорит. А я даже не могу понять почему. То есть... ведь это мой выбор – помочь ей.

– Ласси – ребёнок. Она поймёт... позже. Пока что важнее всего её здоровье.

Возможности нашей связи сильно выросли за последние месяцы – мне почти без усилий давался ещё один параллельный диалог между нами.

«Думаешь, меня пустят на встречу?»

«Маловероятно. Жди. В этот раз не заговаривай ни с кем, если получится».

Это мы уже обсуждали дома. Очень может быть, что моё приглашение не было случайностью. Кто-то мог хотеть, чтобы я здесь оказалась.

«А если нет?»

«Лишний вопрос. Не нервничай. Ты со всем разберёшься».

Мне хотелось верить в себя так же, как он в меня верил.

Молчаливые стражи обыскали и меня, и Эрика – прежде ничего подобного не случалось, – и в их сопровождении мы пошли по одной из главных аллей, обсаженной ровно подстриженными розовыми кустами.

«Ты уверен, что безопасно?»

«Мы об этом говорили. Владетель будет утверждать свои позиции перед отъездом. И я уверен, что прошлый ход был сделан с подачи владетельницы, но не его самого».

Я молчала – вслух рассказывая что-то о том, как Ласси и Ада вели себя по дороге в пансион.

Мы уже обсуждали всё это перед приездом сюда. Наша беседа была только спектаклем для молчаливых стражей в паре шагов от нас. Если владетель – или кто-то другой – захочет знать, как мы держали себя по пути к нему, скажут, что мы непринуждённо болтали.

«Ладно, у меня были сомнения до того, как нас пригласили. Теперь нет. Это переговоры. Иначе...»

Он мог бы не продолжать.

Иначе всё было бы по-другому. Иначе охранители ворвались бы в наш дом посреди ночи – а потом пролилась бы кровь... много крови. Потому что, как бы безрассудно это ни было, несмотря на приказ Эрика не лезть, если что, на рожон, на этот раз я не дала бы им просто увести его.

Вышло бы у меня убивать не снитиров – людей?

Меня замутило – стоило плотнее позавтракать, но от волнения я ограничилась сухарем к кофе.

– Здравствуйте, господин Стром. Госпожа Хальсон. – Путь нам преградил человек – судя по богатству костюма и аккуратно подстриженной седой бороде, приближённый владетеля.

Стром поклонился, и вслед за ним – я. Возможно, стоило надеть платье. Или хотя бы добавить что-то красное к костюму – не сочтут ли они, что я оскорбляю двор? Стром перед выходом из дома повязал алый шейный платок, но, когда я заметалась в поисках чего-то для себя, махнул рукой.

Что ж, возможно, я – его способ нанести им оскорбление. Или я просто слишком нервничаю – недостойно препаратора, недостойно охотницы Эрика Строма.

– Прошу. Пресветлый владетель ждёт. – Седобородый перевёл взгляд на меня. – Госпожа останется в саду.

Вот оно.

Что, если меня сделают заложницей? Учитывает ли Эрик такую возможность?

Я поклонилась.

– Где я могу...

Тот кивнул в сторону невысокого белого павильона, увитого плющом.

В сопровождении стражей я отправилась туда. Все силы бросила на то, чтобы ни разу не обернуться на Эрика, и, когда мы дошли до павильона, мои руки подрагивали.

Но зайти внутрь мне оказалось не суждено.

– Я забираю госпожу Хальсон.

Я сразу узнала подошедшего человека – этот слуга уже провожал меня во время моего первого дворцового бала к своему господину.

Биркеру Химмельну.

Конечно, я подозревала, что моё присутствие здесь – его рук дело. Однако Эрик всё ещё не знал о наших встречах – одна из немногих оставшихся между нами тайн, – и потому с ним я это не обсуждала. Почти машинально я закрыла связь между нами – и сразу же ощутила, как порозовели щёки.

С другой стороны, сам Эрик закрылся ещё раньше. Не хотел, чтобы я отвлекала его от разговора, – или не желал делиться опасными тайнами?

Я ожидала, что стражи начнут спорить с человеком Биркера, но те промолчали – и даже сделали шаг назад, как будто утверждая бесспорное право слуги увести меня.

Следуя за ним, я прошлась мысленным взором по своему телу. Заставила сердце биться ровно, мышцы – расслабиться.

Уже на подходе к беседке в глубине дворцового парка – в третий раз я должна была переступить её порог – я заметила неладное. В прошлом эта часть парка была тихой, безлюдной, почти пустынной. В этот раз было иначе. Чем ближе к тенистой беседке, тем больше людей попадалось нам по пути.

Динны в зелёном и бордовом бархате, с фамильными гербами, вышитыми золотом на груди, и купцы, и охранители, и какие-то совсем непонятные люди. Они перешёптывались, нервно смеялись, нагло улыбались, курили трубку, спорили... Их разговоры смолкали, когда я вслед за слугой Биркера проходила мимо, а за моей спиной начинались вновь.

Все эти люди пришли к нему? Или хотели держаться ближе? Он сам позвал их? Но вид у них не был ожидающим. Многие из них как будто сами не понимали, что именно повлекло их сюда, к новому дворцовому центру всеобщего притяжения. Как будто их звал сюда инстинкт, безошибочно подсказывавший дворцовым людям, на что – и на кого – стоит обратить внимание.

Рядом с самой беседкой никого не было. По сравнению с другими частями дворцового парка это место казалось запущенным, но я-то чувствовала: в тёмной сердцевине беседки жизнь кипела, как питьё Снежной девы, которым в старых сказках она потчевала детей, желая привязать к своему чертогу на веки вечные.

Слуга остался у входа, и в беседку я вошла одна. Биркер приветливо улыбнулся мне, махнул здоровой рукой.

– Вот и ты, добрая девушка из Ильмора. – Он внимательно взглянул мне в лицо, хмыкнул и позвонил в маленький колокольчик из желтоватой кости. Звон показался мне странно глухим, как будто даже язычок в здешней атмосфере двигался медленнее, чем положено. – Сейчас подадут завтрак. У тебя бледный вид. Переволновалась?

Я промолчала – признавать очевидное не хотелось, лгать не имело смысла.

– А как твоё здоровье?

– Благодарю. – Очевидно, отвечая, Биркер Химмельн руководствовался соображениями, схожими с моими. – Присядь, Сорта. Сегодня я не предложу тебе сыграть в тавлы.

Нелепо, но я ощутила лёгкий укол разочарования. Биркер был сильным, непредсказуемым противником. В прошлый раз, когда на кону стояла жизнь Эрика, мне было не до удовольствия от игры – но теперь...

– Жаль.

– Не сомневаюсь. Но, увы, нет времени – твой хозяин закончит говорить с моим отцом и тебя могут хватиться...

– Он мне не...

– Да, да... – Биркер вяло махнул рукой, и в этот момент в беседку вкатили столик под белой скатертью. На нём тесно стояли блюда с кусками окорока и свежими лепёшками, фруктами, яблочными крудлями, резаными варёными яйцами, пересыпанными зеленью и сладким перцем, кофейник, чашки и кувшинчик со сливками. Желудок свело.

– Пожалуйста, не стесняйся. На препараторах стоит Кьертания – мне не пристало жадничать...

Не дожидаясь, пока он договорит, я налила себе кофе, щедро плеснула в чашку сливок и принялась накладывать на тарелку яйца, окорок, зелень и лепёшки. Биркер наблюдал за мной с явным удовольствием.

– Есть особое очарование в девушках с окраины, – заметил он. – Когда поднимешься высоко, Сорта, смотри, не позволь никому убедить тебя в обратном.

– Ни в коем случае.

– Вот и славно. Сорта, Сорта... Как ты могла догадаться, я хотел порасспросить тебя об Эрике Строме.

– Как ты мог догадаться, я немногим смогу поделиться, – пробормотала я, вгрызаясь в окорок. – Я благодарна за твою помощь. Тогда я была в отчаянии. Ты знаешь, что мог поставить условия и мне пришлось бы их принять. Но ты этого не сделал.

– Справедливо. Я ведь и не требую ответов – так, хочу поболтать по-дружески. Не отвечай, если не хочешь.

– «Мудрому молчание скажет не меньше цветистых речей».

– «...Много больше цветистых речей». Во всяком случае, именно так было в переводе Гельстона. Мне вот любопытно, Сорта, у Эрика Строма такая богатая библиотека или это в Ильморе ты стала столь начитанной?

Я замерла, сделав вид, что прикидываю варианты.

– Думаю, на этот вопрос я не могу ответить.

Он рассмеялся.

– Неплохое начало... Сорта, твой ястреб стал играть неосторожно.

Я молчала, но, видимо, что-то такое промелькнуло в моём лице, что Биркер заговорил мягче.

– Бояться не нужно. Сегодня всё будет гладко.

– Да? – переспросила я быстро и тут же мысленно прокляла себя за эту поспешность.

Биркер рассмеялся.

– Да. Если бы дело зависело от моей прелестной мачехи, Стром отправился бы назад в Каделу, и на этот раз ни я, ни дьяволы, ни кто другой не сумел бы его вытащить. Но разговор ведёт мой отец... И если бы он не был так мягок, если бы не старался избегать обострения ситуации с препараторами, ему следовало бы поступить точно так же.

– Вот как?

– Именно так. Если бы твой рассудок не туманила преданность, ты бы и сама это признала. Эрик Стром опасен, Сорта. Для тех, кто его ненавидит, и ещё больше – для тех, кто любит. Его следовало бы устранить ради всеобщего блага ещё несколько ходов назад... Разумеется, так бы я рассуждал, будь я на месте отца. Дикого зверя нужно пристрелить или запереть, пока он не начал резать людей по ночам. Отец же до сих пор считает, что зверя можно прельстить ошейником побогаче.

– Если ты и в самом деле так думаешь, почему помог мне?

– Разве я говорил, что так думаю? Я лишь пытался поставить себя на место отца – и найти решение, которое было бы лучшим с точки зрения его позиции на полях.

«Ещё больше – для тех, кто любит».

Я подумала о погибших от руки Рорри отпрысках благородных диннов, о Рагне, о холодной, без кровинки в лице, Томмали, которой Стром говорил: «Ты должна взять себя в руки. Ты мне нужна». О себе и сёстрах.

Я та, кто любит Эрика Строма, – и Биркер, с его проницательностью, знает это наверняка или, по крайней мере, догадывается.

А потом я подумала о Кьерки – и его гибели в Стуже, подробностей которой мне не хотелось знать. Была ли Томмали права? Ослабил ли он – впервые – свою охотничью бдительность из-за того, что был слишком захвачен радостью, которую она после стольких лет бесплодных мечтаний наконец подарила ему?

Привязанность не только огромное счастье, но и огромная уязвимость – сейчас, сидя напротив Биркера Химмельна и подливая себе сливок недрогнувшей рукой, я ощущала это особенно остро.

– Что ж, хорошо, что твой отец мыслит по-другому.

– Для твоего ястреба – безусловно. Как и для тебя. И возможно, для меня тоже.

– Вот как? Но ты только что сказал, что Стром стал играть неосторожно...

– Да, сказал.

– ...и что он опасен.

Биркер наклонился ближе ко мне, доверительно улыбнулся:

– Всё так, всё так. Но я не говорил, что мне это не нравится. Всё наоборот, Сорта. Мне очень нравятся опасные игроки. И чем неосторожнее они играют, тем больше мне нравятся. Таких куда труднее просчитать. Они вносят на поля куда больше хаоса – а я люблю хаос. Нет, Сорта, моё отношение к Эрику Строму определённо изменилось за последние дни.

– Потому что ты и сам стал играть иначе?

Я сказала это наудачу – вспомнив танец мотыльков на городских стенах, шепотки придворных у беседки, – но Биркер довольно улыбнулся.

– Возможно. Так или иначе, теперь я прошу тебя о дружеской услуге. Замолви за меня словечко своему ястребу. Я хочу побеседовать с ним – кто знает, вдруг мы сумеем пригодиться друг другу.

Я торопливо поднесла к губам чашку кофе, выигрывая время.

Если я заговорю с Эриком о Биркере, придётся рассказать о наших прошлых встречах, о роли Белого мотылька в его спасении из Каделы... После этого... будет ли Эрик верить мне, как прежде?

Биркер рассмеялся:

– Ах вот оно что! Боишься его разочаровать, потому что послушалась меня? Не рассказала ему о наших маленьких свиданиях? Забавно. Знаешь, я был уверен, что расскажешь – что сделаешь это много раньше. Ты с самого начала показалась мне такой... преданной ему. И так просто обманула его доверие? Только потому, что я попросил? Занятно.

Чашка в моих руках дрогнула, и я поставила её на стол.

– Я позабыла, чего именно ты хочешь. Попросить меня – не правда ли? Если так – придётся стараться лучше, Биркер Химмельн. Я не только «девушка из Ильмора», но и препаратор.

– Ну, ну. – Он примирительно покачал головой. – Не будем горячиться. Ты просто удивила меня, вот и всё. Я понимаю твоё затруднение. И не настаиваю на скорой встрече. Но ты подумай над моей просьбой, Сорта. Друзья среди препараторов... мне бы не помешали. – Он улыбнулся. – Хорошо, что один у меня уже есть, правда?

– Всего один?

Он рассмеялся.

– Кто знает? Не хочу, чтобы у кого-то были поводы ревновать. В моём положении друзьями не разбрасываются.

Биркер искал дружбы с препараторами – в то время как напряжение между ними и Химмельнами продолжало нарастать.

Кажется, придётся рассказать об этом Эрику, так или иначе.

– Уверена, многие будут рады руке дружбы, протянутой одним из Химмельнов, – осторожно сказала я. – Ты сам сказал, что пресветлая владетельница не слишком...

– Моя мачеха не слишком жалует препараторов, что да, то да, – перебил он, рассеянно поднимая мою чашку с недопитым кофе. – Какая нелепость, не правда ли? Злить тех, без кого не стоит Кьертания...

Я не стала напоминать, как Биркер сказал, что на месте отца давно устранил бы Эрика Строма, но, видимо, он угадал мои мысли.

– Те, кто меняет мир, и те, с кем потом приходится заключать сделки, – как правило, разные люди. Но, Сорта, разница между Кораделой и мной в том, что я с равным интересом отношусь и к тем и к другим.

Я лихорадочно думала, пока – благодарение эликсирам – лицо моё оставалось бесстрастным и спокойным.

Биркер Химмельн планирует переворот? И вот так спокойно намекает на это? Или дело вовсе не в этом – и ему известно что-то такое, чего пока не знает никто из нас?..

По большому счёту что такого он сказал? Ничего конкретного. Ничего, что поставило бы его под удар.

– Кажется, вы с мачехой не слишком ладите.

Я не надеялась, что это что-нибудь даст, но Биркер заговорил.

– Мачехе вообще нужно изрядно постараться, чтобы заслужить любовь ребёнка от первого брака, Сорта. – Он горько улыбнулся. – А она стала мне мачехой очень вскоре после гибели матери.

– Гибели, – повторила я.

Я ничего не знала о том, как именно умерла предыдущая владетельница. До первой встречи с Биркером я даже не помнила, что владетель был женат дважды.

– В старых газетах ты прочитаешь, что она скоропостижно скончалась вскоре после того, как подарила жизнь ещё одному наследнику Химмельнов, – сказал Биркер ровным голосом. – Странная хворь, так они писали... Ни её, ни младенца женского пола спасти не удалось.

«Ты прочитаешь...»

– Ты хочешь сказать, что на самом деле...

– Я всегда говорю только то, что хочу сказать. Ни больше ни меньше. Моя мать была чистокровной Химмельн, Сорта. Родственницей отца – достаточно близкой, чтобы результаты такой связи сказались... не лучшим образом. Так что у сторонников официальной версии есть простое и удобное объяснение. Просто ошибка... Корадела была способом исправить эту ошибку.

Химмельны нередко выбирали близкородственные браки. В этом не было ничего необычного; я читала, что кьертанская правящая династия – далеко не единственная, поступающая подобным образом.

– Пресветлая владетельница Корадела – не Химмельн?

– Очень далёкая ветвь. Достаточно далёкая, чтобы моя милая сестра оказалась средоточием всех совершенств, а меня самого можно было с чистой совестью убрать на дальнюю полку. – Поймав мой взгляд, Биркер улыбнулся. – О, не вздумай жалеть меня, Сорта. Мы с тобой оба знаем: по-настоящему крепко только дерево, познавшее зиму. Тепличный саженец погибнет от первого же ветерка.

И опять он сказал много, не сказав ничего, и махнул рукой, показывая: аудиенция окончена.

– Тебе пора. Подумай над тем, что я сказал, Сорта. Поверь, у нас с вами общие интересы.

– Общие интересы?

– Конечно. Ведь все мы – ты, я, твой ястреб Эрик Стром – печёмся о благе Кьертании, не правда ли?

Я поклонилась – а Биркер рассмеялся.

Слуга Биркера, не говоря ни слова, передал меня с рук на руки дворцовым стражам.

– Ваш ястреб ждёт. Следуйте за нами, госпожа.

Ничем не выдав облегчения, я повиновалась. Мы прошли через центр парка, где, заметный издалека по молочно-белому сиянию, вставал над аккуратно подстриженными деревьями столп Сердца Стужи, созданный когда-то дворцовыми препараторами во славу семейства Химмельн.

– Можем мы пройти там? – спросила я стражей. – Я хотела бы взглянуть.

Они переглянулись, после чего один из них, старший, кивнул:

– Конечно, госпожа.

Итак, Биркер был прав. Стром был на переговорах, и переговоры прошли успешно – иначе стражи говорили бы со мной совсем по-другому.

У Сердца Стужи, во время балов и празднеств притягивающего множество взглядов, сейчас было безлюдно. Однако я чувствовала присутствие стражей за спиной, пока всматривалась в движение неясных теней, вихрящихся в жемчужных глубинах.

Частица Стужи, пленённой, приручённой, прямо у ног владетелей... непредсказуемой, опасной Стужи. Я с трудом поборола желание протянуть к ней руку – защитное поле всё равно не дало бы мне приблизиться.

На миг мне показалось, что в ледяной глубине мелькают смутные силуэты – там сражался и снова умирал, умирал, умирал Кьерки; а вслед за тем – неясное тёплое сияние, как будто даже здесь, посреди побеждённой человеком природы, этих ровных дорожек и подстриженных ветвей, Стужа продолжала дразнить меня, напоминая о своём истинном Сердце, горячем, зловещем.

Я так надеялась, что стоит отыскать его, как решатся все наши проблемы... Но глупо было думать, что Стужа сама подаст нам себя как разделанную дичь, сама окажется ответом на все вопросы.

Чем бы ни была Стужа, она жаждала продолжать быть. И у неё были могущественные защитники...

На миг я задумалась: не мог ли и Биркер знать или хотя бы догадываться об их существовании? Пока у меня не было тому никаких конкретных доказательств, но мимолётное подозрение крепло.

– Госпожа Хальсон. – Я обернулась и увидела Магнуса. Он улыбался улыбкой радушного хозяина – будто весь Химмельгардт принадлежит именно ему.

Судя по тому, что мы успели узнать, возможно, так оно и было.

– Господин Магнус. – Я не кивнула и не поклонилась ему, но его это, видимо, не смутило.

– Вы тоже здесь. Какое приятное совпадение.

– Отойди от неё. – Эрик быстрым шагом направлялся к нам по одной из ведущих к Сердцу дорожек. Рядом с ним стражей не было.

– Эрик. – Магнус улыбнулся и ему – широкой, дружелюбной улыбкой, а потом властно кивнул стражам, всё ещё стоявшим у меня за спиной: – Все вон.

Не оборачиваясь, я услышала шорох гравия под сапогами. Они последовали приказу Магнуса, будто он был самим владетелем.

– Вот так, – сказал тот, поворачиваясь к Строму. – Давно мы не виделись, не так ли, Эрик? Должно быть, вам интересно было узнать, почему эта театральная пауза так затянулась.

– И вы, вероятно, собираетесь меня просветить. Но сначала – Иде, ты...

– О нет, Эрик, не стоит. Ни к чему отсылать девушку. Во-первых, я не задержу вас надолго. Во-вторых, ей неплохо бы понимать риски. Не так ли?

Магнус смотрел только на Эрика, и я сделала несколько небольших шагов, чтобы встать сбоку – на случай, если он вдруг решит атаковать. Я чутко прислушивалась, но не находила следов присутствия посторонних. Магнус пришёл один, и отосланные им стражи действительно ушли, а не затаились где-то в ближайших кустах.

– Она понимает риски.

– Не сомневаюсь. Вот как чутко прислушивается – ну что за прелесть. – Магнус снова улыбнулся, и на этот раз в его оскале мне вдруг явственно почудилось что-то нечеловеческое. – Милая девушка, вы, я уверен, достаточно хорошо осведомлены о том, что здесь происходит. Вы ходите в Сердце вместе с Эриком, вы слушаете его. Может быть, пока не знаете наверняка, но вы определённо догадываетесь, кто я такой. Если бы я хотел убить вас, Эрик, вы – со всеми вашими талантами, со всей вашей самоуверенностью – не успели бы даже глазом моргнуть... И уж тем более ничего не успела бы сделать ваша маленькая телохранительница.

Эрик молчал, но я заметила, что и он сделал шаг – в сторону, так, чтобы очутиться между Магнусом и мною.

– Я давно понял вашу идею. Не убиваете, потому что не хотите. Я очень рад. Но, быть может, вам есть что добавить?

– Само собой. И я буду краток. – Магнус больше не улыбался. – Вы правы в своих догадках, Эрик. Я не убиваю вас, потому что в этом нет необходимости. Пройдёт время – не слишком много времени, – и вы поймёте, что сами определили свою судьбу. Я предлагал вам всё на гораздо более... приятных условиях. Но вы отказались. Что ж... многие талантливые дети предпочитают набить собственные шишки, вместо того чтобы принять помощь взрослых. Хотите справиться с Сердцем самостоятельно? Попробуйте. Пробуйте опять и опять – вскоре вы поймёте, что оно сотворит с вами, если не одумаетесь. Есть другие, – Магнус сделал многозначительную паузу, – куда менее терпеливые, чем я. Они начинают склоняться к тому, что проще убрать вас с полей. В конце концов, успешный эксперимент всегда можно повторить... Но я верю своему чутью, Эрик. Вы всё ещё можете получить всё – влияние, право менять этот мир плечом к плечу со мной и такими, как я, даже Омилию...

«Даже Омилию».

Серебристая поверхность Стужи дрогнула – или это у меня закружилась голова?

Дело было не в том, как буднично Магнус произнёс эти слова. Нет – в том, как едва заметно дёрнулся в мою сторону Эрик Стром.

Он знал, что имел в виду Магнус. Они говорили об этом прежде, и Эрик ничего мне об этом не сказал.

– Что до вашей сегодняшней победы – не радуйтесь раньше времени. Неужели вам до сих пор не стало ясно, что всё это – просто ветер играет во льдах? Настоящие дела всегда делаются на глубине.

Магнус взглянул на меня.

– И по поводу вашей охотницы – не стоит так напрягаться, Эрик. Она нам неинтересна. Госпожа Хальсон.

Коротко поклонившись, он быстро пошёл в глубину парка, негромко насвистывая.

Мы с Эриком остались у Сердца Стужи вдвоём – и на мгновение мне показалось, что весь холод, сдерживаемый искусством механикёров, толчками выплёскивается наружу – и заполняет всё пространство между нами, беспощадно поглощая хрупкое тепло.

Газета «Голос Химмельборга»

«Читайте дальше на стр. 2. Сроки службы препараторов будут пересмотрены».

Омилия. Запах роз

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Солнце палило вовсю, но под аккуратно подстриженными кронами дворцового парка Химмельгардта, как всегда, было сумрачно и прохладно. Омилия могла дойти до отцовского кабинета через одну из крытых галерей, но предпочла срезать через розарии. Там в воздухе разливался сладкий запах цветов и не было риска встретить ненароком владетельницу – у неё от этого аромата всегда болела голова и в период цветения роз Корадела сюда не захаживала.

«Неудивительно. Розы пахнут так ядовито, удушливо... всё заполняют собой, и другие цветы вянут рядом с ними. А Корадела никогда не терпела конкуренции...»

Но была и ещё одна причина. Огибая клумбы, притворяясь, что засмотрелась на куст в виде вала, выпрыгивающего из-под снега – снег изображали мелкие белые цветы, похожие на тесто с изюмом из-за обилия слетевшихся на них насекомых, – Омилия нет-нет да и поглядывала в сторону южной подъездной аллеи.

– Сегодняшний инструктаж для свиты отменён, пресветлая, – сказала Ведела, нёсшая её веер и накидку.

«Унельм не придёт. Значит, ещё по меньшей мере день без возможности увидеть его – хотя бы мельком увидеть».

– Ты могла бы сообщить мне сразу, как узнала, – отозвалась Омилия сухо. – Я ведь просила...

– Прошу прощения, пресветлая. Я узнала об этом с полчаса назад. Госпоже Усели нездоровится.

«Дохлая кошка, вечно ей нездоровится, как надо сделать что-то полезное. Зато когда речь заходит о балах за счёт казны, она чувствует себя отлично».

– Нужно будет пожелать ей скорейшего выздоровления. Отправь от меня карточку, пока я буду говорить с отцом.

– Да, госпожа.

Кто-то другой прекрасно справился бы с тем, чтобы растолковать сопровождающим тонкости дворцового этикета Вуан-Фо, но госпожа Усели прожила в Форе почти два года и, хотя это было давным-давно, очень этим гордилась. Омилия подозревала, что Унельм, которому Ведела передала разговорник и несколько книг о Вуан-Фо из дворцовой библиотеки, уже осведомлён куда лучше старухи.

– А потом, пресветлая? Встречать вас в синем зале?

– Нет, не стоит. Иди в мои покои. Займись вещами. И... – Омилия понизила голос. – Там, за картиной, шкатулка и несколько книг. Книги оставь – а вот шкатулку я хочу взять с собой. Упакуй хорошенько, поняла?

– Конечно, госпожа.

Шкатулка, главное сокровище Омилии, единственное, что она по-настоящему считала своим имуществом, была секретом, как и тайник за картиной. Никому, кроме Веделы, она бы не рассказала о них – но Ведела давно доказала свою преданность.

Стражи вытянулись по струнке, когда она проходила мимо, и Омилия кивнула им. Прежде это не пришло бы ей в голову – но многое изменилось после знакомства с Унельмом и вылазок в город.

У дверей кабинета она отпустила Веделу и зашла внутрь.

Её отец, владетель Кьертании, стоял, склонившись над чертежами, но поднял голову и улыбнулся, когда Омилия подошла ближе.

– Вот и ты. Проходи, садись. Приказать принести что-нибудь?

– Нет, спасибо. – Она утонула в мягком кресле – когда-то в детстве Омилия вот так же сидела в нём, но ноги ещё не доставали до пола. Под взглядом отца она села расслабленнее, подогнула под себя одну ногу – знак особого доверия, и владетель его оценил: заулыбался шире, отодвинул чертежи.

– Ты хотела о чём-то узнать. Это по поводу поездки?

– Да. – Омилия расправила складки синей юбки, глядя в пол – вот так, скромно, но не боязливо или робко. – Я знаю, что с нами уже едут Адела Ассели и Унельм Гарт, потому что я попросила. И знаю, что свита уже сформирована...

– Но? – Она услышала ободрение в его голосе, однако расслабляться было рано.

– Но я хотела бы попросить позволить служителю Маттерсону присоединиться к свите.

– Маттерсону? – Теперь отец нахмурился, и это было ожидаемо – он недолюбливал всех храмовых служителей за компанию с верховным Харстедом, приобретшим слишком большое влияние на владетельницу. – Замужняя динна без супруга, безродный парень-препаратор... теперь ещё и храмовый служитель. Я теряюсь в догадках, дочь: о ком именно мне как отцу и владетелю следовало бы побеспокоиться? – Он рассмеялся, и Омилия вежливо посмеялась тоже, но подумала: «Осторожнее».

Связь между ними крепнет с каждым днём, но Омилии хочется большего. Только по-настоящему ценная, редкая при дворце валюта – искренность – может это большее дать.

– Дело в этой... м-м-м... религиозной миссии, которая отправится с нами. Я, честно говоря, не совсем поняла зачем, но...

– Уступка твоей матери, – буркнул владетель, отводя глаза. – Она считает, что взаимопроникновение культур может пойти нам на пользу... Быть может, она и права. Но будь на то лишь моя воля, храмовников бы на борту не было. Однако владетельница... – Он не стал продолжать, но это и не требовалось. Омилия догадалась: мать, выходит, вела какие-то переговоры у него за спиной; без храмовников и, быть может, Магнуса здесь не обошлось.

– Я так и подумала, потому что служитель Харстед и остальные близки... Кораделе, – мягко отозвалась Омилия.

Она сказала «Кораделе», а не «матери», зная, что отцу это понравится, – и он и в самом деле повеселел. Омилия почувствовала это наверняка – хотя в его лице ничего не изменилось.

Корадела оказалась хорошим учителем.

Омилия ощутила укол вины – но достаточно отдалённый; такой можно проигнорировать.

– Всё так. Харстед собственной персоной – и с ним ещё несколько... – Владетель, видимо, собирался ввернуть крепкое словцо, но сдержался. – А ты, значит, хочешь навязать мне ещё одного?

«Осторожнее, дорогая дочь».

– Я хотела, скорее, посоветоваться... видишь ли, мы со служителем Маттерсоном часто общаемся после моей... помолвки.

– После твоей всем нам памятной помолвки.

Она знала, что упоминание провала Кораделы его развеселит.

– Да. Служитель Маттерсон тогда поддержал меня, а после предложил взять на себя труды по моему духовному совершенствованию – ну, знаешь, покаяние и исправление, всё как положено после совершённого греха. Тогда я надеялась, что смогу от него отделаться, но...

– Служители бывают на редкость назойливы. Продолжай.

– Я навела справки. Думала, что... – Омилия помедлила, но решила рискнуть. – Возможно, Маттерсон – человек владетельницы. Вёл он себя как будто ей и служителю Харстеду наперекор, они казались недовольными, но...

– Это могла быть уловка, да. – В его глазах мелькнула гордость за дочь, и Омилия поняла, что сделала верный ход.

– Но то, что мне удалось о нём узнать, звучало... интересно. Выходец из бедной семьи с окраины... Тамошний главный служитель отправил его учиться в столицу. И вот что любопытно... Его старый учитель был соперником Харстеда при назначении верховным, но проиграл, потому что Корадела тогда поддержала Харстеда.

– В самом деле, – медленно произнёс отец. – Удивительно, что он сумел продвинуться, несмотря на этот эпизод.

– Наверное, он и вправду ревностный служитель.

– Что ж, может быть, ближе к Миру и Душе чудеса и в самом деле случаются.

Она осторожно улыбнулась:

– В общем, я подумала, что такого человека полезно держать при себе. Он знает, что происходит среди храмовников. Всё это время по моему... по моей просьбе за ним следили. Он всё ещё не кажется приятелем Харстеда. Наоборот.

– И ты, значит, хочешь прихватить его с собой в качестве...

– Личного служителя, – быстро выговорила Омилия. – Если он будет при мне, Харстеду труднее станет лезть ко мне с душеспасительными беседами... и вообще вмешиваться в мои дела. А договориться с Маттерсоном будет куда проще.

Отец молчал, и Омилия поспешила добавить:

– Если ты прикажешь, им придётся включить его в состав религиозной миссии... может, мы больше узнаем о том, что планируют Харстед и тот, кто... за ним стоит.

Этот укол вины был более ощутим, чем предыдущий, но Омилия заставила себя проигнорировать и его.

Ей нужна свобода, нужно, чтобы в Вуан-Фо между ней и Унельмом не было преград. А Корадела наверняка сделает всё, чтобы следить за дочерью, – даже несмотря на стену молчания, вставшую между ними после разрыва помолвки.

Первые дни, последовавшие за этим, были наполнены эйфорией выросшего в неволе зверька, который сломал дверцу клетки. Но шло время, и Омилия начала беспокоиться.

Она ждала, что мать первой пойдёт на мировую, – в конце концов, это она пыталась навязать Омилии нежеланный брак.

В конце концов, дочь была её единственной ставкой.

Но недели шли одна за другой, и тишина между ними становилась лишь плотнее.

Омилия привыкла, что мать манипулирует ею, пытается подчинить, навязывает долг и вину, – но к тому, что для матери её не существует, не привыкла.

– А этот твой служитель Маттерсон... знает, что ты пошла просить за него?

– Нет. Я выяснила, что он был в первом списке миссии от храма, но потом его убрали. Думаю, Харстед.

– Откуда ты знаешь?

– Служитель Маттерсон сам сказал мне... в личной беседе. Про списки, конечно, – поспешно добавила она. – По поводу того, кто за этим стоит, я могу только догадываться.

Владетель нахмурился.

– Он ни о чём меня не просил, отец. Только сказал, что я могу писать ему письма, если понадобится... – Омилия хмыкнула, – духовное руководство или утешение.

Она и не ожидала, что ощутит раскаяние из-за этого нарочитого хмыканья.

Да, Омилия давно не боялась гнева ни Мира и Души, ни тех, кто говорит с людьми от их имени. Она не верила в речи храмовых служителей, их лицемерные заверения в преданности... но Маттерсон, которому она, конечно, вовсе не планировала доверяться, казался неожиданно искренним для служителя.

Он не был так навязчив, как она опасалась, и не заваливал её душеспасительным чтивом, как это делали материнские прихвостни. Он умел появиться, когда ей было особенно одиноко из-за того, что Унельм далеко, поездка – нескоро, а мать – так холодна, как не бывала она с самого раннего детства... Он умел развлечь беседой, а потом откланяться – ровно в тот момент, когда она начинала чувствовать, что скоро устанет от его общества.

Омилия исправно плела ему что-то о желании примириться с матерью, раскаянии из-за тайной связи с Эриком Стромом, про себя беспрестанно прикидывая, какую ещё кость можно бросить, а чем делиться не стоит.

Служитель Маттерсон был образован, скромен, предан своему делу. Он, казалось, искренне сочувствовал Омилии – или был очень хорошим притворщиком.

Он полагал, что Омилия пожертвовала выгодным и желанным браком, а также безупречной репутацией ради того, чтобы спасти ошибочно обвинённого – пусть даже бывшего любовника, – и, не льстя открыто, давал понять, что её поступок его восхищает.

Всё это время за ним следили – знакомые охранители Веделы получали за это щедрую плату.

Покидая Химмельгардт, служитель направлялся прямиком в храм Души, настоятелем которого был, или в уединённую келью неподалёку. Он исправно жертвовал доходы на помощь бедным, больным, препараторам, покалеченным Стужей, посещал школы и больницы.

Если уж без храмов Мира и Души никак не обойтись, какого-то такого человека Омилия предпочла бы видеть на месте служителя Харстеда.

– Что ж, хорошо, – сказал наконец владетель и улыбнулся. – В конце концов, думаю, Харстед будет в ярости, а любому служителю полезно обуздывать дурные чувства. Ведь так?

Есть.

Служитель Маттерсон будет благодарен – и прикроет её от других храмовников. Они с Ульмом будут свободны. Никто не помешает им разгадывать тайны Аделы и Магнуса...

И делать многое другое.

Отец внимательно наблюдал за ней – и, когда Омилия спохватилась, было уже поздно; он уловил проблеск того, что дочь предпочла бы скрыть.

– Я рад видеть, что наша поездка тебя так радует, – сказал он. – Но будь осторожна и внимательна, Омилия. Мы с тобой должны быть союзниками, верно?

Туманно – но обнадёживающе. Омилия улыбнулась и кивнула.

– И про этого Маттерсона... с ним будь внимательнее. Храмовники есть храмовники. Будь моя воля, их бы с нами не было, – повторил он, потирая бороду. – Но сейчас деваться некуда. Я слишком долго шёл на поводу у твоей матери. Ей многих удалось убедить в том, что сближение с храмами пойдёт всем нам на пользу. К тому же сейчас сама владетельница также желает этой миссии, этого обмена. Искусство дипломатии заключается в том, чтобы дать другому то, что он хочет, и так, чтобы тебе это не слишком дорого стоило, но...

Омилия незаметно поменяла положение на стуле – сдвинулась совсем немного, чтобы не затекла нога. Неужели, избавившись от бесконечных наставлений матери, она обрекла себя на новые?

– ...когда мы вернёмся, я предприму несколько шагов, чтобы положить этому конец. Верхний трон – мой, и твоей матери придётся вспомнить об этом.

Омилия почувствовала, как встали дыбом тонкие, невесомые волоски на шее.

Отец собирается предпринять реальные шаги по ограничению влияния матери – и вот так прямо, доверительно говорит об этом.

Проверка? Возможно.

– Если это всё, можешь идти, дочь, – сказал владетель. Как узнать наверняка, заметил ли он её волнение?

Омилия слишком долго общалась с матерью. И пока что не так много знала об отце.

– Спасибо, папа.

– Рад помочь. А сейчас лучше поспеши – если не хочешь столкнуться с Эриком Стромом. – Он подтрунивал над ней, и Омилия покраснела.

– Эрик... Стром идёт сюда?

– Так и есть. Этот ястреб не робкого десятка. Другой бы радовался, что остался цел... По крайней мере, какое-то время. Он же опять умудрился вывести из себя и меня, и твою мать... которая снова, – он сделал особый акцент на этом «снова», – поспешила с ответными действиями.

Омилия лихорадочно думала. Чем мог Эрик Стром разозлить родителей не меньше забастовки?

Мать, значит, опять действует через голову отца – возможно, поэтому он собирается наконец «принять меры» на её счёт.

– У Эрика Строма проблемы?

– Что, если да? Мне интересно, какой спектакль ты придумаешь на этот раз, чтобы ему помочь.

Она рассмеялась.

– Твоя мать совершила ошибку, Омилия. Я планирую её исправить. Кьертания стоит на препараторах. Забывать об этом было бы неправильно – как и терять их расположение. Эрик Стром, нравится нам это или нет, – он вздохнул, – имеет большое влияние на препараторов. В своё время мы сами взрастили его – теперь пожинаем плоды. Препараторы недовольны. Их можно понять. Если в Вуан-Фо мы преуспеем, надеюсь, нам будет чем их порадовать. В конце концов, они тоже должны быть обязаны нам... Ты можешь идти, Омилия.

Больше не глядя на неё, он снова углубился в чертежи.

* * *

Омилия сама не заметила, как ноги вынесли её к беседке Биркера – в этой части парка, обычно уединённой, сегодня по странному совпадению было немало гуляющих, и, наверное, поэтому она не сразу поняла, где оказалась.

Омилия прикрыла глаза, медленно досчитала до пяти. Всё её детство и юность прошли в этом парке, она знала здесь каждый уголок, с закрытыми глазами по неровностям дорожек или газонов могла понять, в какой именно части Химмельгардта находится.

Нужно успокоиться.

Она добилась того, чего хотела. Отец делится с ней сокровенным. Всё идёт хорошо...

Но слишком изнуряет необходимость продумывать каждый шаг.

Одна клетка сменила другую.

Унельм – вот кого ей нужно увидеть прямо сейчас. Они соблюдали особую осторожность до отъезда, и она так давно не слышала его голоса, не смеялась над его шутками.

Их единственный поцелуй оставался единственным. Прямо сейчас ей ничего не хотелось больше, чем изменить это.

Быть рядом с ним – тем, кому – единственному в целом свете – нет дела до того, кто она. Быть живой.

Она приблизилась к беседке. Слуга Биркера поклонился ей:

– Я сообщу господину, что вы пришли.

Прежде здесь ей не приходилось ждать.

По крайней мере, в беседке ничего не изменилось. Телескоп из кости, отвёрнутый сейчас к стене, стол, заваленный книгами и уставленный чашками с забытым, остывшим чаем.

Биркер, улыбаясь, повернул к ней кресло, навалившись на рычаг здоровой рукой. Он выглядел хорошо – волосы отросли длиннее, чем обычно, и это ему шло. Ни мертвенной бледности, ни дрожащих пальцев.

Когда-то Омилии сообщали каждый раз, когда у Биркера случался приступ, – чтобы в любое время дня и ночи она могла прийти к его постели, подержать за руку, отвлечь от боли.

Потом – через Веделу – она узнала, что Биркер попросил больше не сообщать сестре, когда ему худо. Это неожиданно больно ранило её – и пару недель назад, думая, какую бы душевную рану побезопаснее скормить служителю Маттерсону, она заговорила с ним об этом.

– Он ведь давно взрослый мужчина, госпожа, хотя и молодой, – сказал тот. – Ему может быть тяжело каждый раз тревожить сестру, ещё и младшую. Вы, без сомнений, нужны ему, как никто другой... Но любому из нас порой необходимо справляться с трудностями самостоятельно.

Омилия не ожидала, что от этого разговора ей и в самом деле станет легче.

– Любезная сестрица. Вот и ты.

– Вот и я. – Она опустилась на подушку, прильнула к ногам брата, укрытым пледом. – Прости, меня давно не было. Но...

– Правда? Я не заметил. – Его пальцы ласково перебирали её волосы, и это смягчило язвительность слов – намеренную или нет, Омилия не знала. – Прямо сейчас я очень увлёкся историей Кагадки – вообще Кагадкара.

Она вдруг заметила, что пальцы его напряжены, а взгляд нет-нет да и перебегает ко входу в беседку.

– Кажется, тебя увлекают не только книги. Ждёшь кого-то?

Он принуждённо рассмеялся:

– Ты наблюдательна. Жду.

– И кого же?

– Одну девушку. Но, думаю, время до её прихода ещё есть.

Омилия передвинулась на подушке, чтобы лучше видеть его лицо.

– Что за девушка?

Биркер улыбнулся:

– Девушка, которой я увлечён. Ты ведь это хотела услышать, пресветлая сестра?

– Я хотела, чтобы ты был со мной откровенен, как раньше, – с досадой парировала Омилия. – Но если не хочешь...

– Не злись, – мягко отозвался он. – Эта девушка и в самом деле меня занимает. Думаю, в будущем мы с ней можем оказаться полезны друг другу.

Ужасно хотелось спросить её имя – но Омилия сдержалась, не желая веселить брата своим любопытством. Не хочет говорить – его дело.

В конце концов, сама она уже какое-то время не рассказывает ему всего.

– Раз ты ждёшь эту таинственную гостью, я пойду... – Она думала, Биркер попросит её задержаться, но тот кивнул:

– Спасибо. Прости. Ты знаешь, обычно для тебя у меня не бывает неподходящего времени.

«Но не теперь».

– И, Мил... ты ведь зайдёшь ко мне потом? Перед отлётом? – Что-то странное привиделось ей в глазах брата – как будто он пытался решиться на что-то и не мог.

– Конечно. Неужели ты думаешь, что я могла бы не прийти?

Он улыбнулся:

– Кто знает. У тебя сейчас столько дел, что обо мне в моём уединении можно и забыть... Поверь, я бы не обиделся. Мил... Если вдруг у нас всё же не будет возможности поговорить наедине, позволь сказать сейчас. Будь осторожна там, в Вуан-Фо. Ты знаешь не хуже меня... Порой даже привычное таит опасность. Особенно привычное.

– О чём ты? – Она помедлила. – Это касается религиозной миссии, так? Служителя Харстеда?

– Жаль тебя разочаровывать, но я ничего не знаю наверняка. Знал бы – сказал бы, Мил, поверь. Это скорее... предчувствие. Я бы не стал недооценивать ни служителей, ни Кораделу. Что-то грядёт... – Его серые глаза затуманились, и Омилии стало не по себе.

– Ты меня пугаешь.

Биркер тихо рассмеялся:

– Это то, что должен делать старший брат, разве нет? Ты всегда любила мои страшные истории, Мил. Истории, в которых были дьяволы и чудовища, а потом всегда – чудесное спасение... – Он снова налёг на рычаг, возвращая кресло к столу. – Но времена отважных воителей и приключений прошли, моя сестрёнка. Иногда мне кажется, что единственное чудесное спасение, возможное в наши дни, – забвение.

– Если ты и в самом деле хочешь мне что-то сказать, говори толком, – сказала она, с усилием освобождаясь от пут его голоса, который и в самом деле походил теперь на голос из детства – голос для страшных историй, серый и липкий, как туман.

– Я уже сказал всё, что хотел, милая сестра. Готовься к поездке – уверен, она будет удивительной. Надеюсь, вы с отцом хорошо проведёте время... Иногда хорошо бывает вот так побыть с кем-то вдвоём, чтобы больше понять друг про друга. Про то, чего вы оба хотите от жизни. Более того... Иногда по-настоящему осознать желания того, кто рядом, – лучший способ понять себя самого.

– Это просто поездка.

– Да, но она выпала на время, когда перемены висят в воздухе, разве ты не чувствуешь? Теперь каждый ход, даже случайный, может иметь решающее значение.

Она пожала плечами:

– Каждый ход всегда может иметь решающее значение.

– Не спорю. – Туман в его глазах сгустился сильнее. – Вуан-Фо... Хотел бы и я когда-нибудь увидеть дальние земли.

– Ты увидишь, если захочешь.

– Маловероятно – с моим-то здоровьем. Но я утешусь, если эта часть моих мечтаний сбудется для тебя, Мил. И вполне удовлетворюсь другой.

– Я не понимаю тебя.

– Это неважно. Просто... – Биркер улыбнулся ей прежней улыбкой – улыбкой, озарявшей её детство. – Помнишь, как счастливы мы были с тобой когда-то, сестрёнка? Помнишь, как часами слушала мои истории? Как мы прятались вон в той части парка и как для нас построили домик среди роз? Все знали, где он, и неподалёку всегда дежурили стражи, но ты верила, что это наше секретное место, потому что так говорил тебе я.

– Да, я помню.

На миг всё ожило: запах роз, и смех брата, и шелест книжных страниц, и муравьи, подбиравшиеся к забытому в траве блюду с печеньем.

– Хорошо. Не забывай об этом. Я тоже об этом никогда не забуду. Я ведь люблю тебя, Мил. – Он произнёс это едва ли не с ожесточением, как будто слова причиняли боль.

– Я тоже люблю тебя, Бирк, – сказала она, вздрагивая от нового дурного предчувствия. – Ты... ты уверен, что не знаешь чего-то, о чём и мне следовало бы знать?

Он кивнул, прикрыв глаза, будто устал от разговора:

– Уверен.

* * *

Омилия возвращалась в покои без сопровождения, но знала, что неподалёку всегда есть и стражи, и слуги. Она была одна – и не одна.

Разговор с Биркером встревожил её – снова возник перед глазами образ скользких серебристых рыб, уходящих на глубину... Не поймать, даже не рассмотреть толком.

Биркер предостерегал её от храмовых служителей, покорных матери, – но что могло ей грозить? Как бы мать ни была зла, она не причинит дочери вреда.

В конце концов, Омилия – единственная надежда, наследница, которую она жаждала однажды посадить на верхний трон, чтобы править от её имени.

Это не могло измениться.

Снова она вспомнила о его чтении в библиотеке – он знает о Магнусе больше, чем показывает...

Как жаль, что нельзя поговорить с ним, как раньше, открыто.

Она подозвала слугу, велела найти и прислать к ней Веделу.

Биркер – её брат, и всё же его слова оставались серебристыми рыбами в тёмной глубине. Его желание занять трон – правда или вымысел Кораделы?

С тех пор как Биркер помог ей отделаться от брака с Дереком Раллеми, они так и не говорили начистоту.

Решено: она поручит Веделе организовать до отъезда ещё одну слежку. Биркер – её брат, и всё же от этого решения сразу стало легче.

Запах роз... Муравьи, марширующие к блюду...

«Братик, ты любишь меня?»

«Кого, если не тебя, мне здесь любить...»

Омилия поёжилась. Надо было попросить Веделу оставить накидку. Сколько прошло с момента, как она покинула беседку Бирка? Она потеряла счёт времени.

Где же Ведела? Конечно, работы немало... Десятки платьев. Шубки, мантии, накидки и плащи. Обуви без счёта – туфли, сапоги. Веера, газовые шали. Серебро, золото, кость и камни. Книги. Содержимое тайника за картиной.

– Госпожа?

Вздрогнув, она обернулась.

Он стоял неподалёку, в тени деревьев, и совершенно не изменился – а почему, собственно, Омилия ожидала, что он изменится? Только потому, что после их последней встречи случилось столько всего?

Только потому, что она сама изменилась?

Одет проще, чем раньше, – конечно, теперь он не один из Десяти, уж об этом мать позаботилась...

Но парадный чёрный камзол препаратора сидел на нём хорошо, и чуть отросшие волосы, зачёсанные назад, были такими же густыми – как сильно ей хотелось когда-то зарыться в них пальцами.

Первые прикосновения седины, и шрамы, и темнота, расплывающаяся по лицу от глаза, изменённого радужкой орма... Всё это казалось ей тогда не отталкивающим, а привлекательным.

С недовольством она ощутила отголосок прежнего волнения, своей первой детской влюблённости, заставлявшей долго ворочаться в постели, бессмысленно краснеть, и видеть его во сне, и...

Наверное, такое не может просто взять и растаять без следа.

А значит, она не должна корить себя за эту дрожь.

Он столько волновал её, мучил – быть может, сам не желая того. Как непохоже это было на то, что она чувствовала с Унельмом. Рядом с ним всё становилось и просто, и тепло – и совсем не мучительно.

Но, встретив взгляд Эрика Строма сейчас, она ощутила прежнюю муку, как рыболовный крючок, не до конца изъятый из тела. Больше не влюблённость, не влечение – только их след, но этот след выделялся на фоне нового чувства, как выжженный участок земли в окружении молодой зелени.

– Стром, – сказала она приветливо, улыбаясь улыбкой своей матери. – Мы давно не виделись.

Он поклонился:

– Да, пресветлая. Я возвращался от вашего отца... и не ожидал встретить вас теперь, но раз встретил – у вас найдётся минута? – Он говорил так спокойно, и Омилия вдруг поняла, чтó всегда было частью крючка.

В словах Эрика Строма, в его голосе никогда не было нетерпения или страха. Омилия знала: согласится она поговорить с ним или отошлёт прочь, он не опечалится, не разозлится.

Чего он хотел от неё? Была ли она для него только глупой девочкой, которую стоит держать ближе к себе – вдруг пригодится?

Вот бы бросить этот вопрос ему в лицо и посмотреть, как он станет выкручиваться...

Может быть, позднее она так и поступит.

– Хорошо. Присядем?

Она выбрала скамейку в окружении роз, будто Корадела могла прокрасться и подслушивать разговоры дочери лично.

Скамейка стояла недалеко от аллеи – это было сигналом уже для Эрика Строма; привычный к дворцовым тонкостям, он должен был понять. Место уединённое – но не слишком. Людей, заслуживающих доверия, и возлюбленных приглашали в уединённые беседки и павильоны. Эта скамейка, открытая взглядам прохожих, была ясным посланием.

Омилия не знала, чего ждать, но была готова к обороне.

Её просьба о поцелуе – её, наследницы, просьба – и его отказ, о котором она вспоминала иногда, кусая губы или подушку от бессильной злости...

Хотел он вернуть её расположение – или извиниться за тот день?

Омилия не успела решить, что хуже, потому что Стром заговорил:

– Пресветлая... – Он снова обращался к ней по точным требованиям дворцового этикета – а тогда, всего один раз, назвал по имени. – Я хочу поблагодарить вас.

– Поблагодарить, – повторила она с недоумением, и Эрик кивнул.

– Я знаю, что произошло на вашей... помолвке, – просто сказал он. – Знаю, что вы спасли мне жизнь. Теперь знаю.

– Мой отец...

– Нет, – поспешно отозвался он. – Конечно нет. Но у меня свои источники. До сих пор я был уверен, что своим освобождением обязан лишь препараторам. – Тень промелькнула в его глазах, и Омилия вспомнила о забастовке, унёсшей жизнь гениального Горре, и о том, что за ней последовало.

Тогда все волнения прошли как-то мимо неё: слишком занимали её мысли об Унельме, боль разрыва – она и в самом деле была уверена, что сумеет всё закончить, – и страх перед будущим, и желание взять судьбу в свои руки.

Эрик улыбнулся:

– Забавно, но... судя по всему, версий того, как именно мне удалось избежать казни, куда больше, чем тех, кто реально приложил к этому руку. Я перед вами в долгу. Надеюсь, что когда-то сумею его вернуть.

– Это вовсе не обязательно, – неловко отозвалась она, с ужасом чувствуя, как голос становится выше, будто на место Омилии-новой возвращается Омилия-прежняя. – Я знала, что ты ни в чём не виноват. И... у меня были свои причины так поступить.

– Это я тоже понял. Рад, что оказался вам полезным.

Это было почти как прежде – когда в его словах были то ли ласка, то ли насмешка, то ли что-то другое, чему она не могла найти названия.

Омилии показалось, что она поскользнулась и падает, падает – и тёмные удушливые воды смыкаются над ней.

Это было нехорошо, совсем нехорошо. В этом не было ничего похожего на светлый невесомый луч, протянувшийся между нею и Унельмом.

И всё-таки это всё ещё имело над нею определённую власть, и Омилия разозлилась.

– Если это всё, у меня ещё много дел. И про твоё спасение – не за что. Полагаю, у тебя были на меня другие планы, но всё равно получилось неплохо, ведь так?

Он и бровью не повёл.

– Мне нравилось ваше общество, пресветлая. И я всегда был благодарен вам за доверие. Мне жаль, если я причинил вам боль. Я никогда этого не хотел.

Он мягко поднялся со скамьи, не дожидаясь, пока Омилия даст знак, что отпускает его, и поклонился.

– Надеюсь, ваше путешествие пройдёт хорошо, пресветлая госпожа.

Она смотрела Эрику вслед, пока его плащ не превратился в чёрное пятно на фоне алого, белого и зелёного дрожания розовых кустов, – глазами, не видящими от злости.

Как смел он так открыто высказать, что сумел причинить ей боль?

Только Эрик Стром мог прийти к ней, чтобы поблагодарить и принести извинения, – и оставить раздавленной и униженной.

Неужели он снова сделал это нарочно?

Омилия впилась в край скамьи так, что побелели пальцы, и прикрыла глаза. Нельзя дать понять случайным наблюдателям, что она взволнована разговором.

Ей показалось, что она слышит шепотки, – но это просто играл в ветвях ветер.

Омилия медленно выдохнула через плотно стиснутые зубы, разгладила юбку на коленях. Это становилось привычкой, и она сделала мысленную пометку – следить за руками.

Она устала, так устала от этого – от Химмельгардта, дворцового парка, правил и ограничений, которые никуда не делись оттого, что мать перестала говорить с ней. В детстве, когда мать неделями не говорила с отцом, Омилия думала: как ему повезло.

Теперь она в полной мере понимала, что отсутствие Кораделы – не только благословение, но и наказание. Омилия могла сколько угодно на разные лады повторять себе, что ни в чём не виновата. Чем дольше длилось молчание матери, тем сильнее становилось чувство вины.

Унельм. Он не мог спасти её – но в нём было её спасение. В его свободе, простоте, радости жизни.

Отчего-то Омилия была уверена: такой человек, как Унельм, остался бы собой, даже родись он во дворце.

Скоро они улетят прочь отсюда – будут далеко, и никто не помешает им, и не будет вокруг десятков любопытных, липких взглядов...

Но, всё ещё дрожа от ярости, провожая взглядом Эрика Строма, как будто разом воплотившего в себе то, от чего она мечтала убежать, – неискренность, недомолвки, игры, – Омилия впервые подумала о том, что из путешествия придётся ведь и вернуться...

Сюда, где все будут следить за ней, а она – за всеми, где она всегда и в первую очередь Химмельн, а значит, победительница по праву рождения, но вынужденная за каждым чужим словом видеть ловушку...

– Госпожа...

Ведела смотрела насторожённо. Она знала Омилию слишком хорошо.

– Вы звали, госпожа. Что вам угодно?

Ветер вновь донёс до Омилии запах роз – удушающий, ядовитый...

Серая туманная дымка над озером. Серый туман в глазах Биркера.

Её брата.

Брата.

– Прости, Ведела, – сказала она медленно. – Я передумала. Ты зря пришла. Вернёмся в покои вместе. Должно быть, нужно собрать ещё много вещей.

Если служанка и удивилась, она ничем не выдала этого госпоже.

Ведела, как и её хозяйка, хорошо чувствовала посторонние взгляды.

Адела. Объяснение

Седьмой – десятый месяцы 723 г. от начала Стужи

Адела поднималась на возвышение в центре зала Совета и думала, что именно так, быть может, ощущает себя приговорённый к казни, идущий навстречу Стуже. Она много читала о казнях – и о странах, отказавшихся от них в пользу изгнания, подобно Рамашу, или отправки на вечную войну, как это сделали правители Вуан-Фо. Были и другие, вроде нижнего Кагадкара или степей кочевников, – там казни были обычным делом и осуществлялись с варварской жестокостью. Людям рубили головы, их вешали и травили ядами, расстреливали из луков и ружей...

Нужно собраться. Нельзя думать о ружьях, Рамаше или собственных дрожащих коленях.

Благодаря Арне она наконец здесь – и другого шанса может не представиться. Нужно быть убедительной, точной, спокойной. Она должна заставить их забыть о том, чью фамилию носит, о своих молодости и красоте.

На её стороне цифры, расчёты – милосердие, проявленное к препараторам, может лучшим образом сказаться на экономике Кьертании. Неочевидная теория, но Адела была в ней уверена. Она изучала историю препараторов, добычи снитиров, дравтодобычи, перечитала сотни сотен вырезок из газет и множество книг, повествующих о нелёгкой жизни препараторов и заводских рабочих.

Адела знала, что права. Поднимаясь на высокую кафедру, дрожащими пальцами раскладывая перед собой бумаги – долго, слишком долго, все поймут, что она тянет время просто потому, что боится, – она думала о Доркере. О том, как он смеялся, запрокинув голову, как подкидывал её, ещё совсем крошечную, вверх, а она визжала: «Ещё! Ещё!»

Если бы срок службы был меньше, а подготовка основательнее, Доркер был бы жив.

Это не доказать расчётами – но Аделе нужно было верить в это, чтобы не сойти с ума.

– Уважаемые члены Совета, высокочтимые динны, пресветлые и...

Она искала взглядом хотя бы одно дружелюбное лицо – но на неё смотрели с прохладным интересом, насмешкой, брезгливостью, скукой. Адела вспомнила, что Арне говорил накануне, когда её голова лежала у него на плече, а их ноги и руки переплелись под гостиничными простынями. Она спросила:

– Что, если они не захотят слушать?

Он улыбнулся:

– Они совершенно точно не захотят. Но это неважно. Просто говори с ними так, как говоришь со мной. Они не смогут не услышать. Не поверить. Не полюбить...

– Ты говоришь так, просто чтобы меня успокоить...

Арне мягко улыбнулся:

– А мне следовало бы взволновать тебя сильней?

– Взволновать, – шепнула она, придвигаясь к нему ближе и пьянея от собственной смелости. – Может быть...

Она приходила в ужас, когда думала, что могла его и не встретить – и так никогда и не узнать, каково это.

Больше не было матери, чтобы в ужасе всплеснуть руками, и давно покинула этот мир свекровь с тяжёлым взглядом, которую она могла бы испугаться... Рамрика Адела не боялась с тех пор, как потеряла брата. Тогда вместе со страхом перед Рамриком ушли и чувство вины, и надежда его полюбить. И каждый раз, сталкиваясь с ним в коридоре или за завтраком, она заново с досадой думала: «Как получилось, что это мой муж, что я должна говорить с ним, смотреть на него, держать в уме, что он – живой человек со своими желаниями и мыслями?»

Но, несмотря на это, она никогда не стремилась ему изменить – это даже не приходило ей в голову. Никогда она к этому не стремилась – по крайней мере, в этом Адела была перед мужем чиста.

– Всё получится, моя госпожа. Всё получится, моя девочка.

Он говорил – и становилось по его слову, Адела была снова девчонкой и впервые госпожой. Она чувствовала, что всё ей по плечу, потому что он в неё верил...

Но сейчас, стоя на возвышении под десятками скучающих или раздосадованных взглядов, перебирая бумаги, Адела совсем не чувствовала того смелого тепла, которое питало её рядом с Арне.

Они видели в ней только молоденькую красивую жену старины Рамрика, которая, «Мир и Душа знают, как он ей позволил», решила от нечего делать – «давно бы пора им обзавестись наследником» – развлечься игрой в политику, в общественную деятельность, в борьбу за справедливость, о которой не имела никакого представления. Прежде эта хорошенькая динночка не заходила так далеко. Кто вообще допустил её сюда? Но раз уж так вышло, придётся слушать – чтоб потом, сочувственно улыбнувшись...

Адела глубоко вздохнула и заговорила опять. Слава Миру, голос у неё окреп и перестал быть похожим на писк испуганной мыши. Слава Душе, руки больше не дрожали так сильно, что, должно быть, это было заметно сидевшим в первых рядах.

– Если бы продолжительность подготовки рекрутов в соответствии со статистическими исследованиями... Если бы она была повышена, то... то...

И во время учёбы устные выступления ей не давались – Адела всегда предпочитала чистый лист, который не торопил, не сбивал с толку. Наедине с ним – и собой – она могла быть смелой и холодной, бесстрашной и насмешливой...

Если бы, если бы можно было раздать всем этим людям листки с её вычислениями и выводами!

Именно так ей следует поступить в следующий раз – да, раздать им листки с тезисами, краткими, ёмкими, за несколько минут до выступления. Если бы они заранее изучили их, то слушали бы внимательнее. Да, в следующий раз...

«Если будет следующий раз», – подумала Адела, холодея.

Арне подарил ей шанс, драгоценный, уникальный шанс, и вот как она им распорядилась. Конечно, он узнает, как именно прошло выступление – как именно ей удалось заставить всех «услышать», «поверить» и «полюбить».

Страх придал ей сил, и голос зазвучал ровнее. Слова начали наконец вести себя как положено, и Адела поймала за хвост мысль, которая должна была вести её сквозь ряды аргументов к финалу. Первые минуты стоили ей внимания части сидевших в зале. Кто-то отвлёкся на собственные бумаги, кто-то болтал с соседями. Старик в богато расшитом бордовом камзоле дремал, сидя напротив, и Адела адресовала свои слова ему – его клюющему носу и беззащитной круглой лысине. По крайней мере, смотреть на него было не страшно.

Да, часть аудитории она потеряла, но были и другие. Некоторые были возмущены, некоторые – заинтересованы.

«Они будут возмущены, – говорил ей Арне. – Будь готова. Желающих менять мир никогда не встречают аплодисментами. Над ними часто смеются – потому что их боятся. Но это придётся пережить, если хочешь, чтобы со временем все поняли: они не ошиблись. Им и следовало тебя бояться».

Тогда его слова воодушевляли – теперь от этого воодушевления осталось всего ничего. Она предлагала людям, чьи богатства построены на дравте и препаратах, сократить добычу – и что взамен? Сострадание, милосердие... Громкие слова не могли впечатлить никого из них.

Но у неё было кое-что ещё – Адела перешла к разделу о выгодах такого решения. Лучшая подготовка повысит выживаемость препараторов, сокращение срока службы – парадоксально, но факт – сделает первые годы более продуктивными, кроме того...

Они уже не слушали.

Может быть, если бы она начала именно с выгод – в следующий раз непременно, непременно нужно начать именно с них...

Адела взялась за дело не с того конца, но отступать было поздно. Она заканчивала выступление под возмущённый гул и смешки, стараясь не расплакаться.

Старик, сидевший в первом ряду, всхрапнул, проснулся и уставился на неё добросовестно-осмысленным взглядом, благожелательно кивая.

Переводя дух, она услышала, как он спрашивает соседку:

– Что там говорит эта крошка?

– Благодарим вас, госпожа Ассели, – скучающим голосом произнёс председатель. – Ваше обращение будет рассмотрено надлежащим...

Устоять. Не позволить дрогнуть коленям, пролиться слезам, рассыпаться веером по полу листкам с выкладками, над которыми она месяцами сидела в библиотеке.

Устоять – чтобы однажды все поняли, что её и следовало бояться...

Адела сморгнула слёзы.

Вовсе они не боялись. Они её презирали. Смеялись над ней...

Арне делал её такой счастливой, но он ошибался.

Рамрик делал её несчастной. Но Рамрик оказался прав.

* * *

Она надеялась проскользнуть к себе в спальню незаметно – а там провести по крайней мере пару часов под струями горячей воды, смывая с себя унижение, а потом выпить сонного чая с кислицей, руникой и мятой, забраться под тяжёлое одеяло и спать, спать...

– Вот и ты, жена.

Значит, вот как это будет – мало того, что ей пришлось пережить только что на Совете, теперь нужно пройти ещё и через разговор с ним, её мужем.

Адела повесила плащ в шкаф – странно, рядом не оказалось служанки, готовой принять его из рук, – стянула перчатки.

– Я отпустил слуг. В доме никого.

В гостиной неярко мерцали валовые светильники, едва тлели угли в камине. Рамрик сидел в высоком кресле, одетый в парадный камзол – видимо, был во дворце и не успел переодеться. На столике перед ним стоял кувшин со сниссом. Никакой закуски видно не было.

– Выпей со мной, жена...

– Благодарю, но я не...

– Выпей, – повторил он, и что-то новое прозвучало в его голосе. Адела не посмела возразить.

– Садись. Я сам тебе налью.

Она опустилась на краешек соседнего кресла, приняла из его рук стаканчик, налитый до краёв, отпила глоток и закашлялась.

Рамрик не смотрел на неё – только на недобро следящие за ними угли в камине.

– Я всё знаю.

Это было так неожиданно и так жутко – будто в страшном сне, – что поначалу Адела с облегчением подумала: да ведь это и есть сон. Не может на самом деле всё вдруг стать настолько плохо.

– Да, знаю, – повторил он, и Адела заметила, что белки его глаз воспалились, налились кровью. – И когда я говорю «всё», я имею в виду всё, красотка Адела. Мне уже успели сообщить о твоём... выступлении. У меня попросили комментарии корреспонденты из «Голоса Химмельборга».

В висках у Аделы стучало, но сквозь этот шум пробивалось облегчение: он не знает, не знает, речь идёт только о выступлении, и она сумеет как-то его успокоить, отвлечь, а потом...

– И о твоём... – Рамрик произнёс слово такое грубое, какого прежде никогда бы себе при ней не позволил, и она, вздрогнув, поморщилась – вкус снисса на языке показался особенно отвратительным.

– Вот как? – Рамрик хохотнул, словно услышав особенно удачную шутку за дружеским застольем. – Я что ж, оскорбил твои чувства? Я – твои?

Адела молчала.

– Мир и Душа, знала бы мама, – пробормотал он.

Вид у него стал какой-то детский, растерянный, и на миг Аделе сделалось его жаль. Впервые за долгое время она вдруг увидела в муже человека, который, наверно, мечтал быть счастливым, беря её в жёны.

Но он перевёл на неё воспаленные злые глаза и сочувствие тут же улетучилось, уступив место страху.

– Да, знала бы мама. Она была права... когда говорила, что смотреть надо не на личико и ножки... Она говорила: «Динн может иметь десяток хорошеньких шлюх, но жена – другое дело. Жена должна быть предана тебе, Рамрик, должна быть предана дому Ассели». А ты... Я ведь и в самом деле был добр к тебе, Адела. Неужели ты до сих пор не видишь? Я сделал столько, сколько никто бы не стал для тебя делать. Я терпел всё, что ты вытворяла. То, что дневала и ночевала в библиотеке. То, что мне приходилось... – Он запнулся, но Адела прекрасно поняла, что скрывалось за этой заминкой. Глупо упоминать собственные измены, обвиняя в измене другого. Но она знала – он тоже не был ей верен в последнее время... а может быть, и до того. Перестал скрываться, заподозрив, что она платит той же монетой?

– Рамрик, – сказала она, и на мгновение его взгляд изменился – впервые за долгое время Адела назвала мужа по имени. – Мне правда... – На этот раз запнулась она. Она и в самом деле хотела бы сказать, что ей жаль, и вправду жаль, но призрак Доркера, весёлого, улыбчивого, юного, снова явился ей – и слова замерли у самых губ.

– Вот именно. Тебе даже не жаль. Ты... ты... – Рамрик явно желал бы назвать её самым грубым словом, но что-то всё ещё сдерживало его. Воспитание старой динны? Надежда – даже теперь – что-то исправить между ними?

Пока Адела раздумывала над этой загадкой, скрипнуло кресло – Рамрик поднялся и встал у неё за спиной, опустил тяжёлую руку ей на шею, запустил пальцы в волосы. Возможно, он принял дрожь отвращения за волнение – потому что его ладонь мягко переместилась ей на спину, рисуя круги.

– Я даже теперь продолжаю желать тебя, – сообщил он ей доверительным тоном, будто делился с кем-то из друзей занятной сплетней. – В Кьертании полным-полно женщин, Адела. И я могу иметь любую. Служанку, препаратора, шлюху... Даже самую красивую и дорогую. Но я хотел тебя, вот в чём штука. Я женился на тебе, потому что твоя мать ясно дала мне понять: иначе дело не пойдёт. Но она говорила, что ты будешь... сговорчивей. Думаешь, я не замечал, как ты кривилась, и отворачивалась, и...

Адела молчала, стараясь сосредоточиться на дыхании.

«Если он попытается спуститься ниже, прикоснуться ко мне так, как ещё вчера прикасался Арне, я закричу или лишусь рассудка».

Рука Рамрика на её спине замерла.

– Я не заставлял тебя выходить за меня, Адела, – произнёс тяжёлый голос мужа за плечом. – И я-то обещаний не нарушал. Ты получила всё, что хотела. Но теперь пересекла черту. Ты пробралась в Совет благодаря моему имени – имени Ассели, ты опозорила меня, а ведь я так просил тебя думать о чести дома. И ты... Я знаю, что ты встречалась с мужчиной. Я не знаю с кем, но я выясню, и тогда...

– Что? Вызовешь его на поединок чести? – Она сама не знала, что на неё нашло, и прикусила язык, но поздно – тяжёлая рука снова легла ей на шею, сжала, и Адела пискнула, дёрнулась – безуспешно. Он держал крепко, и, почувствовав, какими сильными, какими упорными могут быть эти руки, она затряслась мелкой дрожью.

– Обойдёмся без этого, – сказал Рамрик, и она разом вспомнила, что за ним стоят и деньги, и власть, и влиятельные друзья, в то время как Арне... Что она знала о нём, кроме того, что он владеет дравтовой вышкой, расположенной неведомо где? Никому в Химмельборге он знаком не был, как будто появлялся из ниоткуда специально ради неё.

Рамрик наклонился к её уху, и Адела задержала дыхание.

– Остановись, я тебя в последний раз прошу, Адела. Заметь, всё ещё прошу. Закончи то, что ты начала, завязывай с Советом – и мы об этом больше не вспомним. И ещё...

– Ещё? – с трудом повторила она, и Рамрик хмыкнул.

– Ты соглашалась быть мне женой, Адела. И мне нужна жена, а дому Ассели нужен наследник. Наследник, а не ублюдок, поэтому... я подожду. Но я не собираюсь ждать слишком долго...

И тут Адела наконец поняла: да он пьян. Он никогда не решился бы говорить с ней так на трезвую голову.

– Красотка Адела... – Рамрик вернулся к столику, налил ещё снисса, и его зубы звякнули о стекло. – Такая, как мне надо... дрянь.

Она не поняла, относилось ли последнее слово к ней – или было последней вспышкой бессильного гнева.

– И вот что я ещё тебе скажу... моя красивая жена. Я знаю, что ты использовала моё имя... имя Ассели для того, чтобы протащить свои сумасбродные идеи на заседания Совета...

Он не знал. Если бы не Арне, что бы он ни сделал, Адела не попала бы на Совет. Даже имя Ассели, открывавшее многие двери в Химмельборге, здесь оказалось бессильно.

– И ты использовала мои деньги. На то, чтобы доказать свои идеи, тебе, видно, не хватило твоей хорошенькой головки, а?

А вот здесь он попал в точку. Она и впрямь заплатила группе студентов, чтобы они проверили кое-какие цифры. Сумма пустяковая, но каким-то образом муж о ней узнал.

– Я больше не позволю тебе делать из меня дурака, Адела. Брак – это сделка. Ты не можешь только брать и брать и ничего не давать взамен... – Язык у него заплетался, а глаза – неожиданно ясные, цепкие – шарили по её телу. На миг Адела испугалась, что он забудет о своём обещании подождать, чтобы не стать ненароком отцом «ублюдка».

«И мне придётся умереть – или убить его, или кричать, пока кто-нибудь не услышит, а от репутации дома Ассели не останутся одни клочки...» Она медленно подняла руки к груди, закрывая вырез, ставший вдруг слишком глубоким.

– Нечего ёжиться, будто я хоть раз тебя пальцем тронул, когда ты не хотела, – грубо сказал он, отводя взгляд. – Такое благородное возм... возмущение. Фу ты ну ты... Жаль мне тебя, Адела. Жаль. Но больше – себя жаль. Надо было найти другой способ трахнуть тебя. Нам обоим оттого, верно, было бы только лучше.

Больше не глядя на Аделу, её муж, пошатываясь, вышел из гостиной, а она осталась сидеть в кресле у камина, бессильно глядя на ставшие вдруг разом как будто чужими руки.

* * *

Над дворцовым парком сгущались сумерки – жители окраинных районов, должно быть, вовсю спешили по домам, чтобы провести короткий вечер в кругу семьи. Заводские рабочие, знавшие её брата, как раз смывали грязь с рук и лица, перед тем как сесть за стол. Подросшие мальчишки, с которыми он когда-то играл на свалке, были среди них – те, кто не кончил жизнь в Каделе, Стуже или Нижнем городе.

Да, где-то там Химмельборг готовился ко сну – но в Сердце города, центром которого был Химмельгардт, всё только начиналось. Пронзительно смеялись женщины, кричали перебравшие мужчины, плыла над парком музыка. Пахло розами, жареным мясом, духами, потом. Где-то там – в этой пёстрой многоголосой толпе – был и Рамрик, и Адела чувствовала его присутствие, как пульсацию больного зуба. Эта пульсация подступала время от времени, но и в минуты передышки о ней невозможно было забыть.

Адела и Арне нашли спокойное место в глубине парка – там, где кусты особенно тесно сплетались, образуя подобие шатра; розы цвели, и запах казался удушающим.

– Вы пришли. Мир и Душа, я боялся, что вы не придёте.

– Арне... я пришла, чтобы сказать... – На миг Адела почувствовала, как теряет решимость, никнет.

Вся эта сцена между ними была как из любовного романа, в котором злой муж узнаёт о них, а она, бедняжка, вынуждена всё закончить, но перед этим, само собой, поклясться в вечной преданности...

Если бы хотя бы эти розы не пахли так сильно, дурманя, мешая сосредоточиться.

Всё это – эти розы, этот напряжённый шёпот, этот страх быть разоблачённой – было так далеко от чего-то настоящего... А в её жизни, видели это и Мир, и Душа, так мало в последние годы было хоть чего-нибудь настоящего...

– Он всё знает. Он больше не будет давать мне денег – ни на исследования, ни на что, если я...

Его необыкновенные глаза смотрели спокойно, но в их глубине – Адела видела это – таился гнев. Чётки в пальцах замерли – и рассыпались, собрались опять.

– Я дам столько, сколько нужно. Вам ни к чему зависеть от его денег, госпожа Ассели.

Это обращение больно ранило её, но Арне был прав. Что, если кто-то услышит?

– Прошу... не нужно об этом беспокоиться. Вы всё делаете правильно, вы...

– Ох, нет! – воскликнула она, невидящими глазами глядя куда-то мимо него – туда, где покачивались над их головами крупные, бесстыдно раскрытые розы, похожие в полумраке на чьи-то недобро смеющиеся лица. – Я ничего, ничего не делаю правильно. Я подвела те... вас. Мы оба знаем это. Моё выступление было ужасным, никто не слушал, и я...

– Они услышат. Они услышат – со временем. Нужно продолжать пытаться. О вас писали в газетах. Вы привлекли внимание. Всё получится, нужно только...

– Почему вас это так занимает? – вдруг спросила она, и все страхи, которые она так долго старалась не замечать, ожили разом. – Вы очутились там... в читальном зале у Адоркера... случайно или нет? Зачем я вам? Почему я? Рамрик сказал: все смеются, потому что не мне говорить от лица... Я больше не могу выносить это. Не могу... Иногда мне кажется, что он прав, что я не имею никакого...

– Госпожа Ассели...

– Не называй меня так. Умоляю, не называй меня так!

Кусты неподалёку от них зашелестели – должно быть, от ветра.

Арне мягко привлёк Аделу к себе, и она услышала, как быстро и сильно бьётся его сердце.

– Прости меня, Адела, – прошептал он. – Прости... твои подозрения... Пойми, всё не так. Всё...

Она отстранилась, стараясь игнорировать ток, пробежавший по коже от одного только его прикосновения.

– Зачем это тебе? Скажи, зачем тебе всё это?.. Я схожу с ума от мысли, что могу быть игрушкой в чужих руках. Если ты обманываешь меня... Я не знаю, что со мной будет. Пожалуйста, скажи мне правду.

Адела вовсе не была уверена, что ей нужна эта правда. Она смотрела в зелень его глаз и думала: нет, нет, ей не нужна никакая правда, у неё мурашки по коже бегут при одной мысли о том, что она и в самом деле услышит сейчас какую-то страшную правду! Только смотреть на него, чувствовать его дыхание на своей коже, его руки на своём теле... Но она продолжала говорить – как будто помимо воли:

– Ведь я знаю, знаю, что тебе всё это не может быть нужно... Добыча дравта важна для тебя. Поддерживая меня, ты действуешь в ущерб себе. Зачем? Зачем это тебе?

Арне снова притянул её к себе – мягко, но решительно. На этот раз в его зелёных глазах Адела увидела что-то такое, чего, оказывается, ни разу не видела прежде, – а она-то думала, что всё успела узнать о нём и его глазах. Их взгляд обжигал, и она охнула, почувствовав, как крепко он прижимает её к себе – не вырваться.

– Адела, – сказал он тихо, поднимая её подбородок, – посмотри на меня. Ты веришь мне? Я делаю это, потому что мне важно то, о чём мы столько говорили. Но ты права: если узнают о моей причастности... У меня могут быть проблемы. Должно быть, я бы отступил... Нашёл бы иной способ. Но теперь всё это неважно, потому что у меня появилась ещё одна причина продолжать бороться...

Его голос обволакивал – и Адела почувствовала, что слабеет в его руках.

Ветер снова подул, качнув тяжёлые розы, и облако удушающего аромата накрыло её, лишая остатков воли.

– ...это ты, Адела, твоя смелость, искренность... Твоя чистота. Я хочу, чтобы мы изменили этот континент. Вместе.

Из-за рваного облака вышла на небо луна, и лицо Арне, посеребрённое её светом, показалось вдруг Аделе совсем далёким, нереальным – как будто её прижимал к себе среди розовых кустов дворцового парка не человек из плоти и крови, как она сама, а вымышленный герой, сошедший со страниц книг, призрак, получивший на короткий срок право бродить среди живых.

И отчего-то ей стало страшно – так страшно, как не бывало с детства.

Она любила этого непонятного, загадочного человека – и всё же в тот миг ей ничего не хотелось больше, чем оказаться как можно дальше от него.

– Я должна вернуться домой, – прошептала она, отводя взгляд. – Он будет ждать меня. Я должна...

И снова в его глазах появилось новое выражение – жёсткое, непреклонное.

– Ты не будешь должна ничего никому, кроме самой себя... Если только захочешь. Адела... – Он, казалось, колебался, прежде чем продолжить: – Ты хочешь пойти со мной? Я говорил и повторю снова: я не могу рассказать тебе всего. Пока не могу. Я не вправе предложить тебе правду, но, Адела... Ты хочешь узнать часть правды?

И тогда она вдруг заплакала – от постоянного напряжения и от чувства стояния на пороге тайны, в которую, быть может, вовсе не желала быть посвящена.

Арне прижал её к себе, коснулся губами волос.

– Возлюбленная моя. Пожалуйста, не плачь. Я... – Он вдруг умолк.

На этот раз Адела отчётливо услышала хруст ветки со стороны ближайшей к ним парковой дорожки – и ветер был ни при чём.

– Здесь кто-то есть. – Взгляд Арне забегал, и впервые за время, что она его знала, Адела почувствовала: он чем-то напуган... Чем-то бо́льшим, чем то, что кто-то, возможно, слышал каждое слово.

Он как будто пытался на что-то решиться.

А потом, решившись, увлекая её глубже в переплетение колючих кустов, Арне очень тихо шепнул ей:

– Верь мне.

И сразу вслед за тем Адела Ассели умерла.

* * *

Несколько мгновений она ещё видела дворцовый парк – хищные тени розовых кустов, спящий гравий под ногами, серебристый бок луны, прикрытый облаком. Всё оставалось на местах – секунду, две, три, – а потом растворилось в темноте, чтобы через мгновение смениться новой картинкой...

Она пришла в себя в незнакомой комнате. Тяжёлые бархатные портьеры, украшенная костью мебель, причудливые музыкальные инструменты на стенах, огромный камин, пышущий жаром, она сама, дрожащая, будто от холода, в расстёгнутом, сбившемся платье, с растрепавшейся причёской и со слезами, выступившими отчего-то на глазах.

Арне сидел рядом и встревоженно смотрел на неё.

– Ты в порядке? Адела?

Она подняла голову, наклонилась, и её вырвало.

– Это ничего, – сказал Арне едва ли не с облегчением. – Ты будешь в порядке.

Дрожа, она смотрела на него, всё ещё вздрагивая от спазмов.

– Пожалуйста, позволь объяснить, – тихо сказал он, подавая ей чистый платок. – Хорошо?

Не отвечая, Адела смотрела ему в лицо – и оно, и комната кружились и плясали у неё перед глазами.

Вот только что они стояли, обнявшись, в кустах дворцового парка, только что их должен был застать неведомый шпион... но потом что-то случилось. Мир распался на части – или это была она сама?

Да, она распалась на мельчайшие частицы, перестала существовать... и она очутилась здесь, в незнакомом месте, со встревоженным Арне рядом.

Произошло нечто необъяснимое – это ранило Аделу сильнее всего. Все её представления о мире строились на разуме и потенциальной познаваемости – но прямо сейчас всё рушилось, как ещё недавно разрушилось её тело. Почти не сознавая себя, она нащупала руку Арне – живую, тёплую руку, определённо из плоти и крови, – и ей стало чуть легче.

– Я покажу, где умыться, и приготовлю чай... Хорошо?

Она с трудом кивнула – голова ещё кружилась, и Адела боялась, что её опять стошнит.

Медленно, опираясь на локоть Арне, она дошла до двери в большую ванную, облицованную чёрным гладким камнем. Другая дверь, видимо, вела в коридор. Из-за задёрнутых занавесей невозможно было понять, на каком они этаже...

«Или в каком городе, – вдруг подумала Адела, холодея. – И даже – на каком континенте».

Адела умылась холодной водой, не щадя причёски и платья, а после долго и жадно пила из горсти.

– Ты в порядке?

На миг ей захотелось запереться и больше никогда не выходить наружу, но она поборола страх и открыла дверь.

– Да.

– Вот и хорошо. Я приготовил чай, нашёл печенье – правда, не слишком свежее. – Он покаянно улыбнулся, как будто ничего необычного не произошло, и невольно Адела приняла правила игры.

– Ничего. Я не голодна.

Он успел убрать лужу рвоты у дивана, но Адела была слишком вымотана, чтобы ощутить неловкость по этому поводу.

– Садись... Так, осторожно. А вот и чай.

Некоторое время они сидели рядом, прихлёбывая горячий травяной отвар, а потом Адела вдруг ощутила, что к ней возвращаются силы, а вместе с ними и то, что всегда было в ней сильнее всего, – любопытство.

– Что... это было? И... кто ты такой?

Арне помолчал, глядя на огонь, – отблески пламени плясали на его рыжих волосах, и против воли Адела залюбовалась им. Что бы он ни сказал, ей хватит мужества это принять.

– Я не знаю точно, – сказал он наконец. – Никто из нас не знает, кто мы... Или, вернее, кем стали. Ведь прошло столько лет. – Он бережно взял её за руку, нежно сжал. – Адела... прости, что втянул тебя в это. Тебе не следовало... знать. И тем более испытать на себе... Но я слишком долго был один, а в тебе есть что-то такое, что заставляет меня снова почувствовать себя... человеком. Я не хочу этого лишиться.

Тонкие волоски на её шее приподнялись, но Адела не отняла у него руки.

– Ты сказал: «Прошло столько лет», – произнесла она. – Значит, тебе... много лет?

– Довольно-таки. Я выгляжу... много моложе, чем есть на самом деле. Моё имя показалось тебе странным. Тогда ты предположила, что я издалека. Помнишь? – Он мечтательно улыбнулся, и она принуждённо улыбнулась в ответ.

– Да. Конечно...

– Тогда я ответил, что родился на свет в стране, которая поразила бы твоё воображение. И это правда, Адела. То, какой Кьертания была прежде... совсем не то, какова она теперь. Что до моего имени – на самом деле оно родилось не за океаном. Оно старокьертанское. Сам не знаю, почему я решил представиться им, – не помню, когда в прошлый раз кто-то произносил его.

Он снова улыбнулся, но на этот раз Адела не ответила на улыбку.

– И ты сказал: «Никто из нас»... Вас таких, значит... много?

– Я не один. Но подробностей тебе знать не нужно. Поверь, так безопаснее.

Адела вдруг с облегчением подумала: да ведь она сошла с ума. А раз так, можно больше ни о чём не тревожиться.

– И откуда такие, как ты, взялись? И то, что случилось только что... Как ты это сделал?

Арне вздохнул.

– Я действительно рад был бы рассказать больше, но, даже если бы это не было опасно, мне кажется, ты ещё не готова всё это услышать. Поэтому позволь мне быть кратким... – Он несколько мгновений помолчал, а потом придвинулся ближе к Аделе, всё ещё сжимая её руку.

– Наверное, лучше так. Адела, ты умна и талантлива. Ты многое знаешь о мире, в котором живёшь. Говоря «мир», я имею в виду Кьертанию, ведь Кьертания и есть весь твой мир, не так ли? Итак, ты знаешь о нём много, но я... я знаю о нём неизмеримо больше. Когда-то и я был учёным, и я... можно сказать, стоял у его истоков. Сейчас я остановлюсь на этом, но однажды, может быть, расскажу тебе больше. Я и другие такие, как я, наделены большой властью, большой возможностью влиять на этот мир. Так уж вышло, и так оно шло из года в год, из века в век... Но времена менялись, а вместе с ними менялся и я. Мои взгляды разошлись со взглядами... других. Я захотел для Кьертании и её жителей много большего, чем они готовы давать. И именно поэтому я захотел помочь тебе, Адела.

– Мне?

– Именно тебе. Я увидел ту страсть, тот ум, тот пыл, которые сделают из тебя однажды лидера, который изменит ход событий... Тебе нужен был тот, кто поверит в тебя. И кто подтолкнёт.

Мысли её метались, как птицы в клетке, и Адела отняла у Арне руку, прижала к пылающему лбу.

– Ты сказал... там, в саду... что, если узнают, у тебя будут проблемы. Так ты говорил о... о них?

– Да.

– И нет никакой дравтовой вышки?

– Есть, и не одна. Но, скажем так... деньги уже давно перестали быть мне интересны. Возможность менять мир – единственное, что занимает меня по-настоящему. Но я хочу делать это по-своему... на благо людей Кьертании, а не чтобы сковать их ещё сильнее. Я хочу одарить их, как они того заслуживают.

– Потому что, – медленно произнесла она, – ты причастен к тому, что случилось, когда пришла Стужа?

Он молча смотрел на неё, и Аделу затрясло.

– Всё это бред! – От крика ей стало немного легче. – Ты безумец. Сумасшедший. Ты...

– Я и другие, подобные мне, сведущи во многих тайнах, закрытых для людей. Мы умеем разбирать и собирать собственные тела как вздумается. Форма, расстояния – всё это барьеры, которые давно нами взяты... То, что случилось с тобой в парке, Адела, сделал я, и ты это знаешь. – Вдруг его голос окреп, в глазах появился холод. – Я разъял тебя на части – и собрал вновь здесь, вдали от всех, в безопасности. Я должен был поступить так – чтобы защитить и тебя, и себя... Прости. Это больше не повторится – если ты не дашь согласия.

Адела обхватила себя руками, ощупала плечи, грудь, шею. Её замутило.

– Ты мог бы... перенести так кого-то другого? Кого угодно?

Помедлив, он покачал головой:

– Нет. Не любого.

– Почему? Что во мне особенного?

Он снова качнул головой – на этот раз со своей обычной, как будто растерянной улыбкой.

– На этот вопрос я не дам ответа. Пока что... Прости.

Они помолчали, а потом Арне вновь заговорил:

– Прошу, верь мне... Я не причиню тебе зла. И не позволю кому-то другому... Видишь ли, Адела, до встречи с тобой я не спешил. Я мог позволить себе действовать исподволь, идти сколь угодно маленькими шагами, не ссорясь с остальными... Более того, прошли бы годы, прежде чем они вообще заметили бы, что я двигаюсь против течения. Это меня вполне устраивало, но... – Он осёкся, и вот уже прежнее головокружительное тепло обволокло её, пленило, не оставляя места ни сомнению, ни страху. – Но я встретил тебя, Адела. Прошло столько лет с тех пор, как я любил кого-то... Но я не лгу, когда говорю, что люблю тебя. Мы поможем друг другу. Только позволь мне стать клинком в твоих руках – и вместе мы изменим этот континент уже на твоём веку.

– Мне кажется, я схожу с ума, – честно сказала она, и Арне улыбнулся.

– Я... понимаю. Прости меня. Я хотел преподнести это иначе... и хотел бы сказать больше. Но это та часть правды, которую я могу тебе дать. Однажды, поверь, ты получишь и остальное.

За окном завыл ветер, и Адела вздрогнула. Они были в Кьертании, точно в Кьертании. Ни в одном другом краю ветер не может петь так красиво – и так безнадёжно.

– Я огражу тебя от Ассели. От всех, кто захочет помешать тебе, – сказал Арне, и голос его был холодным и страшным, как этот ветер. – Шумный мир замолчит, и ты заставишь его прислушаться. Ведь ты уже поняла, Адела, – никто и никогда не даст людям ни справедливости, ни свободы добровольно. Всё это нужно уметь взять – где-то силой, а где-то хитростью. Я помогу тебе, Адела, но... ты готова поверить мне? Ты любишь меня – даже после всего, что я тебе рассказал?

Адела молчала, дрожа, а потом подняла глаза – и их взгляды встретились.

* * *

– Я покажу тебе кое-что, чего не показывал никому другому, – шепнул он после, когда они, переводя дух, лежали, сплетясь, как змеи, в тёмных простынях в глубинах его неведомого дома. – Если не боишься, моя возлюбленная. Но ведь ты не боишься?

Она покачала головой. Счастье влажным маревом вставало над постелью, и Адела парила в нём и над ним, как птица с протяжным голосом над болотом.

– Я ничего не боюсь.

– Мне понадобится снова разобрать тебя, – предупредил он её, и Адела кивнула.

А в следующий миг – распалась на части. Она ожидала, что увидит очертания нового места, но в этот раз всё было по-другому.

Частицы тела, бывшего Аделой Ассели, зависли, замерли в новом ничто, в измерении, лежавшем, должно быть, за границей материального мира.

Адела будто со стороны видела свет и тьму этих частиц – и других, составлявших тело Арне. Они смешались между собой, подобно воздуху, вместе стремясь заполнить всё доступное пространство, каждый новый рождающийся из ниоткуда уголок.

Как могла она видеть это со стороны, если у неё не было глаз? Как могла чувствовать этот восторг и упоение, не имея нервных окончаний? Как сознавала происходящее, если её мозг вместе с остальными органами был сейчас растворён среди света и тени?

Адела не знала. Она позволила своим частицам натянуться, будто сети-ловушке на лесной охоте, а сразу вслед за тем свободно упасть, накрывая Арне собою. Каждая её частица сплелась в объятии с его, и Адела в немом восторге ощутила, что может управлять их общим движением. Их частицы приветствовали друг друга, словно заново узнавая после долгой разлуки. Она вела Арне за собой, и они были будто рыбёшки в огромном косяке, не просто плывущие в толще воды – бывшие частью этой толщи, являвшиеся самой водой.

«Ты – единственная, кого я привёл сюда, Адела. Единственная, кого захотел привести – и кого при этом смог... Никого другого никогда не было и не будет здесь рядом со мной. Не было и не будет...»

«Не было и не будет», – шёпотом повторило эхо, живущее в глубинах темноты, и Адела счастливо содрогнулась всем своим незримым телом, чувствуя себя неуязвимей, чем луч, лёгкой, как пар...

Бессмертной.

«Не было и не будет – есть только сейчас».

Частицы их тел сливались в последнем судорожном объятии посреди никогда и нигде – а потом Адела почувствовала, как частицы, составлявшие сущность Арне, плавно отступают, и последовала за ним.

Из влажных глубин мира вновь проступали явления и предметы – тёмный остов постели, влажные простыни, изломанные контуры рукавов зелёного платья, брошенного на полу.

Лицо Арне явилось последним.

– Для тебя, моя возлюбленная.

Воспоминание об их объятиях за пределами пространства и времени таяло безжалостно, неумолимо – и Адела ухватилась за него из последних сил, чтобы сохранить в неприкосновенности памяти...

«Не было и не будет».

* * *

Она устало помассировала виски. Голова побаливала, под глазами темнели круги – и всё же Адела чувствовала себя совершенно счастливой.

Деньги разосланы – новое исследование будет завершено в ближайший месяц... Ни одного химма из кармана Рамрика Ассели. Что до его имени – все эти люди согласились выполнить работу для неё, и фамилия здесь ни при чём. Одни из них слышали о её выступлениях, другие вдохновились статьями. Арне был прав: всё получится. Главное – не опускать руки.

В одинаковых жёлтых тубусах с монограммой Ассели ждали своего часа письма молодым диннам, неравнодушным, как ей стало известно, к проблемам препараторов и неразумного расходования не только их сил, но и даров Стужи. Благодаря невидимой поддержке Арне – Адела не знала наверняка, как именно он этого добивался, – она за короткий срок стала много заметнее, чем все эти высокородные юноши, пытавшиеся добиваться того же, чего она. Адела хотела бы объединить с ними усилия, но до сих пор ни один не удостоил её ответом.

«Это дело времени, – говорил ей Арне. – Они поверят тебе, они тебя полюбят. Все они давно знают друг друга, а ты – новый человек для Совета. Но это только пока...»

Адела скормила письма почтовой трубе одно за другим, затем уничтожила ответы от своих исследователей в измельчителе в виде головы вурра.

Вурр сожрал бумагу, клацая зубами, сверкая алым стеклом глаз, и Адела машинально погладила его прохладную серебристую голову.

Ещё два письма, и она пойдёт наконец спать. Рамрик, судя по всему, опять не ночует дома – тем лучше. Она была уверена, что он не попытается принудить её к выполнению супружеского долга. А если бы и попытался – больше Адела его не боялась. Любовь Арне, знание о его таинственном происхождении защищали её как невидимый щит, делали такой же неуязвимой, как он сам.

Одно письмо – заявка для нового выступления в Совете. Как приятно писать его, зная, что никто не посмеет ей отказать, что где-то там, за сценой, Арне плетёт узор из путеводных нитей – и уж он позаботится, чтобы она не оступилась.

И другое – в приют, адрес которого ей удалось недавно отыскать. Об этом её исследовании Арне ничего не знал – это оставалось единственным секретом, который она от него хранила.

Они поклялись друг другу в преданности и любви. Аделу не пугало то, кем он был, не пугала правда, которую он ей рассказал, – и та, о которой умалчивал.

Она хотела помочь ему в невидимой битве, которую он вёл, стать для него таким же клинком в руке, каким он стал для неё.

А значит – она узнает как можно больше о той правде, которая, как он считает, может напугать её или погубить.

Узнает о других – ради Арне.

Снова и снова она думала о том, как парили они, распавшись на части, в неведомом никогда и нигде. Она была той, кого он захотел привести туда – и кого смог. Его оговорка, что не каждого он сумел бы перенести, если бы пожелал, – случайная или нет?

И если она и в самом деле особенная – что именно делает её такой, что связывает с существом, живущим в Кьертании с начала эпохи, видевшим рождение Стужи, стоявшим у истоков её появления?

Здесь мысль Аделы пугливо останавливалась. Дело было не в неразрешимости загадки. Вспоминая парение частиц, ощущение странной связи между её собственными и Арне, она, напротив, чувствовала, что, если пожелает, сумеет приблизиться к разгадке. Но было в этой перспективе нечто тревожащее.

В конце концов, ей и без того хватало забот. До поры Адела отбросила рассудочную часть случившегося с ней в тайном, незримом пространстве – оставила только пучок лучей-ощущений, по первому зову несущихся к ней и освещающих полумрак дней без Арне.

Унельм. Полёт

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Парящий порт бурлил, переливался через край, оглушал – гудели толпы встречающих и провожающих, пищали дети, смеялись женщины, покрикивали на толпу носильщики, волокущие груды багажа. Из «Выше неба» доносилась нежная мелодия в исполнении живого оркестра – её почти полностью скрадывали, перекрывали голоса, и всё же она то и дело находила в плотном гуле зазор и проникала туда, как вода в щели плотины.

Бессчётное множество раз Унельм бывал частью этого, но никогда прежде – так. У высоких ворот, столько раз открывавшихся для других и никогда для него, он попрощался со своими провожающими.

Мать улыбалась ему так, что вокруг глаз тонкими лучиками сбились морщинки – прежде Унельм не замечал их. Он знал: стоит ему скрыться из виду, она заплачет, и старался не думать об этом.

Отец, как никогда похожий на грустного большого пса, сунул ему в руки небольшой свёрток.

– Земля от порога дома, – шепнул он, обнимая сына. – И ещё кое-что. Только матери – молчок.

– Спасибо, папочка, – шепнул Унельм, и старое, нежное слово ощущалось на языке как сладость, любимая в детстве. – Люблю тебя. Люблю вас обоих.

Вместе с ними пришла и Сорта – Унельм давно с ней не встречался, и увиденное неприятно поразило его.

Какая-то особенно угловатая, странно исхудавшая – её глаза, чёрный и золотой, казались огромными на бледном лице. Под глазами были такие синяки, будто она не спала по меньшей мере несколько дней.

– Спасибо, что пришла, – сказал он и, поколебавшись, обнял её – как когда-то в детстве. Она не отстранилась, а потом даже слабо ответила на его объятие.

Конечно, это можно было списать на то, что она не хотела расстраивать дядюшку Брума и его жену, которые всегда относились к детям Хальсонов по-доброму...

– С тобой всё в порядке? – шепнул Унельм ей в волосы. – Выглядишь измученной.

– Я много работаю, – прошелестела она голосом, похожим на ветер, живущий в ильморских лесах. – Но всё в порядке, спасибо. Скоро у меня отпуск. Поеду в Ильмор. Домой...

Это было неожиданно. Теперь, когда сёстры жили с Сортой в столице, а дома оставались только её отец и Седки, которых она вряд ли стремилась увидеть, Унельм скорее ожидал бы, что она предпочтёт отдыхать в столице.

– Здорово, – сказал он, не без сожаления отпуская её. – Можешь остановиться у моих, если захочешь. Они будут рады.

– Я знаю. Они уже предложили. Думаю, остановлюсь в гостинице. Надо же там хоть раз побывать... Но к твоим зайду. И кстати, погуляю с ними сегодня по городу, а потом провожу на поезд. Не волнуйся.

– Спасибо, – искренне сказал он. Было и в самом деле облегчением знать, что в последний день в Химмельборге родители не останутся один на один с большим городом – и мыслями о том, как нескоро увидят вновь сына. Сорта, которую они знают и любят с детства, найдёт, чем порадовать их и отвлечь.

Вдруг – в который раз – Унельм подумал: нужно, нужно было приложить больше усилий к тому, чтобы быть с ней рядом, как бы она ни противилась.

– Правда, спасибо большое. Я бы сам их проводил, да вот...

Она улыбнулась – впервые за долгое время улыбнулась ему по-настоящему:

– Да уж вижу. Кажется, сбывается твоя мечта. А мы с... мы с Гасси были неправы, когда не верили.

– Должны же вы с ним были хоть разок оказаться в чём-то неправы, да?

Сорта опять улыбнулась – и вдруг Унельм почувствовал, что она наконец простила его. Простила не только за арест Строма, но и за то, другое...

Сорта простила его – но простила ли себя? Он слишком хорошо знал её, чтобы не понимать: на это у неё уйдёт куда больше времени.

– Давай выпьем, когда я вернусь? – предложил Ульм.

Когда-то его отец занимался оленями – и брал маленького сына с собой, отправляясь на пастбище. Точно таким же мягким голосом он говорил с диковатыми оленями, чтобы не спугнуть.

Спустя годы Унельм точно повторил эту интонацию, и, словно осторожный зверь, Сорта сделала шажок назад – но всем телом неосознанно потянулась к нему, и он это заметил.

– Возвращайся – и выпьем.

Лудела не пришла – Унельм знал, что не придёт, и всё-таки ему стало грустно, хотя и облегчение он тоже почувствовал. Не было на мостках Мем и Вэла, занятых службой, зато Олке пришёл – в неизменном заштопанном пальто он стоял среди весёлой толпы, нахохлившись, как потрёпанная птица.

Унельм заметил, что Сорта странно поглядывает на него – конечно, ведь и он тоже был причастен к заключению Строма, более того, являлся к ним в дом с допросом. Вряд ли охотница питает к его наставнику тёплые чувства.

– Не теряй бдительности, – сказал Олке сдержанно, неловко хлопая Ульма по плечу. – И помни, чему мы служим, Гарт. Истине. Всегда – только истине.

– Спасибо... – Ему хотелось бы больше сказать этому человеку, которому он был обязан так многим и с которым теперь надолго расставался, но, не дожидаясь этого, Олке снова кивнул и пошёл прочь.

Стоило предположить, что наставник не из тех, кто любит долгие прощания, и всё же Унельм почувствовал себя разочарованным.

Последним подошёл попрощаться Сверчок, явно оглушённый шумом порта, смущённый присутствием совсем неподалёку – всего несколько десятков шагов разделяло их – членов правящей династии.

– Что ты тут делаешь, дружок? – спросил Унельм, наклоняясь к нему. – Я точно знаю, что ты должен быть на занятиях.

«За которые я плачу».

Но он не сказал этого вслух – глаза Тосси сияли таким обожанием, что Унельм никогда не произнёс бы то, что могло его погасить.

– Я вернусь, они и не заметят, – протянул тот, краснея. – Я хотел тебя проводить. И показать кое-что. Две вещи. Во-первых, вот. – И без предупреждения он развернул цепочку из десятка фокусов. Карты, взявшиеся из ниоткуда, запорхали в его руках, как птицы, а затем полетели за ними вслед разноцветные ленты – синяя, белая, золотая.

Восторженно заахали не только родители, всё ещё наблюдавшие за ними из-за ограждения, но и случайные зрители.

Унельм узнавал собственную технику, свои движения и обманки – и даже сосредоточенный взгляд Тосси был наверняка точно таким же, как его собственный, когда он только осваивал ремесло.

– Блестяще, – сказал он, когда Сверчок закончил, а прохожие зааплодировали. – У тебя талант. У меня, может быть, не очень удивлённый вид – но это только потому, что я это и так сразу понял. Теперь работай над взглядом. Ты должен говорить со зрителем.

– Глазами?

– И глазами. Улыбайся и ими тоже. Показывай, что тебе всё даётся легко, – особенно в самые тяжёлые моменты. Когда другие в это поверят – и сам поверишь.

Сверчок кивнул:

– Понял!

– Но не больно-то увлекайся, – поспешил добавить Унельм. – Тебе надо учиться. Фокусы – это несерьёзно.

Но глаза его – он знал это и видел, что и Сверчок тоже знает, – говорили другое.

– И вот ещё, – сказал Тосси застенчиво, доставая из сумки увесистый свёрток. – Это тебе. Я сделал сам и сам его придумал. Для тебя. Это нож. Хороший нож. Механический – лезвие само убирается, а ещё их два, и сбоку, вот тут, открывашка и шило, и ещё...

– Спасибо. Я... – Он не успел продолжить, потому что завыл ревун над воротами, и всё сразу пришло в движение. Отпрянули провожающие, заволновалась толпа, охранители расступились, пропуская Ульма и других членов свиты, и сомкнулись за их спинами, следя, чтобы никто посторонний не прошёл.

На бегу Унельм обернулся, чтобы бросить на своих последний взгляд. Он увидел утирающих слёзы родителей – сердце его рвалось к ним, – Сорту, обхватившую себя руками, тёмную, строгую, разделявшую толпу, как чёрный камень – течение реки, Сверчка, приплясывающего от волнения... и Луделу. Она стояла чуть в отдалении, сунув руки в карманы серого форменного камзола.

Всё же пришла.

Унельм помахал ей, и, помедлив, она махнула в ответ. Они были слишком далеко друг от друга, чтобы различать выражение лиц, и всё же Ульм улыбнулся ей – а потом его снова, должно быть в десятый раз, проверяли охранители. Багаж забрали ещё раньше – в нём, завёрнутая в старый свитер, лежала посылка Веррана.

– Всё в порядке. Пожалуйста, поспешите, господин Гарт. Вам вот сюда...

Он прошёл по алому ковру к лесенке, ведущей в паритель, – всё ещё не сон.

Впервые он видел паритель так близко – мышцы снитиров, бугрящиеся под тонким белым покрытием, и готовящиеся к взлёту крылья, подрагивающие, как будто в нетерпении, и собранные мастерством механикёров из металла и препаратов мощные ноги, которые вот-вот побегут, разгоняясь, по длинной взлётной полосе...

Огороженные позолоченной сеткой смотровые палубы опоясывали паритель, и на них суетились, завершая последние приготовления, служители порта. Унельм читал, как проходит полёт, столько раз, что теперь ему казалось: он не впервые поднимается по шаткой лесенке, не впервые слышит, как с тихим щелчком выдвигает паритель закрылки.

Он поднимался в компании охранителей и слуг – придворные и дипломаты уже поднялись по другой лесенке, соседней. По главной лесенке, ведущей к каютам владетелей, поднимались только Химмельны с личными слугами. Унельм ускорил шаг, обогнал невысокую полную женщину – её, он знал, звали Виде, и отвечала она за владетельский стол – и очутился на палубе.

Узкая – люди здесь могли выстроиться в ряд, не более того, – надёжно закрытая прочной сеткой; и захочешь – не свалишься за борт.

Унельму повезло занять удачное место подальше от гигантского крыла, закрывающего обзор, и он вцепился в поручни у сетки мёртвой хваткой, не сдвигаясь ни на йоту, несмотря на возмущённое бормотание Виде и следовавших за ней слуг.

Теперь он впервые увидел Парящий порт и толпу провожающих с высоты, доступной только пассажирам. С замиранием сердца он искал взглядом родителей и остальных, но отдельных лиц было уже не различить – толпа слилась в единое целое, шумное, пёстрое. Он перевёл взгляд на соседнюю палубу, не надеясь увидеть её, – но увидел сразу, и сердце его опрокинулось, и в этот же миг он забыл обо всём.

Омилия на него не смотрела – говорила с почтительно склонившимся к ней храмовником.

Одетая с ног до головы в синие цвета Химмельнов – светло-синее платье, тёмно-синяя мантия с меховой оторочкой, – она была укрыта от посторонних глаз лёгким газовым шарфом. Но даже наряди они её в глухую маску, Унельм видел бы её глаза, губы, все черты – не взглядом, всем сердцем.

«Посмотри на меня, Мил. Пожалуйста, посмотри».

Не прекращая разговора, она сдвинулась ближе к краю палубы и бросила на него взгляд – качнулась причудливая причёска, собранная из светлых кос, блеснули из-под шарфа озёрные глаза.

Всего миг – и вот уже опять Омилия полностью поглощена собеседником, а Унельм стоит, озарённый её взглядом, как горячим, щекочущим солнечным лучом.

– Да пройди же хоть немного, парень, – взмолилась Виде, и он со вздохом уступил.

– Дальше не пойду, так и знай. Там ничего уже не видно!

– Можно подумать, ты один хочешь смотреть, – проворчала Виде, но ворчала она добродушно.

Именно Виде учила его дворцовому этикету перед отъездом, и Унельм успел прийтись ей по душе. Ему она тоже понравилась – степенная, мягкая, шумящая лишь для виду, кроме того, уроженка окраины, как и он сам.

– Смотри туда, – сказала она, показывая пальцем. – Видишь этих, с флажками?

Одетые в форму служителей порта, гордые, сосредоточенные мужчины с алыми и белыми флагами действительно уже занимали свои места вдоль взлётной полосы. Унельм знал, что прямо сейчас в капитанской рубке провели последние проверки паритеры – убедились в том, что дравта довольно и что он легко ходит по жилам машины, что глаза парителя смотрят прямо и зорко, а крылья и ноги крепки и готовы к движению. Прямо сейчас механикёры запускают сердце вала – огромный двигатель, который разгонит дравт по жилам, заставит каждый уголок парителя ожить.

Унельм и сам задрожал, словно это его горячее, нетерпеливое сердце должно вот-вот дать ход огромной машине.

Всё смешалось у него перед глазами, будто в калейдоскопе, – зелень глаз Омилии под синим газовым шарфом, позолота решёток, пестрота толпы, волнующейся у ног. Теперь он не помнил, что где-то там, внизу, неотрывно глядя вверх, стоят его отец и мать.

Унельм почувствовал ветер на лице, дрожь, прошедшую по палубе, слабый отголосок, постепенно переходящий в могучую вибрацию, охватившую паритель целиком, и больше ни о чём уже не мог думать – только о ветре, и о свободе, и о том, что мечта его сбывается, теперь, сейчас, и о зелёных, зелёных глазах так близко, совсем близко, а потом...

Кто-то рядом с ним вскрикнул, когда, оттолкнувшись мощными лапами, паритель побежал – человечки с флагами, казавшиеся теперь крохотными, разбегались в разные стороны, размахивали белым и алым, направляя его. Где-то за пределами видимости ударил музыкой оркестр – на этот раз весёлой, бравурной. В толпе щёлкали вспышками фототиписты, летели вверх разноцветные ленты серпантина и цветы... Всё это мелькнуло и пропало, слилось в одну пёструю полосу.

Унельм был уверен, что на разбеге трясти будет страшно, но паритель бежал плавно – только доносилось снизу размеренное «тум, тум, тум» от ударов огромных лап по полосе.

Так быстро – быстрее, чем автомеханика или поезд, быстрее всего на свете! Виде испуганно отпрянула от решёток, а вот Унельм навалился на них, прильнул всем телом, жадно глядя вперёд, глотая холодный ветер.

Ещё, ещё – вперёд, туда, где прямо под ними разворачивалась готовая принять их пропасть. На миг мелькнула мысль: вот сейчас что-то пойдёт не так, сейчас окажется, что крылья парителя взбунтовались, не желают лететь, и они камнем ухнут вниз, на изумлённый город... Ульм зажмурился, когда лапы парителя выбросило вперёд – в пустоту... И словно крюком дёрнуло под живот, разом показавшийся пустым и лёгким.

«Ту-у-у-ум».

Глухо, неспешно – это паритель поджал лапы к брюху.

Широкие крылья плавно, величественно несли паритель вперёд и вверх. Их тень накрывала палубу.

Внизу, под ними, лежал город, который Унельм привык уже считать своим.

Парящий порт казался теперь неровным многоугольником, резко очерченным на фоне прильнувших к нему скоплений домов – тёмных, светлых. Вот белое пятно, кое-где разбавленное зеленью – там, где змеятся между домами и храмами скверы или прячутся парки, – Храмовый квартал. Вот тёмно-зелёный сектор, расчерченный на квадраты побольше и поменьше, – Зверосад. Унельм от всего сердца пожалел, что не додумался захватить бинокль. Как удивительно было бы сейчас различить там, внизу, линорского быка или кагадских коней, к которым он приходил столько раз – и буравил их взглядом, будто надеясь, что, если проявить немного настойчивости, они разговорятся и поведают ему о дальних странах, откуда их привезли в холодную, лежащую в объятиях Стужи Кьертанию... Он помахал им рукой, и пусть они никогда не узнают об этом.

Сердце города – даже с такой высоты оно казалось особенным, драгоценным – искрилось сиянием позолоченных и посеребрённых крыш храмов, дворцов, богатых особняков...

Где-то там, на окраине района, отдел – с такой высоты не увидеть знакомую тёмную крышу, но Унельм всё равно прищурился изо всех сил, так, что глаза заслезились. Как хотелось ему в тот миг обладать зрением хищной птицы!

– Мне на тебя глядеть страшно! – крикнула Виде. Здесь приходилось говорить громко, чтобы перекрикивать ветер. – Ты бы не наваливался так на эту сетку, а?

– Она из сплава с элемеровой пылью, – проорал он в ответ. – Выдержит!

Но, кажется, её это не успокоило. Остальные тоже смотрели на город, как можно плотнее прижавшись к боку парителя, а некоторые и вовсе покинули палубу. У одной из служанок лицо побледнело так, что казалось зеленоватым.

– Не качает? – снова прокричала Виде, и Унельм мотнул головой.

Он читал, конечно, что многие, оказавшись впервые на парителе, проводят часы полёта в обнимку с ведром, но сам чувствовал себя превосходно – и счёл это добрым знаком.

Унельм ждал, что первая эйфория пройдёт, но она всё не проходила – его душа пела от радости, и он глядел, глядел и глядел на улицы, парки, крыши домов, проплывающие внизу, пока не остался на палубе совсем один. Тогда он сел, скрестив ноги, просунул руки сквозь решётку, ловя пальцами пляску ветра, и долго, счастливо вздохнул.

В мире не осталось невозможного.

Он, Унельм Гарт, летел над городом на парителе – и с девушкой, в которую был влюблён так, как, вне всяких сомнений, никто и никогда не влюблялся... Летел навстречу дальним странам, о которых так мечтал, – навстречу самой интересной и загадочной из всех.

Да, теперь Унельм и вправду чувствовал, что весь мир подвластен ему. Стоит протянуть руку – и любой из этих храмов, домов, крошечных человечков, идущих по улицам, упадёт ему в руку как спелый плод. Вуан-Фо? Рамаш? Кориталия? Страна снов? Очарованные чертоги Снежной девы?

Он мог попасть куда угодно, добиться чего угодно. Он, Унельм Гарт, всегда мечтал, что его жизнь будет удивительной, но только в тот самый миг, сидя на палубе и чувствуя ветер на лице, впервые по-настоящему поверил, что и в самом деле сделает её такой.

– Унельм?

Он не удивился, обернувшись и увидев Омилию, – ведь он призвал её сюда сам, собственной непреклонной и всесильной волей. Тёмно-синяя мантия расстёгнута, газовый шарф поднят наверх, закрывая причёску и даря его взгляду её лицо – веснушки в уголках смеющихся глаз, приоткрытые губы.

– Мил. – Он вскочил, и вот уже она оказалась в его руках – смеющаяся, гибкая, быстрая, как говорливая вода в реке.

– Ведела там, за дверями. Проследит, чтобы никто не зашёл. Отцу всё равно, но эти храмовники... А, плевать.

Унельм чувствовал – высота и ветер и ей кружат голову. Теперь он понял: именно это он почувствовал в ней с тех самых первых секунд, как увидел её, одинокую, богато разодетую девушку в беседке дворцового парка. Они похожи куда больше, чем кто-то мог ожидать от провинциального парня вроде него самого и наследницы влиятельнейшего в Кьертании семейства.

– Ужасно было постоянно видеть тебя во дворце, – шепнул он, и Омилия хмыкнула.

– Не хотела мучить тебя, Унельм Гарт. Но ведь ты мог бы смотреть в сторону – во дворце хватает красивых динн.

– Ты знаешь, что я хотел сказать, – рассмеялся он и прижал её к себе крепче. Не стоило, определённо не стоило так её к себе прижимать, но он просто не мог удержаться, и ещё больше пьянило понимание того, что и она не против – льнёт к нему точно так же, как льнули ильморские девчонки, когда... он вспомнил – и тут же усовестился оттого, что даже в мыслях посмел сравнить то, другое, с тем, что творилось с ним прямо сейчас. – Ужасно было видеть тебя и не иметь возможности поговорить...

– Мы можем поговорить сейчас, – отозвалась она не без лукавства, но прильнула к нему только крепче. – Я всё ещё хотела бы обсудить ту...

Он прильнул к её губам, съедая остатки слов, и Омилия тихо ахнула – а вслед за тем прижалась крепче, целуя в ответ с нетерпеливой жадностью. Никогда прежде она не целовала его так. Никто прежде не целовал его так – будто время между ними остановилось.

– Мы поговорим потом, – шепнул он между поцелуями, и она отозвалась эхом:

– Да. Поговорим потом.

Он целовал её, и под ними проплывал город, в котором они встретили друг друга. Порыв ветра сорвал шарф с головы Омилии – они не заметили. Шарф, будто змейка, проскользнул между прутьями решётки – и полетел, извиваясь, струясь на ветру, над Химмельборгом.

Обнявшись, они смотрели на него – и слушали биение сердец друг друга.

– Мне не верится, что это на самом деле, – сказала она. – Теперь мне кажется: раз это возможно, то возможно вообще всё.

Минуты, отведённые им, пролетели слишком быстро – Ведела, красная, как кислица, высунулась из-за двери:

– Пресветлая, прошу простить, но...

– Ведела!

– Да я стучала, – с несчастным видом буркнула она, кутаясь в накидку и опасливо косясь на палубу. – Но тут такой ветер. Ничего не слышно. Нам пора, госпожа. Пора готовиться к ужину.

Омилия кивнула:

– Десять минут. Подожди снаружи.

Голова Веделы тут же скрылась, будто птичка в стенных часах.

– Мне надо кое-что тебе сказать. – Омилия заговорила торопливо, деловито, но не перестала сжимать его руку. – Это по поводу Строма. И не только.

И она рассказала ему то, что не могла доверить письмам: поведала о том, как именно спасла Строма от казни, как решилась взять с собой на борт Аделу, которая вполне могла оказаться связанной с Магнусом – или даже такой же, как Магнус.

– Я подумала, лучше ей быть на глазах. И подумала: лучше сразу сказать тебе, чтобы ты тоже за ней присматривал.

– Жаль, что мы торопимся. Я бы послушал ту историю – про помолвку – в бо́льших подробностях. – Унельм восхищённо покачал головой. – Ты избежала помолвки, спасла Эрика Строма и меня заодно. Если бы не ты, из-за меня бы казнили невинного... И ты сделала это даже несмотря на то, каким я был идиотом. – Ульм улыбнулся. – Ты просто нечто, я ведь говорил тебе об этом?

Омилия довольно улыбнулась:

– Говорил, но я не против повторений. У нас ещё будет время, и я расскажу подробнее – могу даже сценку разыграть, потому что идиотских физиономий, поверь, там хватало.

– Не сомневаюсь. Про Аделу... Я понял. Мил, я уверен, ты права. То есть не знаю, она ли... Но на борту наверняка есть кто-то, кто будет им докладывать. Ты хорошо знаешь остальных?

– В основном... Я расскажу тебе о них после. Здесь ещё храмовники. – Омилия нахмурилась. – У меня есть среди них друг, но даже он не слишком хорошо понимает, зачем они здесь. Отец говорил о какой-то религиозной миссии, но я пока не знаю, что это за миссия...

Храмовники. Религиозная миссия. Унельм кивнул:

– Понял... То есть на самом деле пока не понял, но спасибо, что рассказала. Мы разберёмся.

– Мы, – шепнула Омилия, улыбаясь. – Будет чудесно. Я люблю раскрывать секреты... И раз ты тоже это любишь – поделилась с тобой всеми.

Унельм подумал о том единственном секрете, который хранил сейчас от неё: о злосчастной посылке Веррана, которая дожидалась его в каюте, – и открыл было рот, чтобы рассказать о ней. Но в этот миг Ведела снова высунулась из дверей. В выражении её лица причудливым образом сочетались почтительность и свирепость.

– Пресветлая, прошу вас...

– Иду. – Омилия закатила глаза, а потом улыбнулась. – Мы ужинаем отдельно, но скоро увидимся, Унельм Гарт.

Он надеялся, что она поцелует его ещё раз, но цепкий взгляд Веделы к этому не располагал.

Унельм остался один, прислонился лбом к прутьям.

Ещё немного – и ему велят убираться с палубы, потому что они приблизятся к Стуже. Паритель, собранный из частей снитиров, выдержит её мощь и сохранит жизнь людям, дерзнувшим бросить ей вызов... Но если кто по глупости останется стоять на палубе, решив полюбоваться молочной белизной, поглощающей паритель, – превратится в ледяную статую быстрее, чем успеет сделать вдох.

Но у него ещё было несколько минут – чтобы смотреть и смотреть вперёд, за горизонт, пока не начнут слезиться глаза, не засаднит горло от нового невыразимого восторга... и Унельм не хотел потерять ни одну из них.

Он всё ещё чувствовал запах Омилии, ощущал её на своих руках и губах.

На миг он подумал: может, превратиться в ледяную статую теперь, в момент наивысшего счастья, когда сбываются разом две его мечты, было бы не так уж плохо.

Газета «Голос Химмельборга»

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

«Торжественные проводы владетеля Химмельна и его дочери, пресветлой Омилии Химмельн, наследницы Кьертании, поразили воображение химмельборгцев.

Под музыку оркестра драматического театра пышная свита Химмельнов взошла на борт парителя „Покоритель Стужи – 3“. Юная Омилия Химмельн поразила наблюдавших изяществом и безупречными манерами. Цветы от провожающих временно заблокировали главную взлётную полосу.

„Голос Химмельборга“ будет с замиранием сердца наблюдать за успехами дипломатической миссии и первым сообщит своим читателям самые свежие и достоверные новости.

Читайте дальше на стр. 5. Чего ожидать от миссии?

Краткая история последнего десятилетия отношений между Кьертанией и Вуан-Фо.

Читайте дальше на стр. 8. Драгоценный груз незримых святынь.

Служители храма Мира и Души впервые присоединяются к посольству».

Омилия. Служитель

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Ей наконец удалось остаться одной – в роскошной, но крошечной каюте парителя. Стены, украшенные позолотой поверх обшивки из розового дерева, давили. Она с куда большей охотой осталась бы на палубе или отправилась бы в кают-компанию – тоже небольшую, но всё же просторнее индивидуальных отсеков – настолько просторную, насколько можно было сделать на парителе.

Открытого пространства, свободы – вот чего ей хотелось. Дышать! Омилия залезла на кровать, укрытую парчовым синим покрывалом с гербом Химмельнов – снежинкой и щитом, – прислонилась лбом к холодному круглому окошку.

Вдалеке закипала тёмно-алая полоса заката, тени, движущиеся под ней, готовились поглотить мир.

На мгновение, засмотревшись на эту полосу, Омилия почувствовала, как растворяется, освобождается от самой себя, становится кем-то другим. Кем? Она пока не знала, но уже ощущала присутствие этой новой девушки как чужое прикосновение.

Или как поцелуи Унельма на губах – ни пустые разговоры за ужином, ни сам ужин не сумели их стереть... Как не сумели стереть мысли о матери, Эрике Строме, Биркере, Магнусе...

Неужели её жизнь обязана быть такой всё время? Неужели даже самые счастливые мгновения будут всегда омрачены чем-то ещё?

Должно быть, это и значило – быть Химмельн.

Возможно, когда-то и её мать и отец были только девушкой и юношей, полными надежд, влюблёнными – не друг в друга, о чём-то мечтающими, на что-то надеющимися...

Омилия резко села на кровати, помассировала виски. Унельм наверняка уже спит в своей каюте, как и Ведела, – а вот она чувствует себя так, будто никогда не сумеет уснуть. Скорее бы оказаться в Вуан-Фо – там всё изменится.

Не может не измениться.

В дверь тихо постучали, и Омилия обрадовалась: прямо сейчас она была рада любой компании.

На пороге стоял служитель Маттерсон. Поначалу Омилии казалось, что его бледно-голубые глаза в окружении жёстких морщин всегда холодны, как льдинки, но со временем она узнала, что они умеют смотреть тепло. Возможно, притворно – но прямо сейчас, когда рядом нет никого по-настоящему дорогого, ей хватит и этого.

– Служитель.

– Пресветлая госпожа. Простите, что тревожу вас в такой час. Я увидел полоску света под дверью и решился постучать. Но если вы собираетесь ко сну...

– Нет-нет. Заходите.

Он помедлил на пороге – никому не было положено заходить в каюту Химмельнов, кроме личных слуг, но Омилия нетерпеливо поманила его.

– Заходите. Вы же мой служитель. Всё в порядке... Только говорите тихо – за стенкой госпожа Усели с дочкой, они даже на балу найдут повод пожаловаться на шум.

Служитель сдержанно улыбнулся и прошёл в каюту, уселся в единственное кресло.

– Благодарю, госпожа. Я должен был поговорить с вами до прибытия в Вуан-Фо, а раньше у меня не было такой возможности.

Ещё что-то, о чём придётся думать? Омилия начала жалеть, что впустила его. Маттерсон, видимо, угадал её мысли.

– Я не хотел прибавлять вам забот, пресветлая. Только поблагодарить. Ведь это вам я обязан назначением сюда.

– С чего вы взяли, служитель? Я уверена, дело в ваших выдающихся заслугах перед Миром и Душой.

Он снова улыбнулся – сильнее обозначились резкие морщины у рта.

– А я так уверен в обратном. Зачем вы сделали это, госпожа? Ведь я не просил об этой чести.

– Вы можете звать меня Омилия, – предложила она. – Когда мы вдвоём, конечно.

Он молчал.

Внимательный, насторожённый – но было в его глазах и тепло, настоящее или искусно вылепленное из совсем иного чувства, которое она привыкла видеть в глазах дворцовых людей с самого детства.

Жажда очутиться выше.

– Я забеспокоился, когда меня пригласили присоединиться к миссии, – мягко сказал он. – У служителя Харстеда не было причин менять своё решение, и я это знаю. Значит, дело в вас.

Он сидел прямо, смотрел спокойно, и руки его на коленях не жили своей жизнью – Омилия взяла эту сдержанную манеру на заметку. Служитель Маттерсон не выглядел взволнованным полётом, не бросал взгляды в сторону окна; он и в Парящем порту, и на взлёте сохранял своё обычное, отрешённое спокойствие. Должно быть, таким и должен быть настоящий служитель. Может, если бы Омилия, не зная сомнений, верила в незримые святыни, у неё тоже всегда был бы такой отрешённый вид.

– Вас что-то тревожит? Что-то, чего нельзя было сказать письмом? Или... вам нужна моя помощь?

– Ну... можно и так сказать. – Омилия помолчала, подбирая слова. – Путешествие будет долгим, и мне может потребоваться... духовное руководство. Я глубоко уважаю служителя Харстеда...

Ей показалось – или в глазах Маттерсона промелькнула ирония?

– ...но не уверена, что смогу поделиться с ним всем, что меня тревожит.

– Понимаю, – медленно произнёс он, и глаза у него стали прежними, сосредоточенными и спокойными. – Пресветлая госпожа... Омилия. Я понимаю, что вам сейчас приходится нелегко. Размолвка с матерью тяжелее любой другой. Я знаю, вы – преданная дочь. Знаю, что холодность пресветлой владетельницы мучает вас. И знаю, что вас может... смущать то, насколько близок служитель Харстед к вашей матери. Но он – глава всех храмов Мира и Души. Он не стал бы делиться вашими тайнами... Мир и Душа никогда не простят такое прегрешение даже самому ревностному своему служителю.

«Если ты и вправду веришь в это, возможно, толку от тебя будет меньше, чем я рассчитывала».

Но в его взгляде снова появилось что-то – какой-то проблеск, утвердивший Омилию в ощущении, что служитель не хуже неё понимает, о чём говорит.

– И всё-таки я привыкла делиться своими мыслями с вами. И... вы правы, мне нужна ваша помощь. Пока что я не слишком понимаю суть... миссии служителей Мира и Души, которая отправилась с нами в путь. Но служитель Харстед давал понять, что рассчитывает на мою... вовлечённость. Мне хотелось верить, что вы послужите... посредником между мной и им. Так мне будет спокойнее. Вы понимаете, о чём я?

Маттерсон медленно кивнул:

– Более чем, Омилия. Полагаю, для вас не секрет, что мы со служителем Харстедом... не друзья. Но мы служим одному делу. Я надеюсь, что сумею найти правильные слова, чтобы сделать ваши обязанности перед ним и храмом... не слишком обременительными.

Омилия едва сдержала вздох облегчения.

– Благодарю вас. Я и в самом деле не люблю большие сборища... и если моё участие в миссии можно будет заменить уединёнными беседами с вами... это было бы прекрасно.

«Или не с вами – но об этом позже, или я его спугну. Но после... он поможет мне, а я – ему. Зачем иначе ему было сближаться со мной, если не ради расположения одной из Химмельнов?»

– Я понял вас. Я постараюсь помочь настолько, насколько позволит долг перед теми, кто выше вас или меня. И... спасибо, Омилия.

– За что же?

– За ваше доверие, – просто ответил он. – Даже ради него я не пошёл бы на то, что счёл бы неправедным, но я признателен, что вы меня им наделили.

«Не пошёл бы? Ладно, это узнаем позже».

В собственных мыслях Омилия узнала отзвуки голоса Кораделы и поморщилась. Никуда ей от этого не деться – отменяй ли слежки, пытайся ли забыть о том, откуда пришла...

Служитель Маттерсон слегка поклонился – но не покинул кресла.

– Омилия, как вы? Я не имел возможности спросить до сих пор, но знаю, что, улетая, вы так и не примирились с матерью.

– Это так, – с трудом проговорила Омилия. – Но я была не против помириться. Просто...

– Владетельница не стала делать первый шаг, а вы желали этого, – сказал тихо служитель Маттерсон. – Я понимаю. Это тяжело. Знаете, я ведь не всегда был служителем. Когда-то, как и все, – просто мальчишкой, у которого были отец и мать. Наш скромный дом не сравнился бы с блеском и богатством Химмельгардта, но родительские чувства одинаковы и среди золота замков, и под крышей бедняка.

«Всё так. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, – интересно, догадываешься ли, что я наводила справки, или веришь в моё искреннее стремление заслужить искупление?»

– Моя мать долго не могла принять, что я выбрал служение. Мы не говорили больше двух лет...

– Больше двух лет? – Она попыталась представить это – и не смогла. – Так долго? Это из-за того, что вы уехали в столицу, служитель?

– Нет. Дело было не в этом. Непонимание прокладывает куда более глубокую пропасть между людьми, чем расстояние. Моя мать хотела для меня счастья, о котором мечтала сама, – семьи, и детей, и земли, и дома неподалёку от её собственного. Отец выбрал сторону матери, потому что она оставалась с ним, а я уезжал. Мой старый наставник не раз приходил беседовать с ними, но даже он оказался бессилен перед её обидой – а ведь мои родители чтят Мир и Душу не меньше меня самого.

– Но после... вы помирились, так?

– Да, – сказал он. – Конечно. Рано или поздно любая обида проходит, Омилия. Для матери нет никого ближе и дороже, чем её дитя... Но порой дитя может оказаться сильнее матери. Именно я пришёл к матери ради примирения, молил её о прощении – потому что это то, чему учат нас Мир и Душа.

– Но вы не были ни в чём виноваты.

– Не был. Но какое это имеет значение, если страдает тот, кого любишь?

Закат за окном угас, и стало темно. Омилия подкрутила валовую лампу у кровати, и каюту залило неяркое голубое сияние, в котором лицо Маттерсона показалось ей вдруг моложе. На миг она увидела в нём того юного и упрямого служителя, что явился, переступив через гордость, в родительский дом.

– Вы тоже примиритесь с матерью, – сказал он. – Не сомневайтесь в этом. Но сейчас вам тяжело – я понимаю это. Бо́льшая часть груза всегда ложится на более сильного. Слабый утешится сознанием нанесённой ему обиды.

Имел ли он в виду, что именно Корадела была более слабой? Корадела всегда была для Омилии коварной, опасной, умной... Но никогда прежде Омилия не думала о матери как о слабой.

Служитель Маттерсон кивнул:

– Да, Омилия. Вы не должны злиться на того, кто столь сильно держится за власть... оттого, что больше ему не за что держаться. Однажды вы станете поистине достойной правительницей. И тогда душа вашей матери наконец обретёт покой. Она увидит, что именно вы, ваша мудрость – то, ради чего ей стоило страдать и стараться.

– Сейчас я вовсе не чувствую себя мудрой или достойной, – пробормотала Омилия.

Ей стало неловко. Она привыкла к льстивым речам, но Маттерсон говорил спокойно и просто, как будто делился с ней мыслями о ком-то третьем, постороннем.

– Постоянно сомневаться в себе – качество достойного. И... Омилия. Я знаю, что разлад с матерью не единственное, что вас ранит. Мы никогда не говорили об этом... но я хочу, чтобы вы знали: я понимаю ваши чувства. Я был бы рад помочь вам, если бы это было возможно.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Первая любовь ведома и служителю, – мягко сказал он. – Да, как служитель я посвятил всего себя Миру и Душе и моя первая любовь осталась последней. Но и я знаю, каково это – носить в сердце нечто хрупкое и драгоценное. Вы – отважная, преданная девушка, и вы многим пожертвовали ради этого чувства...

Он говорил об Эрике, и на миг Омилия ощутила облегчение, но сразу вслед за тем вспомнила, как то прежнее, тёмное, манящее захлестнуло её при одном взгляде на Строма в дворцовом парке.

Что, если служитель прав? Она до сих пор не могла понять наверняка, что именно чувствовала к Эрику Строму. Но если это и в самом деле любовь – другая, не такая, какую она испытывает теперь к Унельму, – что, если она и в самом деле никогда не сумеет освободиться от этого целиком, отдаться другому полностью и без остатка?

– Однажды и ваша мать это поймёт, а боль утихнет и превратится в силу, которую вы – я уверен в этом – сумеете поставить себе на службу.

Он поднялся, едва не задевая макушкой низкий потолок каюты, поклонился:

– Доброй ночи, пресветлая Омилия.

Она закрыла за ним дверь и со вздохом упала на кровать. Служитель Маттерсон, должно быть, хотел помочь ей, принести облегчение, но сделал только хуже.

К дьяволам, к дьяволам все эти разговоры, и тайны, и сложные чувства, и сложные мысли...

Она едет в Вуан-Фо веселиться и быть счастливой – и она будет счастливой и станет веселиться, даже если потом, по возвращении, её ждут только серый липкий туман, и душный аромат роз, и тёмная, тёмная вода...

Эрик Стром. Тюр

Четвёртый месяц 725 г. от начала Стужи

Они выдвинулись в путь, когда стемнело, – Барт и его ребята убедились, что всё чисто. В лётном центре оставалось несколько рекрутов с наставниками и кропарями... но в этот раз это не имело значения, потому что они держали путь не в лётный центр.

Чёрный ход, низко надвинутые капюшоны, тяжёлые заплечные сумки со снаряжением. Эрик хотел понести обе, но Иде отказалась – вежливо, но твёрдо.

Эта прохладная вежливость – новая, которой не было места даже в прежней жизни, жизни наставника и ученицы, – задела его, но Эрик промолчал.

Она вправе была злиться. После их возвращения из дворцового парка он рассказал ей, что именно предложил ему Магнус в Каделе, и она выслушала молча, не перебивая, уставясь на огонь.

– Мне жаль, что я не сказал тебе сразу... Иде, я не знаю, что ещё сказать. Я слишком не привык... быть с кем-то полностью откровенным. Прости меня.

Она кивнула – но рассеянно, будто погрузившись в собственные мысли, ставшие ей теперь гораздо важней, чем его слова. Худые плечи напряглись, как будто Иде готовилась сбросить его руку, если он вдруг решится к ней прикоснуться.

Стром надеялся, что она остынет и всё решится как-то само собой, но холодность, установившаяся между ними в последние пару дней, тоскливая, как затяжной дождь, не исчезала, и он не знал, что делать.

И всё же, когда он заговорил с ней о Тюре, она тут же сказала, что собирается туда с ним.

Они спали вместе, в широкой постели на втором этаже, но она лежала, прижавшись к стене, скованная и холодная, и только потом, во сне, всем телом прижималась к нему. Прежде чем она пробуждалась, Эрик уходил – он не собирался мешать Иде отвергать его, раз именно этого ей хотелось.

Если бы на её месте была другая, он, наверное, попытался бы выставить свой обман как вынужденную меру или секундную слабость – но меньше всего ему хотелось манипулировать ею так, как он манипулировал другими. Эрику хотелось, чтобы то, что между ними, было чем-то совершенно иным...

Но как именно сделать это иное, он не знал.

При игре в тавлы он всегда предпочитал бездействие необдуманному ходу.

Они взяли городскую автомеханику, споро перебиравшую длинными лапами, но слегка заваливавшуюся на один бок. Не беда – Стром неспроста выбрал именно эту развалюху. Никаких следящих устройств из снитирьих глаз. Прямо сейчас в Химмельборге такие были раритетом, а вся транспортная система оснащалась тщательным наблюдением – разумеется, ради безопасности горожан.

– Разумеется, – пробормотал Эрик, и Иде вздрогнула:

– Что?

– Ничего. Прости. Я задумался.

Больше ни о чём не спрашивая, она отвернулась к окну, провела пальцем по запотевшему стеклу.

– Мы едем не на вокзал.

– Верно. Ты была права: ехать поездом опасно. Но до Тюра можно добраться за шесть или семь часов...

– Через Стужу?

– Да.

– Но мы и не в лётный центр едем... – Иде осеклась. – Мы войдём ещё где-то, да?

– Именно. Для нас в Стуже оставили вешки – друзья-препараторы в Тюре тоже постарались. Войдём здесь, выйдем там. Никто в центрах не узнает – потому что в центрах нас не было и не будет.

Она помолчала, нахмурившись, и Эрик увидел, как её бледность и грусть отступают – о чём бы она ни думала до того, сейчас Иде была полностью увлечена решением новой задачи.

– Мы пойдём без прикрытия ястреба. И ты... ты уже делал так раньше?

– Так далеко я не заходил, – честно признался он. – Но я не раз выходил на слой Мира в одиночестве. А мы будем вдвоём – и прикроем друг друга. Как всегда. Но если ты не уверена, что готова, я что-нибудь...

– Я готова, – сказала Иде, и впервые он услышал в её голосе самую настоящую резкость. – Пожалуйста, не надо пытаться заставить меня...

– Я вовсе не пытаюсь заставлять тебя. Я бы обсудил детали раньше, если бы ты со мной говорила. – Эрик вовсе не собирался отвечать так холодно, но он тоже устал. – Послушай, Иде, мне правда жаль, что я не рассказал тебе... всего. После Каделы. Я бы сказал, что сделал это ради твоей безопасности, но это не так. Я сам не вполне понимаю, почему так поступил. Если хочешь, мы можем сесть и всё обсудить – и, наверное, докопаться до причин... Но потом. Сначала дело должно быть сделано. Если ты не готова идти – я пойду один.

– Я готова, – повторила она и отвела взгляд. – Я не хотела наказывать тебя молчанием. Ничего такого. Я просто... я не привыкла чувствовать что-то подобное. И поэтому не знаю, что делать.

Автомеханика остановилась.

– Давай поговорим об этом дома, – сказал Эрик мягко. – Я тоже не... не привык. Но вместе мы со всем разберёмся. Хорошо?

Она кивнула. Он помог ей выйти из автомеханики, забрал мешки – на этот раз Иде не спорила.

Здесь, на окраинах заводского квартала, их не должны были заметить – и всё же Эрик пристально всматривался в тьму заброшенных и действующих корпусов, пока они не вошли в лес владетелей. Здесь можно было не бояться чужих глаз – и сосредоточиться на другом. Эрик открыл связь между ними.

«Займись дыханием, мышцами. Нам предстоит долгий путь. Эликсиры – скажи мне, когда будет готов план».

Иде кивнула, и они погрузились в молчание. Размеренная ходьба задавала ритм, и Эрик неспешно проверял все органы, как проверяет механикёр системы в сложном, но хорошо известном за годы работы механизме. Расслабить мышцу здесь, больше крови туда, ускорить, потом замедлить сердцебиение... Параллельно с этим он мысленно составлял список эликсиров, которые необходимо будет использовать перед входом в Стужу и в ней, – объёмов, частоты.

Проверить сочетаемость одного с другим. Убедиться в том, что они отвечают поставленным задачам. После – проверить списки Иде. Солли предлагал отправиться с ними или отрядить кого-то из знакомых кропарей, но Стром отказался. Затея и так была рискованной, привлекать лишнее внимание не хотелось. Он, Рагна и многие, многие другие справлялись со своими телами безо всяких кропарей, увиливая от обязательных проверок.

Они с Иде справятся и на этот раз.

Он дважды проверил свои и её выкладки и списки и остался доволен.

Там, где деревья редели и сквозь стволы струился изменённый беловатыми отблесками лунный свет, Эрик Стром сошёл с тропы, и Иде последовала за ним.

– Здесь красиво, – сказала она вдруг, и он взглянул на лес – призрачный, величественный – по-новому.

– Да, действительно. Мне всегда казалось, что этот лес...

– Искусственный?

– Да. – Он в который раз поразился тому, как сходятся их мысли и чувства. – Эти стройные ряды деревьев, и то, что под ногами... Должно бы быть больше игл и гнилой листвы.

– И мхов. И всё-таки это лес... особенно сейчас, ночью.

– Тебе не слишком нравится жить в Химмельборге, да? – спросил он вдруг, и Иде ненадолго задумалась, прежде чем ответить.

– Не знаю... Мне нравится, что в Химмельборге так богато, так красиво... Что можно что угодно найти и что угодно купить, что девочкам есть где и чему учиться. – Она помолчала. – Но если бы где-то на окраинах, там, где настоящий лес, в маленьких городах вроде Ильмора было бы так же богато и красиво, я бы, наверное, предпочла жить там. Я понимаю: так не бывает.

– Бывает. Просто не здесь. И не теперь. Но, может, после Стужи...

«После Стужи, после Стужи...»

Он повторял это раз за разом, как заклинание, пока сам в него не поверил.

Они дошли до каменной стены – последней символической преграды перед Стужей, которая не могла остановить препараторов. Им даже не понадобились верёвки – Стром подсадил Иде, а затем последовал за ней, цепляясь за неровности в старой кладке. Лес за стеной был совсем редким, деревья – невысокими и кривыми, песок под ногами – серым и мягким, как пепел.

– Мы пришли. Видишь те два камня? Будем заходить здесь.

Тонкая граница между Стужей и лесом, на которой не росло ничего, кроме редких кустиков чахлой травы, плавилась жемчужным сиянием. Ледяная стена со сдержанным любопытством смотрела на них.

Они помогли друг другу подогнать струды и ввести в разъёмы смеси эликсиров, а потом Эрик спрятал их одежду и плащи под одним из камней, прикрыв сверху ветками. Он хотел сказать: «Мы за ними вернёмся», но не стал, поддавшись неожиданному приступу суеверности. Он никогда не был суеверным, но из-за Иде многое изменилось.

– Мы за ними вернёмся, – сказала она, его ученица, и опустила защитную маску.

«Идём?»

Странно было входить в Стужу вот так, не через ворота лётного центра, дарящие хотя бы иллюзию контроля – и связи с миром живых.

Они ступили в гущу того, что могло бы показаться молочно-белым туманом, но было гораздо более плотным, чем туман. Стужа не сопротивлялась – гостеприимно раскрыла им объятия, приветствуя, как мать приветствует поздно вечером загулявших детей.

Возможно, они даже слишком перестраховались с дозой эликсиров, потому что холода не было совсем... во всяком случае, пока.

«Вперёд. На тебе – всё, что по левую руку и впереди. Тихо и быстро».

«Видимость сразу плохая. Так должно быть?»

«Да. Центры построены на возвышенностях, где воздух прозрачнее. Но скоро станет лучше».

Лучше не становилось, хотя они двигались вверх. К туману добавился снег, мелкий, залеплявший очки, и Эрик подумал: хорошо, что они пошли вдвоём. Без ястреба, способного засечь появление опасного снитира заранее по душе, по такой погоде им придётся несладко... но вдвоём они справятся.

«Я вижу вешку. Это?»

«Сорок два. Да. Держись левей».

Они шли по границе освоенных препараторами Химмельборга земель – но вот уже совсем немного и они выйдут в дикие части Стужи, где не придётся полагаться даже на вешки, оставленные собратьями по кругу, – только на себя. На своё чутьё, опыт...

Стром расправил плечи, глубоко вдохнул под маской. Кого-то другого, может, эти мысли бы растревожили – но не его. Он любил полагаться на себя.

Вот если бы только не Иде...

«Теперь правей. Скоро отдохнём».

Он чувствовал движение её мысли: я ещё не устала, – чувствовал, как она осаживает себя. Стужа – не место для споров. Стужа – место, где охотник подчиняется ястребу беспрекословно, и то, что оба они сейчас на слое Мира, ничего не меняет.

Снег падал реже, и впереди стало светлее.

Стром привычно задохнулся восторгом, увидев её – белоснежную, бескрайнюю. Слой Мира был красив совсем особенной красотой. Может, ему и не хватало призрачной зыбкости слоя Души, но зато была в нём реальность – реальность, отличавшаяся от городов и лесов Кьертании, но веская, имеющая право на существование...

На жизнь.

«Впереди холм. Огибаем слева».

У подножия резвились щенки вурра, отошедшие, видимо, далековато от логова.

Свирепая игра – они азартно визжали, выли, размахивая звенящими сосульками шерсти, валяли друг друга в снегу, высунув алые языки, оскалив клыки – крохотные, но уже смертоносные. Их шкуры ещё не загрубели, не обросли ледяным панцирем, но уже потеряли младенческую мягкость. Однажды Строму довелось видеть совсем крошечных. Его наставник, Раввен, показал их, прежде чем оставить, не дожидаясь возвращения матери или отца.

«Их можно было бы забрать сейчас», – сказал Эрик тогда, но Раввен ответил:

«Зачем? Без душ они не выживут. Что до препаратов – много ли с них проку?»

Тогда Эрик испытал нелепое облегчение. Ему неловко было бы признаться Раввену, что он не хочет убивать щенков, что ему жаль их, потому что, пусть порождения Стужи, пусть дикие и опасные, – они всё-таки были детьми. И чем-то – пусть отдалённым эхом – они напомнили ему старую собаку Малку, его товарища по детским играм.

Они с Иде обошли щенков по почтительной дуге. С ними не было ястреба, который заметил бы души родителей вовремя, чтобы предупредить, – а в схватке с разъярёнными вуррами, защищающими потомство, без поддержки на слое Души они могли бы понести серьёзные потери.

«Ближе?»

«Нет. Держись рядом».

Она не задавала вопросов, пока щенки – и возможные маршруты их родителей – не остались позади.

«Раньше не видела таких. Маленькие».

«Подростки».

«Их пытались разводить в Стуже?»

Правильный вопрос – сам он додумался задать его Раввену уже позже, когда оба они вернулись в лётный центр.

«Нет. Она этого не позволяет».

Она.

Здесь, среди сияния льдов, мерцания таинственных звёзд, зеленоватого свечения, расцветившего мрак над горизонтом, никто бы не усомнился в том, что она – Стужа – способна сказать своё слово, позволить или запретить... Никто бы не усомнился в том, до чего сильно все они – и щенки вурров, и люди, и препараторы – зависят от её воли.

Снитиров пытались содержать в Стуже, но она рушила вольеры и губила самонадеянных глупцов, пытавшихся пленить её детей.

Даже в тех из питомников, которые просуществовали достаточно долго, чтобы проверить, снитиры не желали не то что размножаться – даже просто принимать пищу от людей. Питомники прекратили строить задолго до начала карьеры Строма.

Химмельны никогда не любили вкладываться в заведомо убыточные предприятия, и учёным-препараторам, мечтавшим совершить невозможное, пришлось умерить пыл.

Обо всём этом он расскажет Иде после, когда они будут в безопасности городских стен.

Эрик давно не был в Тюре – с самого детства, когда... Он заставил себя не думать о доме в пригороде и городских улицах, куда более спокойных, чем химмельборгские.

Всему этому не было места в Стуже.

Они миновали застывшее озеро, которое напоминало поверхность равнодушного ока Души – луны, которая никогда не заглядывала в Стужу, – и вышли к новой возвышенности. Будь воля Строма, их путь проходил бы иначе. Любой холм – опасность, но огибать эту их череду значило потерять пару часов, а этого они не могли себе позволить.

«Держись позади».

Иде послушалась, но он чувствовал её тревогу, её недовольство. Нужно будет вернуться к тренировкам, дополнительным занятиям в Стуже и зале – слишком много стало между ними эмоций, слишком...

Он достиг вершины холма на несколько мгновений раньше охотницы – и первым увидел сотни эвеньев.

Сплетение острых рогов, до поры безопасно лежавших на их спинах, напоминало лес, зимний, мёртвый лес без единого листа.

Большое стадо под предводительством матёрого самца – его рога образовывали над головой высокую корону, венчавшую гордую шею, а длинный пышный хвост охаживал бока, разрезая воздух, как хлыст.

Эрик пригнулся, уткнулся в снег, слился с ним – острая льдинка вонзилась в щёку через маску, но он этого не почувствовал.

«Иде. Замри. Вниз».

Она повиновалась мгновенно, бесшумно – и всё же стадо заволновалось. Тонкие, чуткие ноздри раздувались, ресницы дрожали.

Вожак поднял голову, и вслед за ним запрядали ушами другие.

Откуда взялось здесь это стадо? По всем законам миграции снитиров в Стуже его здесь быть не должно.

Он чувствовал, как Иде не просто затаила дыхание. Перестала дышать. Приостановила сердце... Надолго ли её хватит?

Они оба понимали, какой опасности подвергались. С бьераном или вуррами двое препараторов на слое Мира могли бы справиться, пусть и не без труда. Ревки или васки скорее всего побоялись бы связываться с ними. Будь на их месте рекруты, может, рискнули бы, но в Иде – и тем более в Строме – любой снитир почувствовал бы грозного хищника. Даже орм – благо ормы всегда, не считая брачных игр, предпочитали одиночество – не стал бы приговором...

Но стадо эвеньев могло стоить им жизни, и дело не только в том, сколь свирепы бывали эти звери, защищая детёнышей. Если сейчас что-то напугает их, они стремглав ринутся прочь из низины. Тогда их с Иде просто растопчут, и от этого не защитят ни мастерство, ни удача.

Мгновения падали одно за другим с мучительной медлительностью капели.

А потом вожак, фыркнув, опустил голову, и вслед за ним покорно приклонили головы остальные. Эвеньи вернулись к своему основному занятию – носами, защищёнными крепкими, твёрдыми пластинами, напоминающими клювы, взрывали наст, выискивая крошечных созданий, не имевших души, и пожирая их вместе со снегом.

Эрик услышал, как бьётся сердце Иде, как она тихо дышит, и задышал сам.

«Нам нужно пройти».

Да, если огибать низину, они потеряют драгоценное время. Эрик помедлил, раздумывая, а потом почувствовал слабое прикосновение к локтю, обернулся.

Иде протягивала ему на открытой ладони маленький чёрный манок. Такой брали с собой, планируя охоту на вурров, потому что только их он и мог призвать – манок изображал брачный призыв самки так достоверно, что кровь стыла в жилах.

Манка не было в списке необходимого снаряжения, но сейчас он мог спасти их.

«Слишком опасно».

Она помотала головой.

«Я заткну его и успею уйти».

Эрик помолчал, раздумывая. Это и в самом деле могло сработать – трюк с манком он сам как-то показал ей. Изначально механикёры планировали манок для использования охотником – и только. В него полагалось дуть, просунув сбоку под маску – но препараторы, само собой, усовершенствовали замысел уже в Стуже.

Одно из отверстий в чёрном лакированном боку затыкалось подходящей формы льдинкой – и после этого, если хорошо зафиксировать внешнюю кнопку, манок выл и ревел, пока не растает лёд или пока за ловушкой не вернётся охотник.

Эрик понимал, что Иде предлагает установить манок самостоятельно не из пустой бравады. Конечно, он прославленный Эрик Стром и не раз бывал на слое Мира, но всё же прежде всего он ястреб, и они оба понимали это. Иде слой Мира привычнее. Она ступает бесшумно, а он слишком привык летать. Её шансы провернуть всё быстро и остаться незамеченной значительно превышают его собственные.

Если бы только эвеньи не становились такими тупыми и безрассудными, когда их настигала паника, – это делало их особенно опасными в стаде. С них станется побежать не от источника угрозы, а на него, поддавшись слепому инстинкту страха, ярости и уничтожения.

Собственно, реального вурра или даже нескольких такое стадо раздавило бы в лепёшку.

Эрик заставил себя расслабиться, медленно обводя взглядом низину, рассчитывая возможные траектории путей эвеньев. И сколько времени им понадобится, чтобы уйти? Раз начав бежать, эвеньи не остановятся, пока не выбьются из сил, – по крайней мере, на этот счёт можно не волноваться.

Итак, сколько? И сколько времени понадобится случайному вурру, чтобы услышать зов изнывающей самки – и отправиться в их сторону?

К дьяволам вурра. С одним вурром они справятся... но вурров могло прийти больше.

Следовало выбрать точку для установки манка с умом. Надеяться, что эвеньи побегут от источника звука, а не к нему – в конце концов, именно так они поступали чаще всего – по самой короткой из возможных траекторий. Туда, где смыкаются два ледяных холма, лишь слегка присыпанные снегом. Самый быстрый способ для стада покинуть низину. Не слишком узкое место – стаду не придётся тесниться. Не слишком много острых кромок льда, смертельных ловушек, попав в которые даже мощный вожак рисковал бы переломать сильные, но тонкие ноги.

Стром наметил место – оставалось надеяться, что инстинкт вожака сработает именно так, как ожидается.

А потом – всего несколько минут, и манок нужно будет заглушить, и быстрее. И идти через низину по следам стада. Двигаться так будет даже удобнее, пока не придётся свернуть – Эрик чувствовал, где именно, как если бы перед ним разложена была подробная карта.

«Хорошо. Его нужно поставить там – между третьим слева склоном и иглами. Видишь?»

«Да. Я сделаю».

«Потом сразу иди в иглы. Не жди!»

Она кивнула. Даже в самом слепом ужасе эвеньи не побегут на иглы – ледяные выступы, чьи верхушки здесь терялись высоко над их головами. Соприкоснувшись с ними, даже толстые шкуры эвеньев превратятся в лохмотья.

«Осторожнее. Я буду двигаться в твою сторону и прикрою, если что-то пойдёт не так».

Но она была уже слишком опытна, чтобы не понимать: если что-то пойдёт не так, Эрику останется только, плюнув на скрытность, как можно быстрее бежать к ней, в заросли игл. Всё его оружие и опыт будут бесполезны, если эвеньи побегут в их сторону.

«Да».

Больше она на него не смотрела, полностью сосредоточившись на задаче. Точная, собранная – Эрик гордился ею; это чувство оказалось даже сильнее тревоги.

Иде ползла, сливаясь со снегом. Лёгкая, но усиленная препаратами и эликсирами, она двигалась изящно, не позволяя насту или льду хрустнуть под рукой или ногой. Если же это было неизбежно, Иде ждала, пока подует особенно сильный ветер, чтобы за его завыванием скрыть шорох или тихое потрескивание. После этого выжидала – и он чувствовал, что сердцебиение её остаётся размеренным, – а потом, убедившись, что всё спокойно, продолжала путь.

Тёмная фигурка на белом – такая хрупкая. Стуже ничего не стоит раздавить её одним движением, навеки забрать себе – как она забрала Рагну, как забрала многих других...

Об этом нельзя было думать. Эрик медленно пересчитал заряды для пращи – он знал, что их окажется двадцать, – проверил сетку, ножи... Если что-то пойдёт не так – он, по крайней мере, сумеет отвлечь стадо на себя, чтобы Иде, защищённая иглами, могла переждать, а потом, когда они уйдут, вернуться домой. До Тюра без него ей не дойти, но вешки остались не настолько далеко, чтобы она не справилась с дорогой до Химмельборга. Без него ей будет труднее – но ведь ей повезёт.

Он знал, что повезёт.

Наконец она достигла намеченного места.

«Да. Здесь».

Теперь она была далеко, и Эрик едва разглядел, как она кивнула.

«Эрик».

«Иде».

На миг он испугался, не боится ли она, – но сердце Иде билось спокойно, дыхание оставалось ровным. Она касалась его голосом по привычке – чтобы сказать: «Я здесь», услышать: «Я здесь» – в ответ.

Его охотница выполняла приказ – и верила и в своего ястреба, и в саму себя, оттого что он в неё верил.

Она осторожно опустила манок в снег.

«Начинаю через четыре секунды».

Четыре... Три... Две...

Самка вурра протяжно, жалобно завыла, голося, как рыдающая женщина.

«Приди! Приди! Приди!»

Эрику казалось, он может понять этот зов, воспроизведённый искусством механикёров.

Ещё миг – и охотницы там уже не было, только лёгкая дымка снега, взрытого её стремительным движением, парила над манком.

Теперь было не до осторожности, потому что при первых же звуках вуррьего вопля в рядах эвеньев, мирно расположившихся в низине, возникла паника – будто кто-то поднёс спичку к горючему.

– И-э! И-э! И-и-и! – Самцы завели боевой клич, и их глаза закатывались так, что видны были только белки.

– О-о-у! О-у! – Самки голосили, призывая детёнышей.

От их криков Строму вдруг стало не по себе – уж очень они напоминали человеческие.

Почему-то он ощутил облегчение при мысли, что на самом деле их драгоценным детям ничего не грозит.

Он уже не видел Иде – она затерялась среди игл, как он и велел.

Низина напоминала бурную реку, несущую причудливо изогнутые ветви прочь – туда, куда Стром и надеялся.

Лёд звенел и ломался под сотнями копыт, эвеньи пихали друг друга, стремясь как можно быстрее покинуть низину, которая в случае нападения вурров стала бы для них ловушкой.

«Скорей! Скорей!» – выбивали их копыта, а манок всё выл и выл своё: «Приди! Приди!»

Стадо уходило, давая им с Иде дорогу, и Эрик наконец вздохнул с облегчением...

А в следующий миг тяжёлые копыта опустились на снег перед его лицом, поднимая фонтанчики ледяных осколков. Эрик откатился в сторону быстрее, чем успел понять, что произошло, и ему в лицо снова брызнул лёд.

Он не успел замахнуться ножом, который нашарил у бедра, – кончик рога прорвал рукав его струда быстро и точно. Оружие упало, звякнув, куда-то вбок. На снег полилась кровь.

Вопреки инстинктам и законам Стужи один из самцов, видимо учуявший чужое присутствие среди общего хаоса, не последовал за стадом.

На миг Эрик увидел его морду совсем близко – оскаленные зубы, раздувающиеся ноздри над клювом, готовым опуститься ему на голову... В глубине этих тёмных горящих глаз ему почудилось вдруг странное знание.

Эрик дёрнулся влево, вправо – но рога эвенья были повсюду, и он был пойман в причудливую клетку из этих рогов, вонзившихся в снег – и вдавливавших его всё глубже, глубже... Даже изменённое тело препаратора не могло противиться этой неотвратимой, неодолимой силе – с такой, должно быть, и наваливалась на человека смерть.

Затуманившимся зрением Эрик различил нож, лежавший всё это время совсем рядом в снегу, потянулся к нему, и рог тут же прижал его сильнее. Стром вскрикнул – но не перестал тянуться к ножу, инстинктивно, слепо. Даже дотянись он – ему не достать ударом до морды эвенья, который как будто смеялся над ним.

В глазах потемнело. Он хотел было выбросить из запястья верный ледяной клинок – гибкий, длинный, он бы дотянулся до морды зверя, он бы... Но Эрик был не на слое Души, и здесь в его запястье не таилось быстрой, точной смерти, и все его хитрости в этой тяжёлой, плотной реальности были бесполезны.

Где-то вдали затихал топот стада, ставший гулким и далёким, как эхо. Умолкла жалобная песнь вурра, но Стром этого уже не слышал.

Он услышал его – не слово, но крик, зазвучавший в голове, когда Иде тёмной молнией выскользнула из-за плеча эвенья и прыгнула ему на спину – а потом вонзила нож в шею. Удар был точным – кровь хлынула, будто кто-то резко открыл кран.

Рога, прижимавшие Эрика к снегу, соскользнули, надрывая струд на руке и ноге. Эвений протяжно взревел – в его крике смешались обида, боль и ярость. Иде сжимала его коленями, как диковинная наездница. Она больше не кричала – Эрик почувствовал, как ровно её дыхание, как точна и сильна рука, снова и снова погружающая нож в толстую шкуру.

Снитир бился и ревел под ней, не желая умирать, и тогда охотница, примерившись, вонзила нож ещё один, последний раз – точно в бешено вращающийся, закатившийся от боли глаз.

На губах у зверя запузырилась кровавая пена. Снег под ней зашипел. Снитир тяжело рухнул на колени и только потом, так и не покорённый до конца, на бок. Иде успела спрыгнуть раньше, мягко приземлившись в снег. Руки и ноги её не дрожали.

– Эрик! – Стром почувствовал, как она сжимает его руку, и услышал, как испуганно, часто забилось наконец её сердце. – Эрик, пожалуйста... ты в порядке?

«Да, – ответил он; говорить вслух – побоялся. – Конечно в порядке».

– Эрик, – снова прошептала она, прижимаясь к нему. Вся она была в липкой горячей крови, и пахло от неё – да и от него самого – ужасно, это чувствовалось даже через мембрану, но Эрик крепко прижал Иде к себе, морщась от боли. Левая рука сломана? Или ему повезло?

«Надо уходить. Вурры».

– Сейчас мы пойдём. Сейчас... – Ещё недавно точная, холодная, как клинок, теперь Иде путалась в словах, и руки её дрожали. Набор для починки струда упал на снег – она подняла и уронила опять.

– Иде. Пожалуйста, посмотри на меня. – Голос звучал нормально, и Эрик возблагодарил за это Мир и Душу. – Успокойся. Всё уже хорошо.

Нервно сглотнув, она судорожно кивнула – а потом прикрыла глаза, и он почувствовал, как кровь в её жилах замедлилась.

«Вот так. Ты умница. Всё позади».

Она перевязала рану на руке, остановив кровь, помогла починить три прорехи на струде – времени прошло не слишком много, и, если они доберутся до Тюра, как собирались, удастся, должно быть, обойтись без обморожений.

«Как рука?»

Он прислушался к себе, пробежал мысленным взором по мышцам, нервам, сосудам... Кости – про кости ему труднее всего было сейчас понять.

«Не сломана. Порядок. Но ты на всякий случай...»

«Да. Я всё сделаю».

Она наложила шину – Эрик терпел молча, и за это тоже следовало благодарить высшие силы. Возможно, ребро или два были сломаны – но это не помешает дойти, не должно помешать. Особенно если...

«Дай мне зелёный, двойной тридцать четвёртый и поверх них – „светлячка“».

Она послушалась, хотя её глаза под очками сверкнули тревогой. Сильная смесь – кроме того, так они выходили за рамки запасов на обратный путь.

«Главное – дойти до Тюра. Там друзья...»

Иде помогла ему встать – всё оказалось лучше, чем он ожидал.

Эликсиры разгоняли по телу кровь, и ему стало тепло, почти жарко.

И Иде – замаранная кровью Иде с горящими глазами, его Иде, всадившая в эвенья нож с полдесятка раз, нашёптывала то, что он жаждал услышать.

«Я так испугалась за тебя... Эрик, Эрик...»

Он крепче сжал её руку – и шагнул вперёд.

* * *

Они вышли из Стужи на большой городской свалке – сюда, под молочно-белое сияние, свозили всевозможный хлам и отходы дважды в неделю. Эрик помнил, как давным-давно они с Малкой провожали взглядом караван, гружённый мусором, сидя в шалаше на холме, в их тайном убежище.

Пахло на свалке отвратительно, тут и там поднимался в воздух тёмный дым от тлеющих куч, но здесь их не заметят – мусорщики закончили работу около часа назад. А бродягам, нашедшим тут приют, всё равно никто не поверит.

Они и сами выглядели сейчас как бродяги – забрызганные кровью с ног до головы, шатающиеся от усталости. Сумку с вещами, оставленную другом Барта, они нашли там, где было условлено, – под большой, раздавленной с одного бока автомеханикой.

Иде помогла ему стащить струд и разделась сама. Он морщился от боли, но в целом чувствовал себя лучше, чем ожидал. Много лучше. Кровоподтёки на груди чернели не так страшно, как могли бы, и к пальцам левой руки вернулась подвижность – а ведь ещё недавно, в Стуже, он не мог ими шевельнуть.

Иде бережно обтёрла его влажной тканью. После они умылись и тщательно вымыли руки и другие части тел, не скрытые одеждой, которую им оставил неведомый друг Барта. Длинные мешковатые штаны, скрывающие очертания тел, рабочие робы, плащи с капюшонами. Теперь они сойдут за заводских рабочих, возвращающихся домой после ночной смены.

Иде убрала косы под капюшон – отмыть водой из бутылки склеившиеся от крови пряди не выйдет.

– Здесь есть еда и вода, даже снисс, – сказала она. – Поедим?

– Неплохая идея. Но сначала не хочешь уйти отсюда? Я, конечно, давно не был в Тюре, но точно помню: в городе были места и посимпатичнее.

Иде кивнула. Он старался держаться прямо, и это её успокоило – она расслабилась и шла теперь веселей, несмотря на усталость и зловоние, разлитое вокруг.

Они миновали свалку и оказались в одном из многочисленных промышленных районов. Вдалеке возвышалась, похожая на диковинную древнюю птицу, дравтовая вышка. Неподалёку от неё выплёвывали в небо дым и копоть заводские трубы. Одинаковые дома, населённые рабочими и их семьями, стояли чёрными от сажи; окна здесь, должно быть, не открывали годами.

Иде задышала ртом, и Эрик поймал её руку, погладил пальцы.

– Скоро будет легче.

Выйдя на одну из улиц, они влились в поток рабочих в чёрных, серых и бурых робах. Над домами занимался рассвет – тусклый, серый, смотреть на него было незачем, да никто и не хотел глядеть на небо. Все спешили по домам – Эрик и Иде свернули вслед за теми, кто шёл в сторону станции.

«На поезде доберёмся до центра. Поедим по дороге».

Но поесть по дороге им не удалось – людей в вагоны набилось, как рыбы в бочку. Толпа притиснула их друг к другу, и Эрик обнял охотницу, прижал к себе, защищая от чужих локтей. Иде обмякла, расслабилась в его руках, прижалась лбом к груди.

«Я люблю тебя».

Поезд тронулся, толпа навалилась на Эрика, и он вскрикнул бы от боли, если бы слова Иде всё ещё не звучали в его голове.

Надежда посмотреть на Тюр из окон и понять, насколько он изменился по сравнению с Тюром его детства, не оправдалась – со всех сторон были спины. По крайней мере, можно было не беспокоиться о том, что кто-то заметит их с Иде глаза. Никто здесь не смотрел по сторонам. Урвавшие сидячие места клевали носом. Стоявшие плечом к плечу угрюмо молчали, погружённые то ли в мысли, то ли в усталое, сонное отупение. Пахло потом, гарью, немытой кожей.

Эрик с тревогой прислушался к себе – скоро эликсиры прекратят действие и ему придётся несладко. Друг Барта оставил кое-что в сумке, но прикасаться к запасам не хотелось – предстоял ещё и обратный путь.

Добрый час поезд ковылял до станции «Главный храм Души». Работая локтями, Иде пробилась к выходу. Стром следовал за ней.

Воздух показался им обоим чистым и свежим до головокружения, а неверное утреннее солнце – прекрасным.

Этот район, с чистыми башенками особняков, светлыми крышами храмов, зеленеющими садами, легко можно было принять за химмельборгский – если бы не заводские трубы, торчащие в отдалении. В столице строить заводы так близко к Сердцу города было запрещено.

Они с Иде устроились на скамейке перед храмом, выбрав уголок потемней, и наконец поели и напились травяного чая из тёмной бутыли. Иде достала было снисс, но он с сожалением покачал головой.

– Лучше нам мыслить ясно. Да и эликсиров многовато.

От еды Иде стало клонить в сон, и больше всего на свете Эрику хотелось бы отправиться с ней в одну из многочисленных тюрских гостиниц, обнять её и спать, спать, спать... Но времени не было.

Сумки со снаряжением оттягивали плечи, и Эрик старался держаться подальше от прохожих, чтобы запах запёкшейся крови не долетал до них. По счастью, в такой час прохожих в центре было немного.

Пониже натянув капюшон, Иде с любопытством разглядывала богатые особняки и храмы, памятники и мемориалы, попадавшиеся им на пути.

Эрик смотрел на Иде и думал, что когда-нибудь после хорошо бы поездить с ней по Кьертании, а может быть – ведь в мире после Стужи это должно быть возможно, – отправиться и в далёкие края, лежавшие за океаном. Увидеть электрическое солнце Рамаша и парящий архипелаг Вуан-Фо, бескрайние леса Кагадки, вулканы Кориталии... Он и сам мечтал когда-то повидать всё это, но в нём – Эрик понимал это без особенной печали – было уже куда меньше любопытства, жадности до всего нового.

Он будет счастлив её любопытством – как сейчас.

«Это городской музей. Это центральная библиотека. Перед ней – памятник Ильму Тюру. Это... это построили недавно».

Он помнил город не так хорошо, как надеялся, и им пришлось покрутиться по кварталу, прежде чем Эрик остановился рядом с ярко-зелёным домом с молочно-белыми окошками и светлым деревянным кружевом, свисающим с крыши, – в Химмельборге так дома украшали редко.

«Здесь?»

«Почти уверен».

Эрик остановился у крыльца, заставленного ящиками с цветущими чайными розами, повернулся к нему спиной и увидел перед собой реку, крыши, заводские трубы над ними, башню с часами...

Тот самый вид, что явился ему в Сердце Стужи. Вид из окна Лорны.

Они обогнули дом, подошли к чёрному ходу. Улица и переулок были пустынны, занавеси на соседских окнах задёрнуты.

Застеклённая задняя дверь была закрыта, и Эрик осторожно выдавил одно из прозрачных стёклышек; стремительно повернув кисть, подхватил его прежде, чем оно провалилось назад, вытянул наружу. Просунул руку внутрь, нащупал задвижку, нажал. Дверь открылась с тихим щелчком, и они вошли в прохладную тьму коридора, оклеенного обоями с цветочным узором.

Безукоризненная чистота операционной царила в этом доме, и, мягко ступая по идеально пригнанным доскам пола, Эрик чувствовал, как детские воспоминания воскресают в нём с новой силой.

Они дошли до конца коридора и очутились в гостиной, заставленной стеклянными шкафчиками, кожаными диванами, низкими кофейными столиками. Всё здесь было видавшим виды, но аккуратным.

«Спальня?»

И тут лестница, ведущая на второй этаж, скрипнула – но ещё за мгновение до этого Эрик услышал негромкое частое дыхание и отступил вбок, под защиту большого книжного шкафа, потянув за собой Иде.

Женщина, стоявшая на лестнице с револьвером в руках, казалась старше, чем он ожидал. Кокетливая кружевная ночная рубашка и пёстрый халатик казались неуместными на дряблой потемневшей коже. Волосы, заплетённые на ночь в косу, поседели.

И всё-таки это была она – Лорна. Её цепкие, холодные глаза. Её руки с алыми острыми ногтями, выглядевшими так же хищно, как когда-то.

– Я тебя слышу, – сказала она, и ледяной голос не дрожал. – Выходи с поднятыми руками, или я тебе башку размозжу.

«Стой тут. Не выходи, пока не скажу».

– Не стоит. – Он вышел из-за шкафа и сбросил капюшон. – Я пришёл поговорить... со старым другом.

Мгновение она молчала, а потом опустила револьвер и засмеялась хриплым смехом.

– Ну и ну. Что ж, этого следовало ожидать. Малыш Эрик. Кто бы мог подумать.

Препаратор двигался стремительно – несмотря на руку, кровоподтеки, усталость. Лорна вскрикнула, когда он, взлетев по лестнице, выбил револьвер у неё из руки.

– Прошу простить, – сказал он, подбирая оружие. – Но я не хочу рисковать.

– Вот как? – отозвалась она, не утратив язвительности. – Я думала, старые друзья должны доверять друг другу.

Не отвечая ей, Эрик кивнул на один из диванов – подальше от шкафа, за которым пряталась охотница.

– Садись. Я не задержу надолго.

Всё ещё улыбаясь, она уселась на диван, закинула ногу на ногу, не стыдясь короткого подола.

– Ты вырос вежливым, мальчик. Предлагаешь мне сесть в моём же доме.

Эрик сел на противоположный конец дивана, не отрывая взгляда от этой новой Лорны. Было время, когда он любил её и поверял ей свои детские секреты. Она водила его в Зверосад и угощала печеньем.

И это она же терзала и доводила до слёз его мать. Это она ребёнком провела его через Арки – все четыре, одну за другой.

«Ты смелый мальчик, Эрик? Сделаешь кое-что для меня?»

Лорна сунула руку в карман халатика, достала свёрнутую самокрутку, щёлкнула зажигалкой из кости и серебра.

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

Лорна сощурилась, глубоко затягиваясь и выпуская дым через блёклые губы – в лабораториях он всегда видел их кроваво-красными, будто нарисованными через трафарет.

– Как же мне тогда удружить тебе, Эрик? Ты что же, пришёл меня убить?

Убить? Как странно, что об этом он не подумал, – а ведь, возможно, и в самом деле придётся. Он должен будет убить эту стареющую женщину в кружевной ночнушке – а за шкафом будет стоять, затаив дыхание и чутко ловя каждый звук, Иде.

– Посмотрим. Удружить мне нетрудно, Лорна. Мне нужны ответы...

Она расхохоталась:

– Всего-то? Эрик, я годами искала ответы. Жизнь любого учёного – это нескончаемый поиск ответов.

– Я больше не ребёнок. Меня не выйдет отвлечь красивыми словами.

– Да, – сказала она с непонятным выражением, перебегая взглядом с его покалеченного лица на разъём, показавшийся из-под рукава. – Я тоже думаю, что не выйдет. – Её глаза блеснули, и она заговорила быстро, как будто не могла остановиться: – Эрик, скажи, тебя мучают головные боли? Странные сны? И Стужа... конечно, это занимает меня сильнее всего... Видения? Голоса? Знаешь, я ведь наблюдала за тобой... издалека. Я знаю, что ты служишь с тех самых пор, как... – Она запнулась и наконец замолчала.

– С тех самых пор, как не стало моих родителей, – сказал он. Собственный голос долетал как будто издалека, и Эрик отстранённо подивился снизошедшему на него спокойствию.

Эта женщина была Лорной – и не была. Прошло столько лет...

– Да. – Помедлив, она снова жадно, глубоко затянулась. – С тех пор.

– С этого и начнём, – сказал он мягко, держа её револьвер на виду. – Что именно ты делала с моей матерью? Что с ней случилось потом?

Лорна улыбнулась – и от этой её улыбки всё спокойствие разом слетело с него и не осталось ничего, кроме слепящей, как снег, ненависти. Она, оказывается, всё это время была здесь, близко к поверхности, ждала своего часа. Что-то в нём защищало от этой ненависти и его самого...

Но это что-то было теперь сметено с дороги.

– Говори. Говори, или, клянусь Миром, я правда тебя убью.

Её улыбка поблёкла, но глаза смотрели дерзко.

– Да брось, малыш Эрик. Люди не меняются. Меня этими шрамами не обмануть. Я вижу твои глаза... Ты остался таким же... славным мальчиком. Ты не причинишь мне вреда. И что же будем делать?

Он заставил себя успокоиться – ему почудилось смутное шевеление за шкафом.

– Ты расскажешь... добровольно. Ты должна мне это, Лорна.

– Должна? – Она фыркнула, зябко передёрнула плечами под цветастым халатом. – Я ничего не должна тебе, Эрик Стром. Как и ты, я служила Кьертании. Делала то, чего она требовала от меня. Как и твои родители. Ты ведь знаешь, что они сами, добровольно явились в столицу, когда их нашли и призвали? И добровольно привезли нам тебя. Поднесли на блюдечке...

– Замолчи!

– Ты бы уж определился, – ядовито отозвалась она. – Хочешь, чтобы я молчала или говорила? Мне жаль твоих родителей, Эрик. Жаль, что всё это... подпортило тебе детство. Но никто не виноват. Никто не...

Быстрее, чем Стром успел осознать, его правая рука метнулась к Лорне и смяла по-птичьи тонкое запястье. Она вскрикнула от неожиданности, дёрнулась, но Эрик держал крепко. Он знал, что причиняет боль – надави он чуть сильнее, хватка руки, усиленной препаратами, переломает кости. Самокрутка упала на паркет.

«Эрик...»

– Люди и в самом деле не меняются, но людей меняют, – шепнул он. – Тебе лучше заговорить, Лорна... и тогда я не причиню тебе вреда. Не расскажу твоим хозяевам об этом разговоре. Никто ничего не узнает. Но если промолчишь или солжёшь, последствия будут... неприятными.

Её взгляд заметался – Лорна думала, просчитывала варианты.

Если она расскажет Эрику всё, что он захочет знать, – как скоро после свяжется со своими хозяевами? Что связывает её с ними сейчас – движет ею преданность или страх, желание услужить или надежда что-то выиграть? Ничто в увиденном там, в Сердце Стужи, не указывало на то, что она связана с лабораторией до сих пор. И годы прошли с тех пор, как он слышал, что их деятельность вообще продолжается.

«Я годами искала ответы».

Лорна была жестокой, холодной, хитрой, но прежде всего – увлечённой... И она так и не нашла того, на что надеялась.

Эрик заговорил мягче.

– Зачем бороться за них сейчас, Лорна? Они ведь разочаровались в твоём проекте. Закинули тебя на дальнюю полку... И судя по тому, что мы оба здесь и в моей руке револьвер, тебя не считают хоть сколько-то ценной. Они не защищают тебя, не охраняют тебя... Ты – отработанный материал.

«Как и я?»

Лорна вновь улыбнулась, но вымученно – он всё ещё сжимал её запястье как в тисках.

– Ты учился у лучших, малыш Эрик. Хорошая попытка.

– Благодарю. – Он вздохнул. – У меня не так много времени, Лорна. И прямо сейчас я вижу две возможности. Первая – ты ответишь на мои вопросы, и мы разойдёмся мирно. Возможно, я даже отвечу на твои... в качестве жеста доброй воли. И вторая... – Он наклонился ближе к ней и заговорил тише – но Иде, увы, всё равно услышит каждое слово. – Я продолжу сжимать твою руку, пока не сломаю кости. И если я их сломаю – поверь, вернуть руке прежнюю подвижность ты уже никогда не сумеешь. Я превращу твои кости в пыль. Это будет очень больно. Если не заговоришь – перейду ко второй руке.

– А если и тогда продолжу молчать? – Она говорила насмешливо, но Стром увидел страх в её глазах и понял: он победил.

«Эрик...»

Он вздрогнул – но только на миг, потому что её голос ему только почудился.

Иде молчала.

– Сомневаюсь, что ты продолжишь, Лорна, – мягко ответил он. – Я препаратор. Я много знаю о боли. А вот ты... ты можешь думать, что что-то знаешь о ней. Но лучше поверь мне на слово: ты ничего не знаешь. Пока. Кроме того... в доме ведь наверняка есть бумаги? Старые тетради? Твои записи... Не волнуйся. Я разберу твой почерк.

Эрик надавил сильнее – совсем немного, – и Лорна открыла рот, но закричать не успела. Отпустив револьвер, он стремительно зажал ей рот ладонью, надавил.

– Но у меня действительно нет времени. Я предпочёл бы твоё согласие. Я его получу?

Медленно она опустила ресницы, и он вернул руку к револьверу. Освободившись, Лорна тут же принялась растирать покрасневшую руку, не глядя на Строма.

– Я всегда знал тебя как исключительно здравомыслящую женщину.

– И только? – Она затушила тлеющую самокрутку носком домашней туфли. Голос её почти не дрожал, и Эрик невольно почувствовал восхищение. – Я раздумывала над твоими словами, пока ты в красках расписывал, как именно заставишь меня говорить. И ты прав: нет совершенно никакой необходимости вовлекать в эту нашу маленькую встречу... третьих лиц. Никто не узнает, Эрик. Но не надейся на меня слишком уж сильно. Каждый из нас работал тогда над своей частью проекта. Никто не видел картины целиком.

Значит, ему удалось напугать её. Напугать сильно – Эрик подумал об этом без радости.

– И чем занималась ты?

– С определённого момента – в основном твоей матерью и тобой. – Она вытащила новую самокрутку, щёлкнула зажигалкой. – До этого – другими женщинами. И другими детьми.

– Все эти женщины были препараторами?

– Не все. Некоторые были партнёршами действующих препараторов. Некоторые подвергались воздействию Стужи во время беременности... иначе.

Его замутило.

– Мы были ни при чём, – торопливо добавила она, заметив, как изменилось его лицо. – Они попадали к нам, потому что мы их искали. Приходили сами. Или их приводили семьи. Многие рады были... наблюдению. Они боялись того... что у них могло родиться.

– Всё это я понимал и без тебя, – с трудом выговорил он. – Ближе к делу. Что именно ты делала с моей матерью?

– Что я?.. Не я, Эрик. Точнее... не одна я. После того как твоих родителей удалось найти... целый отдел занимался ею и тобой. Она долго выходила в Стужу, уже забеременев от твоего отца, который тоже продолжал службу. У нас были все основания полагать, что собственно оплодотворение... произошло в организме твоей матери на слое Мира. Твои родители бежали, когда... когда скрывать стало уже невозможно. И успели ускользнуть от нас.

...И он родился в маленьком доме посреди леса, доме с каменным крыльцом и будкой для Малки, со старой яблоней во дворе... Доме, о котором знали немногие преданные друзья, – не так далеко отсюда.

Да, они успели ускользнуть – и подарить ему детство, наполненное мечтаниями о будущем историка, исследователя... и препаратора.

– Когда их нашли, ты был уже слишком взрослым. – В её голосе сквозило сожаление хищника, упустившего в последний момент желанную добычу. – Не всё, что нам хотелось бы про тебя понять, мы могли изучить... так, как нам того бы хотелось. Но всё же ты был удачей, редчайшей удачей! Не просто жизнеспособный – уникальный! Талантливый! Сильный и крепкий. И твоя связь со Стужей... – Она покачала головой. – Это мне было интереснее всего. И конечно, мы не могли не хотеть повторить это. Ведь не могли твои родители быть единственной парой препараторов в Кьертании, способной на такое? Да, мы хотели повторить это, и кто стал бы нас за это винить? – Она повысила голос, словно забыв, что он держит в руках револьвер и только что угрожал сломать ей кости. – Ты хоть можешь представить себе, как изменился бы мир, если бы мы нашли способ делать таких, как ты? Если бы все препараторы стали такими? Учёные и раньше пытались добиться чего-то подобного, но ты стал подтверждением. Мы удвоили усилия. Предлагали женщинам хорошие компенсации, если они соглашались участвовать в программе, и потом...

– Моя мать, – сказал он тихо. – Что ты делала с моей матерью?

– Ничего, на что она не согласилась бы добровольно! – огрызнулась Лорна, всё ещё не глядя ему в лицо. – Она согласилась помочь, как согласилась бы любая кьертанка. Она самовольно покинула службу до срока, как и твой отец... и чтобы избежать справедливого, совершенно справедливого...

Она продолжала говорить, но комната отчего-то погрузилась в тишину. Лорна открывала и закрывала рот, дым от самокрутки улетал под потолок, и единственным звуком в помертвевшем мире было тихое, мерное тиканье стенных часов, украшенных рогом эвенья.

«Эрик».

Он моргнул.

– Что ты сказала?

Лорна глядела на него с недоумением:

– Я сказала: ничего не вышло. Она больше не доносила ни одного... плода. Ни от твоего отца, ни от доноров.

«Я убью её, – спокойно подумал он, не заботясь о том, что Иде услышит. – Узнаю всё, что нужно, а потом убью».

– Она и в самом деле покончила с собой?

– Да, – ответила Лорна быстро. Слишком быстро – но Эрик понимал, что ничто – ни угрозы, ни пытки – не заставит её признаться, даже если лаборатория устранила мать.

Прямо сейчас она выкладывала ему всё то, подтверждение чему он наверняка найдёт в её архивах в этом доме, если пожелает проверить. Но рассказывать лишнее, недоказуемое Лорна не станет. Её ноги дрожат, и домашняя туфля нервно похлопывает по полу, и затяжки становятся более жадными.

Она боится за свою жизнь, очень боится.

– Химмельны спонсировали эти... исследования? Кто ими руководил?

– Ничто в Кьертании не делается без дозволения Химмельнов, – уклончиво ответила она. – Имена тех, кто руководил лабораторией, тебе ни о чём не скажут, малыш Эрик. Гнамуссон, Хельнсон... Я ни о ком не слышала уже много лет. У них были деньги и разрешение Химмельнов. Взялись из ниоткуда. Исчезли в никуда. Некоторые мои коллеги, давно, ещё до тебя, – вроде Торре и Вальстона – считали, что они иноземцы. Может, так оно и было. Может, когда всё зашло в тупик, а финансирование иссякло, они потеряли интерес и вернулись туда, откуда приехали.

– Ты связана с кем-то из этих людей сейчас?

Она молчала, но молчание было красноречивее слов. Лорна была хитра и изворотлива, как ревка, но уже немолода. Напугана и устала. Она играла роль, изображая важную фигуру на доске, потому что боялась, но Эрик угадал верно.

Лорна – отработанный материал, никому не интересный, забытый.

Ей некому будет рассказать о его визите – разве что они сами придут к ней.

За окнами просыпался город – солнечные лучи решительнее проникали в щели между занавесками, загрохотали по брусчатке телеги и автомеханики. Оставаться здесь нельзя – а значит, близится миг, когда он должен принять решение.

– Соберись, Лорна, – сказал он мягко. – Скоро всё закончится. Ты сказала о моей связи со Стужей: «Это было мне интереснее всего». Тебе, Лорна. Ты сделала на этом акцент, не так ли? – Он внимательно следил за её лицом и заметил быстрый огонёк, промелькнувший и тут же угасший в глубине глаз. – Им, твоим хозяевам, было интересно что-то другое. Ты хотела изучать мою связь со Стужей... Твои коллеги, может, и вправду надеялись изменить мир, но вот они... Чего хотели они, Лорна? – Он покачал головой, когда она подалась вперёд. – Не лги мне. Подумай хорошо...

Лорна посмотрела куда-то мимо него – сквозь дым, повисший в подсвеченном утром воздухе, – пожевала губами, на что-то решаясь.

– Поверь мне, Эрик, – сказала она, и впервые за время их разговора голос её звучал так серьёзно. – Я не знаю, что интересовало их на самом деле. Но могу... – Она продолжала всматриваться в рассеивающийся дым со странной задумчивостью, будто убеждая не его – себя. – Я ведь могу поделиться предположением... Только предположением. До него ты и сам вполне мог бы дойти – особенно если изучишь мои записи...

Теперь она заговорила страстно, торопливо, сбиваясь с мысли, и Эрик вдруг понял: да Лорна не притворяется, она и в самом деле не может больше изображать спокойствие. Она держалась сколько могла, но теперь слишком боится, что он её убьёт. Лорна немолода, она устала, у неё болит рука, на которой зреет кровоподтёк, больше всего на свете Лорне хочется, чтобы он оставил её в живых, оставил в покое, а она бы вернулась к себе на второй этаж, спряталась под одеяло и спала, спала, спала, пока не придёт время завтрака – время убедить себя в том, что всё случившееся было только дурным сном.

– Ты поймёшь, что я говорю правду, я скажу, где все записи, Эрик, скажу, только не нужно... Совсем не нужно убивать меня. Ты стал таким взрослым, таким сильным, таким умным... Зачем тебе это? Ты её не вернёшь... Я сказала правду, малыш Эрик, мы не имеем отношения к её смерти – она устала, она сломалась... Я клянусь тебе, клянусь... Если бы я знала, что она на грани, я бы остановила эксперименты, я бы дала ей... Но ведь я не знала, я клянусь, не знала...

– Мой отец приходил к вам. Он винил вас. Ты сказала мне, что он помешался от горя.

– Так и было! – вскричала она, словно радуясь, что ей вовремя дали подсказку. – Так и было, иначе потом почему бы он отказался от своих обвинений? Эрик, Эрик, ты ведь помнишь: он даже не был против, чтобы после ты приходил к нам.

– Был не против – как был бы не против выполнить свой долг любой кьертанец, не так ли? – тихо сказал Стром.

Чем они надавили на него – когда не стало жены, но остался сын? Нетрудно представить.

– И, полагаю, к его смерти вы тоже непричастны.

– Ты знаешь, что он погиб в Стуже – как и мы могли бы? – с горячностью сказала она, и почему-то Эрик почувствовал: на этот раз Лорна говорит правду... Или, во всяком случае, верит в это.

– И потом... мы не убийцы, Эрик, мы учёные. Мы искали ответы, и мы... Должно быть, мы могли немного увлечься. Мне жаль. Но мы не убийцы.

Мгновение оба они молчали – дым между ними рассеялся, и ещё один окурок тлел у Лорны под ногой.

– Твоя догадка, Лорна. – Он заговорил мягко и негромко, будто беседуя с перепуганным рекрутом. – Чего они хотели? Зачем им нужен я – и такие, как я?

– Я долго думала над этим... – Лорна сказала это так, что Эрик вдруг разом понял: она заговорит не только и не столько потому, что боится его.

Лорна и в самом деле была прежде всего учёным – не убийцей. Она потратила годы на поиск ответов. И прямо сейчас больше всего на свете ей хотелось поделиться догадкой – хотелось, чтобы кто-то ещё её оценил, подтвердил или опровергнул.

– Ты ведь сказал, что, может, тоже ответишь мне, Эрик, – прошептала она. – Так вот... Я полагаю, они надеялись создать оружие. Оружие, какого не видела Кьертания... И этим оружием, – даже теперь она не удержалась от эффектной паузы, – должен был стать ты... и, быть может, другие такие, как ты.

Она подалась вперёд, жадно глядя ему в лицо, – сухие кулачки сжались так, что от алых острых ногтей остались на коже багровые полумесяцы.

– Что же ты скажешь, Эрик Стром? Верна моя догадка?

Тишина за шкафом вздохнула, а часы на башне за окном медленно, торжественно забили, возвещая приход нового дня.

Унельм. Прибытие

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Каюта была крошечной – в ней только и помещались что койка, на которой, с его длинными ногами, невозможно было толком улечься, ящик для багажа и откидывающийся от стены столик. Но Унельму было плевать на тесноту: над столиком он обнаружил тёмное пятно, проступавшее под белой краской, закрывающей переплетение мышц и металла. Ульм коснулся пятна – дрогнув, разошлись в стороны створки крошечного застеклённого окошка. Прильнув к нему, Ульм поклялся не смыкать глаз весь полёт – только любоваться на белые облака, похожие на заснеженную равнину, и золото солнечных лучей, и ослепительную синеву, и... он сам не заметил, как задремал, обнимая подушку – хорошую подушку, набитую пером, не чета плоской, на которой он спал у себя дома. Сказалось утомление прошлых дней и этот, переполненный впечатлениями. Он не слышал, как стучали в его дверь, предлагая ужин, и проснулся, когда за окошком стало совсем темно.

С трудом разогнувшись на узкой койке, с досадой ударил себя по колену – ну как можно было всё проспать?! И полёт через Стужу, и закат над океаном, и сам океан... теперь он ни дьявола не увидит, кроме чужого звёздного неба над головой да отблесков сигнальных огней на боках парителя...

Унельм приободрился – и то и другое звучало не так плохо. Может быть, они будут пролетать над островами Рок или Рамаш достаточно низко, чтобы разглядеть огни? Он не знал, как долго проспал, и мог только предполагать.

За ночь и на высоте стало холоднее, и, хотя сердце парителя, бившееся ровно и уверенно, разгоняло дравт по его жилам, согревая пассажиров, Ульм почувствовал, что успел изрядно продрогнуть под шерстяным одеялом, украшенным монограммой Химмельнов, но довольно тонким и колючим. К счастью, он догадался упаковать куртку и тёплый свитер неглубоко и нашёл их сразу.

Уходя, он попросил Мир и Душу позаботиться о посылке Веррана. В конце концов, не может же он таскать её с собой постоянно? Как-никак это паритель семьи владетелей. Вряд ли кто-то на нём решится рыться в чужих вещах.

В коридоре было пусто – только лился свет из приоткрытой рубки, и, ступая неслышно, Унельм осторожно заглянул внутрь, с восторгом разглядывая мигающие огоньками приборы, о назначении каждого из которых он мог бы рассказать, даже разбуди его кто-то с расспросами посреди ночи, и карту, развёрнутую на столе, и спины паритеров, и чашку с недопитым чаем, и...

– Вам что-то угодно, господин? – Все паритеры, склонившиеся над картой, смотрели теперь на него, и Ульм вдруг оробел. У кого угодно другого он с улыбкой попросил бы позволения войти внутрь, коснуться штурвала, поглазеть из-за него на мир в сиянии сигнальных огней... Но это же были паритеры – люди в коричневой форме, украшенной драгоценными нашлёпками, обозначающими звание и лётный опыт, о которой он сам так долго мечтал. В Парящем порту они не производили на него такого впечатления – сынки богатых родителей, купивших им эти места...

Но здесь, на непостижимой разумом высоте, они были властителями чудесной птицы, собранной из мёртвого и живого, и их лица, освещённые неярким светом валовой лампы, казались благородными, красивыми и отважными.

– Нет, спасибо, – пробормотал Унельм. – Мне не спится. Я хотел выйти на смотровую палубу, если можно. Поглядеть...

– Мы в паре часов лёта от Вуан-Фо, – сказал стоявший ближе к нему, молодой, с длинными волосами, заплетёнными в косу, и нашлёпками помощника на воротнике. – Внизу ничего не разглядеть. Но если хотите... Ступайте в хвост, на грузовую палубу. Сейчас только она и открыта.

– И, скажу я вам, на ней холодно, как в Стуже, – добавил другой. – Долго не простоите.

– Спасибо.

Здесь для них он был не препаратором, механикёром, сотрудником отдела Олке... Прежде всего он был сопровождающим Химмельнов, путешествующим в составе их свиты.

Может быть, всё же стоило напроситься в рубку, но он уже вышел в коридор, застёгивая куртку на ходу.

– Тебе бы тоже пора на грузовую, – сказал один из паритеров другому у него за спиной. – Твоё дежурство.

– Иду... дай только хлебну ещё немного – говорю, холодно там, как... И Матсон оттуда только ушёл. За пять минут – что может случиться?

Унельм закатил глаза. Очарование паритерами рассеялось.

Выход на грузовую палубу и в самом деле оказался открыт – и среди поставленных друг на друга тюков и свёртков и вправду было очень холодно. Именно поэтому грузы, содержащие в основном нейтрализованные препараты, отправленные на экспорт, перевозили здесь – проще, чем регулировать температуру в одном из внутренних отсеков.

Грузы перевозились при каждом удобном случае; кроме того, Унельм знал, что паритель заполнен подарками императорской семье и двору Вуан-Фо. Он с большим трудом протиснулся между ящиками и тюками к позолоченной решётке, отделяющей его от бездны.

С замиранием сердца он смотрел в чёрное небо, готовое, казалось, его проглотить. Все эти созвездия и в самом деле были чужими – в детстве Ульм увлёкся за компанию с Сортой и Гасси наблюдением за ночным небом и неплохо представлял себе контуры Охотника и Орма, Сетей и Ножа, Копейщицы и Двух Васок... Он не сумел найти ни одно из них; звёзды, крупные, яркие, складывались в неизведанные узоры, и их имена были ему незнакомы.

Ярко-алые сигнальные огни подсвечивали борт, и Унельму стало не по себе – казалось, паритель объят пламенем. Но вскоре он привык.

Пар поднимался от губ, ветер разметал волосы; Ульм пожалел, что не прихватил шапку, и поднял воротник куртки повыше. Палуба едва заметно покачивалась, крылья парителя двигались мерно, плавно. Глаза привыкали к темноте, и Ульму показалось, что он различает внизу смутные очертания – как будто вереница теней следовала за парителем. Может, птицы, совершающие перелёт над океаном? Не спуская с них глаз, Унельм заставил себя отойти от решётки и спрятаться за туго перетянутыми бечёвкой деревянными ящиками – по крайней мере, здесь он был немного защищён от ветра. Несмотря на его вой, Унельм расслышал тихие позвякивания. Интересно, что в ящиках? Может, эликсиры, драгоценные вытяжки из препаратов, лекарства – подарки правителям Вуан-Фо и их подданным?

Унельм засунул руки поглубже в карманы. Нужно и в самом деле вернуться в каюту за шапкой и, может, перчатками, если он хочет побыть здесь подольше...

Паритель вдруг резко дёрнулся – Унельм едва сумел удержаться на ногах, – и один из ящиков, плохо закреплённый, со скрежетом проскользил по доскам и врезался в золочёную решётку.

Ульм едва сдержал возглас – потому что в следующий миг чёрные тени скользнули к палубе из-под брюха парителя.

«Не птицы».

Ни в одной книге он не видел подобных летательных аппаратов, манёвренных, вёртких, как рыбёшки, – и маленьких, размером с оленя, не больше. Пилотировавшие аппараты люди и сидели на них верхом, как на оленях, – в багровых отсветах сигнальных огней Унельм различил, что одеты они в кожаные куртки, шлемы, закрывающие уши, и очки – огромные, похожие на фасеточные глаза насекомых.

Крылья аппаратов не двигались, как у парителей, только немного изгибались под давлением воздуха; под ними бешено вращались пропеллеры. Не верилось, что они поднимают в воздух аппараты и седоков.

Унельм насчитал пятерых – собравшись клином, как птицы, они летели теперь вровень с грузовой палубой. Летевший впереди взмахнул рукой, и паритель снова дёрнулся. На этот раз Ульм увидел почему – массивный крюк зацепился за решётку; стальной трос летел за ним по ветру, как лента для фокусов.

Воздушные пираты.

Конечно, ему стоило действовать сейчас, немедленно, стоило поднять тревогу, но Унельм замер на месте, дрожа всем телом – не от холода, а от восторга.

Воздушные пираты!

Бросивший крюк перехватывал трос руками в огромных рукавицах – и вот он уже уцепился за решётку, что-то крикнул своим товарищам и вытащил из недр поясной сумы нечто похожее на пилу, какие использовали для костей во время разделки. Над шарфом крупной вязки Ульм различил проводки и чёрное круглое устройство, соединённое с наушниками, торчавшими из-под шапки. Значит, вот как они слышат друг друга: на таком ветру и высоте кричи не кричи – не докричишься.

Ульм машинально коснулся пояса и мысленно ругнулся – ну кто мог подумать, что ему следовало вооружиться перед ночной прогулкой на грузовую палубу!

У него был револьвер, выданный под расписку отделом, был нож, но всё это спало мирным сном в каюте, где и ему следовало бы сейчас находиться. Выпрыгнуть из-за ящиков, броситься к крюку?.. Вряд ли получится сбросить его с решётки – особенно прямо под носом у пирата с пилой в руках.

Оставалось бежать в коридор – к охране, к паритерам в рубку – поднять тревогу, а потом...

Пират, запустивший пилу – вращалось круглое лезвие на рукоятке, – ругнулся. Ульм понял это по движению его головы и плеч, а потом тот поднял очки, защищающие глаза от ветра; шарф, прикрывающий рот, упал вниз. Сигнальный огонь вновь дохнул алым – и Унельм ясно различил лицо пирата; молодой, не старше него самого, со смуглой кожей, казавшейся почти золотистой, широкими скулами и очень тёмными раскосыми глазами, горящими, как у кошки. Чёрные пряди, промокшие от пота, падали ему на лоб.

Он махнул рукой – и трое других приблизились, а потом поднял глаза – и встретился с Унельмом взглядом.

Ульм метнулся вперёд быстрее, чем успел подумать: пират-то, в отличие от него самого, был вооружён.

И всё-таки – не мог же он ударить в грязь лицом перед воздушными пиратами?

На мгновение всё смешалось. Золотистое лицо оказалось совсем близко к нему, парень удивлённо вскрикнул, махнул рукой – и тени за его спиной замелькали, отступая. Ульм толкнул пришельца изо всех сил – всё ещё визжащая пила пронеслась совсем рядом с его лицом, а потом растворилась во мраке. Пират её выронил, а вслед за ней бросился штопором вниз и сам, крепко обхватив коленями свой аппарат. Их взгляды пересеклись вновь, всего на мгновение, и Унельм с изумлением увидел, что парень ухмыляется.

Паритель снова тряхнуло, вновь звякнул крюк – Ульм пинком сбросил его с поручня, отправив в полёт вместе с тросом, – и наступила тишина, не нарушаемая ничем, кроме взмахов крыльев парителя и воя ветра.

Всё произошло очень быстро – пираты явно надеялись сделать всё по-тихому, не привлекая лишнего внимания. Столкнувшись с Ульмом, они предпочли отступить – вряд ли дело было в его отчаянной и нелепой атаке.

Вернувшись к решётке, он тщетно высматривал тёмные тени – никого не было.

Глупо, но он ощутил смутное разочарование.

– Господин, вы всё ещё здесь? – Паритер-дежурный сподобился-таки явиться на палубу.

– Ага. Отрабатываю вашу смену.

– Любезно с вашей стороны, – хохотнул тот. – И что же, всё благополучно?

– Несколько воздушных пиратов, а в остальном – более чем.

– Да вы шутник. Возвращайтесь лучше к себе – ещё успеете выспаться перед прибытием.

* * *

Но на этот раз Унельм не уснул – и оставшиеся пару часов полёта провёл, глядя в окно, чтобы не пропустить рассвет. Он высматривал и тёмные тени, но больше не увидел ни одной. Пираты, которых он спугнул, вернулись на свою базу, где бы она ни была – на участке суши или на летательном аппарате побольше.

Ульм пожалел, что не умеет рисовать, – фантазии его, питаемые ночным происшествием, были так ярки, что становились мучительны.

Он попытался отвлечься мыслями о скором прибытии в Вуан-Фо, об Омилии; ему тяжело было оставаться на месте, полулёжа на койке, и он уже почти решился вернуться к рубке, когда за окном явился ему первый проблеск рассвета – и Унельм забыл обо всём.

Никогда прежде он не видел солнце таким – пламенеющим, дрожащим, как желток, медленно рождающимся из небытия тёмных вод, баюкавших его в своей колыбели... Он впервые увидел океан – густо-синюю воду без конца и края, покрытую рябью. Забыв дышать, он прижался к стеклу лицом, изо всех сил стараясь поглотить всё это – океан, рассвет над ним, – вобрать в себя, чтобы запомнить навсегда, помнить до последнего дня эти разлившиеся цвета, мешавшиеся друг с другом, это тёплое, мучительно медленно рождающееся сияние и этот священный трепет, похожий, должно быть, на транс религиозного бдения...

Он и запомнил – навсегда.

Паритель снижался, и явились ему навстречу лёгкие, светлые облака, похожие на обрывки белой шерсти. Облака эти окутали их, словно страхуя снижение. И с замиранием сердца Ульм увидел наконец Вуан-Фо – не во сне, не в мечтах; наяву.

Он знал по страницам книг, что отдельные острова парящего архипелага находятся на разных уровнях, соединённые между собой изогнутыми мостами – там, где возможно, – или не соединённые вовсе... Но пока что такие детали были не видны глазу – он различал только скопление островов, похожих с высоты на огромный лесной муравейник.

По мере того как паритель снижался, муравейник распадался на части.

Теперь Унельм видел Фор – главный остров, паривший чуть выше других, в форме полумесяца, и Рун – остров, населённый молчаливыми воительницами и их наставницами, говорливыми после долгих лет тишины. Он видел священный остров Фау, парящий храм богини Тиат, и остров Луа-Фо, весь покрытый лесами, увитый ползучими лианами и населённый только оленями, ядовитыми змеями да летучими обезьянами, – мало кто из людей решался ступить на него, не имея веской причины. Он увидел остров Варана, и остров императрицы Тиаты Данто, и множество более мелких островов, чьи названия сейчас вылетели у него из головы – должно быть, от волнения, потому что с детства он помнил их все и сейчас узнавал по форме как старых друзей, всё ещё любимых после долгой разлуки.

– Вуан-Фо, – шептал он, – Тиат... Остров Тиаты Данто... Виан... – И это было похоже на молитву.

Ещё ниже; теперь он видел лёгкие мосты, перекинутые через бездну, – отсюда они казались не толще травинки, – и медленно вращающиеся шпили тонких башен, и тёмные квадраты лесов, и светлые – полей, и скопления городских крыш, и деревушки... Он увидел и реку Виарто – по дневникам десятков прославленных путешественников Унельм знал, что именно с высоты птичьего полёта она прекраснее всего.

Её лиловые воды струились через архипелаг, питая земли островов, – поднимались вверх, влекомые магией, с одной стороны и низвергались с другой бушующим, рокочущим водопадом. Ульму показалось, он слышит этот гул, так часто являвшийся ему, пока он сидел, согнувшись в три погибели, ночью над картами на форзацах книг, при свете свечи, прикрытой сбоку, чтобы не проснулись родители.

Над Виарто пролетела цепочка тёмных силуэтов. Птицы? Летучие обезьяны? Воздушные наездники? С такой высоты не разобрать.

Ульм не сразу услышал деликатный стук в дверь, донёсшийся как будто издалека, словно пробуждая от сладкого сна.

– Да? – раздосадованно спросил он, боясь, что чудесное наваждение пропадёт, если он оторвёт от него взгляд, окажется и в самом деле только сном.

– Снижаемся, господин.

Вот-вот берег Вуан-Фо, нового, дивного мира – и вот-вот он снова увидит Омилию, а волосы у него растрепались со сна и он рискует не успеть переодеться, вот же безмозглый кретин!

С сожалением оторвавшись от окна, Ульм торопливо вытащил из багажа драгоценный новый пиджак – хоть бы он не оказался здесь совсем уж неуместным, хоть бы не выглядел глупо! Унельм заметался, но деваться было некуда – одежды лучше у него всё равно не было.

Чистая рубашка, новые сапоги из оленьей кожи, драгоценные часы с чужими инициалами... Ульм пригладил волосы, умылся у крохотного рукомойника – и тут же в коридоре засуетились, забегали, и он успел порадоваться долгим упоительным минутам, проведённым у окна.

Он видел рассвет над океаном, видел Вуан-Фо, все его острова, омывающую их Виарто... и этого уже никто не отнимет у него никогда – до самой смерти.

В коридоре толкались локтями паритеры и члены свиты – Виде, разряженная в пух и прах, в сером бархатном платье в белую полоску, помахала ему пухлой рукой; улыбнулся один из механикёров – может, тот самый, которого он не разглядел в рубке.

– Теперь все пристегнитесь к поручню, – громко скомандовал другой, и люди, набившиеся в коридор, торопливо зашарили в поисках ремней, которыми нужно было закрепиться у бронзового поручня, идущего вдоль коридора.

Унельм послушно пристегнулся тоже, но мысленно проклял механикёров, решивших почему-то, что глядеть на мир внизу пассажирам во время посадки вовсе не обязательно.

А потом – резкий рывок, падение, будто паритель забыл, как махать крыльями, будто замерло его мощное сердце. Люди завопили – кто-то от восторга, кто-то от страха, – и Унельм тоже завопил со всеми – от переполняющей его жизни, от дикой радости. Сейчас, несясь вниз в брюхе птицы, собранной механикёрами, он и сам был парителем, сам был океаном, и рассветом над ним, и архипелагом, повисшим над бездной, и ещё – совсем немного – Унельмом Гартом из Ильмора, крохотного городка на окраине холодного континента.

Теперь паритель двигался плавно, и возгласы стихли. А потом их ощутимо тряхнуло. Ульм услышал глухой удар, пошло потряхивать вверх и вниз – это паритель побежал по полосе, постепенно замедляясь.

Потом всё завертелось – смешались разноцветные платья и пиджаки, кто-то толкал Унельма под локоть, увлекая вперёд, вперёд...

А потом солнце ослепило его – Ульм успел удивиться, что в Вуан-Фо светит то же самое солнце.

Они спустились по трапу – прямо к нему была расстелена пурпурная ковровая дорожка. Пурпурный – праздничный цвет, но соседняя дорожка, на которую вот-вот должны были ступить Омилия и владетель, была жёлтой. Кроме них, никто не посмеет её коснуться. Жёлтый здесь, в Вуан-Фо, – императорский цвет, и приветствуют им только владетелей.

Глаза наконец привыкли к свету, и Унельм увидел, что они приземлились на большом поле, покрытом аккуратно подстриженной травой, бурой от солнца. Больше здесь не было ни одного летательного аппарата, хотя, судя по обилию полос, обычно бывало немало. Видимо, по случаю приезда высокородных гостей всю посадочную площадку очистили от лишних машин и зевак.

Вдалеке виднелся лес, и длинный белоснежный ангар, и закрученные шпили города далеко за лесом, там, где встречались небо с землёй. Взгляд Унельма коснулся этих шпилей – далёких, прекрасных, между которыми сновали воздушные наездники, казавшиеся отсюда совсем крохотными... Сердце пронзила сладкая боль.

До сих пор он всегда считал, что живёт мечтами о путешествиях, дальних странах, но только теперь по-настоящему ощутил магию нового места, предвкушение знакомства с неизведанным. Только теперь почувствовал, что не придумал себе судьбу – она, оказывается, всё это время ждала его как верная подруга, знавшая, что их союз лишь вопрос времени.

Он увидел Омилию – даже издалека увидел, что вид у неё усталый, а взгляд – скучающий, прохладный; таким этот взгляд никогда не бывал, когда наследница оказывалась с ним наедине. Она облачилась в длинное струящееся платье из синего шёлка. Её лицо было покрыто серебристой сеткой, волосы были украшены голубыми цветами.

Платье жило как вода, струилось при каждом шаге. Она была так прекрасна, что у Унельма перехватило дыхание – приходилось напоминать себе, что он всё ещё должен двигать ногами и держать закрытым рот.

Вслед за ней спускался владетель в синем бархатном камзоле и мантии из белоснежного бьерана.

А им навстречу уже двигалась диковинная процессия. Заняв своё место среди свиты, выстроившейся в ряд у левой ноги парителя, Унельм смотрел во все глаза.

Мужчины здесь носили длинные халаты – золотые, серебряные, белые, они были расшиты изображениями птиц и цветов, звёзд и сияющих солнц. По книгам Унельм помнил, что расположение и цвет этих узоров могли многое сказать знающему человеку о статусе, родовитости и даже характере владельца. Многие шли в сопровождении слуг, нёсших разноцветные зонтики и веера из перьев. Драгоценные халаты берегли от любых неожиданностей. На их фоне куртка Ульма сразу показалась ему скучной – и всё же он поймал на себе заинтересованные взгляды нескольких женщин, шедших в составе процессии. Это было привычно – и сразу придало ему уверенности. Он развернул плечи, улыбнулся, но тут же, спохватившись, придал лицу суровое выражение, как того требовал протокол.

Наряды женщин отличались от мужских – длинные широкие штаны и одеяния вроде рубах из плотной ткани, спускавшиеся до колен, с высокими разрезами по бокам – в разрезах виднелась прозрачная ткань, украшенная блестящей вышивкой. Поверх всего этого – накидки из жёсткой ткани с высокими стоячими воротниками, и множество бус – должно быть, по десятку на одну шею, – и золотые браслеты от запястья до самого локтя.

Вызывающая роскошь, много всего – как будто бы слишком много, но отчего-то смотрелось это на них гармонично, почти сдержанно – возможно, потому, что идеально подобраны были цвета каждого, даже самого мелкого элемента. Всё переходило одно в другое – светло-лиловые бусы в тёмно-лиловые накидки, пурпурные штаны потемнее – в пурпурные рубахи посветлее, и каждая из женщин казалась выточенной из драгоценного камня. Кроме лилового и пурпурного, у них были в чести и розовый, и белый, и алый, и бордовый. В руках – веера и трости с драгоценными набалдашниками, на руках – перчатки из ярко-зелёной кожи; в отличие от нарядов, у всех одинаковые. Что означал этот зелёный цвет для придворных дам – чистоту намерений? Ульм не мог сейчас вспомнить.

Процессия приближалась, и он заметил ещё кое-что, поначалу ускользнувшее от его внимания. Почти у всех богато разодетых придворных на лица была нанесена кьертанская костная пыль. Только от неё кожа так сияла – будто светилась изнутри. От природы смуглая, под пылью она казалась золотистой, и ярче выделялись на её фоне чёрные, карие и тёмно-зелёные глаза. Привыкшему к кьертанской бледной коже, золотым волосам и светлым глазам Унельму эти лица казались похожими на диковинный цветник в Шагающих садах.

Среди бус, украшавших шеи дам, Унельм заметил кьертанскую кость и серебро. У некоторых – протезы, собранные из снитиров, совсем как у иных препараторов, вот только, само собой, протезы эти были нейтрализованными, а значит, нуждались в регулярной замене. Ежегодное обслуживание всего этого должно было приносить кьертанской казне кучу денег.

Почему вообще столь многие люди, настолько богатые, чтобы присутствовать здесь, нуждались в протезах?.. Унельм вспомнил: в отличие от Кьертании, надёжно укрытой Стужей от внешнего мира, Вуан-Фо знал войну – и знал хорошо. Постоянные сражения за бескрайнюю Алую пустыню прерывались лишь на короткие перемирия. Участия в боях не избегали, а почитали особой доблестью даже отпрыски самых знатных семей.

Неудивительно: население Вуан-Фо было куда меньше, чем у главного конкурента за тейн, сокровище пустыни, – Рамаша.

За людьми в богатых одеждах следовали стражи, среди которых были и мужчины, и женщины, в необыкновенных доспехах – Унельм рот разинул, разглядев их получше.

Будто скелеты, надетые поверх тела, – и скелеты эти были собраны из металла и... препаратов. В Кьертании Ульм не видел ничего подобного – ни шлемов из костей бьеранов, украшенных золочёными языками пламени, ни панцирей из тонких, но прочных эвеньевых костей. На поясе – кривые мечи в ножнах, судя по всему, скорее церемониальные, чем боевые.

Настоящее оружие они несли за спиной – в расшитых чехлах покоились смертоносные плоды соединения кьертанских и местных технологий. Кость, и металл, и капсулы, наполненные лиловым туманом – магией, и витые трубки, и кнопки, и крючки... Ульм пожалел, что со своего места не может разглядеть лучше.

За стражами шли юноши, одетые скромно, в чёрное; в руках они несли охапки белых цветов и корзины с лепестками. Рядом – одетые в белое девушки, почти девочки, игравшие на ходу, ни на миг не сбиваясь, на продолговатых струнных инструментах с изящными грифами и бившие в барабаны, обтянутые тонкой чёрной кожей.

Удивительная музыка, не похожая ни на какую из той, что доводилось прежде услышать Ульму, – высокая, похожая то на плач болотной птицы, то на стон ветра в камышах, то на мяуканье кошки. Барабаны каждый раз вступали внезапно, будто преследуя струнные – то догоняя, то позволяя сбежать.

Странная музыка, особенно в качестве приветствия важных гостей, – но Унельм решил, что она ему по вкусу.

Теперь он замечал всё новые детали – элементы кости и вытяжек из препаратов в тростях и посохах, основаниях боевых вееров, рукоятках драгоценных кинжалов. И много где поверх них струилась магия – сиреневый дым, свободно парящий рядом с владельцем, или фиолетовая жидкость во встроенных колбах и пузырьках... Унельм не сомневался, что много где магия могла быть попросту не видимой его неискушённым глазом.

Так или иначе, очевидно, оружие, созданное из препаратов и магии, было у здешней знати в чести. Никогда прежде Ульм не мог подумать и не встречал упоминаний в книгах, что плоды Стужи так сильно встроены в здешнюю жизнь. Сухие сводки об экспорте на страницах газет не шли ни в какое сравнение с возможностью увидеть всё своими глазами.

И он задумался: почему же Кьертания получает взамен пряности и ткани, кофе и сахар, вино и грибы, но не главную драгоценность Вуан-Фо – магию, добываемую с помощью тейна? Унельм не мог даже вообразить, как изменилась бы жизнь препараторов, получи они возможность использовать здешние технологии наравне с собственными.

Что ж, возможно, именно поэтому владетель Кьертании – и все они заодно – здесь.

Процессия плавно, как два крыла, распахнулась; знать, стражи по краям, юноши с цветами и девушки с инструментами расступились, и из-за их спин явилась наконец императрица Тиата, как и все прочие императрицы, получившая это имя, имя главной богини Вуан-Фо, верховной над великим множеством богинь и богов, в тот самый день, когда на неё возложили корону.

Унельм с трудом подавил неприличное желание податься вперёд, чтобы ничего не пропустить.

Безупречное лицо императрицы, похожее на золотую маску, не имело возраста.

Тёмные глаза были подведены так сильно, что уголки их, и без того удлинённые, как будто уходили к вискам. Смотрели они расслабленно, по-кошачьи, но от одного этого взгляда Унельму сделалось не по себе. Он порадовался, что взгляд этот обращён как будто поверх них – даже поверх отца Омилии, хотя на тёмно-бордовых губах императрицы и играла обращённая к нему улыбка.

Всё её лицо, скуластое, широкое, как у многих здесь, состояло из резких линий – ярко-чёрные брови, острая улыбка, жёстко очерченные глаза. Пыль и косметика не сглаживали эту резкость – напротив, подчёркивали.

Мать Омилии, Корадела, которую Ульм видел издалека, создавала для своих подданных образ святой в храмовых амулетах, красавицы в короне из золотых волос, матери, укутанной в небесные одежды, – светлой, прекрасной, почти уязвимой...

Императрица Тиата была воительницей, беспощадной, красивой, как змея или лисица. Её чёрные волосы были убраны в самую сложную причёску, какую Ульму приходилось видеть. Венчала её корона – многоярусная конструкция из золота и драгоценных камней, в которые заключена была клубящаяся лиловым магия.

Поверх длинного жёлтого одеяния, то ли платья, то ли халата, то ли костюма – при каждом шаге оно казалось чем-то иным, – императрица была облачена в тонкий доспех из снитирьей кости. Доспех этот, щедро украшенный золотом и камнями, должен был весить немало, но женщина, носившая его, ступала легко.

Унельм увидел на её поясе оружие – причудливое соединение магии и препаратов, металла и чего-то ещё – быть может, камня? Должно быть, война и в самом деле впиталась в культуру Вуан-Фо настолько, что никому здесь не казалось странным приветствовать дипломатическую миссию, опоясавшись мечом... или чем бы то ни было.

Десяток юношей и девушек несли длинный плащ императрицы, алый, как кровь из раны. По правую её руку шла очень старая женщина, чью кожу татуировки испещрили так, что почти не оставалось свободных участков, – должно быть, советница. По левую – ещё молодой мужчина, высокий, стройный, одетый в жёлтое. Один из наследников? Унельм знал, что у императрицы Тиаты десяток детей от нескольких мужей и всем при дворе находится и дело, и место.

Зачем этого прихватили с собой? Не надо быть гением, чтобы догадаться.

Ульм пожалел, что не может ещё чуточку повернуть голову и увидеть лицо Омилии.

Императрица заговорила на вуан-форе. Пока Унельм не понимал ни слова и почувствовал себя раздосадованным, как будто всерьёз рассчитывал, что нескольких месяцев с разговорником будет на такой случай довольно.

Юноша в жёлтом сделал шаг вперёд и, улыбаясь, заговорил на кьертанском без акцента:

– Моя мать, благословлённая магией парящего архипелага, законная владычица Вуан-Фо, императрица Тиата, человеческое воплощение золотой богини, приветствует вас, пресветлый владетель Химмельн, господин Кьертании, и вас, наследница дома Химмельнов, пресветлая Омилия. Мы счастливы принимать вас и ваших людей на своей земле. Любое ваше желание не встретит отказа. Любые...

Ульм хорошо знал, что цветистая любезность – часть культуры Вуан-Фо.

Выступил вперёд переводчик владетелей и заговорил на вуан-форе. На этот раз Унельму удалось разобрать с десяток знакомых слов – видимо, благодаря легкому кьертанскому акценту переводчика; знакомым «р», долгим «о» с лёгким придыханием. Вуан-фор звучал быстро, как ручей; на его фоне кьертанский, должно быть, казался иноземцам медленным, плавным – этот ручей сковала крепкая корка льда.

Пока переводчики обменивались любезностями, от свиты императрицы отделились мужчины, нёсшие блюда с чем-то вроде жёлтых ягод. Ульм предпочёл бы что-то посущественнее с дороги, но вслед за всеми зачерпнул горсть. Ягоды оказались прозрачными, наполненными солоноватой жидкостью – честно говоря, на ягоды вовсе не похожими.

– ...Икра рыбы рукто из реки Виарто – как знак нашего гостеприимства...

Об этом никто не предупреждал. Должно быть, эта икра – каждая икринка с вишню величиной – считалась здесь деликатесом, но Ульм успел пожалеть, что пожадничал.

Наконец церемония приветствия подошла к концу – императрица обменялась рукопожатием с владетелем, коснулась щеки Омилии поцелуем через синюю сетку...

И Унельм увидел – впервые хищный взгляд Тиаты по-настоящему ожил, впервые она посмотрела на кого-то с истинной заинтересованностью.

Как никогда ему захотелось быть ближе к Омилии, оградить её от этого холодного взгляда... Но он стоял там, где положено, и смотрел издалека – туда, где к чёрной голове, увенчанной короной, на миг прильнула головка его любимой, показавшейся ему вдруг как никогда маленькой и беззащитной.

Сорта. Знак

Четвёртый месяц 725 г. от начала Стужи

Мы выдвинулись в обратный путь сразу после того, как покинули дом Лорны. Стром сомневался, что она осмелится обратиться к охранителям или своим прежним хозяевам, и всё же медлить не стоило.

Мы оба чувствовали себя неспокойно, пробираясь к станции дворами Тюра, а после – трясясь в вагоне поезда, на сей раз почти пустом.

Только облачившись на свалке в струд и маску и снова войдя в Стужу, я ощутила себя в безопасности – и, когда связь между нами открылась, а мысли Эрика скользнули в мои, почувствовала, что и он тоже.

«Я хочу войти в Сердце, прежде чем мы вернёмся».

Я вздрогнула.

«Это приказ ястреба?»

Каждая жилка в моём теле трепетала и голова кружилась, пока я не ввела в разъём ещё одну порцию эликсира – количество инъекций за последние сутки сильно превысило дозволенное. И всё же – это я чувствовала так же хорошо, как собственную усталость, – Эрику Строму приходилось хуже, чем мне. Мы оба давно не спали и много часов пребывали в чудовищном напряжении, но я знала: если понадобится, смогу дойти до Сердца, а после вернуться в Химмельборг.

Сможет ли Эрик?

«Сможет. Не отвлекайся на то, что находится в зоне моего контроля, Хальсон».

Его глаза под защитными очками улыбались мне.

«Я буду в порядке. В этом не сомневайся. И это не приказ, если ты в себе не уверена».

«Я уверена».

«Отлично. Тогда пройдём через Сердце. Время есть. Я хочу...»

Его мысли запнулись, и я поняла: он пытался и не мог подобрать слова.

«Хочу почувствовать кое-что после того, что мы узнали. Это не займет много времени».

И мы отправились в путь. Следуя за Стромом, я провела мысленную ревизию имевшихся у меня эликсиров и прочих припасов. Я готовилась к нашей вылазке, стараясь предусмотреть все возможные неожиданности, поэтому волноваться, казалось, было не о чем.

И всё же по спине мурашками пробегала тревога. Я сама не знала, о чём именно волнуюсь, зато твёрдо знала другое.

Волноваться, тревожиться, даже сомневаться в Стуже – смертельно опасно. У моего страха не было рациональных оснований. То, что я чувствовала, лучше всего подходило под описание дурного предчувствия... А мой ястреб всегда учил меня не поддаваться суевериям, каким бы искусительным для этого ни было наше ремесло.

Шаг за шагом я продвигалась дальше и дальше в белую мглу, в очередной раз положившись на Эрика, и старалась прогнать это странное предчувствие...

Предчувствие чего-то неотвратимого.

Вглядываясь то в чёрный плащ-крыло ястреба, идущего впереди, то в белизну вокруг, я не переставала ощущать, что иду навстречу какому-то новому знанию, и вовсе не была уверена, что так уж хочу с ним встречаться.

Оружие, сказала Лорна, – и теперь, глядя на упрямый затылок Эрика, я вспоминала её слова. Если она права, то против кого планировалось использовать это оружие? И что Эрик собирается делать с этой новой информацией прямо сейчас?

«Ты неспокойна. Соберись».

«Да».

«Двигаемся левее. На средний холм. Внимание».

Снегопад усиливался, но Стром ни на миг не остановился, не засомневался. Он шёл вперёд и вперёд, будто одержимый, и в его мыслях царило пугающее молчание, похожее на неподвижность воздуха перед грозой.

Казалось, если на пути нам вновь попадётся стадо эвеньев или любой другой снитир, пусть даже самый опасный и злобный, Эрик просто отмахнётся от угрозы и заставит отступить даже саму Стужу... Подумав об этом, я окончательно убедилась: меня пугает не Стужа. Не то, что она может в любой момент сделать с нами.

Нечто иное.

Возможно, снитиры тоже ощущали его решимость и силу, потому что никто не решился преступить нам путь... А может быть, это было всего лишь везение – ведь иногда и ему находится место в Стуже.

Снег шёл крупными хлопьями, сапоги ломали наст, но мы сделали только один привал в середине пути, чтобы выпить немного настоя и добавить эликсиров в разъёмы, и продолжили путь.

Когда мы добрались до Сердца, я была будто в трансе – но не от усталости, не от монотонного снегопада. Что-то в самой Стуже сегодня было не так, неправильно, и запоздало я подумала: нужно было сказать Эрику, что что-то не так, гораздо раньше. Это мой долг охотницы в Стуже... но думать об этом теперь было поздно. Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, вспоминая дыхательные практики госпожи Сэл – давным-давно, на поляне рядом с Гнездом, где было тепло... Очень тепло – если бы я была тогда умнее, я бы вобрала в себя это тепло, и носила бы его внутри, и брала бы оттуда понемногу в самые холодные минуты в Стуже...

Всё будет хорошо. Мы войдём в Сердце, Эрик поймёт то, что ему нужно понять, – а потом вернёмся домой, и всё будет в порядке.

Уже там, отогревшись у камина, наевшись и напившись вдоволь чего угодно – только горячего, горячего, обжигающего язык и нёбо, – я спрошу, что именно он надеялся ощутить, явившись в Сердце вместе со мной во плоти, потому что в Стуже обсуждать решения ястреба нельзя.

Но потом, в тепле нашего дома...

Ещё вдох – и долгий, медленный выдох, изгоняющий остатки этих преступных мыслей.

Ещё одно «нельзя», одно из первых, которым учатся препараторы.

В Стуже нельзя думать о тепле.

Мы спустились в пещеру на охотничьих когтях и ступили под её тёмные голодные своды. Впервые мы входили в Сердце вот так, плечом к плечу, и в этом совместном пути было что-то усиливающее чувство нереальности.

«Порядок, Иде?»

«Да».

Новый поворот – и замерцали нежно-голубым ледяные стены, в которых навеки застыли крохотные создания Стужи и затвердевшие дравтовые жилы. Как будто срез самой Стужи в музее далёкого будущего, того самого, где место этому вечному морозу будет только в истории и в страшных сказках на ночь.

От стен отделились неслышно и заскользили по нашим следам дьяволы.

Болезненное любопытство овладело мной – увижу ли я дьяволов Эрика Строма, или меня встретят только собственные, к которым за время наших многочисленных визитов сюда я начинала привыкать?

Миссе, сёстры, мама...

...Почему ты не вернулась за нами? Ты обещала вернуться, но оставила нас там, и мы умирали, и за соседней стеной всё кудахтали и кудахтали куры, и пахло грязью, а ты была далеко, так далеко... Ты готовилась к балу...

...У тебя осталось только две сестры – и вот ты и ими рискуешь. Ты снова пришла сюда, а ведь я говорила, говорила тебе...

...Ты не помогла мне, хотя могла помочь. Ты знаешь, что могла, но тебе важнее было взобраться как можно выше, добиться как можно больше...

Я с трудом поборола желание заткнуть уши.

Вместо этого я выпрямилась, выше подняла подбородок, глядя прямо перед собой...

А потом увидела других, преграждающих нам путь.

Крепкая складная девушка с короткими светлыми волосами; один глаз золотой, другой синий. Мне не нужно было видеть её татуировку, сделанную кровью ревки, чтобы узнать Рагну Соэлли.

За ней шли мужчина и женщина – должно быть, ровесники Эрика, поэтому я не сразу осознала, кем они ему приходились.

Женщина, красивая, но усталая, заламывала руки. Мужчина, очень похожий на Эрика, молчал. Уголки его губ были скорбно опущены.

За ними шли и другие – препараторы, чьих имён и судеб я не знала. Все они зыбко дрожали, как тени, отбрасываемые пламенем костра, и немо открывали рты.

Мне дано было увидеть миражи, порождаемые Сердцем Стужи для Эрика Строма, но услышать, что они говорят, мог только он сам.

И к лучшему.

Эрик не смотрел на них, но я видела, как напряглись его плечи, как – совсем немного – согнулась спина, будто ко всему тому, что он нёс на себе, прямо сейчас прибавилась ещё одна новая ноша.

«Эрик».

Пауза.

«Иде».

Я почувствовала, что нам обоим стало немного легче.

И вспомнила, как в свой первый приход сюда увидела призрака Эрика Строма, объявившего себя мёртвым. Как кричала, и плакала, и неслась по рукаву пещеры, не разбирая дороги, как противоестественное для Стужи тепло неумолимо превращалось в жар...

Если бы тогда мне пришлось проделать весь этот путь рядом с ястребом, как теперь, а не в одиночестве, дьяволы показались бы мне не так страшны.

Настоящего дьявола можно встретить только в одиночестве.

Эрик кивнул – то ли моим, то ли собственным мыслям.

В последние дни это происходило нередко, и я не могла понять, в чём разгадка: не планируя читать мысли Эрика или делиться с ним собственными, я слышала или говорила больше, чем собиралась.

Как будто связь между нами крепла с каждым днём – но уже давно никто из нас не ходил к Солли, чтобы вживить новый препарат. Это могло бы как-то объяснить изменения, происходящие с нашей связью.

И снова – будто лёгкая паутинка скользнула по лицу – я ощутила прикосновение тревоги.

Мы дошли до капсулы, на дне которой мягко мерцали лужицы дравта, и плечи Эрика распрямились. Я чувствовала: он уже забыл о дьяволах, оставшихся за спиной.

«Иде. Всё хорошо?»

«Да».

«Я опущусь в капсулу на несколько минут. После можем двигаться обратно».

Мы уже пробовали это однажды – несмотря на опасения Эрика, я пробовала ложиться в капсулу на слое Мира. Ничего не произошло – капсула то ли не признавала меня, то ли в принципе была предназначена только для слоя Души. А может быть, дело было ещё и в том, что некому было удерживать тёмное пятно на содрогающейся стенке над ней.

Может быть, без дравта, что наполнил бы её до краев, капсула была просто капсулой, причудливой выемкой в стенке живой пещеры Сердца.

Но прямо сейчас он на что-то рассчитывал – ведь не зря мы шли сюда через Стужу, – и я кивнула.

«Побудь рядом. Передохни».

Пока он раздевался и ложился в капсулу, я стащила с лица очки и мембрану, расстегнула струд и задышала полной грудью. Здесь, в самом Сердце Стужи, было не просто тепло – жарко, и после долгой дороги через ледяные пустоши казалось, что сидишь в ванне, полной горячей воды, и никак не можешь насытиться её жаром.

«Теперь дравт».

Помедлив, я коснулась пятна, и серебристое свечение начало наполнять капсулу, постепенно поднимаясь выше и выше. Я боялась, что Эрику станет больно и мужество мне изменит, но он молчал. Пока что телу выносить прикосновения дравта было проще, чем душе.

И всё же мне казалось, что мы напрасно тратим время и силы. Все прошлые визиты сюда показали, что строение Сердца подразумевало необходимость прийти сюда на обоих уровнях Стужи – и никак иначе.

Эрик погрузился в дравт.

«Хорошо. Подожди немного».

Я села рядом с капсулой, чтобы дать отдых ногам, вытянула их перед собой и прижалась спиной к пульсирующей горячей стенке. Прикрыла глаза – совсем ненадолго, только потому, что темнота помогала быстрее погрузиться в ритм дыхательных упражнений Сэл, – а потом...

Темнота опрокинулась мне навстречу и поглотила меня.

Не бойся.

Это не был голос Строма.

Чей?

Я попыталась шевельнуть рукой – и не смогла. У меня больше не было ни рук, ни рта, чтобы закричать, ни глаз, чтобы увидеть хоть что-то в непроницаемой черноте.

Упругий толчок воздуха – и если не глазами, то чем-то иным я увидела, как в этой тёмной толще расцветает серебристый цветок, сотканный из линий. Эти линии стремительно разрастались, заполняя собою небо... Потому что теперь я ясно поняла: это же небо, чёрное, чёрное небо над Стужей, над Кьертанией, над целым миром...

Я узнала эти линии – те самые, о которых говорил Стром. Сейчас они совсем не выглядели как спутанная паутина – напротив, в том, как они плясали, разделяя тьму на красивые ровные многоугольники, было много упорядоченности...

Смысла.

Этот смысл пронзил меня – и, ещё не осознав его значения, я почувствовала, что больше не буду прежней.

Никогда.

Я отдалась пустоте – потому что знала, что бороться с ней невозможно.

И пустота приняла меня. Серебристые линии метнулись, будто змеи в броске, и оплели меня, и проникли в меня, и заполнили всё, чем я была, и являлась, и могла, и должна была стать. Теперь в ослепительной вспышке я не видела ничего – только с нестерпимой яркостью из темноты родился знак. Спираль медленно вращалась, поглощая пространство, время, меня саму, – и это снова был он, знак из оша, придуманного Гасси. Знак меня, моего имени.

Сорта.

Всем, чем я была, я рванулась навстречу голосу, зовущему меня. На миг мелькнула безумная мысль.

«Гасси?»

Спираль дрогнула, как будто смеясь, и я поняла: нет.

Серебро встряхнуло меня и бросило в центр сияния, будто крошечную мошку в середину паутины, дрожащей от голодного предвкушения.

Смотри.

Я смотрела. Я видела, как сплетаются серебристые нити, как поднимаются и опускаются, будто движимые дыханием, белые линии Стужи. Как светлой дымкой клубится над ней время, как завивается морозными ветрами пространство.

На мгновение я почувствовала себя так, будто сама превратилась в Стужу – будто это моя белая снежная грудь раскинулась, покрывая собою бо́льшую часть континента, будто это я была льдом, и ветром, и рычанием зверя.

Будто это я не могла взять в толк хитросплетений человеческих времени и пространства. На миг, будто живого, я увидела Эрика, идущего через ночной Химмельборг туда, куда позвал его странный сон.

Тогда он знал, что найдёт молодого динна убитым. Тогда он увидел будущее.

Но для того, кто послал ему этот сон, воспользовавшись Сердцем, это не было будущим, как не было для самой Стужи будущим всё то, что ещё предстояло нам, а прошлым – то, что мы уже прожили.

Стужа и её Сердце жили во множестве времён и пространств одновременно, во множестве вероятностей и путей – не видя нужды в том, чтобы останавливаться на чём-то одном.

Чувствуя себя Стужей, глядя на нити серебра, я не видела за ними отдельных людей. Колыхнулась паутина, уловившая меня, – и я видела за каждой из линий целый род тех, кто был до реализовавшейся вероятности, и – смутно – тех, кто готовился прийти после.

Взгляни откуда ты пришла.

Я взглянула. Линия, и спираль, и серебряная дрожь – я видела всё то, чем была сама, видела, откуда пришла: в той точке, где соединялись линии моей матери и того, другого, судьба которого привела его на время в Ильмор.

Мелькнуло изображение, будто на выцветшем фототипе.

Красивая женщина со старого свадебного снимка – только по нему я и узнала её. И рядом с ней – ещё молодой препаратор в коричневом камзоле. В нём пока не было той угловатой потрёпанности, что отличала его в настоящем. Что привело его тогда в мой маленький город? Кем совершённое преступление?

Они обнимали друг друга, стоя посреди леса, так, будто случившееся между ними что-то значило.

Я не почувствовала удивления – и не потому, что в этом пространстве бестелесности сама идея удивления казалась лишней, странной, избыточной.

Просто, наверное, в глубине души я всегда чувствовала, знала, что Матис не был моим отцом – не мог быть. И тем, чем я всё же могла ощутить хоть что-то, я ощутила безмерное облегчение.

Паутина снова качнулась, плавно переворачивая то ли меня, то ли мир вокруг.

Теперь смотри ещё.

Я смотрела туда, где сплетались новые нити, где прорастало из их соединения новое.

Где моя нить, серебрясь, сплеталась с нитью Эрика Строма – и где из их соединения завязывалось, и рождалось, и трепетало пока совсем нежное, призрачное сияние...

Он пришёл через тебя. Я приветствовала его но это была ты. Теперь я говорю с тобой через него. Но ты плохо слышишь пока. Ты услышишь лучше.

Сейчас я вспоминаю все эти слова так, будто и в самом деле слышала их, – но в тот момент они не казались чёткими. Я только подтягивала под них смыслы, пыталась силами собственного разума разгадать шифр, который вливался в меня с серебристым сиянием.

Я задёргалась в нитях, как мошка. Я и была мошкой, только мошкой в её ледяных объятиях, и я не могла осознать, принять, ощутить... Это было совсем рядом, на кончиках пальцев, и я чувствовала: если сейчас сумею открыться полностью, все эти потоки смыслов хлынут в меня и я наконец пойму...

Но я противилась, потому что новое знание, обрушившееся на меня, было слишком огромным – и слишком страшным.

«Отпусти меня! Отпусти!»

Я сама не знала, кого умоляю. Я неотрывно смотрела туда, где соединялись две нити, где в точке их соединения рождалось новое сияние, – и теперь в моих мыслях не было ничего, кроме пустого шума.

Единственное, что проявлялось из этой отсутствующей какофонии, – одна, последняя мысль или, может быть, одно, последнее слово.

Суждено.

Я открыла глаза, и мир вокруг – очертания моих сапог, и сияние серебра дравта, и встревоженный Эрик, склонившийся надо мной, – был прежним и вместе с тем изменившимся навеки.

* * *

И дорога до Химмельборга, и дорога до дома – всё прошло как в тумане, и, даже если бы нашему поезду преградил путь орм, явившийся в город средь бела дня, или отряд охранителей, я бы, наверное, не заметила.

Несколько раз Эрик пытался заговорить со мной, но я не могла ответить. Как будто после того, что случилось в Сердце, я опустела и во мне больше не было слов.

Дома Эрик помог мне выкупаться и устроил меня на диване поближе к огню, долго гремел посудой, готовя чай и яичницу с кусками свиного жира.

– Тебе надо поесть, – бормотал он. – И станет легче. Такое бывает. Со мной тоже такое бывало...

Я понимала: он встревожен, он винит себя.

Если бы он не повёл нас домой через Сердце Стужи, я, наверное, не была бы сейчас так изнурена.

Безо всякого удивления я осознала, что прочитала эту его мысль.

Связь между нами была закрыта.

Чтобы успокоить его, я принялась покорно поглощать яичницу и чай, которые на стареньком жестяном подносе Эрик принёс ко мне на диван.

– Скоро тебе станет лучше, – сказал он, явно успокоенный скоростью, с которой я поглощала пищу. – Я не должен был тащить нас туда. Прости меня. Но я должен был проверить: после разговора с Лорной я подозревал, что именно так смогу увидеть их след, и я должен был проверить... Всё оказалось так, как я думал, Иде. Я не смогу отделить душу от тела в той капсуле. Такая мысль у меня тоже была... Но я увидел... или почувствовал... их след. Трое, Иде. Их трое, кем бы они ни были. Магнус – один из трёх. Они приходят туда время от времени. Я боялся, что мы не сможем понять... Но теперь остаётся только узнать, кто они.

«И придумать, как использовать это знание».

Эрик задумчиво покачал головой, глядя на полки, корешки книг, золотистые надписи на которых переливались в отблесках огня.

– Помнишь легенду о роге Бериолана? О том, который должен разбудить древних правителей, спящих под снегами Стужи? Сейчас я думаю о тех троих. – Он тихо усмехнулся. – Может быть, их уже разбудили? Если так, лучше было оставить их там, во льдах. Хотя тянет ли Магнус на правителя древности? Не уверен...

Пламя гулко взревело в камине.

– Ты выглядишь лучше. Милая моя... Поговори со мной. Что случилось там с тобой? Что ты видела?

Я знала, что должна рассказать ему много важного: о том, как почувствовала себя Стужей, о таинственном голосе, зазвучавшем как будто во мне самой. О том, как течёт в ней пространство и время, и как я видела Рорри, и как покачивалась, пойманная паутиной Стужи, и как...

Всё это могло подождать, пока я накоплю достаточно сил.

Суждено.

Суждено или нет, я знала: прямо сейчас есть только одно, одно-единственное, чем я должна поделиться с Эриком, ничего не дожидаясь, не теряя больше ни минуты.

И, взяв его за руку, приблизив своё лицо к его лицу, я сообщила, что жду ребёнка.

Омилия. Лабиринт

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

– Госпожа, к вам служитель Харстед.

– Какая радость, – пробурчала Омилия. – Мне надо одеться.

– Я скажу, что ему придётся подождать.

Покои, предоставленные императрицей Омилии, были огромны. Как вообще получилось, что архипелаг, вечно страдающий от нехватки земель, породил подобную архитектуру?

Золотой дворец, дом императорской семьи, разместившийся в самом центре Фора, главного острова, был раза в три больше отчего дома Омилии – или, по крайней мере, такое впечатление создавалось из-за обилия уходящих вверх витых башенок, и лёгких подвесных мостов между ними, и застеклённых галерей, и анфилад, казавшихся бесконечными...

Здесь не было ничего подобного дворцовому парку, но лианы и зелень, хищные яркие цветы, ловящие равно надоедливых мух и изящных бабочек, и так были, казалось, повсюду – свешивались с крыш галерей, обвивали колонны, заполняли прогулочные мосты и площадки... И среди всего этого буйства зелени – птицы, перекликающиеся на все лады. И огромные попугаи, белые и нежно-розовые, и зелёные певчие птички с алыми хохолками, и крошечные колибри, не больше крупных жуков, и хитрые синие орломы с золотыми глазами... Пару раз, просыпаясь утром, Омилия заставала одну такую на своём письменном столе. Птица, поблёскивая золотом глаз, деловито склёвывала крошки от печенья с серебристого блюда.

Вообще природа вторгалась здесь повсюду, люди же, возможно осознав тщетность борьбы, не просто уступали – использовали это себе на пользу. Во внутреннем дворике, открытом солнцу, – там, куда вели все коридоры, – разливалось прозрачным прохладным сердцем дворца идеально круглое озеро Лок-кто, которое, как знала Омилия по рассказам, сотни лет назад, избрав место для строительства, безуспешно пытались осушить силами науки и магии.

Члены императорской семьи и их приближённые проводили долгие летние дни у этого озера, и важнейшие для судеб жителей Вуан-Фо разговоры велись здесь, на маленьких лодочках с украшенными золотыми статуями носами, под бумажными разноцветными зонтиками.

Не рады здесь были только летучим обезьянам и вели с ними нескончаемую борьбу. Сотни слуг с утра до вечера занимались только тем, что, поливая и подстригая растения, нет-нет да и охаживали длинной палкой с крюком на конце очередную крылатую гостью, визжащую от возмущения.

Покои Омилии располагались на девятом этаже – она не привыкла смотреть на мир с такой высоты. Одно из окон выходило на то самое круглое озеро и внутренний двор, другое – на мир за пределами дворца. Где-то там, у подножия горы, на которой стоял Золотой дворец, змеилась каменная дорога, по ней беспрестанно двигались вверх и вниз повозки, запряжённые лошадьми и мулами, и торговцы и поставщики с огромными корзинами на плечах, и воздушные кареты вельмож... Дальше: Фор-Тиат-Рек с рубиновым храмом Тиат, одним из чудес света, где к огромной статуе восседающей богини вело семьсот семьдесят семь ступеней, – Омилия знала, что богатые люди поднимаются туда на воздушных повозках или в паланкинах, – и дома знатных семей, и шумная торговая площадь, и раскинувшиеся широко зелёные парки, словно в объятиях баюкавшие сиреневые воды Виарто...

Прямо посреди её покоев играл радужными струями фонтан с водой, пригодной и для питья, и для умывания. На дне переливчато мерцал крупный жемчуг, над которым лениво шевелили хвостами серебристые рыбы, очищающие воду. В углах комнаты неярко светилась лиловым магия. Её силами в комнате становилось светлее или темнее, холоднее или теплее, и она же наполняла воздух запахами вербены или розового масла, корицы или вишнёвого цвета – чего бы ни пожелала гостья.

Шкатулка для украшений запиралась намертво и открывалась по слову-паролю, известному лишь хозяйке. Ковёр у постели прорастал крошечными белыми цветочками, щекотавшими ступни...

Каждая деталь таила в себе маленькое чудо – но прямо сейчас Омилия остро нуждалась в других чудесах.

Она быстро накинула тонкую шаль, расшитую снежным узором, поверх голубого ночного платья, убрала волосы в свободную косу, отмахнувшись от помощи Веделы.

– Теперь пусть войдёт.

В конце концов, лучше разделаться с этим как можно быстрее. До сих пор – наверняка не без стараний Маттерсона – верховный служитель держался от неё на расстоянии.

Но никакое везение не длится вечно.

– Пресветлая госпожа, светоч Кьертании, приветствую вас. И благодарю, что любезно согласились...

Старый лис.

Омилия церемонно кивнула ему, скромно опустила глаза, не забывая поглядывать из-под ресниц. Что ему нужно? Будет ли он говорить от своего имени – или от имени Кораделы?

Он стоял слишком близко к ней – она чувствовала его дыхание, пахнущее мятой и старостью.

Отвратительно. Как намекнуть Веделе, чтобы она отвлекла его на себя?

Неужели он и вправду любовник Кораделы?

Если так, Омилия понимала собственную мать ещё меньше, чем думала прежде.

Не с Харстедом рядом ей хотелось бы стоять.

Они были в Вуан-Фо, кажется, целую вечность, и только сегодня вечером, если повезёт, если всё получится, она наконец увидится с Унельмом наедине.

Пока удивительный, летающий, золотистый, дымчатый мир, обещавший столько свободы, разочаровывал. Её дни были всё так же наполнены приёмами, встречами, светскими раутами, общением с людьми, с которыми общаться не хотелось... Словом, не слишком отличались от дней в Химмельборге. Но она старалась не отчаиваться раньше времени.

По крайней мере, почти каждый день Унельм был совсем близко – на прогулках и массовых мероприятиях и во время выходов в город... Они могли украдкой обмениваться взглядами и улыбками, и по многу раз в день летали от одного к другому письма через Веделу – чаще, чем когда бы то ни было.

– ...Я хотел бы, чтобы вы присоединились. Это вдохновит всех.

Он умолк – похоже, и в самом деле не собирался продолжить, а она, как назло, отвлеклась и всё прослушала.

– Я понимаю вас, служитель, – произнесла она медленно. – Разумеется, понимаю. Но, как вы знаете, здесь, при дворе, у меня много обязательств перед нашими хозяевами...

– О, само собой! – Он улыбнулся и покачал головой. – Но это не займёт много времени. И вы ведь наверняка собирались в город в ближайшее время. Просто сообщите мне или любому другому служителю накануне – мы всё сделаем, чтобы вам не пришлось надолго отвлекаться от ваших планов.

«О чём ты? О чём?»

– Что ж, хорошо. – Ничего другого ей не оставалось. – Я непременно сообщу, служитель.

– Прекрасно! – Вид у него был и в самом деле неприлично довольный – как у кошки, только что сожравшей мышь. – Поверьте, вы не пожалеете, что приняли приглашение. Уверен, юная пресветлая наследница, вы получите много пищи для раздумий. Кроме того...

– Харстед.

Дверь отворилась неслышно, и оба они обернулись, услышав голос владетеля. Харстед тут же согнулся в поклоне, Омилия преклонила голову.

– Отец.

– Дочь. – Он улыбнулся, знаком показал, что можно распрямиться. Служитель так и остался стоять полусогнутым, и Омилия ощутила мстительное удовольствие.

– Служитель, вы можете идти. У меня дело к дочери, и лишние уши нам не нужны.

– Да, пресветлый владетель.

Даже самый придирчивый наблюдатель не нашёл бы в его взгляде ничего, кроме подобострастия.

Владетель кивком отослал и Веделу; оставшись с дочерью наедине, тяжело опустился в кресло, вытянул ноги.

– Как дела? Надеюсь, ты не скучаешь здесь? Догадываюсь, что скучаешь. Но ничего, Омилия, потерпи немного. Первые недели дел всегда больше всего, но свободного времени станет больше. И тогда – лови удачу за хвост. – Он подмигнул дочери, и она улыбнулась в ответ.

– Чего хотел от тебя этот старый орм?

– Если честно, я плохо слушала, – честно призналась она, и отец расхохотался.

– И правильно сделала. Корадела и сама опутана их сетями и, дай ей волю, всю страну ими опутает. Ты пошла в меня, дочка. В тебе куда больше здравого смысла.

Омилия вспомнила его кабинет – модели летательных аппаратов, заспиртованные диковинки...

– Благодарю, отец.

– Я пришёл по делу. Хочу взять тебя с собой на переговоры. Тебя многому учили учителя, но жизнь научит лучше любого учителя. Наблюдай и запоминай, а потом мы обсудим увиденное. Идёт?

Она кивнула, слишком взволнованная, чтобы что-то сказать...

И снова ощутила извечную раздвоенность. Одной её половине не было дела до советов и государственных дел – всё, чего ей хотелось, лежало за пределами Золотого дворца, там, где свобода, и ветер, и самые разные люди... Там, где Унельм. Другой льстило приглашение отца – впервые она будет присутствовать на мероприятии такого уровня.

– Мне ведь не надо объяснять, что говорить тебе там не нужно? Только слушать.

– Конечно, отец.

Он кивнул:

– Хорошо. Тогда одевайся. Нас ждут в южном святилище Тиат через час.

Насколько было известно Омилии, пышный культ богини Тиат давно имел куда большее символическое, чем религиозное значение; тем не менее мало что на архипелаге случалось без упоминания её имени. Все самые важные переговоры тоже велись в святилищах – традиция сохранилась с тех пор, когда даже самые хитроумные вельможи не смели лгать в священных стенах.

Впрочем, Омилия подозревала, что и древняя благочестивость, копни поглубже, оказалась бы на поверку сильно преувеличена.

Ведела помогла ей переодеться в один из нарядов, подаренных императрицей. Широкие шёлковые штаны, рубаха поверх, длинная накидка без рукавов, высокий воротник – местный фасон, но всё выполнено в бирюзовом и тёмно-синем тонах и вышивка по низу рукавов точь-в-точь повторяет традиционный кьертанский узор.

Соединение двух культур – милый знак гостеприимства или нечто большее?

Для того чтобы соорудить из её не слишком пышных волос приличествующую случаю причёску, пришлось позвать на подмогу ещё одну служанку – из любезно предоставленных императрицей. Она говорила на ломаном кьертанском, много улыбалась и кланялась и меньше чем за полчаса превратила жидковатые светлые пряди в настоящую корону из кистей и кос, причём, насколько могла заметить Омилия, не без труда следя в зеркале за быстрыми движениями её ловких рук, не использовала при этом ни валиков, ни искусственных волос.

Зато душистого масла не пожалела – вдыхая резкие, чужие запахи незнакомых цветов, Омилия задышала ртом.

– Спасибо, очень хорошо получилось, – сказала Омилия, и девушка засияла, заулыбалась; эти слова она точно могла понять. – Вот, возьми.

Она хотела подарить служанке одну из своих золотых заколок, но та испуганно замотала головой и продолжала трясти ею, пока Омилия со вздохом не отпустила её восвояси.

– Что это она?

– Она вас не знает, госпожа, – сказала Ведела. – Вдруг потом её обвинят в воровстве?

Об этом Омилия не подумала.

– Как динна Ассели? – спросила она. – Что-то новое?

Служанка покачала головой:

– Ничего. Точнее, всё то же. Никому не писала, даже мужу... Ну, не считая того, самого первого письма, про которое мне не удалось узнать. Читает книги. За общими трапезами, говорят, молчит. С её служанкой мне пока не удалось разговориться, но вечером планируют небольшую пирушку для прислуги. Думаю попробовать ещё раз.

– Хорошо. Ещё какие-нибудь новости?

Ведела покачала головой:

– Нет. Разве что... Господин... то есть служитель Харстед. Вчера я видела его у ваших покоев – но, возможно, он просто хотел сказать вам то, что сказал сегодня.

Омилия нахмурилась:

– Возможно... Спасибо. Хорошо, что сказала. Теперь идём. Ну и пахнет же это масло, да? Ладно. Всё можно выдержать – впереди ведь вечер!

Ведела вздохнула неодобрительно, но, как всегда, последовала за госпожой.

* * *

Южное святилище Тиат показалось Омилии неожиданно скромным. Ни высоких статуй, которыми славился рубиновый храм Фор-Тиат-Река, ни огромных золотых чаш, наполненных водой Виарто, ни отделанных драгоценными камнями кабинок для молитвы.

Направляясь к месту по левую руку от отца за простым круглым столом, в круге света, падающего в центр затемнённого зала через окно в крыше, Омилия догадалась. Южное святилище использовалось преимущественно для обсуждения государственных дел – молитвы или бдения проводились здесь редко. Разумно избавиться от мест, в которых может притаиться шпион – или бесшумный и быстрый, как смерть, убийца с бледным лицом уроженца Рамаша...

Кроме владетеля и наследницы, за столом со стороны Кьертании были только пара отцовских советников и переводчик – Омилия неожиданно остро ощутила численный перевес хозяев, когда, опоздав всего на минуту – и всё-таки опоздав, – в зал явилась императрица Тиата в сопровождении дочерей, советниц, охраны.

После долгих и пышных приветствий, когда все расселись, начался разговор. Как положено, говорили об изменениях климата, и о последних новостях из Кагадки, и об авденалийских тканях, с неожиданным успехом заполонивших международный рынок...

Омилия с удовлетворением отметила, что понимает почти всё – во всяком случае, пока слушает сосредоточенно, – и это несмотря на пышные словесные кружева. Вуан-фору эта цветистость вообще свойственна – даже в базарной толчее, и уж тем более здесь.

Императрица в разговоре не участвовала – медленно переводила взгляд с лиц кьертанцев на лица своих людей, не улыбалась и не хмурилась.

Следить за разговором становилось труднее – речь зашла о торговых путях и ввозных пошлинах.

Но она крепилась, понимая: всё, о чём говорится сейчас, – только закуски, подаваемые перед основным блюдом.

Дым от курильниц, запрятанных в тёмных углах, пах душным цветением. Глаза слезились, но Омилия держала спину прямо и старалась отвечать на взгляды сопровождающих императрицы не мигая, лишь слегка приподняв уголки губ – ровно так, как советовала бы мать.

– К сожалению, ситуация в Алой пустыне продолжает ухудшаться, – произнесла одна из императорских советниц, старуха, покрытая татуировкой.

Речь шла о бесконечных войнах за тейн – то, из-за чего вуанфорцам в первую очередь столь остро необходимы препараты. Косметика на лицах, драгоценные игрушки для знати – лишь приятная деталь на более масштабной картине.

– Печально слышать, – отозвался отец. – До нас доходили сведения о последних действиях рамашцев на поле боя. Мы осуждаем их.

«И вместе с вами скорбим о погибших», – добавила бы мать.

Императрица медленно кивнула – качнулась величественная причёска – и наконец присоединилась к беседе.

– Поле боя – полбеды, – произнесла она хрипловато, как человек, который не привык к разговорам. – Но рамашцы атаковали несколько наших станций по добыче тейна. Погибли невинные – не воины, старатели. Каждая капля их крови, упавшая на алый песок, для нас – потеря невосполнимая. Это зло Вуан-Фо не может оставить безнаказанным.

Насколько Омилия знала из книг, по которым освежала свои знания о регионе, Вуан-Фо не гнушался делать то же самое в отношении рамашских станций. Но она с готовностью придала лицу приличествующее моменту выражение возмущения и сочувствия.

Владетель кивнул:

– Любой правитель согласился бы с вами.

– Вы знаете, что окончательное решение спора о тейне – вопрос выживания для Вуан-Фо. Сохранения нашей культуры, нашего образа жизни, – продолжила императрица.

В этом она не лукавила. Однако тейн был основой жизни и для Рамаша.

Вуан-Фо извлекал из тейна магию, рамашцы – нечто иное, положенное в основу мощнейших вычислительных машин и всего того, что они приводили в мир.

Сокровище Алой пустыни было равно необходимо и рамашцам, и вуанфорцам. Кроме того, добывая его разными способами, и те и другие постепенно меняли самый характер тейна, а значит, и возможный метод его использования... Баланс можно было бы соблюсти, не пересекай ни одна из сторон так называемую золотую границу. Но на деле не проходило и года без попыток прорвать её – ведь захвативший Алую пустыню целиком получил бы всё и навеки сокрушил бы соседа.

Никто не мог уступить.

– Если баланс сил сдвинется дальше, рамашская зараза распространится слишком далеко. Сама магия как основа нашей жизни окажется под угрозой.

Голос императрицы звучал спокойно, почти вяло. Трудно было поверить в серьёзность опасности, о которой она говорила, – но Омилия чувствовала, что воздух трепещет от напряжения.

Императрица умолкла, будто утомившись, и старая советница, словно принимая мяч в игре, добавила:

– Разумеется, сейчас не идёт речи о том, чтобы сдвинуть золотую границу. Мы не стремимся стать угрозой Рамашу и ответить вероломством на вероломство...

«Пока что».

– ...но нам необходимо освободить станции и заставить рамашцев вернуться за золотую границу, туда, где им место... В соответствии с договором, о котором они в очередной раз сочли возможным позабыть, как только представился случай. Даже у ящеров, населяющих пустыню, больше чести. Да, они убивают больше мелкой живности, чем могут съесть, но, по крайней мере, не подличают и не лгут.

Владетель кивнул. На его месте Омилия хранила бы молчание как можно дольше, предоставив хозяевам самим изложить свою просьбу, – но отец заговорил.

– Кьертания понимает вашу нужду.

Императрица кивнула одной из дочерей – изящной, как лилия, со взглядом непроницаемым, как безлунная ночь, – и та улыбнулась владетелю, заставив Омилию вспомнить, что рядом с ней сидит не только её отец и владетель, но ещё и мужчина.

– Нет способов, которыми мы не были бы готовы отблагодарить вас и отплатить за вашу дружбу, – пропела она голосом сладким как мёд. – Моя императрица и мать, все мы сделали бы всё возможное, чтобы избежать новой просьбы о помощи. Однако кровь павших взывает о мщении. Алое солнце взошло для столь многих...

Омилия с изумлением увидела, как две сверкающие, как хрусталь, слезинки сбежали по идеальной коже и сорвались с точёного подбородка.

– Нам требуется произвести больше оружия, и поскорее, – добавила старая советница голосом расчётливого дельца – без следа медовой мягкости. – Если будем действовать быстро, отбросим их за золотую границу раньше, чем наступит новая весна. – Она кивнула высокому мужчине, сидевшему по левую руку от императрицы, и тот пустился в долгие объяснения, которые – из-за обилия слов и выражений, относящихся к деталям ведения войны, – Омилия понимала лишь отчасти.

Зато она хорошо понимала другое: вуанфорцам требовались препараты, много препаратов для их оружия и их войны, но до сих пор они ни слова не проронили о том, чем, кроме благодарности, собираются расплатиться.

Заговорил один из отцовских советников – медленнее обычного, поглядывая на переводчика.

– Нам потребуется серьёзная поддержка Кориталии, если владетель сочтёт нужным принять такое решение...

Отец выглядел недовольным, но Омилия ощутила невольную симпатию к советнику.

И при чём здесь Кориталия? Омилия припомнила свои уроки. Конечно, именно там, в глубине маленького зелёного континента, производились контейнеры, делающие возможной переправку препаратов через океан. Кьертанская альтернатива была слишком долгой и сложной в производстве – и не закрывала потребности экспорта... Вуан-Фо нужны были большие партии, и быстро. Потребуется помощь Кориталии, а значит, за нее тоже придётся расплачиваться.

– Разумеется, мы предоставим достаточно товаров, чтобы правители Кориталии также не остались внакладе, – отозвалась советница, поблёскивая непроницаемыми тёмными глазами. – Специи и шелка, грибы и икра, золото и вина... Мы ничего не пожалеем ни для них, ни для вас...

«Ничего, кроме магии».

Магия была для вуанфорцев не менее ценна, чем препараты – для Кьертании. И всё же многие при дворе здесь сияли пылью, носили протезы из даров Стужи... Кровь и плоть её родины, купленные ценой жизни препараторов, здесь превращали в оружие.

Между тем магии, которая могла бы столь многое изменить в жизни Кьертании, было место только в паре драгоценных игрушек, подаренных владетелю... не более.

Омилия видела: и отец, и советники постепенно подводят хозяев к разговору о ней – так хищная птица сужает круги, готовясь упасть на добычу.

Она сама не заметила, как, невольно увлёкшись, слишком сильно наклонила корпус вперёд, приоткрыла рот, – отец едва заметно качнул головой, нахмурившись, и Омилия, покраснев, выпрямилась.

– ...Мы давно говорим об этом, но...

– ...Разумеется, нельзя переоценить угрозу, с которой вы сталкиваетесь каждый день, и всё же...

Жадно Омилия впивалась взглядом в лица вуанфорцев, но они оставались абсолютно непроницаемыми. Искусство переговоров было доведено ими до совершенства – или, может быть, это у неё не хватало опыта распознать оттенки того, что таилось за спокойствием этих глаз.

Заговорила императрица. Её лицо ожило – слегка приподнялись уголки губ, сверкнули глаза под тёмными от косметики веками.

– Ваш дар неоценим – мы не смеем просить у вас столь многого, не имея намерений вручить однажды дар равновеликий. Золото не сияет ярче магии, вино не пьянит сильней, чем она. Когда, милостию Тиат, мы одержим победу над рамашской угрозой, когда отбросим их за золотую границу, Алая пустыня вновь засияет нам и тейн изменится – бо́льшая его часть обратится к Вуан-Фо. И тогда, подобно ярости пустыни, возродится...

Омилия перестала слушать. За цветистыми выражениями императрицы ясно читалось одно: никакой магии кьертанцам не светит, пока достаточное количество тейна в недрах Алой пустыни – и что такое это «достаточное количество»? – не изменит характер под нужды Вуан-Фо. Чтобы это случилось, людям императрицы нужно отвоевать изрядную часть пустыни себе – и Омилии хотелось верить, что хотя бы потом отцу дадут конкретные цифры. Сколько именно Алой пустыни нужно, чтобы вуанфорцы пустили часть магии на экспорт?

Да случится ли это вообще?

Императрица вновь замолчала, будто утомившись, и заговорили её советница и дочь. Они говорили – одна деловито, а другая сладко – о великих свершениях, союзе технологий, какого не знал мир...

Всё это – в будущем.

Советники отца хмурились. Владетель слушал молча, но Омилия чувствовала волны удовольствия, исходящие от отца. На него медовые речи действовали – дочь императрицы назвала его великим вождём и теперь говорила о том, как принятые им решения изменят лицо всего мира.

Всё это походило на мысли самого отца, которыми он делился с Омилией, – мысли о новой, открытой Кьертании, о пути развития, которого она прежде не знала.

Это звучало прекрасно – но прямо сейчас Вуан-Фо не обещал ничего, кроме увеличения экспорта идущих на холодный континент товаров. Кроме того – красивые слова и щедрые, но туманные посулы.

Омилия вспомнила злые, полные горечи слова матери, которая говорила о растущих долгах Химмельнов. Тогда она подумала, что Корадела преувеличивает, – но прямо теперь понимала, как именно такое могло произойти.

Она с трудом дождалась конца разговора. Множество слов было сказано, но по итогам многочасовой беседы – ни одного решения. Омилия знала: конкретным договорённостям будут предшествовать новые и новые разговоры, и приёмы, и балы, и встречи в тени и на свету – в блеске драгоценного круглого озера...

Тем не менее общее направление происходящего было ясно.

Вуанфорцы готовы осыпать Кьертанию золотом, не меньше.

Но и не больше.

Через пару невыносимых часов все переместились в пиршественный зал. Блюда, тонущие в густых сладких соусах и ароматах специй, здесь подавали не все разом, как дома, а одно за другим, и Омилия развлекалась, гадая, что перед ней – креветки, рыба, фрукты? Бо́льшая часть лакомств – сладких, липких, подчёркнуто изысканных – казались ей совершенно одинаковыми.

Омилию посадили по левую руку от императрицы – в прошлый раз отца удостоили этой чести, – и наконец она смогла лучше рассмотреть её лицо, пытаясь найти хоть какие-то признаки возраста. Тщетно. Безупречно алый рот, хищные стрелки, проведённые чёрным по нижнему веку; жёсткие, решительные линии.

Императрица поймала её взгляд, наклонилась ближе.

– Тебе не было скучно?

Омилия набрала побольше воздуха в лёгкие – конечно, её вуан-фор хорош, должен быть хорош, но не по себе делалось от мысли, что сейчас оценивать его будет императрица Тиата.

– Когда я была юна, как ты, меня порой утомляли долгие обсуждения государственных дел. Мать каждое утро следила за тем, чтобы служанка затянула на мне жёсткий корсет из золотых планок, чтобы я держала спину прямо.

Она приглашающе улыбнулась, и Омилия улыбнулась в ответ.

Предыдущая Тиата и Корадела могли бы, наверно, подружиться.

– Теперь я благодарна матери – и так же забочусь о собственных детях. Однажды они будут благодарны мне. Ты ведь видела моего сына, Кан-то?

Началось – ну конечно. Омилия покачала головой.

– Ты видела его. Он встречал вас вместе со мной, когда вы прибыли в Фор.

Конечно, Омилия помнила – сложно было не догадаться, зачем императрица прихватила с собой сына, ровесника кьертанской наследницы. Она совсем не запомнила его лица – только драгоценные, расшитые золотом и камнями одежды.

– Хочу показать тебе ещё кое-что.

Императрица сунула руку куда-то за пояс – Омилия напряглась, – а потом показала маленькую лиловую змейку, свернувшуюся кольцами на ладони. Грациозная игрушка из тейна, змейка ожила, качнулась в сторону Омилии.

– Не бойся. Она касалась моего сына – теперь коснётся тебя.

Омилия не успела спросить, зачем это нужно, или убрать руку. Трепещущее жало, будто сотканное из тумана, легко тронуло её запястье, а сразу вслед за тем змейка изрыгнула в воздух – одну за другой – три одинаковые белые искры и одну золотую. Мигнув, искры растворились в воздухе, а змейка обмякла у императрицы в руке.

Тиата одобрительно кивнула:

– Если вы с Кан-то станете женой и мужем, этот брак будет благословен. Троих сыновей и одну дочь подарите вы друг другу.

Омилия с трудом удержалась от того, чтобы закатить глаза, но игрушка её впечатлила. Что бы показала такая змейка, коснувшись её и Унельма?

Она почувствовала, что краснеет, но императрица, конечно, истолковала это по-своему.

– Это то, что будет, если вашему браку суждено состояться. Но суждено ли? Никто из нас не знает наверняка. Кроме того, не одна судьба меняет мир – есть ещё и воля.

Омилия не успела ничего ответить – между ними уже ставили новое блюдо с огромным осьминогом, разметавшим щупальца по горе мелко колотого, окрашенного соком ягод льда.

Отцовские комнаты выглядели ещё богаче тех, что предоставили ей, неприлично богато. Лепнина на потолке искрилась золотом и алыми камнями, сиреневые воды струились в тонких каналах у самых стен, дно фонтана посреди комнаты было устлано грудами жемчуга, и между розовыми и лиловыми подводными цветами били хвостами редкие рыбы.

Омилия покосилась на рыб с новым подозрением. Интересно, как именно императрица и её двор слушают, о чём говорят высокие гости?

Кажется, отец об этом не слишком задумывался.

– Ну что, дочь? – спросил он, знаком приглашая её сесть напротив в одно из обитых драгоценной парчой кресел. – Как прошёл ужин? Императрица говорила с тобой?

– Только немного – о своём сыне. Сказала, если мы поженимся, подарим ей четверых внуков.

Отец выглядел смущённым.

– Ты и сама понимаешь, Омилия, разговоров об этом не избежать. Но, я уверен, у нас впереди ещё достаточно времени, чтобы принять решение. Год, может быть, даже два... Спешить некуда. Но поддерживать интерес в тех, кто... заинтересован, может быть полезно.

«Могу ли я рассчитывать и на другие поездки, отец?»

– Ну, об этом в другой раз. Сейчас важнее другое. Ты побывала на совете. Что думаешь?

Омилия помедлила. Сейчас нужно быть осторожной, очень осторожной.

– Спасибо, что пригласил меня. Для меня это много значит – присутствовать при таких важных разговорах, там, где вершатся судьбы...

Он махнул рукой, но Омилия видела – ему приятно.

– Прибереги лесть для Кораделы. Я пригласил тебя, потому что ты моя дочь. Ты Химмельн. Я хочу, чтобы ты видела, какой мир я мечтаю создать... Ведь его будущее зависит и от твоих решений. Итак, что ты думаешь – на самом деле?

Она снова уставилась на рыб – одна из них, с синими полосками на глянцевом боку, повернулась к ним золотистым выпуклым глазом.

Чего именно ждёт отец? Хочет, чтобы она его поддержала? Или проверяет, разглядела ли она расставленные императрицей ловушки?

Там, в южном святилище, он выглядел убаюканным словами – но что, если всё это было только театром, попыткой усыпить бдительность хозяев?

Владетель ждал – и Омилия решилась.

– Картина будущего, которую рисует императрица, прекрасна, – сказала она. – Всё время, сидя там, я думала о том, чего могла бы достичь Кьертания за счёт этих новых технологий... Соединение магии тейна с препаратами здесь, кажется, позволяет творить удивительные вещи.

Отец кивнул с одобрением, и Омилия продолжила:

– Мой вуан-фор не так хорош, как хотелось бы... но я поняла, что магию мы получим, только когда императрица одержит победу в своей войне, верно?

Владетель кивнул:

– В общем, да. Но это не займёт много времени – с помощью препаратов. Когда Вуан-Фо захватит часть Алой пустыни, достаточную для того, чтобы повысить выработку тейна, мы получим своё. Это выгодное вложение, Омилия. На кону – новая, улучшенная Кьертания...

– За счёт жизней множества рамашцев. К оружию, которым их убьют, будем причастны и мы тоже.

Отец не разозлился – только пожал плечами.

– С нами или без нас – вуанфорцы и рамашцы продолжат гибнуть. Войны за Алую пустыню идут веками.

– Я читала, что Вуан-Фо, как и Рамаш, не раз нарушал договорённости о золотой границе, – осторожно произнесла Омилия.

Владетель слегка нахмурился.

– Такова война, Омилия. Люди сочиняют для неё правила и законы – но, когда доходит до дела, в ход идут любые средства, пока одна из сторон не готова сдаться. Проклятие нашего континента – ещё и его благо. По крайней мере, мы от войны избавлены. Молодые люди, которые становятся калеками...

Омилия подумала об Унельме – о тёмных пятнах у его разъёма, которые она заметила в прошлый раз; о том, как он зашипел, когда она случайно коснулась их, – и сразу вслед за тем широко улыбнулся.

– Не ищи решение, которое будет этичным, ты его не найдёшь, – сказал отец неожиданно мягко. – Такова политика. Настоящая политика – а не замкнутость на самих себе, которая понравилась бы твоей матери. О да, вот мир, которого она желает, – чистый, белый мир, в котором все будут воздавать бесконечную хвалу Миру, Душе и ей в придачу – и каждый будет знать своё место. Будь её воля – рекрутами становились бы уже в десять лет, да что там – препараторы рождались бы и умирали на службе. Ты ведь не думаешь, что лучше губить своих людей, чем чужих? А с помощью магии мы могли бы здорово облегчить препараторам жизнь. – Он рассеянно взял со столика золотые часы, инкрустированные жемчугом, повертел в руках. – Реальная жизнь и этика несовместимы, дочь, вот в чём дело. Однажды ты неизбежно это поймёшь, как понимают все разумные люди... В твоих интересах понять это как можно раньше, прежде чем вступишь в большую игру. Кто-то всегда будет страдать, голодать, погибать... А ответственность за это будет лежать на наших плечах – если, конечно, мы хотим привести Кьертанию к большему величию.

– Величию, – пробормотала Омилия.

Это слово – «величие» – было похоже на идеально круглую жемчужину, вместо винограда попавшуюся на зуб. Ни аромата, ни вкуса – только драгоценный холод и равнодушная твёрдость.

Всё детство Омилия изо дня в день слышала о великой Кьертании – от матери, учителей и наставников, диннов на приёмах и балах... И вот теперь оказывалось, что всё это величие было, значит, недостаточным. Жажда величия неутолима. И её отец, и мать – оба по-своему алчут его, и оба – каждый на свой лад – готовы приносить ему новые и новые жертвы.

– Так что же, Омилия? Отставим в сторону вопросы этики – хотя бы на время... Что ты думаешь – на самом деле?

В комнате вдруг стало очень тихо, как будто замерло движение воды в фонтане и каналах, и даже рыбы казались заинтересованными – особенно та, с золотым глазком.

Омилия почувствовала, что очень устала, – сказывался день, проведённый в чинной неподвижности... Сказывались годы, проведённые в изобретении лжи.

– Мне кажется, императрица сделает всё, чтобы не делиться магией ни с кем... как можно дольше, – просто сказала она. Уголок губ владетеля дёрнулся. – Она готова отдавать нам то, что ей ничего не стоит, а про остальное не говорит ничего конкретного, разве нет? Я думаю, мы не можем полагаться на одни слова, если...

– «Мы»? – Его голос звучал холодно. – Я позвал тебя учиться, Омилия. Учиться – и делать выводы. Ты что же думаешь, я мог бы унизить императрицу Вуан-Фо требованием подписать договор – так, будто речь идёт об обычном торговом соглашении?

«Почему нет?»

– До сих пор госпожа Тиата не давала нам ни малейшего повода усомниться в её честности. Здесь, в Вуан-Фо, потребовать гарантий – значит унизить. Обвинить во лжи...

– Я не имела в виду, что она лжёт, – промямлила Омилия. – Просто... война, золотая граница, Алая пустыня... Разве всё это не может длиться до бесконечности? Кьертании придётся производить больше препаратов, и...

– Кораделы в тебе больше, чем я думал, – пробормотал отец, качая головой, и Омилия отстранённо удивилась тому, как мало боли причинил ей этот укол. В конце концов, нечто подобное она часто слышала от матери.

«Ты вся в своего отца».

«Бесплодные мечты без мыслей о последствиях – по части владетеля, дорогая дочь. Не стоит подражать ему».

– Думаю, тебе надо отдохнуть, – холодно сказал он. – Поговорим позже.

Омилия послушно встала, поклонилась деревянной спиной.

Должно быть, она разочаровала его – но у неё не было сил об этом думать.

Может, следовало притворяться лучше, поддерживать его во всём – ведь после ссоры с матерью он был нужен ей... Пока она слишком молода, чтобы вести собственную партию.

Омилия думала об этой будущей партии – своей жизни – со странной тоской, и больше всего на свете она желала оказаться рядом с Унельмом.

Ей не хотелось пока возвращаться в свои покои – и она свернула в одну из боковых галерей, перевитых лианами и гибкими ветвями, клонящимися к полу под грузом тяжёлых лиловых цветков.

У одной из колонн ветви эти так крепко переплелись между собой, что образовали нечто вроде шалаша. Это напомнило Омилии их с Биркером секретный домик – и, услышав детский смех, она не удивилась.

В надёжном укрытии зелени и душного сладкого аромата в самом деле прятались дети. Четверо малышей – самому старшему, должно быть, не больше пяти лет. Все разодетые в драгоценный шёлк, с заботливо переплетёнными золотыми лентами волосами. На фоне чёрных головок особенно выделялась одна, светлая, почти золотистая. Девочка или мальчик? Непонятно – дети были одеты одинаково, независимо от пола, а короткие волосы парили над головой, как растрёпанные лепестки над тонким стеблем.

Все они болтали на вуан-форе – но, поймав голубоглазый взгляд этого ребёнка, Омилия убедилась окончательно: он или она родом из Кьертании.

Как кьертанский малыш очутился здесь? Ребёнок кого-то из постоянно живущих послов? Плод смешанного союза?

Она шагнула вперёд, приветливо улыбнулась, но, завидев её, дети завизжали, как обезьянки, и бросились прочь, вниз по галерее. Золотистый хохолок мелькнул среди чёрных макушек и пропал, будто его и не было.

В тёплой бирюзовой воде собственного роскошного бассейна Омилия полулежала, перекатывая ступнями жемчуг, укрывающий дно, пока голова не начала кружиться от пара.

Золотая заколка выпала из волос, упала к ногам – вода исказила её очертания. Омилия задержала дыхание, нырнула, чувствуя, как потяжелевшей массой парят в воде волосы.

«Тебе надо отдохнуть».

«Не ищи этичного решения».

«Я позвал тебя учиться».

Она шарила по дну, пока тьма стучала в ушах.

«Мил... Мы поговорим потом».

Омилия вынырнула – в пальцах зажаты шарики жемчужин, заколка насмешливо мерцает на дне.

В дверь тихо постучали – Ведела.

– Прикажете готовиться к ужину?

– Я оденусь сама. Передай, что плохо себя чувствую – ну и всё остальное, что положено передавать. Принеси еды к месту, о котором мы с тобой говорили, и жди меня там.

Пауза – мгновение молчаливого неодобрения.

– Да, госпожа.

Не следовало отвергать помощь служанки – Омилия убедилась в этом почти сразу, тщетно пытаясь справиться с волосами. Всё ещё слегка влажные даже после того, как она добрых полчаса их сушила, пряди жалко свисали, и в конце концов она остановилась на простом кьертанском пучке из кос – одной из немногих причёсок, которые умела делать самостоятельно.

Не хотелось долго думать над нарядом, поэтому она надела всё тот же, положившись на вкус императрицы. По крайней мере, в этом смысле в ней можно было не сомневаться.

План был прост – не таясь, но и не привлекая излишнего внимания, пройти через дворцовые коридоры вниз, во внутренний двор. Там покрутиться немного у всех на виду, при необходимости вступая в лёгкие и необременительные светские беседы, – а потом, примелькавшись, сместиться в сторону лабиринта.

О лабиринте, построенном несколько веков назад между северной стеной Золотого дворца и озером Лок-кто, ей рассказала за обедом одна из дочерей императрицы.

Стены лабиринта были созданы из высоких тёмно-зелёных кустов, и сам он выглядел отданным на милость природы ещё больше, чем другие части дворца. В этот сезон, считавшийся на парящем архипелаге холодным, сюда ходили редко.

Конечно, у них с Ульмом будет не так много времени, и всё же Омилия очень рассчитывала на то, что после ужина её ещё не скоро хватятся.

Она уже проделала бо́льшую часть пути по коридору, вечно сумрачному в облаке цветочных ароматов из-за множества ползучих растений, обвивающих стены дворца снаружи, когда за ближайшим поворотом увидела знакомые фигуры – и инстинктивно замерла, задержала дыхание.

Все кьертанцы сейчас должны были сидеть на ужине – наверное, поэтому служитель Харстед был так беспечен, говоря с Маттерсоном посреди коридора. Рассчитывал, что случайные прохожие не поймут кьертанского? Как и Омилия, подозревал, что комнаты могут прослушиваться?

– ...Следите за ней, раз уж она так вам доверяет...

Маттерсон, чье лицо она не могла разглядеть – он стоял к ней полубоком, – молчал.

– ...Помните, кому вы преданы. Мир и Душа – наши единственные господа, наши главные господа. Даже пресветлая понимает это...

Омилия медлила. Продолжать слушать – а если они обернутся? Дать знать о себе – дать понять Харстеду, что она могла что-то услышать?

Пока она думала, служитель Маттерсон встретился с ней взглядом. Ничто не изменилось в его холодном лице – он кивнул Харстеду и медленно пошёл, беря его под руку – увлекая прочь от Омилии.

– Я понимаю ваше волнение, господин служитель. Ваше право приказывать мне неоспоримо, и я хочу, чтобы вы знали...

Его речь превратилась в неразборчивое бормотание, и только тогда Омилия разжала пальцы, до сих пор, оказывается, нервно сжатые в кулаки.

Восстанавливая дыхание, она некоторое время стояла на месте – а затем служитель Маттерсон снова появился в её поле зрения, выйдя из-за угла.

Значит, он проводил Харстеда, но дальше не пошёл. Что-то было в этом такое, на что следовало обратить внимание – позже.

– Пресветлая.

– Служитель.

Некоторое время они шли к лестнице вместе, а потом Омилия заговорила:

– Спасибо, что отвлекли его.

– Не стоит благодарности. Я не хотел допустить взаимную неловкость. – Помолчав, служитель добавил: – Мне не хотелось бы, чтобы вы думали плохо о верховном служителе, госпожа. Он беспокоится за вас.

– Само собой. – Омилия улыбнулась. – И что же? Вы исполните его приказ? Будете следить за мной?

Маттерсон смотрел на неё – как обычно, спокойно, прямо.

– Я верю, пресветлая, что тревога господина Харстеда беспочвенна. Он и сам убедится в этом, когда вы посетите одно из собраний. Вы хорошо поступили, согласившись.

Так вот, значит, на что она согласилась.

– Вы знаете моё сердце лучше меня, – смиренно произнесла Омилия. – Я не вполне понимаю роль служителей в нашем путешествии, но горю желанием узнать больше. Если моё присутствие нужно Миру и Душе, я приду...

– Рад это слышать, моя госпожа. Я лишь служитель, а значит, человек Химмельнов. До тех пор, пока все мы исполняем свой долг, я не считаю себя вправе сомневаться хотя бы в одном человеке, прибывшем сюда в составе посольства.

Достаточно прозрачно.

Омилия улыбнулась:

– Вы не хотите принимать мою благодарность, но я вынуждена снова предложить её вам, служитель Маттерсон.

Он поклонился и оставил её одну перед входом на подъёмник, опускающийся прямо во внутренний двор. Только тогда, оставшись в одиночестве, Омилия поняла, куда вёл коридор, до которого Маттерсон проводил верховного служителя.

Крыло императорской семьи.

Что Харстед там забыл?

Во внутреннем дворе она перемолвилась с парой человек из кьертанской свиты, поучаствовала в долгом и цветистом обмене любезностями с одной из императорских дочерей, а потом двинулась в сторону сада, отделявшего озеро от входа в лабиринт.

Выглядел он зловеще – разверстый зев чудища из колючек и трав. То, что нужно для тайного свидания.

Омилия двинулась вперёд, считая повороты – три направо, один налево, ещё три направо... Воздух здесь был прохладнее на пару градусов, но то, что местным казалось холодом, для наследницы Кьертании было просто свежестью летнего вечера. Широкий рукав синего одеяния зацепился за колючку – Омилия помянула дьяволов и сбилась со счёта.

К счастью, она почти пришла.

За следующим поворотом – последним направо – её ждала Ведела с сумкой на плече.

– Всё как вы просили, пресветлая, – сказала она, умудряясь тоном формального обращения выразить неодобрение, – здесь еда, вино... И я положила покрывало, чтобы вы не сидели на траве и не пачкали наряд.

– Большое спасибо, – сказала Омилия, забирая сумку. – Жди у входа, ладно? Если не появлюсь через пару часов или если кто-то...

Она не успела закончить, потому что из-за поворота – насвистывая, руки в карманах – явился Унельм, и Ведела, наградив и его неодобрительным взглядом, поспешно ретировалась.

– Мил! – Он быстро подошёл к ней, широко улыбаясь. – Можно тебя обнять?

– Только когда приготовим всё для пикника, – весело заявила она, хотя ничего больше ей не хотелось, чем оказаться в его объятиях.

Её весёлость, впрочем, не обманула Ульма – широкая улыбка померкла.

– Ты в порядке? Что-то случилось?

– Ничего нового. Лучше расскажи о себе. Чем ты занимаешься, когда не стоишь столбом за чьим-нибудь креслом?

– Прошу, не отзывайся о стоящих столбом пренебрежительно. Мне вот уже кажется, что нам нужно своё тайное общество или что-то вроде того. Для реабилитации.

«Реабилитация». Она невольно бросила взгляд на запястье Унельма, обнажившееся, когда он расстилал на траве плед и выкладывал на него припасённые Веделой чашечки для вина и само вино в бутылке с тонким горлышком, местные, источающие сок фрукты, а ещё умсанты – хрустящие трубочки из теста с острой овощной начинкой – и ори – особым образом тушенные в меду кусочки курицы, вывалянные в карамели, взрывающейся кислинкой на языке.

Запястье всё ещё выглядело покрасневшим, но пугающие тёмные пятна исчезли.

Ульм поймал её взгляд и подтянул рукав пониже, а потом плюхнулся рядом на расстеленный плед, потянул её за собой.

– Это пустяки, Мил. Сделал двойную дозу – всего делов. Сколько здесь всего! Это что, курица?

Омилия не к месту вспомнила Эрика Строма – чёрные следы от эликсиров, и шрамы, и золото изменённого глаза. Унельму ещё повезло.

Впрочем, через мгновение Стром исчез из её мыслей – не было ничего, кроме руки Унельма в её руке и весёлых синих глаз совсем рядом.

– Что будет, если ты прекратишь их принимать? – спросила она вдруг, и Унельм растерялся.

– Ты имеешь в виду самовольно, без наблюдения кропарей? Честно говоря, не знаю. Но, скорее всего, ничего особенно страшного. Дозы у меня очень маленькие. Если найти кропаря или кого-то вроде, кто уберёт разъём и последит за рукой, чтобы хорошо заживала, скорее всего, помучаюсь пару недель, а потом привыкну без них. А почему ты спрашиваешь?

Она покачала головой.

– Просто... Теперь расскажи о себе, ладно? Ты выходил в город?

Его близость волновала – и смущала, и Омилия подумала: так лучше. Пусть он говорит, а она слушает. Обыкновенный человеческий разговор.

Но невольно она воскрешала в памяти их поцелуй и думала, что совсем скоро он повторится.

А Унельм рассказывал. Его-то вопросы приличий совсем не занимали – легко и просто он взял Омилию за руку и гладил её запястье, не переставая говорить.

Его Вуан-Фо, постигаемый во время дневных прогулок в сопровождении стражей и ночных вылазок, обеспеченных завязавшейся дружбой с одним из них (не меньше дружбы тот, впрочем, ценил золото и костную муку), отличался от её собственного.

Унельм побывал на Фор-Тиат-Реке и одолел все семьсот семьдесят семь ступеней, ведущих к главной святыне рубинового храма Тиат.

...Его пальцы поднялись выше, коснулись локтя.

Он обошёл все рынки и парки Фора, черпал воду из Виарто на удачу, а ещё с новым приятелем из свиты нанял лодочника, который на своём воздушном судёнышке довёз их до Фау, где Ульм поучаствовал в паломничестве к богине – почему нет, – и Виана, где ему довелось отведать жареную змею и погладить летучую обезьяну. Обезьяна утащила его кошелёк, но это того определённо стоило.

Теперь другая его рука пустилась в путешествие по её запястью вслед за первой.

– ...Я бы хотел успеть увидеть остальные острова – правда, говорят, на Рун мужчинам ходу нет, но я, может, что-нибудь придумаю...

– Не сомневаюсь, что придумаешь, – пробормотала она, с растущей паникой расслышав участившееся дыхание в собственном голосе.

– А как твои дела? Что-то новое про Аделу Ассели?

– Ничего. Ведела говорит, после того письма, которое она отправила в самом начале, больше ничего. Никаких переписок.

– Я видел её мужа – на том, самом первом балу. И знаешь, скажу я тебе: ничего удивительного, что она не спешит ему писать.

– Ну тебя. – Она шлёпнула его по руке. – Может быть, господин Ассели берёт чем-то другим. Например, харизмой.

– Что-то я сильно в этом сомневаюсь. И вообще, честно говоря, последний, кого мне хочется сейчас обсуждать, – господин Ассели.

Она хихикнула, и Ульм улыбнулся, придвинулся ближе – теперь их бёдра соприкасались.

– Что всё-таки случилось, прекрасная госпожа? Ты выглядела расстроенной, когда пришла сюда.

– Ничего нового, – повторила она, а потом – будто прорыв Стужи. – Ох, Ульм, всё, всё это... Ты, наверное, решишь, что я избалованная девчонка.

– Никогда бы так не подумал. Кстати, как по-твоему, позолота на этих бокалах настоящая?

Она снова хихикнула – на этот раз сквозь слёзы.

– Знаешь, всё идёт как идёт. Ничего неожиданного. Это просто моя жизнь – то, какой она была. То, какой будет. Другие готовы убивать ради власти, а мне она достанется просто так. Разве не счастье?

Унельм промолчал.

– Чем больше я пытаюсь разобраться, тем больше понимаю, какая всё это иллюзия. Мне придётся принимать плохие решения, потому что мир устроен так, что хороших не бывает. Я старалась не думать, как всё сложно даже внутри Кьертании... так вот, если взглянуть на вещи шире, становится ещё хуже. Я думала: нужно повзрослеть, думать, как использовать всё это, чтобы менять мир к лучшему. Но чем дальше, тем больше мне кажется, что владетели – ещё бо́льшие марионетки, чем все остальные. Даже если выходит сделать что-то одно, хорошее, сразу за этим придётся делать плохое, а потом снова плохое, и опять. Ничего я не смогу изменить к лучшему, ни на что повлиять, и тогда всё это вообще ни для чего не нужно – ни интриги, ни жертвы, ни все эти плохие решения, ничего, ничего...

Унельм привлёк её к себе, крепко обнял – и на миг она почувствовала, что весь плохо устроенный мир остался где-то далеко.

– Я всегда буду рядом, чтобы похвалить тебя за любое твоё решение.

– Даже плохое?

– Особенно плохое. В конце концов, тех, кто испортит тебе настроение в этом случае, и так будет полным-полно, так? Ну вот. Я буду тем, кто всегда тебя похвалит. Как тебе идея?

– Когда мы с тобой будем встречаться в кустах, – пробормотала она ему в рубашку. – Иногда мне кажется, что так теперь будет всегда. Всю жизнь.

«Кан-то. Трое сыновей и одна дочь – если этому суждено случиться».

– Ну, это вряд ли. Ты станешь пресветлой владетельницей, а я смогу жить у тебя под кроватью.

Она дёрнулась, чтобы снова шлёпнуть его по руке, но он, смеясь, крепко прижал её к себе – и тогда она сама, первая, приникла к его губам.

Всё смешалось – ногой она опрокинула бутылку с вином, и оно пролилось на плед и край накидки. Унельм прижал её к себе, отвечая на поцелуй, а потом она повалила его на спину, и косы в её пучке растрепались. Его сияющие глаза прямо напротив её глаз, их смешанное дыхание – чаще, громче, её руки на его теле. Омилия уступила жажде касаться и ощутила твёрдость его груди под пальцами, бьющуюся жилку на шее – не дав себе времени подумать, прильнула к ней губами, и Унельм тихо ахнул, подаваясь навстречу.

Всё его тело, казалось, источало жар. Не было больше ни шутливой учтивости, ни вечной весёлости, ни подтруниваний – ничего того, что долгое время защищало их друг от друга.

Не было ни препаратора, ни наследницы. Были только молодые мужчина и женщина – подумав об этом, Омилия задрожала.

Как-то вышло, что теперь уже он оказался сверху, и сквозь плед она ощутила, как камушки впиваются в спину. Это отрезвило – но ненадолго, потому что Унельм снова впился в неё поцелуем. Омилия закрыла глаза. Дрожащее, алчущее солнце жило в темноте.

Дыхание Ульма стало хриплым, когда, повернувшись, она ощутила бедром твёрдость и пугливо отпрянула – а сразу вслед за тем прижалась сильней.

– Мил, – прошептал он, и она испугалась, что он хочет остановить их, – и снова поцеловала, съедая слова.

Она потянула его руку вниз, но Ульм мягко отстранился, продолжил целовать её в шею, обнажившиеся ключицы, плечи – но не больше того.

Омилия снова подалась вперёд – а потом неподалёку глухо, тревожно запела ивнянка – кьертанская птичка, которой не место было в драгоценных садах Рондана.

Унельм помог ей привести в порядок причёску – каждое прикосновение обжигало, но Омилия сидела неподвижно, слепо уставившись на потемневшее пятно от вина на накидке.

– Хочешь, попробую песком оттереть? – спросил Унельм.

Она покачала головой.

– Отдам Веделе, и всё.

Странная неловкость повисла между ними.

Собираясь уходить, она протянула ему руку – и Ульм взял её, притянул Омилию к себе и поцеловал.

– Я... увлёкся, – прошептал он. – Ты в порядке?

Она заставила себя улыбнуться.

– В порядке. Но, быть может, господин фокусник, всё это время нам и вправду стоило обсуждать ваши ночные прогулки.

Она совсем не была в этом уверена.

– Хотела бы пойти со мной в следующий раз? – спросил Ульм так просто, будто она хорошенькая подавальщица, которую он зовёт прогуляться после смены в кабаке.

Омилия отвела взгляд:

– Некоторые вещи не под силу даже наследницам.

– А мне, может, под силу. – Он улыбнулся. – Если ты этого хочешь, я что-нибудь придумаю, Мил. Увидишь.

И – как всегда рядом с ним – она заглушила голос разума и кивнула.

Эрик Стром. Прощание

Четвёртый и пятый месяцы 725 г. от начала Стужи

Он сидел в коридоре – белом, пустом – и тупо смотрел на дверь, за которой скрылись Иде и Солли. Чёрная дверь – как раскрытая пасть снитира на белом снегу. Пасть, всегда готовая поглотить всё, что ему дорого.

За окном было темно. Они пришли сюда ночью, прокрались, как воры, – ради того, чтобы узнать: что уготовано их ребёнку?

Он и в самом деле подумал об этом так, Мир и Душа. «Их ребёнку».

Что бы там ни было, в другом мире это могло бы стать их ребёнком. Но он этого не допустит. Хотя бы этого.

Что предстоит вынести Иде? Как вообще он позволил этому случиться? Да, он был уверен, что этого не может произойти, – и всё же следовало проверить ещё раз, и ещё, и ещё, и проявлять осторожность, и остерегаться даже самой невероятной вероятности.

Эрик уронил голову на руки.

Сердце рвалось на части – никогда прежде он не испытывал такой боли, такой вины, – а он-то, наивный, думал, что уже всё знает о вине и боли.

Дверь открылась, и вышел, стягивая перчатки, Солли, такой же, как всегда, сосредоточенный, чуть насмешливый.

– Как... она? – с трудом выговорил Стром, и Солли нахмурился.

– В порядке. На самом деле... в порядке. Пока что рано делать выводы, но кое-что сказать можно уже сейчас. Я изучил кровь Иде – это самый точный способ в вашей ситуации. Плод развивается нормально. Даже несколько быстрее, чем положено. Но в остальном... результаты дополнительных анализов будут завтра. Тогда я смогу рассказать детальнее. Но пока... всё нормально. Я давно такого не видел. – Он мягко улыбнулся, и вот эта улыбка совсем не походила на обычного Солли. – Приятно для разнообразия принести хорошие новости.

– Хорошие новости, – тупо повторил Эрик. – Что?..

– Я чувствую себя немного виноватым, – признался кропарь, плюхаясь на стул рядом с Эриком и устало вытягивая ноги. – Хорошо помню, как делился с тобой результатами обследования. Пожалуйста, поверь, Эрик: ничто не указывало на вероятность такого... события. По правде говоря... – Солли помедлил, прежде чем продолжить. – Верь я в чудеса, я бы назвал это чудом. Тогда, если помнишь, я пытался тебя подбодрить. Говорил, что, может, ты ещё станешь отцом, если захочешь, – после реабилитации, через несколько лет, когда снитиры запоют... Но надежды на это было мало. Я был почти наверняка уверен, что этому не бывать. Но я всегда стараюсь утешить людей, если чувствую: им это важно. В конце концов, половина сгинет на охоте – зато с верой в лучшее. Но ты... скажи мне кто-то, что я ошибаюсь, я бы только посмеялся.

– Постой, – сказал Эрик медленно. – Что ты хочешь сказать?

– Смотрю, кое-кто совсем рассудка лишился на радостях, м? – сказал Солли с кривой усмешкой. – Плод развивается нормально, Эрик. Я не буду лгать: происходит какая-то необъяснимая дьявольщина с точки зрения всего, что я знаю о репродуктивном здоровье препараторов. С другой стороны, твоё появление на свет тоже было аномалией. Решать вам. Я был бы безумцем, если бы хоть что-то гарантировал в этой... ситуации. Но пока всё идёт хорошо. – Он похлопал Строма по плечу, улыбнулся сочувственно. – Подумайте... скрывать до бесконечности не выйдет, но, если вы решитесь... я помогу. Сэл может идти к дьяволам.

Эрик слушал – и не слышал. Всё стало вдруг нереальным, зыбким, словно залитым лунным светом. Незнакомым, чужим – да и сам он стал чужаком, странником в этом мире, который когда-то – кажется, вечность назад – принадлежал ему.

Солли куда-то пропал, а дверь снова открылась, и на пороге стояла Иде. По выражению её лица невозможно было что-то понять. Он слишком хорошо учил её – как теперь угадать, существует ли хоть один шанс, что она его простит?

Мир насмешливо дрогнул, а потом Иде села рядом с ним и крепко обняла его, прогоняя морок и зыбь.

– Ты дрожишь, – сказала она, и он покачал головой.

– Не надо. Это я должен тебя успокаивать. Иде... прошу, поверь, я был уверен, что...

– Я знаю. Ты говорил.

– Я виноват перед тобой. Я должен был...

Она посмотрела удивлённо:

– Виноват? Эрик... ты ни в чём не виноват. Разве ты ещё не понял? Солли ведь сказал: это было невозможно. Этого не могло случиться... И всё-таки случилось.

Они помолчали.

– Что ты хочешь делать? – Тут же Эрик понял, как ужасно это звучит, и в который раз мысленно проклял себя самым ужасным проклятьем. – Я имею в виду... я поддержу тебя. Я сделаю всё, что нужно. Солли поможет. Он хороший кропарь, лучший. Я буду заботиться о тебе. Ты пойдёшь на поправку. – Он сам уже плохо понимал, что несёт. – Но если ты...

Она сжала его руку – крепко, твёрдо, – и он вдруг ощутил исходящую от неё совершенно новую силу.

– Эрик. Когда мы были в первый раз... там. В Сердце. Она поздоровалась со мной, а я не поняла. Знак из оша. Теперь она говорила со мной снова, и на этот раз я знала наверняка. Это из-за него. С ним через меня... или со мной через него... словом, именно из-за того, что случилось, она со мной и заговорила.

– Это не имеет смысла, – медленно произнёс он. – Когда мы пришли в Сердце впервые, его... этого ещё не было, ты не была...

– Верно, не была. Но Стужа живёт по иным законам. В ней многие вероятности проживаются разом, они как течения большой реки. Их не отделить друг от друга. Порой... мне кажется, порой она видит род, а не отдельного человека. Она увидела меня там, в Сердце, – и уже знала, что со мной случится. Знала, когда мы ещё не могли знать.

В коридоре стало холоднее, хлопнула далёкая створка неплотно закрытого окна.

– То, что мы видели в самый первый раз, – пробормотал он, и сердце его упало. – Тот человек, входивший в Сердце. Я думал, это я.

– Я тоже так думала, – тихо сказала Иде. – Я подумала: как легко ты... он идёт. Как будто ничего плохого с ним никогда не...

– Пожалуйста, хватит, – с трудом произнёс он. – Мне нужно подумать. Это...

– Это должно было произойти. Или... это было вероятно, – сказала она с мягкой обречённостью; да и на что ещё мог рассчитывать он, препаратор?

Он подверг её опасности, и только так ей и следовало думать об этом – как о новом звене в загадочной цепи, связавшей их со Стужей.

– Вероятности, – выдавил он. – Да. То, что мы видели... вероятность. Всё это... по-прежнему опасно для тебя. Ты знаешь, что случилось с Миссе Луми. Ты читала записи Лорны. Я был одним из немногих... исключением. Если что-то случится с тобой... ничто не стоит этого. К дьяволу Сердце, к дьяволу Стужу. Если она желает поболтать – пусть выберет кого-то другого. Мне жаль, Иде. Я не думал... что ты хочешь детей.

– Я не хочу. – Она осеклась, заметив в его лице то, что он – непростительно – не успел спрятать. – Я имею в виду... я никогда об этом не думала. У меня всегда были сёстры. Было о ком заботиться... Но если бы... я бы хотела этого с тобой.

– У нас ещё могут быть дети, если захочешь, – сказал он торопливо. – Потом, после реабилитации, когда это будет безопасно, предсказуемо... Ты знаешь: я и сам хотел бы этого больше, чем...

«Чем ты».

– Да, – тихо сказала она. – Я знаю.

– Я не хочу, чтобы ты так рисковала. Тем более ради... вероятностей, предзнаменований, Стужи? Это сумасшествие. Я прошу... не думай об этом. Думай о себе, только о себе. Ты мне нужна. Я не хочу, чтобы что-то плохое случилось с тобой. Никогда.

– Солли сказал, всё хорошо...

– Всё хорошо сейчас! – Он не должен был повышать голос. Коридор дрогнул, смеясь над ним. – Всё может измениться в любую секунду. Что, если всё станет плохо, но уже нельзя будет ничего поделать? Иде... пожалуйста, подумай об этом.

Он в ужасе чувствовал: ничто не поможет.

В ней появилась новая отрешённость – такая же, должно быть, пугала других в нём самом. Иде, как и он до неё, услышала Стужу, соприкоснулась с миром, чуждым человеку, увидела то, что видеть не следовало.

Как найти слова, которые вернут её к нему? Заставят сохранить себя? Он почувствовал, что теряет власть над собой, – а потом вдруг ощутил тёплое, нежное прикосновение к своей щеке.

– Эрик, – сказала она ласково. – Ведь это же наш ребёнок. С ним всё будет хорошо. Я знаю. Он должен был... стать частью всего этого. Ты тоже это знаешь. Пожалуйста, посмотри на меня. Посмотри.

Она прижалась лбом к его лбу, и он почувствовал на лице её дыхание.

– Пожалуйста, милая моя, – прошептал он, уже сам не понимая, о чём просит.

Створка окна снова хлопнула вдалеке, запуская время.

* * *

Спустя две недели он провожал её на поезд, идущий в Ильмор. Две недели – каждый день казался ему теперь мучительно, чудовищно значимым.

– Анна тоже отправляется в Ильмор, – сказал он, ведя Иде под руку к вокзалу и улыбаясь ей – потому что нужно же было хоть что-то делать со своим лицом, чтобы люди не оборачивались на улице, – так что у тебя будет... попутчица.

– Госпожа Анна? Но зачем?

– В этом году она возглавляет комиссию проверяющих. С ней поедут механикёры – проверять систему защиты. Стужа давно не двигалась, но всякое может случиться.

Всякое может случиться.

По крайней мере, Иде получила официальный отпуск на три недели. Три недели без Стужи, без воздействия на её тело... Что потом?

Он придумает. Раз таково решение Иде – сделает всё, чтобы её защитить.

«Защитить их».

Он постарался заглушить тихий голос, прошептавший это. Ему необходимо мыслить здраво.

– Она поможет, если что-то понадобится, – сказал Эрик, открывая перед охотницей вокзальную дверь. – Ей можно доверять. В определённых пределах...

Иде улыбнулась, плотнее запахнула пальто – чёрное, простое, не форменное, без знаков или нашивок. Вид в нём и с красным шарфом, обёрнутым вокруг шеи, у неё был совсем юный, беззащитный.

– Я собрал тебе завтрак, – сказал Эрик. – Там, в сумке. Хлеб с сыром, овощи, яйца... Кофе... Но ветчины нет – торопился, сжёг.

– Спасибо. Мне точно хватит.

– Если плохо себя почувствуешь... – Он запнулся, судорожно пытаясь найти слова – и не находя.

Если ей станет плохо – что должна она делать вдали от кропарей, Солли, столицы? Безумием было отпускать её в Ильмор. Но что-то новое появилось в ней, что-то такое, что заставляло верить: Иде знает, что делает.

Возможно, ему просто хотелось верить в это.

– Со мной всё будет хорошо, – прошептала она, прижимаясь к нему всем телом. Он обнял в ответ, уткнулся носом в её волосы, пахнущие мылом с травами.

Спешащие на поезд и их провожающие, работники вокзала и праздные гуляющие огибали их.

В углу собралась небольшая толпа – там, взобравшись на перевёрнутый ящик с таким видом, будто под ним была золочёная тумба, не меньше, готовился проповедовать служитель храма Души. Не самое подходящее место – но никто, даже охранители, не посмел бы попросить его уйти.

Мимо пробежал мальчишка – разносчик газет; в глаза бросился заголовок: «Владетель Кьертании и пресветлая Омилия Химмельн отбыли в Вуан-Фо».

Через распахнутые окна под самым потолком доносились звуки улицы и птичье пение – рядом с вокзалом почти не было деревьев, откуда взяться птицам?

Неяркие солнечные лучи, едва проникавшие сквозь стеклянную крышу, рассыпались бликами в чёрных косах Иде. Она встала на цыпочки и коснулась его губ.

Здесь кто угодно мог их увидеть – но в этом новом, зыбком и рушащемся мире уже мало что имело значение.

«Я люблю тебя».

«Я люблю тебя».

– Всё будет хорошо, – повторила Иде вслух, когда они наконец разомкнули объятия.

«Письмо уже должно было дойти. Я думаю, госпожа Торре ждёт. Ада и Ласси...»

«Конечно».

«Пиши, если что-то новое... Газеты до Ильмора доходят нескоро».

«Да. Но всё будет в порядке. Ты знаешь, владетель дал слово».

«Будь осторожен».

«Ты тоже».

И всё – она пошла к поезду, где, ехидно ухмыляясь, махала им с подножки госпожа Анна.

«Ты ведь знаешь, что дело не только в Стуже, вероятностях, видениях и голосах, Эрик? Ты знаешь?»

Он вздрогнул – никогда прежде их связь не была так сильна, никогда он не слышал её голос столь отчётливо и ясно.

Она и Анна помахали ему, и он поднял руку в ответ. Двери закрылись – и поезд тронулся, быстро набирая скорость.

Унельм. Сверртон

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Перед тем как отправиться в город с группой кьертанских придворных, от которых позже он надеялся избавиться, Унельм в очередной раз покрутил в руках посылку Веррана.

Совершенно гладкий ящик – ни швов, ни зазоров, ни стыков. Тяжёлый, будто и не ящик вовсе, а просто брусок из неведомого материала... Головоломка? Загадка, которую под силу разгадать только адресату?

В любом случае проявлять излишнее любопытство не следовало.

В этот раз группа кьертанцев собиралась осматривать главный порт Фора.

Если очень повезёт, может, прямо сегодня удастся узнать что-то о Лио Санпо, которого называют Красным Драконом или Пятном... А если нет – что ж, Унельм изучит порт, чтобы потом, ночью, знать, куда идти. Порты Вуан-Фо наверняка кишмя кишат подозрительными и опасными людьми, а значит, осторожность не повредит.

По пути к месту сбора он зашёл к местным посыльным – в их обители кьертанцам можно было отправлять личные письма. Унельм писал на простой почтовой бумаге Олке – иносказательно, как они и договорились, – и на роскошных открытках с видами Вуан-Фо родителям и Сверчку. Тот написал ему недавно, что получил в пансионе разрешение провести часть каникул у родителей Ульма, в Ильморе. Тем лучше – но почему-то, отвечая на его по-ребячески восторженное письмо, Унельм ощутил смутную грусть.

Выдвинулись в город в закрытых шторами из золотой парчи паланкинах. Паланкины защищали от солнца и любопытных взглядов, но Унельм предпочёл бы идти пешком, глазея на людей, покидающих дворец и поднимающихся к нему, и мулов, гружённых товарами, и драгоценных коней вельмож.

По крайней мере, в городе им дали выйти, и Унельм, держась остальных – до поры до времени, – последовал за сопровождающим из Вуан-Фо, который на хорошем кьертанском рассказывал гостям о маленьком храме Тиат, построенном, по легенде, царицей летучих обезьян, и о резиденции Лин-то, пожертвованной городу после Недели Пожаров, и о фонтане Истины – туда следует бросить монетку, если желаешь доискаться до правды.

Это бы понравилось Олке – Унельм бросил в тёмную глубь две монетки: одну – за себя, другую – на удачу наставнику.

Он думал о Магнусе и Аделе, всё ещё ничем не выдавших себя, и о Рорри, умершем у него на руках, и о сне Мил, и о странном разговоре, подслушанном ею в парке... Помощь волшебного фонтана ему бы пригодилась.

В сувенирном магазинчике он купил несколько открыток и зеленоватый от времени камень. Утверждалось, что этот самый камень, извлечённый из фонтана тогда, когда из него ещё не запрещено было черпать воду, принесёт удачу владельцу. Подозрительно недорого за такой могущественный артефакт, но Унельм спрятал его за подкладку нового кошелька не без благоговения – на всякий случай.

Группа свернула на улочку, ведущую в сторону порта. Перед поворотом она расширялась, образуя небольшую площадь, облицованную красными и белыми плиточками. По краям площадь была обсажена высокими деревьями с серебристыми стволами, чьи густые ветви давали приятную тень. В этой тени собралась небольшая толпа – и там, перед ней, Унельм не без изумления увидел служителей Мира и Души в храмовых одеяниях.

Один из них оказался ни много ни мало служителем Харстедом – в парадных, вышитых серебром одеждах. Рядом с ним стояли двое других. Маттерсона, о котором ему рассказывала Омилия, среди них не было. Неподалёку Унельм заметил стражу. Защищают храмовников – или следят за ними?

Скорее всего, и то и другое.

Часть группы Ульма всё ещё толкалась у колодца, и он присоединился к толпе, внимающей служителям. Вуан-фор Харстеда был безупречен – возможно, поэтому Ульм понимал его через слово.

– Кьертания – воплощение священной пары...

«Пары»... Вероятно, в этом контексте имелась в виду «двойственность». О чём-то подобном Унельм слышал ещё на ильморских проповедях. По правде говоря, он никогда по-настоящему в них не вникал, а как только представилась возможность больше не ходить в храмы с родителями, тут же ею воспользовался...

– Мясо и дух – две стороны одного целого. Одно без другого жить не может.

«Мясо» – это, разумеется, плоть. Унельм подобрался чуть ближе, мягко, но решительно огибая других зевак, чтобы лучше слышать.

Но дальше пошло слишком много незнакомых слов. Речь, судя по всему, шла о том, что его, Ульма, родная страна самой своей раздвоенной сутью воплощает некий высший идеал существования. Доказательство тому – плоды, которыми всех и каждого щедро одаряет Стужа.

С этим последним тезисом он бы определённо поспорил.

Конечно, кому-то везло: тем, кто показывал высокий уровень усвоения, некоторым родственникам препараторов, тем, кто родился в семье побогаче, или просто тем, чей черёд наконец подошёл...

Служитель повысил голос; теперь он говорил короткими, рублеными фразами.

– Вуан-Фо – избранная земля, как и Кьертания. Здесь живут хорошие люди. И потому мы хотим поделиться с вами нашими дарами...

Это, по крайней мере, объясняло, почему императрица не воспротивилась желанию гостей проповедовать на её площадях. Пусть говорят что хотят, если это послужит успешному сотрудничеству, так ведь?

Но Унельм чувствовал: что-то здесь нечисто.

Люди в толпе выглядели взволнованными. Одни шептались, другие молча внимали словам Харстеда. Он заметил, что у многих не хватает конечностей – конечно, между Вуан-Фо и Рамашем идёт нескончаемая война, он много читал об этом.

Как жаль, что его вуан-фор настолько плох! Унельм вспомнил, как когда-то, предлагая Омилии вместе бежать из Кьертании, запальчиво говорил, что выучить чужой язык будет нетрудно. Хорошо бы она об этом забыла, потому что теперь Ульм стыдился тех своих слов.

У него, судя по всему, и в самом деле имелось то, что называют способностью к языкам. Поучив вуан-фор всего пару месяцев – правда, отдавая ему каждую свободную минуту, – Унельм понимал куда больше, чем многие из свиты. Но за эти же пару месяцев стало ясно: от совершенства его отделяют годы... если оно, это совершенство, вообще достижимо.

В диалоге с кем-то сразу становилось проще – он пускал в ход жесты и мимику, не стеснялся просить собеседников быть помедленнее, смешил их, показывал пару фокусов – и, если перед ним была одна из хорошеньких придворных дам или кто-то из бесчисленных дворцовых слуг, взаимопонимание устанавливалось быстро.

Слушать других, болтающих легко и непринуждённо, было куда трудней... А любопытно было бы больше узнать о том, что именно они думают о словах Харстеда, почему с таким интересом внимают ему. Надеются, что гости издалека даруют им спасение от вечной войны, помогут одержать победу? Мечтают о лекарствах, протезах, исцелении?..

Никто не может быть наивен настолько, чтобы верить в спасение, дарованное просто так.

Унельм увлёкся попытками понять Харстеда и людей вокруг и почти забыл о своей группе. Заозиравшись, он её не увидел – и с трудом сдержал нервный смех. В кои-то веки он не предпринимал никаких специальных усилий, чтобы ускользнуть, – и они его потеряли?

– Драгоценные дары! – говорил Харстед, глядя на толпу суровым отеческим взором. – Однажды они будут даны каждому!..

Унельма толкнули под локоть, и он чётко расслышал, как пихнувший его громко шепчет кому-то на ухо:

– А пока этого не случилось – их, друг, можно найти, и задёшево. Интересует?

Говоривший произносил слова как будто с лёгким акцентом – может быть, именно поэтому Ульм так ясно различил их на фоне общего гула.

Он быстро обернулся.

Говоривший, лет тридцати с виду, был невысок, коренаст и смугл – но его внешность отличалась от типичной вуан-форской. Слишком высокие скулы, слишком мягкий оттенок кожи, слишком светлая борода – и глаза с примесью синевы. Одет неброско – в пыльно-серый плащ с капюшоном; разумный выбор для того, кто торгует из-под полы. Чем-то он походил на городского голубя – суетливого, но осторожного.

Он поймал взгляд Унельма и вздрогнул. На мгновение оба замерли, будто звери, выбежавшие через лес навстречу друг другу и теперь насторожённо оценивающие опасность. Торговец ухмыльнулся – и заработал локтями, выбираясь из толпы. Времени раздумывать не было. Унельм последовал за ним.

Торговец двигался быстро, но не бежал – видимо, не хотел привлекать внимание. Ульм с трудом поспевал за ним. Не привычная кьертанская брусчатка – слишком уж ровное покрытие из гладкого серого камня. Слишком узкие улочки – и, кажется, становятся только уже и вот-вот собьёшь локтем вывеску с изящными вуан-форскими закорючками или лоток с жареным, пахнущим так, что глаза слезятся.

В Химмельборге он быстро поднаторел в искусстве беззлобных перепалок с недостаточно расторопными прохожими – но здесь, в Форе, всё ещё боялся стать причиной свары. Конечно, он немало читал о местной культуре, прежде чем приехать сюда, – и всё-таки кто его знает, чем именно можно ненароком оскорбить кого-то из местных?

Но торговец прибавил скорости, не оставляя ему выбора. Теперь оба они бежали, лавируя в потоке людей, устремлённых к порту.

Снова, как в Химмельборге, Ульму приходилось выслеживать кого-то – и снова на бегу досадовать, что красивые фасады домов и причудливые наряды людей проносятся мимо слишком быстро.

Из-за нового поворота в глаза Ульму ударил слепящий свет, а потом он увидел его, главный порт Фора.

Совсем непохож на ту уединённую площадку, к которой пристало их воздушное судно.

Ульм предпочёл бы с самого начала очутиться именно здесь – в трепещущем сердце чужого города.

Три высокие башни – из книг Ульм знал, что этажи под ними уходят в глубь острова почти настолько же, насколько надземные части устремлены вверх. Центральная башня – выше двух других, льнущих к ней, как подростки – в той самой точке нескладности, где она превращается в изящество, – к матери.

На острых вершинах башен – медленно вращающиеся сферы, сотворённые магией тейна, по которым золотыми строками бегут последние новости и предсказания погоды. Ульм не успел толком изумиться тому, что сумел разобрать всё это мимоходом и издалека, – магия, видимо, делала своё дело.

Светлый камень, выбранный для постройки, выглядел обманчиво хрупким, полупрозрачным. Здания казались воздушными, и легко было представить, что они – живые существа с длинными тонкими шеями и в любой момент могут оторваться от земли и улететь прочь.

Однако стоило перевести взгляд чуть ниже, всё вставало на свои места. Порт – даже такой архитектурно-изысканный – оставался прежде всего портом. Все три башни были опоясаны бесчисленными платформами, пристанями, балконами, площадками и площадочками. Одни казались неотделимыми от светлых стен, другие перемещались вверх-вниз или плавно ехали по кругу. Другие обвивали обычные для Вуан-Фо ползучие растения, третьи были укрыты куполами из стекла или бронзовых прутьев.

И среди них лавировали, причаливали и отчаливали парители, самолёты, дирижабли, планёры, махолёты и другие воздушные суда всех размеров и форм; названий некоторых Унельм не знал.

Да, это место не шло в сравнение с Парящим портом, где Унельм провёл столько счастливых дней, мечтая. Вуан-Фо, находившийся на пересечении множества торговых путей, привлекал многих.

И всё это – воздушные суда, и воздухоплаватели, и праздные зеваки, и чужие языки – совсем рядом, в паре кварталов. Один взгляд на всё это придал Унельму Гарту сил. Он наконец настиг юркого, но коротконогого торговца – и ухватил за рукав.

И призвал на помощь весь свой запас вуан-фора.

– Не бойся меня, – сказал он, подтаскивая упирающегося торговца ближе. – Я друг. Мне нужно узнать... найти... Я ищу... искать... Да погоди ты... Вот. Красный Дракон!

Тот наконец прекратил вырываться, нахмурился, а потом заливисто рассмеялся.

– «Виат-ток» – это «дракон».

– Я так и сказал.

– Нет, ты сказал «веат-то». Это куда ближе к гусенице... друг.

– А ты говоришь по-кьертански, – с облегчением выдохнул Ульм. – Какая удача.

– Да уж, удача. А ты... Ты ведь с холодного континента, так? Давно прибыл?

– Да, я недавно из Кьертании, – уклончиво отозвался Ульм. – У меня тут личное дело.

– Это я уже понял. Может, отпустишь мою руку, добрый друг? Я не убегу. Давай-ка отойдём с дороги и потолкуем.

Поколебавшись, Ульм кивнул и последовал за чужаком на обочину, где предприимчивый продавец свежих соков выставил несколько невысоких столиков, за которыми можно было передохнуть, мешая остальным пройти.

– Я куплю, – сказал чужак, увидев, как Ульм лезет за кошельком. – Лучше даже не доставать его в этих кварталах, а то можно тут же его и лишиться.

– Ясно. Спасибо.

Они, скрючившись, сели на крохотные стулья за один из столиков. Вслед за незнакомцем Ульм отхлебнул зеленоватого сока, выжатого из крупных шипастых плодов огромной железной давилкой. Сок оказался кислым, но вкусным, и Ульм сделал ещё глоток.

– Освежает с погони, – заметил он. – Извини, что преследовал. Но, мне кажется, мы можем помочь друг другу.

Торговец кивнул и сбросил серый капюшон. Высокий, с намечающимися залысинами лоб, острый нос – в тени капюшона резкость черт не настолько бросалась в глаза. Сходство с голубем усилилось.

– Возможно. Меня зовут Сверртон, а тебя, добрый друг, как зовут?

– Сверртон, – недоуменно повторил Унельм. – Ты из Кьертании?

– Никогда там не бывал. А вот мой отец оттуда.

– Вот как. Он... живёт не в Кьертании?

– Теперь уж и не знаю. Давно его не видал. – Сверртон улыбнулся. – Они с матерью познакомились в порту. Любовь была яркая, но недолгая. Она назвала меня в честь него – милый жест, но имечко, я тебе скажу, для Вуан-Фо так себе. Он меня и кьертанскому научил, пока мы все вместе жили. Но он был из наших, вольная птица – долго на одном месте не сидел. Так что остался бедняга Сверртон без отцовского воспитания... Ну а ты?

– Гасси.

Они по-вуан-форски пожали друг другу запястья и продолжили цедить сок через длинные соломинки.

– Итак, Гасси, ты ищешь...

– Красного Дракона.

– Никогда о таком не слышал.

– Да брось. Ты сразу понял, что речь о нём, – и меня поправил.

– Правда, что ли? А я такого и не припомню. Память моя не так хороша, как хотелось бы, не так...

– Что ж, видимо, я ослышался. Но у него, знаю, есть и другие имена. Перечислить все?

– Пока не надо. Лучше скажи... почему ты решил, что я могу помочь?

– Потому что ты предлагал людям купить препараты по дешёвке? – Унельм пожал плечами. – Извини. У меня нет времени играть в игры. Я не какой-то там сыщик, я здесь вообще, можно сказать... на отдыхе.

– Кьертанец на отдыхе желает встретиться с Красным Драконом.

– Не для себя. – Унельм понизил голос. – Слушай, я вижу, ты знаешь, где его найти. Лично мне ни от тебя, ни от него ничего не нужно. Мне только передать ему кое-что.

– Вот как... – Сверртон нахмурил густые тёмные брови, и как будто и без того смутных кьертанских черт в его облике стало ещё меньше. – И от кого же?

Ульм колебался. Ему очень не хотелось и дальше обременять себя загадочной коробкой.

В кои-то веки он и в самом деле не намерен ни во что лезть – только избавиться от злосчастной посылки.

– Дерек Хольстон, – тихо сказал Ульм. – Посылка от него. Для Красного Дракона. Поможешь? Я могу заплатить – мне бы, если честно, только разобраться с этим поскорее, и всё.

Лицо Сверртона оставалось непроницаемым, но на имени Дерека Хольстона он быстро моргнул, а дослушав Ульма, кивнул.

– А ты ведь очень везучий, друг, знал это?

– Да. Но, по правде говоря, много везения не надо, чтобы понять, что такой, как ты, знает того, кто мне нужен.

– Такой, как я, знает всех в этом городе, – произнёс Сверртон гордо. – Помощь старины Сверртона по дружбе обойдётся недорого – мы в Вуан-Фо славимся гостеприимством. Всего пять морд, и...

– Грабёж, – быстро сказал Ульм. – Но парочку найду.

Он уже знал, что мордами здесь называют золотые – из-за изображённых на них львов, могучих хищников, давно вымерших, но оставшихся жить на гербах некоторых знатных семей и реверсах монет.

– Идёт, – легко согласился Сверртон, и Ульм понял, что его надули. – Сможешь вернуться вечером?

– Не раньше полуночи, – сказал Ульм, прикидывая, во что ему встанет эта вылазка. – Где встретимся?

– А вот прямо здесь – видишь вывеску напротив? Буду ждать под ней. Тебе повезло, говорю тебе, друг. У порта всегда хватает стражи, но со мной это не проблема.

– Я ведь уже согласился на две монеты.

Сверртон улыбнулся:

– Более того – сам предложил. Ну, тогда до скорого, Гасси.

По счастью, он не стал провожать Ульма. Убедившись в этом, тот ускорил шаг, направляясь к порту. Если повезёт, группа даже не успеет заметить его отсутствия. Остаётся их найти.

Прижимая локтем кошелёк, Ульм сам не заметил, как начал насвистывать, радуясь новому везению.

Он вытащит Мил, избавится от коробки – а потом весь ночной Фор будет принадлежать им.

Всё пройдёт замечательно – иначе не может быть.

* * *

В Золотой дворец вернулись к закату, и Унельм поспешил к себе – переодеться к ужину. Как и остальным членам посольства, ему подарили традиционную вуан-форскую одежду, и это было кстати. Слишком богато украшена для ночных вылазок – но если накинуть сверху плащ и подвернуть рукава...

По крайней мере, за ужином скромничать нет нужды – он предвкушал, как после горячего душа облачится в светло-кремовый халат, расшитый чёрными птицами и цветами, и свободные штаны, метущие пол. Дома, в Кьертании, он произведёт в таком наряде фурор... При мысли о неизбежном возвращении у Ульма сжалось сердце.

Годами рассказывать о том, как однажды тебе посчастливилось вырваться... Неужели на этом всё?

Он тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Прямо сейчас он – в Золотом дворце на вершине Фора. И будет пить вино этих дней допьяна – а что потом, то будет потом.

Унельм свернул в коридор, ведущий в сторону выделенных свите Химмельнов покоев, и увидел Аделу Ассели.

Она стояла у окна и плакала.

Странное дело – её совершенное лицо делалось от слёз ещё прекраснее.

Она сняла очки в золотой оправе и держала их в руке – вместе со вскрытым конвертом из коричневой бумаги.

Кьертанская бумага. Адела Ассели получила письмо из дома и плакала – открыто и неосторожно.

Помимо воли, Ульм почувствовал, что сердце его смягчилось к ней – в конце концов, она была плачущей женщиной, вдобавок сказочно красивой. Как-то не вязались эти слёзы с её возможной связью с Магнусом, с нечеловеческой природой.

Так или иначе, любой плачущий уязвим. Унельм решительно двинулся вперёд.

Адела резко обернулась, торопливо вытерла слёзы, нацепила очки.

– Простите, – смиренно произнёс Унельм, – не хотел помешать. Просто шёл к себе.

Помедлив, она кивнула – молча, будто слуге, – и Ульм ощутил смутное раздражение. Зато стало легче говорить с ней.

– Всё в порядке?

Она вскинула голову, будто с нею говорил оживший барельеф.

– Простите?

– Вы плакали, – пояснил Унельм. – Я подумал, что-то стряслось.

– Благодарю. Всё в порядке. – Её тон ясно говорил: разговор окончен, но Ульм не собирался отступать.

– Если из дома пришли плохие новости, может, стоит обратиться к Химмельнам? Возможно, они найдут способ раньше времени отправить вас назад.

– Я же сказала, всё в порядке, – сказала Адела, но в её голосе не было ни гнева, ни резкости, на которые Ульм втайне рассчитывал, – только усталость.

Снова механически кивнув ему, она пошла прочь – прямая, высокая.

Унельм задумчиво смотрел ей вслед. Если Адела и в самом деле шпионка Магнуса, что могло её так расстроить?

А может, она просто женщина. Обыкновенная женщина, расстроившаяся из-за вестей от мужа или любовника. Последнее, с учётом Рамрика Ассели, вероятнее.

Но если Омилия и в самом деле видела, как та исчезла без следа, Адела никак не могла быть обыкновенной женщиной.

Унельм снова тряхнул головой. Прямо сейчас – душ, и роскошный наряд, и шикарный ужин, а потом – самоубийственная попытка выбраться из дворца вместе с Мил.

Если бы он, подобно госпоже Ассели, умел без труда переноситься с места на место, он бы уж точно не плакал.

Сорта. Ильмор

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Поезд миновал последний участок Стужи, и я коснулась тёмного пятна на обшивке вагона. Медленно, беззвучно, будто губы для поцелуя, разомкнулись створки окна, и я увидела, что подъезжаю к Ильмору.

Снег – белый, синий, серый, искрящийся в лучах солнца – слепил глаза. Я успела отвыкнуть от того, что где-то вне Стужи бывает столько снега разом. Как легко это оказалось!

Вдалеке – ряды теплиц, в которых годами трудились мои дедушки и бабушки, тётки и мама. За ними – оленьи выгоны. Дальше – лес. При одной мысли о лесе закружилась голова.

Сероватые кружева мха, чёрная вода незамерзающей реки, жёсткая осока, стеклянная от изморози, алые всполохи кислицы в темноте мха, скрючившиеся, будто от вечного холода, деревья. Первые друзья моего детства – темнота и тишина, приглядывавшие за мной из-за деревьев, будто за собственным чадом. Гасси и Улли появились позже... Это я привела их сюда, в этот лес, показала самые укромные уголки, раскрыла хранимые мраком тайны.

Лес, который был немым свидетелем всех наших игр и разговоров, слышал дружный хохот, возбуждённый шёпот, споры – и отчаянный крик, который положил конец нашему детству.

«Всё будет не зря, Гасси. Мы найдём ответы, и ты будешь частью этого».

В глубине души я давно смирилась с тем, что, даже если Стужа навеки оставит континент, с гибелью Гасси это меня не примирит.

Но, может, мир можно обрести иначе.

Мне захотелось коснуться живота, тайны, которую я носила в себе, – но я сдержалась. Напротив сидела госпожа Анна, особенно великолепная в длинных, отороченных мехом перчатках, мантии с капюшоном из шкуры с головы бьерана, алом шарфе, повязанном поверх толстых, с руку, кос. Она наблюдала за мной всю дорогу, и в каждой, даже самой невинной реплике мне виделся подвох. Отчасти обилие прослушек из трепещущих хаарьих ушей, закреплённых в углах вагонов, оказалось облегчением – по крайней мере, Анна не могла обсуждать со мной ни Эрика, ни серебро Стужи, которое может стать золотом... Я была слишком напряжена, чтобы выбирать слова и задумываться над тем, что ей уже известно, а что стоит оставить при себе.

– Каково это – вернуться домой, Сорта? Должно быть, ты взволнована. – Анна щёлкнула замком сумки. – Яблочко?

– Нет, спасибо. Я сыта.

– Ещё бы. Наш Эрик очень заботится о тебе... Всем бы охотникам такого ястреба, не правда ли?

Я не ответила – потому что за окном появились наконец очертания сторожки и смутные силуэты встречающих.

Анна умолкла, то ли почувствовав моё настроение, то ли потеряв интерес.

Теперь я узнавала лица – работников складов, явившихся разгружать вагоны, их жён, пришедших помочь и поглазеть. Выходя из вагона, я вдруг увидела себя их глазами. Простое пальто разом стало дорогим столичным нарядом, шрамы и чернота вокруг пожелтевшего глаза – пугающей маской.

Конечно, они узнали меня. Одни бормотали сдержанные приветствия, стараясь не коснуться меня ненароком; другие молчали.

Старый перрон ничуть не изменился, разве что был грубо подлатан в паре мест, которые совсем разваливались. Я стояла там же, где мать и сёстры когда-то провожали меня в путь, и ничего не чувствовала.

Анна потеснила меня плечом, холодно улыбнулась:

– Здесь есть встречающие от магистрата? Со мной механикёры, они в соседнем вагоне. У нас много вещей.

– Одну минутку, госпожа! – Сквозь толпу пробивался высокий мужчина в траченной молью старой шубе. За ним – след в след – спешила женщина с корзинкой на руке. – Простите, что опоздали, но...

Это был Седки.

Я с трудом узнала его; как быстро он стал совсем неотличим от тех, кого мы считали взрослыми, – мужчин с окладистыми бородами, покрасневшими грубыми лицами. Женщина, повисшая у него на руке, была, очевидно, его женой, и вдруг я узнала: Хельна! Главная красавица Ильмора, про которую шептались, что, встречаясь с Ульмом, она позволяет ему больше, чем следует. И вот она здесь – ещё одно видение из прошлой жизни, изменившееся до неузнаваемости.

Как-то быстро она потяжелела, покрупнела, и лицо её округлилось, разрумянилось. Я перевела взгляд ниже – Хельна гордо толкала перед собой округлившийся живот, в котором, судя по всему, ждал своего часа мой племянник или племянница. На мгновение подкатила к горлу тошнота – но я была препаратором и не позволила себе слабость.

Седки натолкнулся на мой взгляд, будто на невидимую границу между Душой и Миром – сколько ни бейся, не перейти, не встретить другого, – и замер. Пропуская его, подталкивая вперёд, мои соседи, знакомые, дальние родственники примолкли, с любопытством глядя на нас: как встретятся брат с сестрой?

Хельна на меня даже не взглянула – вовсю улыбалась Анне, с восхищением глядя на её высокую причёску и драгоценные меха.

– Здравствуйте, госпожа. Я принесла вам крудли, соль и кислицу с наших болот. В магистрате вас ждут, пожалуйте за мной...

Я мягко оттеснила Хельну плечом, подошла к Седки.

– Не знала, что ты женился. И скоро станешь отцом.

Он взглянул на меня с робостью – никогда прежде я не видела брата таким. Он дёрнулся, будто собираясь меня обнять, – но почти сразу его руки бессильно упали вдоль тела.

Чёрная звезда на моём лице, шрамы – и, если у Седки была хоть капля ума, он наверняка понял, что другие, невидимые глазу – куда глубже украсивших лицо. Дорогая тёплая одежда, какой никогда не было у него самого... В ней на этом полустанке среди снегов было, оказывается, не так уж и холодно.

Он не знал, что сказать, – хотя наверняка готовился к разговору.

– Как-то закрутился и не написал, – пробормотал он. – А когда узнал, что ты вот-вот приедешь, подумал: скажу лично. Ну и вот...

Анна кивнула мне, проходя мимо в сопровождении непрерывно щебечущей, восторженной Хельны, поспевающей за ней с неожиданной для её положения прытью.

– Увидимся, Сорта. Приходи к нам в гостиницу, когда пожелаешь. А вы оставайтесь, поболтайте. Ваша жена прекрасно справится.

Я кивнула:

– Спасибо.

Толпа вокруг стала ещё тише. Я была теперь не просто препаратором – препаратором, бывшим накоротке с одной из Десяти. Что было в этой тишине? Опаска? Зависть? Почтительность?

Мимо меня вслед за Анной прошли механикёры, рядом засуетились грузчики. Мы с Седки остались вдвоём.

– Давай возьму твои вещи, – сказал он, забирая у меня из рук сумку. Наши пальцы соприкоснулись – по крайней мере, он не отдёрнул свои. – Ты пообедаешь у нас?

Остановиться в собственном доме он мне не предложил.

– У нас, – повторила я. – У нас – это у вас с женой?

– Ну да. Хельна переехала к нам вскоре после того, как... ну, после того, как девочки уехали. Дома стало теперь куда лучше, сама увидишь. Она там навела чистоту, и...

– Не знала, что тебе нравилась Хельна.

– Ну а она мне нравилась, и с чего бы тебе об этом знать, – буркнул брат, став наконец снова похожим на самого себя.

– Матис живёт вместе с вами?

Седки нахмурился:

– Сорта...

– Я просто спрашиваю, – сказала я мягко, узнавая в собственном голосе интонации Эрика Строма. – Не нужно так напрягаться.

– С нами, где ещё ему жить, – пробормотал Седки, отводя взгляд. – Деньги ты перестала слать, работать он больше не может... Мне что, надо было выгнать его на мороз? Он – мой отец. И твой тоже вообще-то.

«Взгляни, откуда ты пришла».

– Ты ведь всегда подозревал, что мне он не отец.

Мы с братом шли по дороге, расчищенной к прибытию поезда; мелкий снег снова заметал её на глазах. Слева и справа от нас сугробы высились в человеческий рост. Я подняла воротник повыше, ссутулила плечи, возвращаясь к привычной позе покорности, свойственной всем жителям окраины... Покорности перед вечным холодом – и предопределённостью.

Быть препаратором – единственный способ обмануть судьбу, так я привыкла думать с детства.

– Может, и подозревал, – пробормотал Седки, поглаживая бороду – новый, взрослый, степенный жест. – Что с того-то? Он тебя и растил, и кормил... значит, отец.

Отсюда был видел Ильмор – тёмные ряды тёмных домиков, голые дворы, площадь у магистрата, фонтан с навечно замёрзшей водой.

Для Седки, выросшего и живущего здесь, было вполне естественно полагать, что Матис дал мне всё, что мог, – и даже больше того, на что я вправе была рассчитывать.

– Мать он никогда не бил, – добавил Седки вдруг с вызовом, убирая руки поглубже в карманы. – И не самым плохим он был отцом. Работал для нас, угробил здоровье... и теперь болеет.

Мне хотелось сказать, что Матис угробил здоровье вовсе не работой.

У наших губ плавал пар, и я с тревогой подумала о том, кто только начинался глубоко во мне. Может ли он чувствовать холод – или после Стужи ильморские морозы ему нипочём?

– К чему ты об этом?

– Так, – хмуро отозвался он, и я поняла.

– Тебе нужны деньги?

Я ожидала едких шуток или взрыва негодования, но Седки, нахохлившись, промолчал.

– Необязательно было зазывать меня обедать, чтобы об этом сказать. Хельна, я вижу, не слишком мне рада.

– Хельна ребёнка ждёт, а ты теперь препаратор, – буркнул Седки. – Ты тоже должна понимать. Если ты с нами поешь, а это навредит ребёнку – как тогда?

Я вдруг подумала: такой была бы моя жизнь, если бы не вердикт Арок. Не было бы ни шумного, отчаянного гудения Гнезда, ни азарта, восторга и ужаса охоты, ни белизны Стужи, ни шрамов, ни наград, ни богатых улиц Химмельборга... ни Эрика Строма.

Мне повезло стать препаратором – но не только. Мне повезло раньше; повезло оказаться в чём-то способнее других, подружиться с Гасси и Унельмом, привлечь внимание госпожи Торре, и учителя Турре, и родителей Ульма – множества людей, которым было чему меня научить и как поддержать. Мне повезло с мамой и сёстрами, повезло даже с братом, который – с науськиваний Матиса – мог бы вести себя со мной гораздо хуже.

Я вспомнила, как мы с Седки танцевали перед моим Шествием, и как девчонки заглядывались на него, и как хорош он был и беззаботен – любимый сын сурового отца, старший брат, ладный, весёлый парень.

«Сегодня твоё Шествие. Я хочу поплясать с сестрой...»

Ильмор – его холод, и бедность, и невежество – менял людей, и мне, одной из немногих, выпал шанс вырваться.

Впервые, глядя на хмурого, обиженно сопящего Седки, я по-настоящему задумалась о том, что, возможно, шанс, выпавший мне, должен быть использован ради тех, кому повезло меньше. Эрик много думал о препараторах, и, обсуждая будущее, мы всегда говорили о них, и о горожанах, и о том, как будет выглядеть жизнь диннов и купцов, когда уйдёт Стужа... Окраины присутствовали в наших разговорах постольку-поскольку, всегда были чем-то далёким.

Я так старалась забыть, откуда пришла, – и вот передо мной вновь вырастает Ильмор, и я чувствую связь с ним так, как обычно ощущают сильную боль.

Я с тревогой прислушалась к себе – не боль ли это на самом деле? Нет – меня только слегка мутило.

– Я дам денег, – сказала я Седки. – Но не ему. Моему племяннику или племяннице. А если захочешь помочь своему отцу... ну, это твоё дело.

Я думала, Седки не ответит, – тот, которого я знала, не ответил бы. Но этот, новый, отец и муж, смущённо кашлянул:

– Спасибо. Сорта... знаешь, я всё хотел сказать про то письмо, которое я тебе написал после... после. Я...

– Давай поговорим об этом потом, – тихо сказала я, и Седки кивнул с облегчением:

– Потом так потом.

Думаю, оба мы от души надеялись, что это «потом» никогда не наступит.

Мы шли теперь по знакомым улицам. Ещё несколько кварталов – и я увижу дом, под крышей которого провела столько ночей под тихое бормотание кур, мечтая о том, как однажды уеду в столицу и стану прославленным препаратором.

Дом, в котором умерли мои сёстры и мать.

– Знаешь, – сказала я, перехватывая сумку из рук Седки, – насчёт обеда... Правда, это ни к чему. Незачем Хельне волноваться. Гарты меня ждут. А ты иди в магистрат, помоги там. Вас ведь вдвоём послали.

– Как скажешь, – поспешно отозвался Седки. – Но... ты же всё равно...

– Всё равно дам денег, раз обещала.

Видимо, его облегчение было слишком велико, чтобы – хотя бы из вежливости – попытаться его скрыть.

Впрочем, и попытайся он – ничего бы не вышло. Уже два дня – Эрик попросил меня об этом, а Солли одобрил план – я уменьшала дозы эликсиров, но отчего-то мои чувства оставались обострены как никогда. Приложив совсем немного усилий, я могла бы услышать, как бьётся сердце брата, с какой скоростью кровь бежит по его жилам.

Я дождалась, пока он скроется за углом, и только тогда продолжила путь. Мы с Гартами были соседями – встречи с родным домом не избежать. Но мне не хотелось, чтобы кто-то ещё присутствовал при ней.

Ещё шаг – и вот он. Серые стены, чёрные пятна, тёмная шапка мха на крыше, тут и там заметная сквозь проплешины в снегу.

Хельна и вправду поработала над этим, а может, мои деньги – до того: курятник, прильнувший к дому сбоку, накрыт новой крышей, и окна заново остеклили, и починили забор. Вместо покосившейся калитки – новая, прямая, и дыра, через которую мы бегали друг другу в гости, заделана. В углу – небольшая, но ладная теплица; раньше здесь лежала куча досок и прочего хлама. В этой куче мы с Гасси и Ульмом построили как-то шалаш. Из неё таскали материалы для строительства запруды в лесу, на Ильморке, и для изготовления ружей или мечей – смотря что именно было у нас тогда в чести. Теперь эти старые доски пошли в дело: в углу нахохлилось под огромным сугробом новое строение – должно быть, сарай.

Всё такое же – и не такое. Это больше не дом «хальсоновского выводка».

Детские голоса унёс холодный ветер с реки. Мама больше не хлопочет на кухне, ожидая меня домой.

Но скоро, совсем скоро здесь зазвучит новый детский голос. Начнётся другая история – история, которая уже пишется мерцающей нитью в Стуже...

В этот раз я позволила себе коснуться живота – всего на миг – и сразу же убрала руку.

Мой ребёнок никогда не переступит этого порога, но, возможно, однажды я расскажу ему, как всегда скрипела верхняя ступенька лестницы, выдавая в ночи мою очередную вылазку, и о шалаше, которого больше нет, и о голосах, которым не суждено больше прозвучать на свете.

Я отвернулась и направилась к дому Гартов. Над обновлённой крышей – Унельм слал деньги домой исправно – вился лёгкий дымок. Подойдя ближе, я почуяла запах крудлей с рыбой, и на сердце у меня потеплело. В доме моего детства мне были не рады, что ж – в Ильморе всё же оставались те, кто меня ждёт.

«Каково это – вернуться домой, Сорта?» – спросила госпожа Анна, и теперь я могла ответить.

Ильмор больше не был мне домом – но ведь и Химмельборг им пока не стал. Странное чувство – я будто застыла между двумя мирами: миром моих детских воспоминаний и старых друзей, готовых приветствовать меня в нём как гостя, и миром новым – слишком новым, ощетиненным, как ёж, сотнями чужих судеб и историй, не готовым пока надёжно вплести в себя мою собственную.

Может быть, теперь мой дом – это Эрик Стром. Эрик – и наша с ним судьба, и наш ребёнок. Однажды мы построим новый дом вместе.

И на старый – в это мне хотелось верить – он будет совсем не похож.

У Гартов я вымылась с дороги и до отвала наелась – и крудлей с рыбой, и картошки со шкварками. Отказалась только от оленины, которую обычно любила. От сильного запаха мутило – хорошо, что родители Ульма были слишком рады мне, чтобы заподозрить неладное.

Прежде на столе у дядюшки Брума и его жены мясо появлялось редко, и я снова подумала: нам с Унельмом повезло. К чаю его мама подала пирог с кислицей и яблоками.

За столом беседа не умолкала – в основном, конечно, благодаря старшим, но и я старалась не отставать.

– Хорошо, когда дети приезжают домой, – сказала мама Ульма, ласково улыбаясь, и впервые с момента прибытия в Ильмор я вдруг почувствовала, что слабею – и что, если захочется, заплакать мне будет проще простого. – Может, приляжешь, Сорта? Я постелила в комнате Улли. Ты, наверно, с ног валишься... А потом...

– Я бы зашла к госпоже Торре, – поспешно отозвалась я. – Я ей обещала. Она ждёт.

– Конечно, как хочешь. Подожди минутку, я заверну пирог. Угостишь их и передашь поклон, хорошо?

Я кивнула. Пока жена хлопотала, дядюшка Брум набил и раскурил трубку.

– Ты не удивляйся, если Мария начнёт чудить. В последнее время она что-то совсем плоха. Ну ничего, Нэд с женой справляются. Да и госпожа Торре, благодарение Миру и Душе, в их хлопотах пока не нуждается.

И до моего отъезда было ясно, что мама Гасси всё больше погружается в мир грёз наяву – и что заботы о ней лягут на плечи Нэда, её старшего сына. Я принуждённо улыбнулась:

– Госпожа Торре сама о ком угодно позаботится.

– Это так. Но даже ради неё время не остановилось, детка, – сказала госпожа Гарт мягко. – Положи пирог за пазуху, чтоб не остыл.

Дом Торре покосился сильнее прежнего – пристройка слева почти легла на землю, окошко, которое и раньше подмигивало прохожим, теперь почти закрылось. Деревянная морда ревки над притолокой лишилась уха, и краска на ней облупилась.

Я порадовалась, что взяла с собой хорошие подарки и для Гартов, и для Торре. Прихватила кое-что и для матери Миссе – и надеялась передать через кого-то. Смотреть ей в глаза мне не хотелось.

Я постучала в дверь, и она открылась молниеносно, словно госпожа Торре издалека услышала мои шаги и стояла, дожидаясь, на пороге. Возможно, так и было – и вот я уже обнимала её, уронив сумку с подарками под ноги.

Я сразу поняла, что Гарты правы – время неумолимо. Пока я крепла и превращалась в охотницу Эрика Строма, бабушка Гасси слабела и становилась всё более лёгкой, и слабой, и маленькой. Она стала ниже, чем была, и её волосы побелели сильнее – но посадка головы, увенчанной тяжёлым узлом, была всё такой же гордой, и спину она держала прямо.

– Вот и ты, Сорта Хальсон. Вот и ты...

Отстранившись, она ощупала моё лицо, задержавшись пальцами на чёрной звезде у глаза, на каждом шраме, скользнула по разъёму на руке и удовлетворённо кивнула:

– Заходи, девочка. Чай готов.

В кухне всё оставалось по-прежнему – мерно тикали часы, пахло травами, развешанными на просушку под потолком, и щелочным мылом. Я помогла госпоже Торре донести до стола чайник, чашки, миску с лепёшками – точно такие же, из подкисшего молока, делала моя мама – и баночку с засахарившимся мёдом.

– Да здесь целый пир. Я тоже кое-что принесла...

Госпожа Торре царственно кивнула:

– Отлично. Потом поможешь всё расставить – эта бестолочь, жена Нэда, кладёт всё Мир и Душа знают куда, да ещё Мария...

Эти её слова сказали мне больше побелевших волос, но я улыбнулась – бабушка Гасси отлично различала выражение лица собеседника по голосу:

– Где они сейчас?

– Ушли в гости к друзьям Нэда, чтобы мы с тобой могли поболтать спокойно, и Марию прихватили с собой. Весёлая у них с такой компанией будет вечеринка, ну да это их проблемы. – Она с первого раза нащупала пустую чашку, налила мне чая, не расплескав ни капли. – Расскажи мне всё о том, как ты живёшь в столице, девочка. И про нашего балбеса Гарта тоже расскажи. В письмах ведь всего не напишешь...

И я рассказала – о Гнезде и обучении, об Эрике Строме, о службе Унельма и его наставнике, о моей охоте и первом расследовании Унельма... Я рассказала даже о том, как Эрик попал в Каделу, – и о забастовке, последовавшей за этим. Рассказала о Ласси и Аде – о них бабушка Гасси расспросила меня отдельно и, выслушав, кивнула удовлетворённо.

– Я рада, что не пустила тогда Аду домой, – произнесла она медленно. – Что до Ласси – она оправится. Не переживай за неё больше, чем нужно, Сорта. Женщины в твоей семье сильные.

«Сильные, но даже сильных может забрать болезнь».

– Теперь к делу, девочка, – произнесла госпожа Торре, хлопая себя по костлявым коленям. – Я рада слышать, что вы, дети, в порядке, что ты и Ульм добились успеха в этом жадном городе. Он не всем покоряется, далеко не всем. Но в тебе я не сомневалась. Однако ты, Сорта, приехала сюда не для того, чтобы тешить старуху. И не повидать своего балбеса-братца – это уж точно. Тогда для чего же?

Вместо ответа я подтянула к себе сумку, достала тетради Гасси.

– Хочу кое-что вам прочитать.

Читала я недолго – заранее выбранные куски, и, пока звучал мой голос, даже стрелки часов, казалось, замерли.

Закончив чтение, я посмотрела на госпожу Торре. Она выглядела невозмутимой, но руки, сложенные на коленях, подрагивали.

– Мой ястреб, Эрик Стром, рассказывал о лаборатории, в которой прошла часть его детства... Не лучшая часть. То, что я сейчас прочитала, – лишь немногое из того, в чём мы пытаемся разобраться. Вы поможете?

Некоторое время она молчала, а затем, пожевав губами, качнулась вперёд – и пошли вновь часы, и за окном с грохотом упала с крыши намёрзшая ледяная глыба.

– Помогу. Полагаю, спрашивать, что именно вы с этим ястребом затеяли, не имеет смысла? Не бойся, девочка. Мне только в радость будет собрать эту мозаику после, когда ты уедешь.

Она погрела ладони о чашку, прикрыла глаза.

– Это долгая история, и началась она в Химмельборге. Я переехала туда совсем молоденькой из пригорода Дравтсбода. Победила в конкурсе задач, и в университете меня быстро взяла под крыло старая Вэлла Демини – ты про неё, верно, не слышала, а в своё время её имя гремело в научных кругах. Большая учёная, девочка, таких теперь нет. Она занималась изучением сознаний и тел препараторов и людей, тем, как Стужа на них воздействует. Это было интересно и мне – я ещё доучивалась, а уже работала в её лаборатории. Демини была хорошей руководительницей – направляла, но не сдерживала. Помогала мне с исследованиями... Я даже побывала за границей – в авденалийском университете. Нам дали особое разрешение, и ехали мы за счёт казны. Сейчас, наверное, в это трудно поверить. – Госпожа Торре хрипло рассмеялась, и над её головой из часов выпрыгнула деревянная птичка на проржавевшей пружине. – Дряхлая старуха, развалина, в этом рушащемся доме на краю земли... Но когда-то у меня было всё – и путешествия, и покровители, и главное – будущее, которое казалось блестящим. Химмельны нам благоволили, деньги на исследования лились рекой. Само собой, мы им были интересны не из любви к науке. Они надеялись на результат – больше препараторов, больше добычи, больше дравта, больше, больше, больше! Что ж, я тоже жаждала большего – знаний, и наград, и славы. Я была старше тебя раза в два, когда забеременела Марией, и, по правде сказать, не обрадовалась. Тогда казалось – мы на пороге открытия. Работали над тем, чтобы сделать связь между ястребом и охотником по-настоящему двусторонней; ты об этом наверняка слышала.

– Да.

– Ну, и мы многого добились. Удивительных прорывов – но все они, увы, лежали в области теоретического знания. Что до практики – случалось и там, уж поверь мне, нечто ошеломительное, но поставить результаты на поток не выходило. Химмельны теряли терпение, а тут ещё и я оказалась выбита из колеи... Но деваться было некуда – дети сами выбирают, когда явиться на свет. Нам, матерям, остаётся им подчиниться. – Её слепые глаза, казалось, зорко смотрели прямо на меня. – Родилась Мария, я разрывалась между ней и работой. Наш проект прикрыли, потом были другие проекты, помельче, но я всё не могла перестать мечтать о чём-то таком же большом, перспективном, удивительном... Мне казалось, что мы сдались слишком рано, но Химмельны устали ждать, а для работы нужны были деньги. Много денег.

Госпожа Торре закашлялась, и я подлила ей чаю.

– Спасибо... Так вот, деньги. Деньги появились, когда – будто из ниоткуда – явился этот Гнамуссон, богатый, влиятельный, любопытный. Он оказался накоротке с родственниками Химмельнов, даже, говорят, с тогдашним наследником. Денег стало много – и нам предложили работать над новым проектом. Гнамуссон привёл своих учёных – тоже Мир и Душа знают, откуда набрал... Проект был интересный, очень, очень интересный – и, хотя некоторые вещи меня смущали, я взялась за него, потому что... потому что мне всё ещё хотелось вписать своё имя в историю, девочка. Это выглядело как возможность. И я за неё ухватилась.

– Что именно вас смущало?

– Многое. Начиная с этичности методов и заканчивая тем, что я с самого начала подозревала, что Гнамуссон не говорит нам всей правды. Официально мы занимались выведением новой... породы. Представь, как изменился бы мир, если бы люди нашли способ делать препараторов самостоятельно, не полагаясь на милость судьбы и решение Арок... Сильных. Уникальных. О, это звучало соблазнительно, вот только я сомневалась, что мы работаем именно над этим, Сорта. Но я гнала от себя сомнения, потому что работа меня увлекла. Увлекла настолько, что я стала уделять Марии очень мало внимания. Она рано вышла замуж – должно быть, мечтала о семье, какой я ей дать не сумела. Ей только исполнилось шестнадцать. На свадьбе я смотрела на неё, совсем молоденькую, и терзалась виной и страхом. Жених был ей под стать – такой же мальчишка. Но я боялась зря. Они любили друг друга, и её муж оказался мудр не по годам... Через год у них появился Нэд. А в следующем году – Шествие. Усвоение у мужа Марии оказалось хорошее, и он отправился в Гнездо. Она так страдала, бедняжка. Умоляла помочь – думала, это в моей власти... Не разговаривала со мной месяц.

Лицо госпожи Торре исказилось болью. Никогда прежде я не видела, чтобы что-то взволновало её так глубоко, как эти давние воспоминания.

– Но потом всё как-то наладилось. Он служил, она занималась ребёнком. Мы с ней помирились... А после... после она пришла к нам на программу. – Голос госпожи Торре заледенел. – Тогда девчонок, забеременевших от препараторов, быстро брали в оборот. Я умоляла её одуматься. Понести от препаратора не так опасно, как понести, будучи препаратором... и всё-таки опасно. Сама знаешь. Я говорила: это может кончиться плохо, и ведь, в конце концов, у них уже был один ребёнок... Хватило бы и этого – и потом, почему не дождаться окончания службы?.. Но она стояла на своём. И хотела участвовать в программе. Она сказала: «Мама, если ты преуспеешь, если препараторов станет больше, Март быстрее вернётся ко мне. Мы должны ему помочь!» Мы – это я, она и ребёнок у неё внутри, так мне следовало это понимать. Деваться было некуда. Оставалось смириться. Но потом... наверное, потому, что речь зашла о моей дочери, моём внуке, я стала смотреть внимательнее. И чем дальше, тем страшнее мне становилось. Я убедилась: мы работали над чем-то... другим. Искали нечто иное. Само собой, я слышала о твоём Эрике Строме. Но им занимался не мой отдел. У меня были свои... подопечные. В том числе Мария. Может, дело было именно в страхе за неё... Но я всё яснее понимала: мы и в самом деле занимались селекцией. И цель у неё была не та, о которой говорил нам Гнамуссон. Все бумаги, промежуточные исследования, отчёты – всё это было только прикрытием. – Госпожа Торре невесело рассмеялась. – Я не слишком хороший человек, Сорта. Если бы не Мария, не думаю, что остановилась бы. Я была слишком увлечена, слишком жадна до знания... Я играючи находила себе оправдание... пока речь шла о чужих детях. – Она опустила голову. – А потом муж Марии погиб. Она оставалась в программе – из упрямства? Или потому, что ей всё стало безразлично? Не знаю. Она закрылась от меня. Ребёнок развивался на диво хорошо, но я боялась за её рассудок.

– Из-за... лаборатории? – Собственный голос показался мне помертвевшим, как опавшие листья.

– В первую очередь из-за гибели Марта... Он был хорошим парнем. Действительно хорошим. Разрывался между семьёй и службой. Каждую свободную минуту проводил с ними. Всегда говорил со мной так уважительно, хотя я вечно посмеивалась над ним почём зря... – Госпожа Торре тихо рассмеялась, и я увидела, что у неё на глазах выступили слёзы. – Представляешь, столько лет прошло, но даже мне больно вспоминать о нём. А каково было ей? Март был чистой душой. Редкой, доброй. Я бы никогда не поверила, что такой ранний союз может оказаться хорошим. Дети, они были просто дети. Но я уверена, Сорта... останься он жив, они бы счастливо прожили вместе до старости. Хоть в Химмельборге, хоть в самом жутком сарае окраины... Когда они были вместе, оба будто светились изнутри.

Я подумала о Гасси – о мягком сиянии, которое он излучал, о спокойствии, которое я всегда испытывала с ним рядом.

– Когда его не стало, будто часть её души откололась. Я думала, Нэд и второй ребёнок вытащат её из бездны, но она о них почти не думала. Я перевезла их к себе и часто по ночам просыпалась, когда она плакала и молилась Душе. Однажды я услышала, как она говорит: «Почему ты взяла его, но не позволишь мне умереть?» Каково матери – пусть не самой хорошей – услышать такое? – Госпожа Торре помолчала. – Дело было не в лаборатории, но из-за лаборатории ей становилось хуже. И моя тревога... моя тревога росла. Результаты тестов Марии становились всё более... любопытными. Если бы её ребёнок родился таким же... перспективным, как некоторые до него, в том числе твой Эрик Стром... о, я знала, что делали потом с матерями таких перспективных детей. Её бы не отпустили так просто – не отпустили бы никогда, и она бы этого не вынесла.

Негнущимися пальцами я подняла чайник, налила ей остывшего чая.

– Вот... выпейте. У вас нет снисса?

Госпожа Торре приподняла брови.

– Снисс? Я всегда говорила, девочка, что столица развращает даже лучших. Мы закончим эту историю и без снисса... К тому же она почти на исходе.

– Вы вытащили её?

– Разумеется, вытащила, – сказала госпожа Торре, и голос её окреп, а спина распрямилась. – Однажды я должна была стать хорошей матерью, пожертвовать ради неё всем, и я это сделала. Я подделала документы, исказила результаты исследований, тестов... все в отделе должны были поверить, что Мария потеряла дитя. Она со мной уже... не спорила. Мои друзья помогли – и всё подтвердили. Вскоре после этого я выступила против неэтичности экспериментов – грозилась дойти до владетелей, говорила, что из-за лаборатории потеряла внука. Никто не хотел, чтобы я поднимала шум, – и меня сослали сюда, от двора и столицы подальше. На это я и рассчитывала – надеялась, что здесь Мария, может быть, оправится. Кроме того, о её ребёнке не должны были узнать, а в Ильморе мы были спрятаны надёжно, как в могиле. Разумеется, я позаботилась о записях в книгах магистрата. Официально Гасси родился на год позже, чем на самом деле... а его отец в книгах не указан. – Она сделала глоток чая, поморщилась. – Я думала, что сумела провести всех, Сорта. Но судьбу не проведёшь. Марии и в самом деле стало легче. Здесь, среди лесов и простора, она была счастливее, чем в Химмельборге. Там всё напоминало о том, что она потеряла. Когда Гасси появился на свет, я стала верить, что она оправится... Он был так похож на Марта. Такой же светлый, добрый... Мария его обожала.

Каждая мышца в моём теле превратилась в камень. Старый страх вернулся ко мне – животный, головокружительный. Мария обожала Гасси – но Гасси погиб, и это была моя вина, моя вина...

Я почувствовала, как тошнота подступает к горлу, сжала подлокотники кресла.

– Тебе плохо, Сорта?

– Нет... всё хорошо. Я только... мне нужно...

На воздух. Выйти ненадолго из-под страшного, слепого, белого взгляда, из давящей, затхлой кухни. Да, там, снаружи, я соберусь с мыслями. Я справлюсь с собой.

Ведь я препаратор.

– Я же всё знаю, – произнесла она мягко. – Я давно догадалась, как именно он погиб. Даже несмотря на то, что я была уже слепа, когда это случилось, я всё поняла. Нет причин чувствовать себя виноватой, Сорта. Вы были детьми. Ты ни при чём.

Так больно. Если бы только удалось вдохнуть – наверное, стало бы легче.

А госпожа Торре улыбнулась, словно не понимала силы своих слов, пригвоздивших меня к креслу, как муху булавка, словно не видела всё это время как на ладони – несмотря на слепоту – всю мою душу.

– Почему, – с трудом выдавила я, – почему вы не сказали мне раньше... когда я...

Она откинулась на спинку кресла, вздохнула.

– Это не имело смысла, Сорта. Ты не была готова простить себя – и отпустить его. Но сейчас... я чувствую: ты изменилась. Ты сможешь простить себя – и вот тебе моё благословение.

Я помолчала, пытаясь понять, чего хочу больше – расплакаться, припасть к её коленям, закричать?

– Не злись, девочка. – Госпожа Торре покачала головой. – Вспомни себя тогда. Облегчения мои слова тебе бы не принесли. Как, кстати, вы добыли те препараты?

– На разделке, – прошептала я непослушными губами. – Унельм отвлёк старого Харнссона, когда рядом не было проверяющего препаратора. Ульм украл защитные рукавицы накануне. Мы с Гасси собрали костную пыль. Гасси сказал, для его эксперимента нужно совсем немного. Мы ушли в лес... быстро. Никто ничего не заметил.

Она кивнула:

– Так я и думала. Знаешь, Сорта, мне, конечно, льстило думать, что Гасси так умён, так уникален, потому что он – мой внук... Но дело было не только в этом. Этот дневник... его сны... В лаборатории мы занимались не только телами. Мы изучали и души... связь, которая возникает порой между Стужей и людьми. Изучать её куда труднее – ведь душу не потрогать руками. Но я всегда знала: Гасси связан со Стужей. Связан сильнее многих... Очевидно, это наделяло его знаниями и способностями, которые – особенно теперь – мы никогда уже не сможем осознать. Отрывки из дневника, которые ты мне зачитала, это подтверждают. Благодаря своей связи со Стужей он сумел провернуть этот маленький детский эксперимент... так удачно. Пусть это и стоило ему жизни, пусть я не знаю, как именно, но он это сделал... Мир и Душа, сделал! – Госпожа Торре стукнула себя сухим кулачком по колену, и на миг я увидела её прежнюю.

– Сделал, – повторила я тихо. – Что именно он сделал?

– Неужели ты до сих пор не поняла? Сделал вас с Унельмом препараторами, разумеется. Повысил ваше усвоение пропорционально тому отрицательному усвоению, которое было заложено в вас изначально.

Где-то вдалеке – как будто в другом мире – залаяла собака.

– Вы ошибаетесь, – сказала я наконец. – Это невозможно. Это... ошибка.

Ведь теперь благодаря Сердцу я знала, откуда пришла. Я была уверена, что унаследовала усвоение, пусть у моего настоящего отца оно было скромным – и, видимо, именно поэтому никак не отразилось на моём здоровье.

– О нет, не ошибаюсь. Там, в лаборатории, мы обнаружили, что не только препараторы, все кьертанцы связаны со Стужей чем-то вроде... линий, не видных глазу.

«Нитей».

– Мои коллеги из соседнего отдела наблюдали за этими линиями, но оборудование было сумасшедше дорогим, и в какой-то момент финансирование прикрыли. Я потом долго думала: потому что этот путь действительно сочли тупиковым – или потому что мы полезли куда не следует? Линии переплетались, обрывались – и стремились куда-то, как будто желая сойтись в одной точке. Мы так и не поняли, куда именно они стремились... – Она повернулась ко мне, будто гончая, взявшая след. – Интересно... может, вы с Эриком Стромом это поняли?

Я молчала.

– Так или иначе... мой коллега выдвинул любопытную гипотезу. Облик линий мог быть напрямую связан с уровнем усвоения – как тебе такое? Слабые, оборванные линии давали отрицательное усвоение. Сильные, разветвлённые – хороший уровень. Разумеется, это лишь догадки – мы ведь даже не могли сопоставить линии с конкретными людьми. Но если бы смогли... сумели узнать, что именно их ослабляет...

«Или кто».

– Но, повторюсь, чтобы продолжать, нужны были огромные деньги и помощь препараторов, сильных, хороших ястребов – а это значит, их пришлось бы снимать со службы ради участия в наших экспериментах... И учёные Гнамуссона тогда все как один подтвердили – это путь в никуда... Подозрительно, да? – Госпожа Торре отвернулась к окну, словно могла видеть игру вечернего света. – Думаю, вот что сделал Гасси, Сорта. Он нашёл способ работать с линиями. Возможно, решил попытаться... поделиться своими линиями с вами. А может, пошёл иным путём. Так или иначе, его усвоение было колоссально. Эксперимент перевернул и его – и это его убило. Ваше с Ульмом усвоение было отрицательным, но усилилось за счёт того, что сделал Гасси с линиями. Ах, знать бы, что именно... Впрочем, судя по дневникам, он действовал на уровне Души, сна, видения... Очень может быть, что он не сумел бы объяснить, даже если бы захотел.

Теперь молчали мы обе. Я убрала дневники Гасси в сумку, допила чай, поставила чашку на блюдце.

– Ну что, Сорта? – спросила госпожа Торре. – Полагаю, теперь ты задашь мне ещё один вопрос?

– Вы сказали, у селекции в лаборатории была другая задача. Какая?

Она медленно кивнула:

– Умница, правильный вопрос. Полагаю, ответ сейчас тебе особенно интересен, ведь так?

По коже пробежал холодок.

– Не понимаю, о чём вы.

– Ты ждёшь ребёнка. Полагаю, от этого ястреба. Я права? Можешь не отвечать. Я помню тебя с тех пор, с которых ты сама себя не помнишь. Мне не нужны глаза, чтобы увидеть правду. До чего удивительно всё складывается, не так ли? – Она снова прикрыла глаза. – Судьба... любопытная штука. Я вот думаю, Сорта. Останься Гасси в живых. Не стань ты препаратором... Быть может, ребёнок в твоём чреве был бы мне правнуком, м? И всё равно – необыкновенным.

Зов Стужи, её приветствие.

Я вспомнила знак, явившийся мне: спираль, означавшую моё имя в придуманном Гасси оше...

«Но судьбу не проведёшь...»

– Мне нужно идти, – сказала я глухо. – Я устала.

– Немудрено, – отозвалась госпожа Торре дружелюбно. – Кто бы не устал от безумных бредней старухи, не так ли? Я все же отвечу на твой вопрос, Сорта. Увы... Мы живём в мире, далёком от совершенства. Никогда власть имущие не потратят колоссальные деньги на то, чтобы созидать. А вот чтобы разрушать – о, потратят, не сомневайся. Целью селекции – и в этом, спустя столько лет, я уверена – было создание оружия. Я уверена также, что те, кто преследует эту цель, не остановятся. Возможно, они верят, что уже достигли её. Или избрали иной путь. Стали лучше скрывать попытки... Ведь наши исследования многих возмущали. Так или иначе, я верю: они ищут оружие – страшное, какого не знал мир. Им мог стать мой внук. Им может стать твой ребёнок – или его отец. Или кто-то, о ком мы даже не знаем... Но они ищут, Сорта. И рано или поздно найдут.

Оружие. О том же говорила Лорна.

– Что за оружие? – спросила я. – Зачем? Механикёры управляют Стужей. Если нужно, они что угодно могут...

– На континенте да, – кивнула бабушка Гасси. – Ох, Сорта... мы все привыкли к замкнутости нашего мира. Привыкли думать только о Кьертании, планировать только в рамках Кьертании. Но попробуй взглянуть на мир шире. Вспомни: там, за пределами Стужи, есть океан, а за ним – иные земли.

– Мне нехорошо, – сказала я, поднимаясь. – Мне нужно... нужно...

Госпожа Торре улыбнулась сочувственно:

– Конечно. С Марией было то же, Сорта. Ты носишь непростого ребёнка. Не обманывайся так же, как мы себя обманывали. И быть может, тебе не придётся плакать нашими слезами...

Больше я не хотела оставаться рядом с ней – ни на мгновение. Я пошла к дверям, позабыв сумку с подарками на полу, а пальто – на крючке у двери, но её голос – хриплый, насмешливый – догнал меня:

– Он не принадлежит тебе, Сорта. Ни он, ни его отец не принадлежат тебе, как Гасси никогда не принадлежал нам. Все они принадлежат Стуже...

Я рванула дверь на себя, и в кухню влетело облако сверкающих серебристых снежинок.

Сбежав по лестнице, я наклонилась, и меня вырвало в снег.

Холода я не чувствовала.

Надо мной – над рядами серых домов, теплицами и лесом – стояла, окутывая Ильмор молочно-белым сиянием, Стужа, и я слышала её зов как никогда громко, близко.

– Успокойся, – сказала я тихо, сама не зная, с кем говорю: с собой? со Стужей? с ребёнком? – Тише... Всё будет хорошо.

Слова не имели силы, никогда не имели силы. Самое важное случалось там, где не было места словам, где они не искажали образов и смыслов. Да, самым важным было то, что невозможно выразить словами, – и всем этим, невыразимым, я потянулась туда, где не было одиночества...

И почувствовала его – Эрика, почувствовала его страх, и сомнения, и гнев – будто он стоял рядом со мной и связь между нами была открыта, ощутима как никогда.

«Эрик».

Я попыталась коснуться его – но сознание уплыло в сторону, туда, где не было ни его, ни кого-то другого – где была только она, только Стужа... Мир подпрыгнул, выскользнул у меня из-под ног, и я вдруг обнаружила, что лежу на спине и у меня над головой плывут облака – медленные, долгие облака на вечернем темнеющем небе.

– Хальсон? Хальсон, ты в порядке?

Лицо Анны, непривычно встревоженное, закрыло от меня облака.

– Сорта. Что случилось?

И стало темно.

Омилия. Письмо

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Вряд ли можно было вообразить что-то более невыносимое, чем религиозное собрание, возглавляемое служителем Харстедом, – но Омилия вынесла всё. Она вообще на многое была готова ради того, чтобы её оставили в покое; может, где-то здесь и таилась логическая ошибка?

По крайней мере, верховный служитель выглядел довольным. Видимо, её отсутствующий взгляд сгодился за благоговейный, а сбивчивая речь, обращённая по его просьбе к собравшимся, сошла за воодушевляющую.

На самом деле Омилия постаралась как можно быстрее отделаться от выпавшей чести – вещать на чужом языке перед довольно большой толпой. Она и не думала, что столько вуанфорцев заинтересуется бреднями Харстеда и соберётся на площади перед дворцом... А оказалось, некоторые специально прилетели на Фор с других островов, чтобы послушать служителей Мира и Души и увидеть кьертанскую наследницу.

Чем всё это время были заняты храмовники и мать? Как умудрились сплести такую паутину? Почему всё это позволила императрица – и как отец ничего не видит?

Не был ли, в конце концов, отец лишь игрушкой матери и тех, кто стоял за ней? Что, если Корадела и сама готова делиться дарами Стужи в обмен на... магию? Но императрица прямо заявляла отцу, что отдавать её не намерена.

На что же тогда рассчитывали кукловоды, по чьей воле она сама – послушная, разодетая в голубые шелка куколка – благодарила собравшихся за тёплый приём?

Спускаясь с помоста, у которого раздавали пришедшим напечатанные в Кьертании брошюры, Омилия заметила Маттерсона. У него тоже был отсутствующий вид, и Омилия опустилась рядом с ним на скамейку в большом шатре, установленном для них неподалёку от места выступления.

Сейчас здесь были только они двое. Омилия налила себе немного сладкого вина и придвинула ближе тарелку мелкого белого печенья. Такое доставляли в больших коробках и в Кьертанию. Хранилось оно месяцами – но насколько же вкуснее оказалось свежим, только утром испечённым местными мастерицами из твутовой муки, яиц, сахара и десятка душистых специй!

Она ждала, что Маттерсон упрекнет её, но вместо этого он налил вина и себе – на донышке, но Омилия сочла это добрым знаком. Они стали чуть ближе – почти заговорщики, преломившие хлеб в знак союза.

Одновременно они сделали по глотку и некоторое время сидели молча, наблюдая сквозь неплотные занавеси, как Харстед говорит с одноногой женщиной в обносках и на костылях, пока его помощник утешает плачущего мужчину в дорогом халате.

– Удивительно, не правда ли? – заговорил Маттерсон тихо, не глядя на Омилию. – Многим в Кьертании кажется, что жизнь недостаточно справедлива и хороша. Должно быть, они правы. Но взгляните, пресветлая. Мы пересекли океан, прибыли на прославленный парящий архипелаг – и что же? Жизнь здесь тоже нехороша и несправедлива.

– Значит, таково уж свойство жизни, – осторожно сказала Омилия. – Несмотря на усилия тех, от кого это зависит, совершенство недостижимо.

– Или усилия недостаточны. – Маттерсон мягко улыбнулся. – Вы, пресветлая госпожа, сможете многого добиться, если воспримете возможности, подаренные вам судьбой, всерьёз. Я в этом уверен.

Омилия смотрела на нескончаемую очередь из бедных, обездоленных, израненных войной, пришедших за утешением.

Что, если в этом и была выгода императрицы? Что, если культа Тиат больше недоставало, чтобы унять боль всех недовольных?

Может, им нужна была новая надежда – как и предыдущая, ведущая в тупик.

Что толку дополнять одну религию другой, менять одну идеологию на другую, если все они призывают жертвовать – жертвовать всем, включая жизнь, ради смутной великой цели?

Омилия понятия не имела. Но впервые, глядя на то, с каким просветлённым лицом прыгает прочь женщина на костылях, будто забывшая о немощи, подумала, что хотела бы узнать. Не потому, что сама стремилась забыться в неистовой вере, – просто ей хотелось понять природу просветления, доступного другим.

– Я вижу, как вы смотрите на них, – тихо сказал Маттерсон, вновь вторгаясь в её мысли. – В ваших глазах сочувствие и живой огонь, какого Кьертания давно не знала. Многие сияют – но немногие способны согреть.

Снова намёк на мать?

– Я знаю, вы не хотели приходить сюда. По правде говоря, я и сам не слишком хотел, но... Теперь, глядя на вас, рад, что мы оба здесь. Вы вселяете в меня надежду.

Омилия вдруг смутилась. Она привыкла к лести, и пронять её было непросто. Но Маттерсон всегда говорил просто, спокойно – как будто только делился тем, что приходит ему на ум.

– Благодарю вас. Вы думаете обо мне лучше, чем я есть.

– Эти слова только укрепляют мою веру в свою правоту. – Маттерсон взял печенье с блюда, рассеянно повертел в руках, будто забыв, что с ним положено делать. – Как ваши дела, моя госпожа? Я ваш духовник, я должен быть рядом с вами, чтобы помочь в случае нужды, но последние дни выдались суетными для нас обоих.

Действительно, как её дела? Омилия вспомнила винное пятно на подоле, горячие руки Унельма, твёрдость у своего бедра.

– Я провожу время в заботах, порученных отцом, но стараюсь не забывать о Мире и Душе, – сказала она.

Маттерсон кивнул:

– Простите, что спрашиваю, пресветлая... Дайте знать, если эта тема вам неприятна. Ваша матушка, пресветлая владетельница, не писала вам?

Омилия покачала головой.

– Жаль, – тихо сказал он. – Но вы не должны сомневаться, пресветлая госпожа. Мать любит вас. Гордыня порой бывает сильнее любви, но любовь никогда не исчезает.

Отчего-то по коже пробежал холодок.

– Спасибо. Я... я правда не хотела бы сейчас говорить об этом.

Занавеси дрогнули от лёгкого ветерка. Омилия подняла глаза и увидела служителя Харстеда, который сверлил их обоих взглядом. Вид у него был недовольный. Из-за того, что она, не таясь, пила вино – или из-за их с Маттерсоном разговора?

– Служитель Харстед не любит вас, – сказала она.

– Да, это так, – просто отозвался служитель. – К моему сожалению, у нас с верховным служителем есть... разногласия. Но они не имеют значения, пока мы служим единой цели. Вам не кажется, что это самое важное, пресветлая? Единая цель. Пока она есть, различия не имеют значения.

– Возможно, вы правы.

– Это хорошо видно на примере кьертанских препараторов. Они по-разному относятся к службе, по-разному – к Миру и Душе и своему долгу. Но их объединяет высокое призвание. Даже то, что случилось из-за ястреба Строма... – Омилия вздрогнула, и он осёкся. – Прошу прощения, госпожа. Мне следовало проявить больше уважения к вашим чувствам.

«Нет никаких чувств», – хотела сказать она, но промолчала.

Он будто нарочно вновь провоцировал её, говоря о Строме, – для чего?

Через занавеси снова повеяло холодком, и тепла уютного совместного молчания как не бывало.

– Прошу прощения, – в шатёр заглянула Адела Ассели. – Не думала, что вы заняты... Я могу зайти позже.

Она выглядела запыхавшейся – прядь волос выбилась из высокой причёски, воротник сбился. Явилась без сопровождения служанки – вопиющее нарушение приличий.

Впрочем, прямо сейчас Омилия была рада любому поводу отвлечься.

– Не стоит, госпожа Ассели. Прошу прощения, – сказала она Маттерсону. – Мы продолжим наш разговор... скоро.

Вместе с Ассели они вышли из шатра и направились к Золотому дворцу. Само собой, стражи последовали за ними, но в отдалении, чтобы не мешать беседе.

– Итак, – произнесла Омилия, когда они отошли от шатра, – о чём вы хотели поговорить?

Адела замялась.

– На самом деле, ни о чём, пресветлая госпожа... То есть... Я хотела передать вам вашу почту из Кьертании. Мне велели доставить её до ваших дверей, но...

– Вам лучше было делать как велели, – буркнула Омилия, забирая письмо.

– Да, наверное. Но я... я хотела пригласить вас во дворец, под крышу. Становится жарко, и я подумала, может, вы хотите выпить чая и сыграть в тавлы или карты? Карточные игры здесь, в Вуан-Фо, занятные, и я подумала...

– Вы что, издеваетесь? – процедила Омилия. – Игры? Чай?

– Разве не для этого нужна компаньонка? – смиренно спросила госпожа Ассели. – Вы ведь в этом качестве пригласили меня сопровождать вас?

– Вы оторвали меня от разговора со служителем Маттерсоном, чтобы принести письмо и позвать пить чай?

Адела Ассели помолчала, будто на что-то решаясь, а потом сказала:

– Мне показалось, разговор не доставлял вам удовольствия.

– С меня хватит, – прошептала Омилия, сохраняя безукоризненно доброжелательное выражение лица. – Чего вы добиваетесь? Я хочу знать, что за игру вы ведёте, и знать сейчас.

Адела смотрела на неё глазами нашкодившего пса – воплощённая невинность.

– Не понимаю, о чём вы говорите, моя пресветлая.

– Оставьте меня, – устало сказала Омилия. Гнев её утих так же быстро, как разгорелся.

Возвращаться в шатер не хотелось, и Омилия углубилась в сады Рондана. Стражи последовали за ней.

Она шла – и гостья, и пленница – и думала о том, как хорошо, что хотя бы на территории дворца ей предоставлена относительная свобода. Конечно, не миновать дипломатического скандала, если она хоть о камушек споткнётся за его пределами, и всё-таки хорошо бы пройтись по городу, не чувствуя устремлённых на неё десятков глаз...

Если каким-то чудом у Унельма получится вызволить её отсюда...

Скорее бы увидеться с ним – может быть, вместе они распутают этот змеиный клубок. Конечно, она была наивна, полагая, что здесь, далеко от Кьертании, вдохнёт полной грудью.

Адела Ассели определённо хотела помешать её разговору с Маттерсоном. Маттерсон явно был не в ладах с Харстедом – в этом ни один из них не лукавил. Харстед был человеком матери, но направлялся в крыло императрицы, с которой активно пытался вести переговоры отец...

Отец больше не приглашал её к себе – с их последнего разговора. Её суждение о переговорах его задело? Или то, что она согласилась поучаствовать в собрании Харстеда?

В кои-то веки Омилия почувствовала, что скучает по матери.

Мама – холодная, жестокая, непредсказуемая – посмеялась бы над её растерянностью, но помогла бы не блуждать больше в этом лабиринте. Да, она помогала только тем, кто был безоговорочно предан ей... Зато рядом с ней Омилия знала: хищная, опасная рыба в глубоких дворцовых водах на её стороне и она может резвиться в волнах, играя как дитя – до поры до времени...

Мать подсказала бы, что делать, объяснила бы расстановку сил – и пусть после этого Омилия страдала бы от избытка контроля, но, по крайней мере, с широко открытыми глазами.

«Если, конечно, она сказала бы правду – но ты ведь не настолько глупа, чтобы в это верить?»

Может, и нет. И всё-таки прямо сейчас она скучала – отчаянно скучала и думала о том, чтобы, придя домой, написать матери хоть несколько строк.

В конце концов, они не могут быть в ссоре вечно.

Омилия прошла через высокие золотые ворота, украшенные барельефами с бессчётными битвами с Рамашем и фигурой грозной богини Тиат, из-под копья которой бил мощный источник магии, положивший начало реке Виарто...

Перейдя под сень лиан и деревьев, Омилия вспомнила про письмо – и устроилась на первой попавшейся скамье, установленной, судя по памятной табличке, в честь вечной дружбы императриц Вуан-Фо с авденалийскими правителями.

Стражи почтительно застыли неподалёку.

Омилия распечатала письмо.

Брат нечасто писал ей, и она ощутила слабое дуновение нежности при одном взгляде на знакомые строки, набегавшие друг на друга. С трудом Омилия поборола желание поднести бумагу к лицу – и, может быть, ощутить запах беседки Биркера, пыли и книг, парка и одиночества.

Омилия невидящими глазами смотрела перед собой. Письмо в её пальцах подрагивало – и не было на нём запахов ни брата, ни дома.

Газета «Голос Химмельборга»

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

«С.: ...Серьёзные изменения, в частности, коснутся роли и способов внутренней организации Совета Десяти, основного органа управления по делам препараторов.

Основное: отныне препараторы на должности внутри Совета утверждаются при участии Химмельнов, а их полномочия оказываются ограничены контролирующими силами со стороны двора владетелей.

К.: Подпадёт ли под действие новых ограничений нынешний состав Совета?

С.: Безусловно, да. Однако мы не имеем в виду полную смену существующего состава. Решение по каждому из действующих членов Совета Десяти будет приниматься компетентными лицами взвешенно и деликатно. Если кто-то из них окажется заменён для наилучшей работы Совета в будущем, разумеется, такой препаратор – или бывший препаратор – получит все положенные льготы и даже сверх того после ухода на заслуженный отдых...»

Эрик Стром. Переход

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Эрик привык жить двойной жизнью. Была ночная жизнь: разговоры о серебре Стужи, и тайные замыслы, и планы, и поиски Сердца – и жизнь дневная, в которой он был Эриком Стромом, легендарным ястребом, наставником, героем, одним из Десяти, примером для подражания...

С тех самых пор, как он добрался наконец до Сердца Стужи, две его жизни всё сильнее срастались в одну.

Но то, что случилось с Иде, было третьей, совершенно новой.

Странно было, что мир живёт так же, как прежде, – идут дожди, поют птицы, дребезжат по улицам автомеханики, парители пролетают в небе и вьются за ними следы, похожие на белые ленты...

А он сам всё ещё обязан выходить в Стужу, думать о рейтинге, безопасности охот, добыче.

Там, среди вечного холода, он не мог позволить себе вспоминать, что Иде далеко от него, в Миром и Душой позабытом Ильморе, что от неё пока не было вестей и что она, быть может, плохо ест и мало спит. Он не мог позволить себе думать и о том, что выбил ей разрешение на отъезд всего на три недели, – что будет, когда они подойдут к концу?

В одном Эрик был уверен: он никому не позволит причинить ей вред. Его пугало новое странное знание, поселившееся в глубине её глаз, пугала ледяная решимость – и всё же, раз такова воля Иде, никто не посмеет заставить её отказаться от ребёнка, никто не посмеет заставить её снова войти в Стужу, подвергая страшному риску.

Он парил на слое Души, страхуя неопытных ястребов, высматривал души снитиров, готовый в любой момент спикировать на одну из них, выбросить вперёд смертоносное оружие, вслушивался в переливы пения Стужи и не думал, не думал, не думал...

А через несколько дней после отъезда Иде впервые ощутил нечто новое – какой-то новый оттенок в привычном мотиве.

Теперь, выходя в Стужу, он чувствовал новую связь, возникшую между ним и Сердцем. Откуда взялась эта связь, почему стала крепнуть?

Он не мог понять – но теперь в каждом снежном пике, звоне льда, рёве снитира чувствовал присутствие Сердца. Будто оно манило, приглашало отдаться ему окончательно, без остатка... Это чувство выматывало, тревожило; хуже того, слабые отголоски доносились до Эрика и в Химмельборге.

Пытаясь уснуть в пустом доме, он закрывал глаза и слушал шёпот в тёмной тишине. В этом шёпоте были новые горячие отсветы оранжевой поверхности чудовищного Сердца, и мерцание дравта в его тайных глубинах, и капсула, готовая принять его, убаюкивая, и унести далеко...

Он вставал и читал, или делал упражнения, или выходил на улицу и блуждал под неровным светом валовых фонарей и накрапывающим дождём – всё ради того, чтобы отогнать голоса Стужи и её Сердца, и выматывающую тревогу за охотницу, и...

Эрик возвращался домой совершенно измотанным, снова ложился и снова вставал – и в конце концов засыпал коротким, рваным сном, а просыпался с красными, воспалёнными глазами, измученный так, будто не спал вовсе.

Скоро он увидится с Солли, и они придумают, как помочь Сорте, непременно. А потом вернётся она – и будет рядом, живая, тёплая, и ему станет спокойнее... А потом – Сердце...

Сердце.

Он не сможет попасть туда без неё. Загадки, разгадать которые необходимо как никогда, чтобы создать для неё – и того, другого, о котором он запрещал себе думать, – новый, чудесный, безопасный мир, останутся загадками надолго, потому что Иде нельзя, никак нельзя отправляться с ним в Стужу.

Его мысли ходили по кругу, тупо упираясь в одно: отчаянное желание, чтобы она скорее приехала, была рядом.

Он чувствовал – решение совсем близко, только руку протяни; а потом очередное утро началось с новой газеты.

* * *

Встречу назначили в особняке покойных родителей Ивгрид; сама она ночевала там время от времени, не решаясь ни сдать дом, ни продать; а значит, горящий в окнах свет не привлечёт лишнего внимания.

Тихий район, из тех, на улицах которых поздно вечером никого не бывает. В этот раз было иначе. На перекрестке в неровном свете фонарей собралась небольшая толпа.

Самые разные люди – побогаче и победней, с лицами решительными или задумчивыми. Все с одинаковым вниманием слушали служителя Мира и Души, стоявшего на каменном пороге закрытого цветочного магазина.

Невысокий, плотный – не из высокопоставленных, судя по тому, что Эрик ни разу не видел его при дворе. Вероятно, дело времени. Глаза его горели такой истовой верой, что становилось не по себе.

– Мир и Душа не дадут Кьертании сойти с верного пути! – говорил служитель, глядя так, как умел глядеть, выступая перед толпой, и сам Эрик. – Их слово полетело сейчас туда, куда нет доступа никому из нас, – в далёкие земли, к людям, которые пока что ничего не знают о нас. Кьертания, континент из льда, великая земля, на которой всем нам посчастливилось жить, воплощает всё лучшее, частью чего может быть человек. Раздвоенность континента, раздвоенность самой Стужи, раздвоенность каждого из нас. Живой материи не дано существовать без духа, а духу – без материи. Нет судьбы выше и чище, чем быть частью этой прекрасной раздвоенности, воплощённой в каждом из нас. Каждый, кто предан Кьертании, уже спасён. Его душа не умрёт никогда, слившись с вечной и бесконечной Стужей, став частью высшего, беспредельного. Преданнейшие служители отправились в далёкий Вуан-Фо, чтобы донести до другого народа идеалы преданности, служения, отречения, воплотившиеся в нашем. Они не позволят сбиться с пути и тем, кого судьба будет испытывать столкновением с привлекательным чуждым...

Эрик моргнул. Вот до чего дошло. Не все расслышат выпад в сторону владетеля и его дочери – но тех, кто поймёт, может оказаться достаточно.

Он сжал в кармане газету, свёрнутую в трубку. События развиваются стремительно. Прямо сейчас он был рад, что Иде нет рядом.

* * *

Ему открыла Ивгрид – как всегда, улыбчивая, мягкая, смешливая.

– Вот наконец и ты, Эрик. Рада тебя видеть. Проходи, проходи. Только проверь, не прилип ли к сапогу какой-нибудь служитель.

– Сегодня они весь город заполонили! – Эрик услышал зычный голос Рэда и вздрогнул. Этот член Совета Десяти, механикёр, никогда не бывал на их собраниях.

– Вы должны были посоветоваться, – тихо сказал он, пока Ивгрид закрывала дверь, и она ответила извиняющимся шёпотом:

– Под мою ответственность. Он здесь...

– ...После последних новостей, разумеется. – Барт вышел в прихожую, хлопнул Эрика по плечу, посмотрел встревоженно, явно с трудом удерживаясь от того, чтобы спросить, когда тот в последний раз ел и спал.

Сегодня здесь собрались немногие. Бывшие члены Совета Десяти, друзья отца и Барта, Томмали, Солли... Все – преданные сторонники мечты о превращении серебра Стужи в золото. Все обманчиво спокойны, заряжены плохо сдерживаемым возмущением, как сжатые пружины.

Томмали молча подвинула Эрику кресло – видно, вид у него и в самом деле был не очень. Что ж, зато он снизил ежедневное употребление эликсиров уже на десять процентов, а значит, все мучения не зря.

Он сел, достал из кармана газету. Посмотрел на Рэда – тот, обычно громогласный, занимавший своей огромной нескладной фигурой много места, потупился.

– Я вижу, у нас здесь сегодня собралась уже половина Совета, – негромко сказал Эрик. – Впрочем, меня считать, наверное, больше не приходится... С другой стороны, стоит ли теперь считать хоть кого-то из нас?

– По крайней мере, за Анну можно не волноваться, – заметила Ивгрид, разглядывавшая что-то на каминной полке. – Её связи при дворе прочны как никогда. Её не потопить даже этому безумию – кто бы за ним ни стоял.

– Прекрасно, – буркнул Рэд. – Значит, что, один препаратор у нас остаётся?

Ивгрид взяла с полки статуэтку хаара, задумчиво погладила каменные длинные уши.

– Мне кажется, Орт и Сэл рассчитывают удержаться. Может, им и удастся. Но кто знает... Я говорила с остальными. Думаю, они просто не понимают, что им делать – кроме как ждать милостей Химмельнов и надеяться на лучшее.

– Как и всегда, – прошептала Томмали. – И что? Получат они эти милости?

Ивгрид пожала плечами:

– Можем выйти и спросить у служителей. У них ведь прямой контакт с высшими силами.

– В этом году мы потеряли много рекрутов, – заметил Барт. – А Сэл – одна из тех, кто отвечал за их подготовку. Не удивлюсь, если они решатся на полную замену Совета.

– Мы все за них отвечали, – тихо сказал Стром.

– Как насчёт Орта? Он-то всегда был предан Химмельнам, как никто другой, – заметил Солли.

– Так-то оно так, но именно под руководством Орта сложилось нынешнее положение дел, – сказал Барт. – Тех, кто предан за привилегии и деньги, немало. Будем честны: Орт в этом не уникален.

– Давайте подытожим, – предложил Солли; в руках у него была та же газета. – Религиозные настроения усиливаются. Это раз. Договор, который Эрик заключил с владетелем, нарушен. Два. Владетельницу многие поддержали. Три...

– В том числе те, кто раньше никогда бы этого не сделал, – пробормотала Томмали. Эрик заметил, что её ледяные глаза затуманены, – кажется, она снова приняла куда больше эликсиров, чем следовало. – Динн Усели... Судя по тому, что здесь написано.

– Он ведь из каменных, – заметила Ивгрид. – До сих пор он всегда поддерживал владетеля. Что-то изменилось.

– Эта атака на нас беспрецедентна, – сказал Эрик. – Но ощущение, что она должна сыграть двойную роль. Сейчас она отвлекает внимание от другой атаки – и, думаю, все мы видим, на кого она направлена.

Барт кивнул:

– Я слышал, как две подавальщицы в кабаке обсуждали, что владетель не вернётся из-за моря, потому что тронулся рассудком, а служители Мира и Души тщетно делают всё, что могут, чтобы вернуть его на путь истинный.

Кто-то пивший чай в тёмном углу поперхнулся, а Солли рассмеялся:

– Народное мнение, как всегда, немного опережает события, но...

– Только немного, – подтвердил Стром.

Странно, он ощущал болезненное, лихорадочное вдохновение, почти подъём. Почти радость.

– Судя по всему, скоро всё окончательно погрузится в хаос, – сказал он. – Нам это только на руку. Химмельнам угодно грызться между собой – прекрасно. Мы не позволим делать препараторов разменной фигурой в этой грызне. Боюсь, время играть осторожно прошло.

Ивгрид улыбнулась:

– До этого ты играл осторожно?

Он улыбнулся в ответ:

– Они решили сменить Совет Десяти, так? Сделать подконтрольным Химмельнам, полностью подчинить. Назначать и отстранять членов по своему желанию. Решать судьбы рекрутов, определять сроки службы...

Кто-то в тёмном углу не выдержал – грязно ругнулся.

– Всё это хорошо укладывается в политику владетельницы. Служители, разумеется, её поддержат.

«Как и Магнус».

– Если таким будет установившийся новый порядок, препараторы перестанут быть кьертанской элитой – и окончательно превратятся в рабов владетелей.

– Ну, это уж слишком, – пробормотал Рэд.

Эрик усмехнулся:

– Не хочу тебя расстраивать, но изменится немногое. До сих пор нам милостиво дарили право воображать себя избранными, а не жертвенным скотом. Пресветлая владетельница просто решила отказаться от иллюзий.

– Что ты предлагаешь? – спросила Ивгрид, бережно возвращая хаара на полку.

Жаль, что у него ничего не осталось от родителей – дом в Химмельборге им не принадлежал. Эрик пришёл туда однажды, через пару лет после гибели отца, но там жили какие-то чужие люди, и он увидел через окно первого этажа, что они ввезли туда свои вещи. Куда делись вещи родителей, он спрашивать не стал.

– Они используют нас друг против друга. Ситуация располагает. Сначала убийства, потом странная история с моим арестом и освобождением. Многие до сих пор считают, что я виновен. Думают, владетельница желала добиться справедливости, но супруг ей помешал. После забастовки многие хотели, чтобы препараторов наказали за дерзость, и вот как раз владетельница попыталась увеличить срок службы. Люди были только за, ведь газеты как раз трубили о необходимости большей добычи. Потом – интервью, которое я дал, и снова слабина владетеля. Из всего этого легко лепится портрет нерешительного правителя... или сумасшедшего, ослабевшего, попавшего под чужое влияние... Прямо сейчас – удачный момент. Многие слишком взбудоражены, чтобы мыслить здраво. Посмотрите на Совет Десяти – многие даже теперь готовы ни во что не лезть, надеясь сохранить за собой тёплое местечко. Что до остальных... Кто-то будет переживать за своих детей, а кто-то почувствует облегчение – слишком уж много всего препараторы себе позволяют. Когда происходит что-то непонятное и большое, многие прибегают к утешению религией. В конце концов владетельница, которую поддержат и служители, и динны, блестяще разрешит кризис – особенно если владетель и в самом деле окончательно сойдёт с ума где-то за морем и не вернётся назад. Возможно, по ходу дела нам даже вернут часть привилегий. Многие удовлетворятся – это, конечно, хуже, чем было, зато лучше, чем ничего.

– Мрачная картинка, – заметил Солли. – А когда будет что-то хорошее?

– Когда мы перестанем играть по их правилам. Владетельница надеется использовать этот кризис в своих целях...

«И возможно, не только она. И это одна из ошибок Кораделы – когда создаёшь хаос, не стоит рассчитывать, что окажешься единственным, кто решит извлечь из него выгоду».

– Но мы можем сделать то же самое. Они хотят новый Совет Десяти? Что ж, прекрасно. Пусть назначают его. Пусть убирают хоть всех. На самом деле, было бы хорошо, если бы и Анна отказалась от места...

– Она наверняка будет не в восторге от этой идеи, – заметила Ивгрид.

– Наверняка. Но в наших интересах, чтобы новый Совет был сформирован именно из людей пресветлой Химмельн. Пусть в нём не останется никого из тех, кто годами отстаивал интересы препараторов, пытался защищать рекрутов, делал всё, чтобы улучшить наше положение. Пусть этот новый Совет станет известен всем и каждому – а потом пусть случится кризис, ещё один, куда более серьёзный, чем все, что они видели до сих пор...

Голова была лёгкой и немного кружилась – может, рано он начал снижать число эликсиров в крови?

– И посмотрим, как они разрешат его. Вся Кьертания будет умолять нас снова взять всё в свои руки. И тогда...

«Быть может, для Химмельнов – всех Химмельнов – эта история кончится очень плохо».

Мелькнули в памяти и тут же пропали лукавые глаза Омилии. Какую роль может сыграть наследница, пока за верхний трон борются фракции её отца и матери?

Если он прав, из Вуан-Фо в Кьертанию владетель уже не вернётся. Но что же Омилия? Неужели Корадела собирается пожертвовать единственной дочерью?

Маловероятно. Омилия должна вернуться домой – не мужнина же сына-калеку её мать планирует назначить наследником.

Если вдуматься, до чего нелепый может выйти финал. Химмельны лишатся власти из-за того, что внутри одной – и такой небольшой – семьи не было согласия.

– Звучит неплохо, – сказал Барт, хмурясь, – но, Эрик... Какой именно кризис ты нам предлагаешь?

В дверь постучали. На мгновение все замерли.

– В доме есть чёрный ход, – нервно заметила Ивгрид, но Барт покачал головой:

– Открой. Собираться компанией старых друзей пока не запрещено.

Она подошла к двери, отомкнула замок – её пальцы подрагивали.

На пороге был Олке. За ним стоял круглолицый парень, тот самый, что приходил когда-то к ним с Сортой в дом. А ещё в паре шагов – охранители. Собранные, серьёзные.

На их месте Стром бы тоже нервничал. Они прекрасно понимали, что их ждёт, если препараторы решат оказать сопротивление.

Он поднялся, подошёл к Ивгрид, мягко оттесняя её в сторону.

– Олке. Вы научились стучать. А говорят, старого пса не научить новым трюкам.

– Как грубо, – отозвался тот, ощупывая взглядом собравшихся. – Где же хвалёная солидарность препараторов? Очевидно, она распространяется не на всех.

Охранители за его спиной и мальчишка, чьи щёки начали краснеть, молчали.

Готовились.

Пятеро – недостаточно, чтобы задержать всех. Они пришли за ним – почему сейчас?

Ошибка. Барт совершил ошибку, а Ивгрид была права.

– Я здесь от лица отдела, – произнёс Олке, даже не глядя на Эрика. – Господин Барт, пройдите с нами. Ваша свобода временно ограничена – пока не прояснятся обстоятельства дела, по которому вы задержаны. Господин Эрик Стром – ваши выходы в Стужу временно ограничены. Будьте готовы явиться в отдел по требованию – для прояснения ряда вопросов. К остальным присутствующим у отдела нет претензий.

Эти последние слова замерли в воздухе.

Почти предложение – разойтись мирно.

Эрик чувствовал напряжение, повисшее между ними. Он знал: всего несколько неосторожных слов отделяют его соратников от кровопролития.

И если оно и в самом деле произойдёт, пути назад не будет.

Кризис – но совсем не тот кризис, которого он желал.

– Я не даю разрешения заходить в мой дом, – запоздало сказала Ивгрид, делая шаг вперёд.

– Давайте успокоимся, – пробасил Рэд. – И поговорим спокойно, как препараторы с...

– Здесь не одни препараторы, – вдруг сказал один из охранителей из-за плеча Олке. – С нами говори.

Эрик заметил, как жилка на виске Олке дёрнулась. Возможно, он и сам был не рад тому, что ему навязали Охрану.

– Вы не можете просто так задержать одного из членов Совета Десяти... – начала Томмали.

– Бывшего члена Совета, – мягко поправил Олке.

– Правильно Эрик назвал тебя псом, – буркнул Рэд. – Ты препаратор, а приходишь сюда в компании этих, чтобы...

– Давайте успокоимся, – мягко сказал Барт, подходя к ним – одной рукой уже в старом чёрно-белом камзоле. – Я уверен, это недоразумение. Мы с господином Олке разрешим его, и после этого я вернусь к вам – и нашей беседе.

– Вашими беседами мы ещё займёмся, – пробормотал тот же охранитель, и Олке нахмурился, но ничего не ответил. Вместо этого он повернулся к Барту:

– Протяните руки... пожалуйста.

На месте Барта Стром так же подчинился бы... Однако куда труднее, чем жертвовать собой, оказалось смотреть, как приносит себя в жертву тот, кого любишь.

Стиснув зубы, Эрик молча наблюдал, как оковы защёлкиваются на запястьях наставника, а охранители, осмелев, обшаривают его карманы.

Препараторы, напротив, молчали. В тишине очень громко кашлянула Ивгрид. Её лицо напоминало маску – бледное, с неестественной, дрожащей улыбкой. Рэд покраснел, как кислица, Солли хмурился, будто высчитывая что-то в уме... Из всех присутствующих только Томмали казалась безмятежной.

Разглядел ли Олке что-то в его собственном лице, пока забирал человека, будившего его на тренировки в Гнезде по утрам, долгими вечерами учившего играть в тавлы?

Эрик надеялся, что нет.

Он подошёл ближе к Олке.

– На каком основании мне запрещены выходы в Стужу? Мой рейтинг...

– ...Последнее, что должно вас сейчас беспокоить, господин Стром, – сказал Олке. – Вас вызовут. До тех пор не делайте глупостей хотя бы ради тех, чья судьба вам небезразлична... Если, конечно, вы на это способны.

Эти последние слова он произнёс негромко, наклонившись к Строму.

– Думаете, сумеете заставить меня ненавидеть себя ещё больше за то, что случилось с ней? – так же негромко ответил Эрик, и Олке улыбнулся.

– Ну что вы. Никогда не сомневался, что вам очень жалко себя.

Барт махнул им скованными руками перед тем, как его вывели, – и подмигнул Эрику так же, как подмигивал порой в детстве, делясь запрещённой книгой.

– До встречи, мой мальчик.

– Она у вас, правда, скорой может оказаться, встреча эта, – буркнул всё тот же охранитель.

Эрик запомнил его лицо.

– Барт, я...

Дверь закрылась.

Некоторое время в комнате было тихо.

– Это я виновата, – пробормотала вдруг Ивгрид, ломая руки. – Так и знала, что что-то упустила... Я пойду и проверю, вдруг они...

– Успокойся, – сказал Эрик, опускаясь в кресло, всё ещё нагретое теплом Барта. – Прямо сейчас никто никуда не пойдёт. Мы подождём – на случай, если за домом наблюдают.

– Выходит, они нам всем пригрозили, а? – спросил Рэд. – Раз пришли сюда, значит, думают, что все мы...

– Они ничего не думают, – твёрдо сказал Эрик. – Если бы нас в чём-то подозревали, мы бы все сейчас были на пути в Охрану.

– Тогда в чём дело? – тихо спросила Томмали. – Эрик, что им от него нужно?

Он молчал. И думал о тайниках, разбросанных по городу, – тайниках, надёжно скрывающих самолёты из дальних краёв, и топливо для них, и семена, и препараты, сохранённые в особом составе на случай конца старого мира...

О тайниках, сохранностью которых заведовал в последнее время именно Барт.

Его старый наставник, который всё чаще настаивал, чтобы как можно меньшее число нитей вело к нему, Строму.

– Чего бы они ни хотели, он не выдаст никого из нас, – сказал Эрик. – Сейчас мы посидим здесь ещё немного и уйдём. Закончим наш разговор... позднее.

Все промолчали – ни один не пытался выяснить, когда и где это может произойти.

Эрик ушёл из дома последним. До того никто из них не решался заговорить с ним. Все знали, кем был для него Барт.

Но никто из них не догадывался – а если бы догадался, должно быть, поразился бы такому бессердечию, – что прямо сейчас он не думает о человеке, надолго заменившем ему отца.

«Ваши выходы в Стужу временно ограничены».

Он позволил себе опустить лицо на руки – ненадолго... И только когда все ушли, оставляя его одного.

Эрик вернулся домой поздно вечером. Долго стоял под горячим душем, заглушая шумом воды настойчивые голоса в голове. Он и сам уже не понимал, какие ему мерещатся, а какие реальны. Слишком много эликсиров, несмотря на все старания, слишком много Стужи, слишком, слишком...

«Ваши выходы в Стужу временно ограничены. И что теперь, Эрик?»

«Протяните руки».

«Значит, думают, что все мы...»

«Немного пятого эликсира – и тебе станет легче, а, Эрик? Совсем немного, немного, совсем немного, немного, немного».

– Замолчи! – крикнул он, но вода заглушила крик.

Иде, если бы рядом была Иде, с ней ему стало бы, точно стало бы...

На миг мир будто крутанулся и утонул в облаке пара, а потом Эрик обнаружил себя на плиточном полу. С трудом повернул кран, добавляя горячей воды, – и всё равно ему было холодно, так холодно.

Он больше не входил в Совет Десяти – и не знал, как помочь Барту. В его памяти опять и опять тот уходил из дома Ивгрид, подмигивая, – и это лицо сливалось с другим лицом Барта, молодым, полным жизни.

Если понадобится пожертвовать им, Эрик и в самом деле сделает это?

«Не делайте глупостей хотя бы ради тех, чья судьба вам небезразлична... Если, конечно, вы на это способны».

Он давно не плакал – и сейчас не смог, а каким бы это было облегчением – пока рядом нет никого, кто услышит.

Раз его самого не задержали, наставник сделал всё, чтобы помочь ученику выкрутиться. Когда его вызовут – уже он сам должен выкрутиться, уйти, оставляя им Барта, как лиса – лапу в капкане.

Он не знал, как помочь Барту.

Эрик глубоко вдохнул, прижался лбом к плитке, чувствуя, как ударяют по спине струи воды, а потом устремляются вниз, к маленьким водоворотам на пути к сливному отверстию в углу.

Нельзя падать духом. Выход всегда найдётся – это то, чему учил Барт, разложив перед ним поля. То, во что он должен верить.

«Ваши выходы в Стужу...»

Если Лорна говорила правду, это его шанс, его кризис – а значит, и способ спасти Барта.

Ему нужно попасть в Сердце – так отчаянно нужно, что ради этого он готов просить об этом Иде. Всего один раз – и если позволит Солли. Только если позволит, конечно, потому что сама она согласилась бы, даже если бы это представляло опасность; нельзя было слушать её, и всё же ему было нужно...

Стены опасно накренились. Он с трудом нашарил кран, повернул.

Стало очень тихо.

В этой наступившей тишине он вдруг услышал новый голос – далёкий, но отчётливый.

«Эрик... Всё будет хорошо. Всё наладится. Я видела это. Отдохни, мой милый. Отдохни немного...»

Это была она, Иде.

Кровь стучала в висках, когда он с трудом добрался до кровати и рухнул на несвежие простыни. У него уже не было сил понять, на самом ли деле он слышал её голос, – связь между ними открылась, но ведь она была так далеко...

Он погрузился в странный сон. С неприятной ясностью будто со стороны он видел собственное тело – раскинутые руки и ноги, дравтовые следы под кожей, закрытые глаза, изуродованное лицо, растрёпанные волосы. Он видел и душу – парящую над ним, под ним, вокруг него? То и дело картинка плыла, и иногда казалось, что душа его заполняет собой всю комнату, весь дом, а может быть, и весь Химмельборг, притаившийся за стенами.

Вздрогнув, он потянулся к ней – своей душе, дрожащей, измученной. Он шептал ей что-то ласковое, утешительное, как перепуганной собаке, а потом коснулся её и увидел, как она распалась на сотни, тысячи, миллионы огоньков, похожих на далёкие холодные звёзды Стужи. Эти огоньки роились теперь, будто пчёлы, звали его, тянули куда-то – но тяжёлое тело, лежавшее на кровати, не пускало за ними...

Он рванулся ещё раз – без толку...

А потом что-то тёмное явилось вдруг из-за пределов сознания и заполнило всё, заставляя и душу, и тело жалко, испуганно съёжиться.

«Не бойтесь, Эрик. Вот так... Спокойно».

Магнус стоял рядом с ним – в комнате, которая больше не была комнатой.

Она превратилась в гулкую, пустую тьму дна колодца – и где-то над головой сияли далёкие созвездия.

Магнус тоже не был больше Магнусом – он был тенью, облаком, состоящим из чёрных, холодных огней, похожих на те, другие, на которые распалась его собственная душа, и всё же иных. Огни Эрика пели – огни Магнуса оставались немы и казались странно плотными, будто каждый из них нёс в своих глубинах заряд неведомого.

Облако содрогнулось, будто от смеха.

«Вам нужно было стать поэтом, а не препаратором, Эрик».

Он попытался ответить – и не смог. Его тело, распростёртое во мраке, душа, распавшаяся на огоньки, и то, третье, что тоже было им самим, что единственное могло бы их соединить, не имели здесь голоса.

«Очень хорошо. Значит, вы наконец будете слушать».

Чернота текуче переместилась ближе к его огням, и стало холодно. Это был сон, только сон – надо было сделать усилие, проснуться и обнаружить, что снова забыл закрыть окно, а потом закутаться поплотнее и снова забыться – на этот раз сном без страхов и сновидений...

«Вы проснётесь, когда я захочу».

Огоньки его души дёрнулись – вправо, влево, – совсем как снитиры, которых они с Рагной загоняли в ловушку странной, половинчатой смерти...

«Эрик, вы сами видите: времени больше нет. Фигуры расставлены. Скоро последний ход... Смиритесь с тем, что не вы будете игроком, который его сделает. Но вы будете стоять рядом с ним – разве этого мало?»

Его огни ужалили тьму, будто пчёлы, – но она только рассмеялась своими чёрными звёздами.

Он не мог причинить ей вреда. Он не знал даже, что она такое.

Тьма содрогнулась, выворачиваясь наизнанку, – и на изнанке тьмы он увидел бездну, поглощающую все краски и звуки.

«Решайтесь, Эрик. Есть и другие, поверьте... Но они нравятся мне меньше. Займите своё место. Я не предлагаю вам отказаться от борьбы. Для этого я слишком хорошо вас знаю. Вы не сможете жить без неё... Вы и есть – борьба».

Бездна зазвучала вкрадчивей, раскрываясь как ядовитый цветок, маня к себе.

«Не боритесь со мной. Боритесь вместе со мной – и мы построим справедливый мир, о котором вы мечтаете. Мир без войн. Несправедливости. Красивый, стройный мир. Эрик...»

Его тело слабо дрогнуло – шевельнулись пальцы рук, дрогнули, будто от спазма. Тьма содрогнулась тоже, и Эрик почувствовал её недовольство.

«Все ваши муки напрасны – вам не совладать с Сердцем. Оно не для вас, вас одного всегда будет недостаточно. Вы тратите время на мираж, игру. Продолжите попытки – и вы в этом убедитесь».

Тьма опрокинулась на него, обволакивая холодом.

«Барт умрёт, если вы не остановитесь. А потом умрёт ещё кто-то дорогой вам. А потом – и мне не хотелось бы доводить до этого, Эрик... вы тоже умрёте, а на ваше место выберут другого. Мы можем позволить себе неудачные попытки. У нас в запасе годы и годы. А вот ваше время истекает. Ваше тело разрушается – как надолго его хватит, если вы не придёте ко мне?»

Его тело дёрнулось сильнее, и тьма навалилась на него, сковывая, не давая шевельнуться.

«Ваше решение, Эрик. Одно слово – и я дам всё, что вам нужно. Вы сделали столько ошибок. Вы совершите ещё больше. Признайте: ведь вам хочется покориться, последовать за тем, кто больше не позволит совершить ни одной?»

Мрак сгустился сильней.

«Вы рождены, чтобы помочь нам, Эрик. Вы наш. Ведь это мы создали вас».

Его сознание немело в чёрном мерцающем холоде. Огни души меркли, слабели. Он видел капли пота, катящиеся по его собственному лбу.

Барт умрёт. А потом умрёт кто-то еще... На мгновение он с болезненной ясностью различил во мраке Иде Хальсон – спокойную, собранную, с чёрными косами, перекинутыми через плечо. Она прижимала к себе ребёнка – черноглазого ребёнка, с недетской серьёзностью глядящего на него.

Тень хохотнула.

«Вам стоило бы лучше прятать себя от меня... Что ж, если не выйдет с вами, если другие окажутся хуже вас, однажды выйдет с ним. Этого вы хотите, Эрик?»

Что-то в глубине его огней дрогнуло – и они засияли ярче, разгоняя тьму... А потом тело рванулось вперёд, поползло куда-то на жадных дрожащих руках.

Тьма ахнула и содрогнулась – Эрик почувствовал её гнев, грозящий раздавить его как насекомое, но потянулся опять и опять... К бледному лицу Иде, которое стало ему только дороже от шрамов, к крохотным ручкам, прижатым к её груди.

«Эрик. Эрик. Посмотри на то, чего жаждешь».

Иной голос.

Он был тише, чем тьма, грозящая его поглотить, тише, чем шёпот матери из воспоминаний, чем мысли, за которые так трудно было держаться, когда со всех сторон давило то, другое...

«Эрик. Не их. Мой. Иди ко мне».

И он откликнулся. Мириады огней его души разом мигнули. В их ярком свете Стром увидел, как его тело, всё ещё влекомое слепой волей, распалось на множество частиц, похожих на хлопья пепла, оставшиеся от костра. Хлопья закружились, смешиваясь с огнями, – а потом слились с ними, и каждая частица стала тяжелей и темней.

Сознание медлило, как на краю пропасти, но тихий голос звал его, настойчиво, нежно, и голоса мрака больше не могли пробиться к Эрику, словно плотный купол накрыл его, защищая.

Он больше не видел ни Иде, ни ребёнка, но чувствовал: они где-то рядом, так же как мать, и отец, и Барт, и Рагна, и другие – его прошлое, будущее и настоящее, все те, кто делал его – распавшуюся на сияющие тёмные огни сущность, парящую в пустоте, – Эриком Стромом.

Он полетел вперёд, в облако тьмы и света, пепла и времени...

И открыл глаза.

Он был в Сердце Стужи. Его тело лежало там, в капсуле. Эрик ощутил её влажные неровности спиной. Осторожно провёл по стенкам пальцами.

Сон?

Осторожно выпрямился, сел на дне капсулы – хлюпнул под руками и ногами дравт. Волосы прилипли к шее от пота, потягивало старый шрам на боку... Пульс бился быстро, как после бега, и это странно контрастировало с ровными, величественными сокращениями купола Сердца Стужи над головой.

Он здесь – на самом деле? Как это возможно – ведь он уснул дома, в своей постели?

Эрик был обнажён. Кожу покрывали мурашки, но дело было не в страхе – в волнении...

Почти предвкушении.

Запоздало он попытался вновь нащупать, услышать голос, что звал его, – но сознание встречало только тишину. И лишь на мгновение в этой тишине он услышал отзвук голоса...

Голоса Магнуса.

«Этого не может быть».

И всё смолкло.

Странно – в этот миг, наполненный безмолвием, Эрик перестал гадать, что произошло, перестал думать о том, что, если всё это реально, а он не поймёт, как вернуться назад, его ждёт неизбежная смерть...

Громче любого из голосов звучал сейчас в нём один голос – его собственный.

Этот голос знал, что делать.

Эрик Стром коснулся пятна у капсулы, и оно мгновенно откликнулось. Не нужно было наваливаться на него всем телом или держать, как это делала Иде.

Капсула приглашающе всхлипнула. Струящееся серебро слоя Души наполнило её. И прежде чем погрузиться в него, Эрик разъял огни – тёмные и светлые, составлявшие его естество.

Он был в нём, в Сердце, в духе и во плоти, на слое Души и слое Мира одновременно. И то другое, что также было им, и третье, неназываемое, было здесь тоже.

Тихий голос, не имевший ничего общего с тёмными речами Магнуса, привёл его сюда.

Серебро Стужи накрыло его с головой и превратилось наконец в золото.

Больше он не парил над Стужей, над Кьертанией – он был теперь и Стужей, и Кьертанией, он проливался дождём над городом, рассыпался детским смехом в объятиях матери, улыбался острым оскалом вурра, нёсся, пьянея от собственной силы, по слою Мира, взрывая снег когтистыми лапами, и пел от счастья удачной охоты серебристой тенью бьерана на слое Души. Он был всем – и был Эриком Стромом, пришедшим туда, где его ждали, ответившим на зов того, кто так упорно выкликал его имя.

На краткое мгновение ему послышался слабый отголосок этого зова, снова пытавшийся дотянуться до него... Но он был слишком опьянён, слишком зачарован той безграничной властью, что открылась ему.

Теперь он не боялся ничего на свете. Никакие голоса больше не посмеют его ни к чему принудить.

Он протянул руки к миру – и мир ответил на его объятия. В этом мире больше не существовало ни прошлого, ни будущего, ни ран, ни исцеления, ни раскаяния, ни наказания, ни тайн, ни ненависти, ни любви.

Теперь Эрик знал, что делать. Он знал – и решил это сам, отбросив чужие мысли и слова, доверившись себе, только себе – как обычно в Стуже.

Серебро её сияло ярко как никогда, отвечая на песни ликования, которые рвались из него безудержно и неостановимо.

Унельм. Красный Дракон

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

– Меня начинает пугать лёгкость, с которой можно проворачивать такие вещи, – заметила Омилия. Щёки её под капюшоном накидки раскраснелись, и Унельм видел: несмотря на шутливый тон, она счастлива.

Сады Рондана остались позади – выйдя на дорогу, ведущую вниз, в город, они с Омилией смешались с толпой путников.

Оба оделись в традиционную одежду вуанфорцев, которую Ульм за бесценок одолжил у новых знакомых с дворцовой кухни. Самая простая, грубая ткань, серые и бурые цвета – и всё же рукава и края накидок украшены алой вышивкой.

– Жалко, я не смог добыть чего покрасивее, – сказал он Омилии, но она только фыркнула:

– Чем меньше внимания будем привлекать, тем лучше.

Их наряды были почти одинаковыми – широкие штанины, длинные накидки, просторные островерхие капюшоны. Ведела помогла Омилии соорудить традиционную для Вуан-Фо причёску, хотя, конечно, это никого не смогло бы обмануть – кьертанская внешность бросалась в глаза. Унельм надеялся, что она будет меньше бросаться в глаза в портовом районе, где хватало самого разного люда.

– Провернуть это было не так-то просто, моя госпожа, – заметил Унельм негромко, хотя вряд ли стоило опасаться, что старая торговка с охапкой цветов на спине, похожей на огромный горб, или вуан-форские паломники, на одеждах которых закреплены вперемешку знаки Тиат и символы Мира и Души, сумеют понять их разговор.

– Я не желала умалять твоих стараний.

– Можешь делать со мной всё, что тебе заблагорассудится, я не обижусь.

Крепко сжимая руку Омилии, Унельм повёл её быстрее, чтобы обогнать паломников, – кто знает, насколько далеко зашёл их интерес к иноземной культуре.

– Мне хотелось верить, что хоть где-то сиятельных особ охраняют на совесть.

– Охраняют – да. Попасть обратно будет сложнее, чем выбраться. Но есть способы, с помощью которых выбираются в город члены императорской семьи. Инкогнито, конечно.

– Как вообще ты мог узнать это, да ещё и так быстро? – В голосе Омилии звучала досада. – Ты не мог спросить у них лично. Или мог?

– Хватит искушать меня – или мне придётся придумать историю о дружбе с императрицей. Но если честно, о подобных вещах куда проще узнать у тех, кто работает на кухне, или ходит за лошадьми, или...

– Они могли догадаться, что ты спрашиваешь для меня. Что, если они...

– Донесут? Тогда их могут ждать проблемы посерьёзнее, чем тебя. Не знаю, как принято у вас, пресветлых, но мы, ваши верные слуги, предпочитаем жизнь при деньгах и без проблем жизни без денег и с проблемами. Если о нашей вылазке и узнают, то только если мы сами где-то... – Впервые при ней употребили такое крепкое словцо, и Омилия рассмеялась.

Если спуск и утомлял наследницу, она никак этого не показывала.

Опершись на его руку, Омилия жадно смотрела по сторонам, не забывая ниже натягивать капюшон. Казалось, ей одинаково интересно всё – лица людей, причудливая лошадиная упряжь, летучие обезьяны, время от времени с визгом пролетавшие над головами людей, чтобы попытаться ухватить с повозки что-то съедобное.

Пару раз мимо них проносились знатные всадники – толпа почтительно расступалась, а после глотала пыль из-под конских копыт. Омилия закашлялась, а сразу вслед за тем ахнула:

– Смотри! Он что-то уронил.

Прежде чем кто-то другой опередил их, Унельм подобрал находку и вручил Омилии. Она с детским интересом покрутила в руках, видимо, деталь упряжи – изящный пузырёк, наполненный лиловым туманом, ещё недавно притороченный к седлу.

– Магия, – сказала Омилия, разглядывая пузырёк на свет. – Как думаешь, зачем эта штука нужна?

– Не знаю. Может, в порту узнаем.

– В порту?..

– Да, Мил... – Ульм поймал её взгляд, смущённо улыбнулся. – Прости, не было времени сказать раньше...

– Где-то я это уже слышала, – пробормотала она.

– У меня есть одно дело в порту. Буквально на полчаса, не больше. Может, подождёшь меня в каком-нибудь кабаке неподалёку, а потом...

– Это вряд ли, Фокусник. – Омилия фыркнула. – Ты что, ввязался во что-то опасное?

– Нет, но...

– Раз это не опасно, я пойду с тобой. А потом вместе отправимся гулять.

Унельм вздохнул:

– Я могу отказаться?

– Само собой, нет. Я же твоя будущая владетельница, забыл? – Что-то снова промелькнуло в её лице, как обычно, когда Омилия шутила об этом, но в этот раз Унельм различил в этом выражении новую горечь.

– Что-то случилось, Мил?

– Давай не будем об этом, – пробормотала она, пряча пузырёк с магией в глубоком кармане.

– Как скажешь, – с подчёркнутым смирением согласился он. – Но всё-таки по поводу порта...

– Расскажи мне, что за дело, – приказала она тоном, не терпящим возражений. – А после я сама решу, идти с тобой или нет.

Ульм вздохнул:

– Ладно, – и понизил голос.

До конца спуска он рассказал об уговоре с Верраном и о том, как пошёл на него, чтобы помочь другу, – правда, подробнее о Луделе решил не рассказывать. К счастью, Омилия и не спрашивала.

– Значит, ты должен просто передать посылку, да?

– Всё так.

Ящик Белого Веррана, спрятанный на дне сумки, оттягивал плечо, и Унельм снова порадовался, что наконец избавится от него.

– Звучит безопасно.

– Не уверен, что этим людям можно доверять. То есть, скорее всего, конечно, ничего страшного не случится, но если всё-таки...

Омилия беспечно тряхнула головой.

– Раз это «скорее всего» безопасно для тебя, значит, и для меня тоже. Я пойду с тобой.

– Если что-то безопасно для меня, это совершенно не значит, что это безопасно для тебя тоже.

– По-твоему, я умею вести себя с дворцовыми, но не сумею с портовыми?

– На твоём месте я бы начал с того, чтобы не называть их портовыми.

– И вуан-фор у меня лучше, чем у тебя, – отрезала Омилия. – Так что я могу помочь.

Ульм колебался. Ему не хотелось брать с собой Омилию – куда спокойнее было бы оставить её на часок в каком-нибудь кабаке поприличнее. После разговора со Сверртоном он присмотрел пару таких.

Но, кажется, Омилии было важно отправиться вместе с ним, почувствовать себя свободной, смелой... способной помочь.

Сам виноват. Можно было вытащить её из Золотого дворца в другой день – но слишком не терпелось. Быть с ней далеко от посторонних глаз, доказать свою ловкость...

Когда они отправлялись в путь, Унельму казалось: впереди – целая вечность из ярких дней, драгоценных, непохожих один на другой. Но вот – он столько всего успел попробовать, столько увидеть, а рядом всегда был кто-то другой – приятели по свите, новые знакомые, вуанфорцы, которых, должно быть, забавляли его фокусы и пантомимы...

Но никогда – она. Дней оставалось всё меньше, а Омилия, отделённая от него нескончаемыми обедами и ужинами, приёмами и балами, становилась всё печальнее.

– Думаю, ты права, – сказал он, и Омилия просияла. – Идём вместе. Только там, на месте... не проявляй слишком много... инициативы, ладно?

Она закатила глаза:

– Ты как Ведела. Знаю, знаю. Всё будет в порядке, за меня не беспокойся.

Но он беспокоился тем сильнее, чем ближе они подходили к портовому району. Треклятая посылка Веррана казалась теперь совершенно неподъёмной, и Унельма томило дурное предчувствие.

Ночной Фор отличался от ночного Химмельборга. Всюду сновали люди, ярко пылали огни – и нежно-лиловые, рождённые магией, и живые. Из гостеприимно распахнутых дверей ресторанов и кабаков доносились голоса и смех, музыка и пение. Пахло цветами. В прохладном мраке над головами людей сновали насекомые – бесчисленное множество насекомых – и стремительные, как тени, летучие мыши, охотящиеся на них.

Всё здесь, в Форе, выглядело так, словно настоящая жизнь только начиналась с заходом солнца.

Они направлялись в порт через центр города – Унельм специально выбрал этот маршрут, – и Омилия то и дело ахала от восхищения или тянула его за локоть, чтобы показать уличного глотателя огня или какой-нибудь особенно красивый храм Тиат, украшенный пышными гирляндами цветов и подставками для благовоний, ощетинившимися душистыми тлеющими палочками, как ежи иглами.

У одного из них, в укромном мраке между двумя лиловыми огнями, освещавшими улицу, Унельм обнял Омилию и приник к её губам поцелуем, не успев подумать над тем, что стоит соблюдать бо́льшую осторожность.

Не мог он соблюдать никакую осторожность – ни бо́льшую, ни меньшую. Сладость её губ пьянила, и запах – особенный, только ей присущий запах – мешался с ароматом благовоний и туманил голову.

Когда-то давным-давно, ещё в Ильморе, Унельм думал о девушках Химмельборга, пахнущих розовым мылом. Скажи ему кто-то тогда, к которой из них ему будет однажды позволено прикоснуться, он бы не поверил – несмотря на умение мечтать даже о самом невероятном.

Омилия – его настоящее и будущее. Прямо сейчас, прижимая её к себе и замирая от головокружительного счастья, Унельм чувствовал, будто она жила и в его прошлом, всегда, с самого рождения была где-то рядом... Просто он ещё не был с ней знаком.

Ульм коснулся её щеки, прижался лбом к прохладному лбу.

– Может, лучше подождёшь меня? – прошептал он ей в губы. – Пожалуйста.

Она улыбнулась:

– Конечно нет.

И они продолжили путь среди ночных огней и звуков.

– Читатель снов, – сказала она, показывая на лиловый фонтанчик, который сам Унельм, должно быть, и не заметил бы – так искусно он был запрятан архитектором между двумя вплотную стоявшими друг к другу домами. – Про такие мне отец рассказывал. Смотри.

Время поджимало, но Унельм заворожённо глядел, как Омилия касается лиловой воды ладонью, прикрывает глаза – и как сразу вслед за тем от воды поднимаются лёгкие прозрачные фигурки. Бегущий олень, силуэты деревьев – нездешних, кьертанских, хвойных и угрюмых; юноша в камзоле, в котором Ульм узнал самого себя, и красивая холодная женщина – владетельница Кьертании...

Омилия отдёрнула руку, стряхнула с пальцев лиловые светящиеся капли.

– Ничего себе.

Она кивнула:

– Он показывает последние сны, которые человек увидел перед тем, как его коснуться.

– Очень красиво. Для чего это нужно?

Омилия пожала плечами:

– Думаю, просто для развлечения.

– Магия, – задумчиво пробормотал Унельм. – Она здесь лежит под ногами.

– Так и есть. Идём?

Хождения по городу в компании Омилии оказались чем-то совершенно новым, отличным от его прогулок.

Он много читал о Вуан-Фо – и в детстве, и после, готовясь к поездке, – но его знания были несистемными, отрывочными. В Ильморе выбор был невелик, а в Химмельборге, покорённый обилием книг, Унельм хватал всё вперемешку – и научные монографии, которые потом забрасывал, и приключенческие романы, и собрания откровенных выдумок и небылиц.

Знания Омилии формировали иначе – само собой, образование наследницы Кьертании было поручено лучшим учителям континента. Впервые Унельм осознал глубину ещё одной пропасти, лежащей между ними.

Многое здесь, в Форе, она видела впервые, но то и дело рассказывала ему о назначении очередного магического устройства или об особенностях празднества в честь Тиат, проводимого в синем – единственном синем на весь архипелаг – храме, мимо которого они проходили.

– А здесь делают отличный сок из зелёных плодов с колючками, – объявил Унельм, радуясь, что тоже может что-то ей рассказать. – Давай возьмём? Я здесь должен встретиться с тем человеком, но пока его нет.

– Фиолы, – сказала Омилия, тщательно повторяя вуан-форское произношение. – Во дворце я их не ела. Давай!

– Хочешь сама заказать?

Но Омилия вдруг замялась и покачала головой:

– Лучше ты.

Она ждала у столика. Унельм вернулся к ней с двумя высокими стаканами.

– Прошу!

Они выпили сока – Омилия сощурилась от удовольствия и не отрывалась от трубочки, пока громкое хлюпанье не оповестило, что стакан пуст.

– Действительно вкусно. Унельм... как тебе это удаётся?

– Что именно? Это? – Проведя ладонью над её стаканом, Унельм заставил слегка размякшую от сока трубочку растаять в воздухе. – Я немного приобщился к здешней магии, моя госпожа.

Она улыбнулась:

– Я о том, как легко тебе с людьми. Ты учил вуан-фор пару месяцев до отъезда. И несколько недель здесь... Но я видела, как этот торговец смеялся над твоей шуткой.

– У меня просто лицо нелепое, Мил, вот он и смеялся.

– У тебя красивое лицо, – возразила она. – И нечего притворяться, что это не так, У... Фокусник.

– Зови меня просто Гасси, дорогая.

– Гасси, – задумчиво повторила она. – Так же зовут твоего друга, который остался в Ильморе, верно?

Сок был, оказывается, кисловат.

– Да.

– Что-то не так? – спросила она, касаясь его руки. – Ты расстроен?

Он улыбнулся через силу:

– Конечно нет. Я гуляю по городу мечты с девушкой мечты. А что до шуток – держу пари, если бы ты подошла к этому мужику, он бы куда охотнее посмеялся над любой твоей.

Она поморщилась, ничего не сказав, и Унельм вдруг понял: она не пошла купить сока, потому что стеснялась. Это открытие поразило его.

– Но я рад, что ты не пошла, – сказал он. – Иначе мне пришлось бы с ума сходить от ревности.

Омилия фыркнула: торговцу соками за стойкой было не меньше семидесяти лет.

– Ещё бы. Сомневаюсь, что у тебя когда-нибудь выйдет отрастить такие роскошные усы.

Её пальцы не спешили покидать его ладонь – и на мгновение Унельм вспомнил свидание в лабиринте: разлившееся вино, мелкие укусы камней...

Он моргнул. Нужно сосредоточиться – разделаться со шкатулкой, а уже после...

Что? Как далеко она готова зайти с ним? Как далеко готов зайти он сам? В кои-то веки Унельм вспомнил о разговоре с Олке.

Что-то такое он говорил о том, что Омилии, случись что дурное, всё сойдёт с рук, а вот ему... Но вот беда – нежность её пальцев, тепло кожи прогоняли мысли.

– Эй, Гасси!

Унельм обернулся и увидел Сверртона – в том же сером плаще, с той же голубиной повадкой.

– Ты не один, – заметил он, нахмурившись, и Омилия, опередив Ульма, представилась:

– Миле.

– Моя жена, – поспешил добавить Унельм, и что-то внутри него замерло. – Не хотел оставлять её в гостинице. Как насчёт того, чтобы перейти к делу?

Сверртон пожал плечами, всё ещё с сомнением поглядывая на Омилию.

– Хорошо, хорошо. Но – вы уж извините за недоверие к дорогим гостям – деньги вперёд.

Покопавшись в карманах, Унельм достал монеты. В пальцах Сверртона они исчезли столь стремительно, будто он полжизни провёл за изучением фокусов.

– Отлично! – Их проводник повеселел. – Пошли. Не отставайте, и за час управимся. Доставлю вас к господину Дракону в лучшем виде.

– Час? – Ульм нахмурился. – Порт в двух шагах.

– Сами увидите. И ещё порадуетесь, что обратились к другу Сверртону.

Три портовые башни были плотно окружены не только невысокими домиками, но и множеством палаток и палаточек. Перед некоторыми прямо на земле были разложены товары. В других, высунув не самые чистые ноги из-под пологов, спали люди.

– Что тут происходит? – спросила Омилия, и Сверртон недоуменно покосился на неё:

– А что?

– Почему эти люди спят здесь, на земле?

– Кто-то ждёт вылета, у кого-то нет денег на гостиницу, кто-то пропустил своё судно, а кому-то просто больше негде... – Он пожал плечами. – Да мало ли?

Вот почему императрица предпочла встречать их на отдельной площадке – должно быть, проще было организовать достойную церемонию там, чем приводить в надлежащий вид порт.

– Кто это? – снова спросила Омилия, позабыв об обещании помалкивать.

Она показывала на тёмную палатку, вышитую серебром – неожиданно дорогая ткань. Рядом с ней сидел, мрачно глядя в тлеющий костерок, разведённый прямо у дороги, высокий прямой человек с бледным лицом и яркими светлыми глазами. К его боку, посасывая палец, устало прильнула девочка лет пяти.

– А, эти, – пренебрежительно фыркнул Сверртон. – Рамашские беженцы – с приграничных с Алой пустыней земель.

Омилия промолчала, но Ульм был уверен, что они думают об одном и том же. Что это за безумный мир, где представители одного воюющего народа надеются найти спасение у другого? Существуют ли и те, кто бежит из Вуан-Фо в Рамаш?

Не сводя глаз с девочки, Омилия потянулась к поясу, но Сверртон, разгадав её намерение, ухватил наследницу за локоть и потащил вперёд.

– Да уж, вам определённо повезло, что вы встретили друга Сверртона, – приговаривал он. – Тянуться за деньгами здесь? Лучше сразу выбрось их в Виарто, милашка.

– Повежливее с ней, – сказал Унельм, отбрасывая руку Сверртона в сторону, и тот угодливо закивал:

– Само собой, само собой. Я хотел помочь и сказать приятное... Вы должны меня простить.

Наконец они миновали ряды палаток и вышли на открытое место, видимо, расчищенное усилиями здешней охраны – которая, впрочем, не проявляла к входящим в башню никакого интереса.

Вход в центральную башню сиял стеклом и позолотой. Унельм заметил, что искусно сделанные ворота мерцают лиловым – в углах пузырились круглые стеклянные наросты, полные жидкой магии, чем-то похожие на пузырёк, который они с Омилией подобрали на дороге.

– Что это за штуки там, в углах? – спросил Унельм.

– О, это? Мы называем их лаохоли. Если в ворота пройдёт кто-то с недобрыми намерениями, охрана сразу узнает.

– Ясно, – пробормотал Унельм. Ему стало не по себе – кто знает, что магия сочтёт недобрым намерением, а что нет? – Понятно, почему охрана не выглядит слишком... насторожённо.

– Охрана не выглядит насторожённо, потому что в ней служат одни лентяи, – прошептал Сверртон, подмигивая. – Есть способы обмануть лаохоли. В этом и прелесть магии – на любую удивительную вещицу найдётся ещё одна, поудивительнее.

Они прошли через ворота – лаохоли никак не дали о себе знать, – и на мгновение Ульм лишился дара речи.

Стеклянный купол терялся так высоко над головой, что невозможно было разглядеть в деталях узоры витража, который отсюда угадывался лишь смутно. Множество окон и окошек, дверей и дверец, ведущих на внешние террасы и площадки, пронизывал свет луны, придававший ночному порту что-то потустороннее. Тут и там на стенах – искусственные источники света; в их ровном сиянии Унельм увидел множество лестниц и лесенок, мостков и навесных дорожек, закреплённых на стенах. По ним с дневной деловитостью сновали люди, гружённые ящиками и мешками.

Ульм предположил, что некоторые двери ведут в залы ожидания и кабаки.

– А где технические помещения? – спросил он Сверртона.

Тот неопределённо махнул рукой:

– Какие-то вверху, какие-то внизу.

– Стены гораздо толще, чем кажутся снаружи, – сказала Омилия, и тот одобрительно кивнул.

– Всё так. Здесь тоже используют тейн – он расширяет пространство, когда надо. Без него мы, бедные, не могли бы прокормиться – ведь архипелаг, вы знаете, беден плодородной землёй... Дорогая, очень дорогая магия, но стоит того. А вон там – вход на нижние этажи.

Ульм увидел несколько одинаковых ворот – в их широко раскрытые рты уходили длинные языки лестниц.

Да, знакомому Веррана – а его знакомые вряд ли в ладу с законом – здесь определённо есть где спрятаться. Сотни сотен окошек, дверей, комнат, складских помещений, не слишком усердная охрана – и возможность улететь с одной из внешних площадок в мгновение ока.

– Нам туда?

– О нет, нет. Господин Дракон не любит быть под землёй. Нам вверх. Сюда, сюда.

Они последовали за Сверртоном к одной из лестниц. Она слегка покачивалась под ногами, пока они поднимались туда, где сплетались над головой лесенки и мостки и сновали по ним люди. Одни были нагружены сумками и мешками, другие одеты в лётную одежду разных экипажей и стран.

Унельм с жадностью разглядывал кожаные шлемы, массивные очки, серебряные нашивки-крылышки, разноцветные плащи...

Сколько же воздушных судов ежедневно бывает здесь! В Парящем порту по ночам вступает в права другая, тайная жизнь – а вот официальная, лётная, затихает.

Здесь всё иначе.

Они поднимались всё выше – не остановиться, чтобы поглядеть сквозь стеклянные двери, ведущие на лётные площадки, потому что кто-то всё время дышит в спину, поторапливая.

Унельм вспомнил свою любовь к Парящему порту, который казался ему самым кипучим, самым быстрым на свете, и его охватило смешанное чувство. Было и немного неловко – как за детское, наивное увлечение, – и досадно – разве Кьертания меньше других заслуживала этого сумасшедшего кипения жизни?

Воздухоплаватели из Кагадки, высокие и плечистые, с бородами, заплетёнными в косы, рыжеволосые странницы из Авденалии в зелёных плащах, кориталийские торговцы, болтающие на своём высоком и быстром языке быстрее ручных птиц, сидящих у них на плечах...

– Теперь нам сюда, по мостику, сюда, сюда...

Мост, с виду лёгкий, словно сплетённый из паутины, был перекинут над пропастью – Ульм ступил на него с замиранием сердца.

Омилия поймала его руку и пошла рядом – мост не качнулся, не дрогнул под ногами. Поверхность оказалась твёрдой и надёжной, как камень. Невысокие перила страховали от падения, и всё же Ульм старался не смотреть вниз.

До сих пор он думал, что высоты не боится, но одно дело – лететь на парителе или любоваться городом с высоты Парящего порта, а совсем другое – пересекать пропасть по узкому мосту, упав с которого не соберёшь костей.

Чтобы отвлечься, он посмотрел вверх. Витражный купол стал ближе, и можно было рассмотреть рисунки из разноцветных стёкол: самолёты, дирижабли и парители, птицы и летучие обезьяны, драконы и крылатые кони, лёгкие мотыльки и жёсткие тела стрекоз...

– Я рада, что мы пришли сюда, – шепнула Омилия; она тоже задрала голову, не сбавляя шагу. – Вряд ли иначе я бы здесь побывала.

Мост вывел их на длинную площадку, наросшую на стену, будто гриб. От неё вели куда-то десятки тёмных дверей. Судя по расстоянию между ними – если не брать в расчёт тейн, – комнаты должны быть крошечными.

Эта часть порта казалась подозрительно безлюдной.

– Вот мы и на месте! – Сверртон показал на неприметную тёмную дверь с круглой бронзовой бляшкой по центру. – Я предупредил его, друг. Он, правда, ждёт тебя одного, но такой милашке любой будет рад.

Дурное предчувствие усилилось, да и рука Омилии в его руке дрогнула.

– Мы должны зайти одни?

Сверртон усиленно закивал:

– Да, да. Я своё слово держу – привёл вас сюда, как и обещал. Обратную дорогу сами знаете, так что... удачи!

И, подмигнув Омилии, он потрусил прочь по паутинному изгибу моста – деловито и быстро, чтобы уже через мгновение раствориться в толпе на другой стороне.

– Что ж, – пробормотал Унельм, – думаю, если ты подождёшь меня здесь минутку, я...

Омилия закатила глаза и, оттеснив его плечом, налегла на дверь.

Та легко открылась. За ней была темнота.

Отступать было поздно – они осторожно шагнули вперёд и очутились в тёмном длинном коридоре.

– Да, тут без тейна явно не обошлось, – шепнула Омилия. – Стены, конечно, толстые, но не настолько. Идём?

Они сделали всего несколько шагов и упёрлись в тяжёлые бархатные занавеси.

– Настоящее приключение, Фокусник, так? – шепнула Омилия взбудораженно, и Унельм от всего сердца понадеялся, что оно закончится для них благополучно.

Мир и Душа, о чём только он думал?

Омилия осторожно отодвинула полог, и её лицо залило тёплым янтарным светом, совсем не похожим на лунное сияние внешнего мира.

Они очутились в огромном зале – противоположная стена терялась за множеством ломаных изгибов разноцветных ширм, расшитых диковинными птицами и зверями. Унельм сделал шаг вперёд – ступни утонули в мягком ковре, лохматом, как шкура животного.

Всё здесь было заставлено пуфами и низкими столиками для настольных игр и чаепития. У стен на десятках длинных полок стояли плотными рядами сундуки и коробки, ящики и шкатулки. Сверху раздавался лёгкий перезвон – задрав голову, Унельм увидел сотни тонких лент и золотистых нитей, на которых были подвешены крошечные колокольчики и лёгкие стеклянные трубочки, нежно звенящие при малейшем соприкосновении друг с другом.

Странно, но приятно пахло – благовониями и травами, сухими ягодами и каким-то курением... Вот только источника дыма видно не было.

Не было видно и источника музыки – а она, необычная, струнная, негромко звучала откуда-то из-за ширм.

И повсюду – растения. В длинных деревянных ящиках у стен и подвесных глиняных горшках, покачивающихся в бронзовых поддонах.

Мягкий свет от круглых ламп, похожих на диковинные грибы, выросшие прямо на полу в углах тут и там, освещал эту странную комнату.

– Здесь красиво, – шепнула Омилия, но он различил лёгкую нервозность в её голосе.

Искушение оставить посылку на одном из столиков и убраться восвояси было огромным, но Унельм не был уверен, что так долг будет считаться уплаченным.

– Гляди, это что? Куклы?

Ими был уставлен целый шкаф. Фарфоровые личики, разноцветные наряды, крошечные туфли, локоны – судя по виду, из настоящих волос. Под внимательными взглядами стеклянных глаз Ульму стало не по себе.

– Очаровательно, – пробормотал он. И добавил погромче – на своём ломаном вуан-форе:

– Здравствуйте! Есть кто-то здесь?

– Грамматически не совсем корректно, – заметила Омилия. – Давай лучше я.

Она заговорила – уверенно и так быстро, что Ульм с трудом разбирал отдельные слова. Возможно, дело было в усиливающейся тревоге, мешавшей думать.

– Отлично – для того, кто стесняется говорить на вуан-форе.

Омилия фыркнула:

– Я стесняюсь говорить с кем-то – а тут, кажется, никого...

Она сделала шаг вперёд, и звякнули над ней золотистые колокольчики – как-то по-новому, громко и глухо... А сразу вслед за тем Унельм увидел людей – всё это время, выходит, они были здесь, скрытые магией.

У столика, погружённые в причудливую настольную игру, расположились двое – высокая, коротко стриженная девушка с ярко-алыми губами и длинной серьгой из цепочек в левом ухе и юноша в лётной одежде, в котором Унельм вдруг узнал того самого пирата, которого спугнул ночью на парителе.

Кошачьи жёлтые глаза, широкие скулы – это определённо был тот самый, и, судя по широкой ухмылке, он тоже запомнил их встречу.

Перед одной из ширм развалились на подушках четверо мужчин – все в лётной одежде, с обветренными весёлыми лицами – и три женщины им под стать. Все были вооружены.

За ширмой – отсюда угадывались только их силуэты – танцевали двое: стройные, лёгкие мужчина и женщина.

Их танец напоминал театральное представление: женщина ускользала, мужчина догонял. Иногда они соприкасались и сплетались в объятиях, тихо посмеиваясь, – но сразу вслед за тем один из них отталкивал другого, и погоня возобновлялась.

Одна из женщин на подушках, лет пятидесяти с виду, с тяжёлым пучком тёмных волос, таким тугим, что казалось, и без того удлинённые глаза ещё сильнее тянуло к вискам, играла на струнном инструменте, с виду похожем на кьертанскую кивру, но семиструнном.

Её пальцы бегали по струнам нечеловечески проворно, напомнив Ульму о Томмали, на выступлении которой ему довелось побывать в Химмельборге.

– Волны! – выкрикнул вдруг один из мужчин – тощий, в лётном шлеме, с широким шрамом, перерезавшим левую щёку пополам. Это слово Ульм знал.

– Не думаю, – возразила женщина, не прекращая играть. – Лес? Деревья танцуют с ветром?

Люди за ширмой захихикали. Мужчина выругался – и заговорил очень быстро.

– О чём он говорит? – спросил Ульм Омилию.

– Что не собирается танцевать здесь часами. Что давно уже можно было угадать, что они показывают.

Унельм приободрился. От тех, кто играет в пантомиму, не стоит ждать слишком уж страшной беды.

– А ещё – что он не желает, чтобы его позорили перед гостями.

– Так и есть! – крикнул мужчина из-за ширмы на чистейшем кьертанском, безо всякого акцента. – Танца мне стыдиться нечего, но что вы подумаете о людях, которые не могут разгадать значение этого танца уже третий час? Вот вы, дорогуши, что думаете? Не стесняйтесь!

Ульм пожал плечами, но ответил:

– Мечта.

– А я думаю, любовь, – помедлив, добавила Омилия.

Кажется, ей тоже стало спокойнее.

– Ха! – крикнул мужчина из-за ширмы, мягко отстраняя от себя партнёршу. – Очень недурно. Сдаётся мне, зачем бы вы ни пришли, пришли вы по адресу!

Они вышли из-за ширмы.

Дело было не в искажающей игре света; оба – и мужчина, и женщина – были очень невысокого роста, с маленькими руками и ногами и свежими, но только на первый взгляд юными личиками. Почти сразу Ульм подумал: уже не юные; обоим ближе к сорока, чем к тридцати. У обоих светлые волосы и синие глаза кьертанцев. Оба одеты в светлые рубашки из золотистого вуан-форского шёлка и кожаные штаны и жилеты, принятые здесь у летунов.

Женщина была бы очень хорошенькой, если бы не множество мелких лиловых пятен, испещривших щёки и лоб.

У мужчины пятно было только одно – зато растёкшееся, как чернила, почти по всей правой половине лица.

Пятно. Чем-то оно и в самом деле могло напомнить красного дракона – человеку с очень хорошей фантазией.

– Добро пожаловать, земляки. – Красный Дракон улыбнулся им. – Можем говорить на кьертанском, не мучайте себя вуан-фором... Хотя твой, принцесса, очень хорош.

Самообладание Омилии восхитило Унельма – она и глазом не моргнула.

Конечно, этот человек понятия не имел, кто она такая. Его «принцесса» значило не больше, чем «милашка» Сверртона, – но, не сообрази Омилия этого мгновенно, они могли попасть в неприятности.

– Меня зовут Миле.

– Приятно познакомиться. Меня можете звать Лио – впрочем, раз пришли сюда, уже знаете? Не случайно же вы сюда заглянули? – Он рассмеялся.

– Я ожидал увидеть вуанфорца, – заметил Унельм.

Пока что все, кроме Пятна, помалкивали, но смотрели на них с интересом – особенно ночной гость с парителя и его ярко накрашенная подруга. Ульм заставил себя подмигнуть им. Девушка прыснула, а её партнёр по игре улыбнулся.

Унельму же было не до смеха – если его узнали, могли догадаться, что он имеет отношение к свите владетеля.

«Принцесса»...

– Моё имя может ввести в заблуждение, – кивнул их предводитель. – Я взял его, когда с концами перебрался в Вуан-Фо. Местным так проще. Моё родное постоянно коверкали. Зато с Лио Санпо дело пошло на лад; с годами я и сам привык. А это Риан.

Его партнёрша улыбнулась, и её пятнистое лицо стало очень славным.

– Привет.

– Я бы представил и остальных, но вы, должно быть, явились по делу...

– А кое-кто с ними и знаком уже! – заметил парень с парителя. Он говорил с сильным вуан-форским акцентом, но вполне бойко. – Я о себе, если что, говорю.

Риан закатила глаза:

– Мы догадались, Вато. Но большое спасибо.

– Помните, я рассказывал про тот случай на торговом парителе? – не унимался Вато. – Про того малого, который меня пугнул? Ну так это вон тот самый.

«Торговый паритель».

Давно Унельм не чувствовал такого облегчения.

– Приятно снова повидаться, – сказал он. – В планах не было тебя пугать. Это даже не моя смена была.

– Да не о чем говорить, – отозвался Вато, улыбаясь. – Это ж, в конце концов, твоя работа. Мы потом всё равно отлично поживились...

– Поболтаете после, – мягко прервал его Лио. – Миле и...

– Гасси.

– ...Гасси, не хотите пройти за ширмы? Конечно, любой желающий сможет нас подслушать, но, поверьте, от моих людей в любом случае ничего не укроется. А так всё-таки какая-никакая, а иллюзия приватности.

«Его люди» заулыбались.

Держа Омилию за руку, Унельм последовал за Лио, крепко прижимая сумку с посылкой локтем.

За дальней ширмой обнаружился письменный стол из красного дерева, заваленный бумагами, картами и шаткими стопками книг. Лио опёрся одной рукой на край стола, игнорируя глубокое кресло, обитое зелёным бархатом, и приглашающе повёл другой рукой в сторону низких стульев, на каждом из которых угнездилась пухлая подушка. На краю стола, в горшке, – вездесущие растения с глянцевитыми тёмно-зелёными листьями.

Отсюда голоса остальных доносились приглушённо, и музыка была теперь еле слышна.

– У вас тут уютно, – заметил Унельм, утопая в подушке и пытаясь придумать, куда девать ноги.

Лио вдруг расплылся в улыбке, будто эти дежурные слова были изысканным комплиментом.

– Правда? Очень рад это слышать. По правде сказать, в свободное время я только и делаю, что думаю: как сделать это место ещё лучше? Мои ребята в курсе, поэтому постоянно тащат сюда всё красивенькое, что попадается им под руку. Приволокли антикварный шкаф – думаю, когда-то он стоял в императорских покоях Золотого дворца. Не меньше. Неделю на него любовался, потом две недели реставрировал. Когда закончил, думал, что наше логово наконец стало идеальным, – а теперь вот, знаете, уже засомневался... Как будто чего-то и не хватает.

Впервые за долгое время Унельм встретил человека, способного говорить быстрее, чем он сам. Это вызывало уважение.

– Вы давно живете в Вуан-Фо? – спросила Омилия.

Ошибка. Лучше бы не задавать вопросов – как можно быстрее избавляться от шкатулки и уходить.

Но Унельм чувствовал, что и на него начинает действовать обаяние этого человека – и этого места. Тревога отступала. Ему нравился Красный Дракон, которого он успел вообразить пугающим и мрачным, вроде самого Веррана, и нравились его люди – хотя это и было вопиющей неосторожностью.

– О, давно. С тех самых пор, как бежали из Кьертании.

– Бежали? – переспросила Омилия, и Красный Дракон улыбнулся – и закатал рукав, демонстрируя неровный шрам с крупными белыми швами.

– Вы были препаратором, – сказал Унельм.

– Как и ты.

– Я всё ещё...

– А вот твоя подружка, – перебил Лио, не слушая, – она не из наших, верно?

– Моя жена.

– Ну, это всё равно. Мы здесь, в порту, – противники таких формальностей. С Риан мы, например, столько лет вместе, с тех самых пор, как уехали, – да никак не выберем время всё узаконить. Да и к кому нам идти? К храмовникам Мира и Души? К служителям Тиат? – Он рассмеялся. – А уж с законом связываться таким, как мы, и вовсе смешно. Не так ли?

Теперь всё встало на свои места – их кьертанская внешность, пятна на лицах. Видимо, реабилитация без помощи химмельборгских кропарей прошла не идеально...

– Вы были охотниками? – спросила Омилия, и Лио покачал головой:

– Ты подумала так из-за наших лиц, верно? Не нужно смущаться. Любой бы так решил. Нет-нет, мы с Риан были кропарями. Что бы там ни считали, нашим телам тоже несладко приходилось, принцесса. Романтики в том, чтобы копаться в чужих телах, немного – это тебе не охота в Стуже... А вот плата бывает не меньше. Лица лицами – видела бы ты, какие мы красавчики под одеждой. Хорошо, что теперь мы имеем дело исключительно с обработанными препаратами.

Унельм с трудом удержался от нервной усмешки. Знал бы этот контрабандист, с кем откровенничает.

Итак, Лио и Риан были достаточно умны и отважны, чтобы покинуть Кьертанию и устроиться здесь, – а значит, не стоило удивляться, как им, чужеземцам, удалось собрать вокруг себя преданных людей и стать достаточно заметными, чтобы сотрудничать с Белым Верраном...

Воспоминание о Верране – и его деле – было неприятным.

«Не расслабляйся раньше времени», – сказал себе Унельм. Очень уж легко этот Дракон откровенничал с ними. Вряд ли человек, имеющий дело с Верраном, слишком доверчив.

Скорее уж понимает, что они не сумеют причинить ему или его людям никакого вреда.

– Вы, наверное, удивляетесь, что я с вами болтаю вот так запросто? – Лио улыбнулся, и Ульму стало не по себе: не читает ли бывший кропарь мысли?

– Поверьте, мы бы знали, если бы вы имели намерение причинить нам вред. Лаохоли здесь больше, чем во всех остальных помещениях порта, вместе взятых. Так что... вы бы блуждали здесь, пока не надоест, а мы бы так и не дали о себе знать, если бы не пожелали.

Он снова улыбнулся и подмигнул Омилии:

– Но мы знаем: вы пришли без злых намерений. Это хорошо. Мы ведь и сами люди мирные.

– Контрабандисты, – уточнила Омилия.

– Или пираты, – кивнул он. – Да, именно так. Но что с того? Если хотите знать, я считаю своё занятие благородным. Думаете, мы не могли устроиться на службу к императрице? Владетелям она может петь что угодно, но любой беглый препаратор встретит в её дворце тёплый приём. Люди, которые могут работать с препаратами или изучать их через голову кьертанской верхушки, ей всегда полезны. Полагаю, мы с Риан заработали бы у неё куда больше – а хлопот было бы меньше...

– Почему же не стали? – В голосе Омилии не было ни возмущения, ни осуждения – одно любопытство.

– Не хотим менять одних хозяев на других. Владетели считают, что знают, как справедливо распределить препараты. Императрица тоже имеет своё мнение. Ну а у нас – своё. Чем оно хуже прочих? Мы ведь, в конце концов, знаем об этом побольше владетелей в высоких замках.

– Значит, раздаёте их бедным задаром? – спросила Омилия невинно, и Лио усмехнулся:

– Хочешь верь, хочешь не верь, принцесса, но случается и такое. Ладно, ночь ведь не вечна. Вы пришли по делу. Сперва я подумал: хотите присоединиться к нам. Ко мне время от времени приходят хорошие ребята... по рекомендации. Но, кажется, я ошибся?

– Да, – ответил Унельм не без сожаления. – На самом деле, я просто посыльный. Должен передать вам посылку от Дерека Хольстона. Она у меня здесь, с собой. Думал оставить у двери, но...

– Дерек Хольстон! – Лио широко, почти мечтательно улыбнулся, и Унельм подумал: судя по всему, он знает Белого Веррана с какой-то иной, совсем незнакомой ему самому стороны. – Старина Хольстон... Как хорошо. Я уж думал, он давным-давно гниет в Каделе или отдан Стуже. Что одно, что другое было бы ужасно грустно. Давно говорил ему: перебирайся к нам, есть пути, работу найдём, ну чего ты уцепился, а он всё...

Омилия подвинулась ближе к Ульму.

Значит, и она поняла: что-то не так. Во всём этом что-то совершенно неправильно.

– ...В конце концов, так или иначе. Славно, славно. Как, говорите, Дерек? С ним, значит, всё в порядке?

– Я не знаю, – пробормотал Унельм. – Мы ведь лично не знакомы. Он передал через другого, а я...

– Жаль, жаль... – И по глазам было видно: ему и вправду жаль. Унельм редко встречал такие живые, богатые на мимику лица среди кьертанцев. Может, это из-за того, что Красный Дракон давно покинул Кьертанию и перебрался в края потеплей? Или наоборот – на побег решались только люди с самыми беспокойными лицами?

Что за ерунда лезет в голову – и ровно тогда, когда нужно сосредоточиться.

– Значит, письма нет?

Ульм медленно покачал головой:

– Нет. Но, может, в посылке...

– О, разумеется. Ну, давайте её скорее сюда. Если хотите, можете остаться поужинать с нами. Почему-то мне кажется, что вы оба хороши должны быть в пантомимах... Впрочем, если вы торопитесь...

Он всё болтал и болтал, пока Унельм доставал из сумки тёмный ящик.

Если он скажет Лио о своих сомнениях – получится ли уйти? Сохранит ли Дракон своё дружелюбие, если в ящике окажется что-то опасное?

И будет ли долг Белому Веррану считаться уплаченным?

Отчего-то Унельм был уверен: тот найдёт способ выяснить, что именно случится в этой комнате очень скоро... Может быть, прямо сейчас.

Лио взял ящик, покрутил, хмурясь, а потом посветлел лицом.

– Старина Дерек. Это была наша с ним общая шутка – подсказал знакомый механикёр... Его, бедняги, не стало в первый же год службы – но голова у него была удивительная и он успел придумать много любопытного. Например, вот. Глядите. Ящик откроется только мне – на одной из стенок должна быть область потемнее. Так не видно, но я сейчас сделаю лампу поярче...

Он подкрутил фитиль, но отчего-то Унельму показалось, что в комнате стало темнее.

Всё это было неправильно, очень неправильно, и прямо сейчас нужно решиться, пока не стало поздно...

Но рядом была Омилия. Мог ли Ульм рисковать её безопасностью?

Он определённо совершил ошибку – в очередной раз, – взяв её с собой.

– Вот так. А теперь – раз!

Что-то в посылке громко щёлкнуло, одна из стенок отскочила вверх – на толщину пальца, не больше, – и раздалось тихое, но отчётливое шипение, похожее на змеиное.

Не могла же там и в самом деле быть змея? Она бы наверняка сдохла за столько дней без воздуха и еды.

На мгновение чувства Унельма необыкновенно обострились.

Будто со стороны он видел непонимающее лицо Лио, странно притихшую, замершую комнату – и растения на столе, их тёмно-зелёные стебли, увядающие, безвольно роняющие глянцевые листья один за другим.

Эти растения напомнили ему о чём-то.

Первый урок Олке, его первое детективное испытание.

Фототипы, веером раскинувшиеся на столе. Белые мёртвые тела, изломанные линии, цепочки следов, разбросанная мебель...

И растения в горшках на подоконниках – такие же поникшие, потемневшие.

– Осторожно! – Унельм услышал собственный крик, уже прыгая вперёд – словно кто-то другой бросил его тело, как отправляют в полёт стрелу. Он выхватил ящик из рук Лио и не раздумывая метнул его так далеко вглубь комнаты, как сумел, другой рукой отталкивая Омилию. – Быстрее! Из комнаты, из ком...

Он двигался быстро – до сих пор и не подозревал, что на такое способен, – и всё-таки недостаточно. Часть газа, с мучительной медлительностью выползающего, разворачивая кольца, из ящика, коснулась его лица. Горло тут же обожгло – Унельм закашлялся, отчаянно пытаясь вдохнуть.

– Быстрее, – прохрипел он, таща Омилию в сторону, но Лио не бежал. Он тоже действовал быстро – сунув руку за пояс, метнул что-то маленькое, светящееся туда, где лежал, разинув чёрную пасть, как издыхающее животное, ящик Веррана.

Чем бы оно ни было, это маленькое ударило о стенку ящика со звуком бьющегося стекла, и всё вдруг замерло.

Шипение прекратилось.

Лио, странно спокойный для человека, которого только что пытались убить, подошёл к ящику, сел перед ним на корточки, изучая чёрный зев.

– Ты в порядке? – Омилия касалась лица Унельма.

– Ага, – прохрипел он, вспоминая, что рассказывал Олке про детектива, первым вошедшего туда, где распылили такой газ. Долго хрипел. Насколько долго?

Он снова попытался заговорить, но, ужаснувшись результату, счёл за лучшее прекратить попытки.

– Что-то случилось? – За ширму заглянула Риан.

– Ты на редкость неспешна. Как, кстати, и остальные. Напомните урезать ваше вознаграждение в следующем месяце, ладно? – Лио поднялся с пола, отряхнул колени, потёр лоб над пятном.

Риан хмыкнула:

– Все ведь живы, так?

– Так. Благодаря этому на редкость странному пареньку. Ты очень плохой наёмный убийца, Гасси, ты в курсе?

Музыка смолкла. Люди Красного Дракона заходили за ширму один за другим – это было плохо.

– Он не наёмный убийца, – сказала Омилия по-кьертански, а потом повторила то же на вуан-форе – видимо, заметив, как хмурились, вслушиваясь в её речь, некоторые контрабандисты. – Он передавал посылку. Мы не знали, что внутри.

– Очень удобно, – заметила Риан. Она, видно, быстро разобралась в случившемся – уже сменила Лио возле ящика, внимательно осматривая устройство.

– Газ, – прохрипел Ульм. – Опасно.

– Бояться больше нечего, – сказал Вато, улыбаясь. – Лио швырнул в него крик-ток, видите? Газ не газ, а эта штука будет болтаться тут неподвижно ещё недели две, не меньше.

– А мы только расставили все книги по цветам, – пробормотал Красный Дракон. – Придётся перебраться куда-то на некоторое время. Нельзя, чтобы кто-то был здесь, когда газ оттает.

– А с этими что? – Один из вуан-форских контрабандистов, бритый наголо, массивный, в лётной одежде, плохо сидевшей на широченных плечах, кивнул на Ульма и Омилию. – Они тебя убить пытались, капитан. Мы ведь не собираемся просто...

– Они плохо пытались, – беспечно отозвался Лио, махнув рукой Омилии, пытавшейся заговорить. Унельм заметил, что её глаза сверкнули гневом – наследница Кьертании не привыкла, чтобы ей затыкали рот. – Сам посуди, Мико, если бы они знали, что в ящике, разве лаохоли не предупредили бы нас о недобрых намерениях? Нет, тот, кто их отправил, всё продумал.

– Всё равно, – упрямо сказал Мико. – Вы ведь небось болтали до того, как парень отдал тебе ящик. И что? Никто из них и тогда не смекнул, что дело нечисто?

Лио перевёл взгляд на Ульма:

– Что скажешь, Гасси?

Красный Дракон давал ему возможность оправдаться, сойти за дурачка, но Ульм покачал головой.

– Вот! – Мико погрозил им с Омилией пальцем. – Он сам признал, что догадался: что-то неладно. И всё равно дал тебе этот треклятый ящик.

– Парень выбил его у меня из рук, – мягко заметил Лио. – Одно с другим не слишком вяжется... Ну, Гасси. Судя по всему, говорить тебе трудно, и всё-таки объясни: зачем было отдавать ящик, а потом пытаться мне помочь?

Унельм улыбнулся, с облегчением чувствуя, как понемногу смягчается горло. В конце концов, он препаратор – благодарение эликсирам Олке, газ не успел повредить его связки. В который раз Ульм убедился в правоте наставника: никогда не знаешь, с чем придётся иметь дело.

– Ему кажется, что это забавно, – буркнул Мико. – Капитан, разреши мне...

– Оставьте нас в покое, – сказала Омилия с высокомерием, не слишком уместным в их ситуации. – И дайте пройти. Вам бы следовало поблагодарить... Гасси за то, что он спас жизнь вашего капитана. У вас нет чести.

Вато восхищённо присвистнул:

– Жёнушка у тебя с характером.

– Я отдал ящик, потому что должен был, – просипел Унельм, совладав с горлом. – Думаете, я по своей воле тащил его сюда с другого конца света? Я... должник того, кто мне его отдал. Точнее, был должником. А теперь долг уплачен. Я обещал передать посылку в руки – я это сделал.

Некоторое время все молчали, а потом Риан рассмеялась – а вслед за ней и Красный Дракон, и Вато, и остальные пираты. Смеялись даже Мико и высокая женщина с тяжёлым пучком, до сих пор глядевшая холодно.

Ульм улыбнулся:

– Всегда приятно дать другим повод для веселья.

– Побереги связки, Гасси, – сказал Лио, хлопнув его по плечу. – Собирайтесь. Тебе определённо нужно выпить, чтобы они опять заработали как следует.

И добавил тише:

– И позже я бы хотел узнать больше о человеке, который тебя отправил. Услуга за услугу. Возможно, я сумею позаботиться о том, чтобы тебе не о чем было беспокоиться.

Унельм сильно в этом сомневался, но кивнул:

– У нас не много времени, но пропустить по стаканчику можно. Ты не против?

Омилия кивнула. Ульм почувствовал, как дрогнула её рука в его руке, и вспомнил, как она рассказывала о давней мечте: прийти в обыкновенный кабак, сидеть среди людей, не знающих, кто она, в большой, весёлой и шумной компании хохочущих, хлопающих друг друга по плечу, травящих байки...

Опасно было пытаться провернуть что-то подобное в Химмельборге. Но здесь...

– У нас найдётся часок-другой, – сказала она.

Сорта. Выход

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Я открыла глаза. Надо мной был плотный купол из зелёного стекла, сквозь который виднелись скрюченные чёрные ветви деревьев и проплывающие по небу облака. Наверное, стекло обрабатывали особым образом – иначе, сколь бы плотным оно ни было, как бы оно выдержало ильморские снегопады?

В Ильморе никогда не было зданий со стеклянной крышей.

Я с трудом поднялась на локте и обнаружила, что нахожусь в лётном зале – маленьком и пустом. Десяток капсул для ястребов. Плиточный пол – чёрные квадраты, белые. Темнота в углах, пыль. В лётном центре Химмельборга никогда не бывало грязно.

– Пришла в себя? Кропарь скоро явится.

Я резко обернулась и увидела в дверях госпожу Анну. В царящем здесь запустении даже её красота потускнела.

– Мне не нужен кропарь, – сказала я, стараясь не выдать голосом охватившего меня испуга. – Спасибо. Где мы?

– Рурбод. Поезд шёл почти час, и всё это время ты грезила наяву. – Анна помедлила. – Никогда раньше такого не видела, а я видела всякое. Что это было?

– Ничего не помню, – честно ответила я. – Зачем мы поехали... в Рурбод?

Анна приподняла брови:

– И в самом деле не помнишь. Ты умоляла отвезти тебя в Стужу. Говорила, тебе нужно туда, иначе случится что-то страшное.

Пальцам стало больно – я впилась ими в край кушетки, на которой сидела.

– Я не...

– Звучало убедительно. – Анна пожала плечами. – Ты была белая, как дохлый хаар. Кропаря в вашей дыре нет и не предвидится... Так что я решила отправиться сюда. За помощью... – Она помедлила, прежде чем добавить: – Отсюда редко выходят в Стужу, но оборудование есть.

– Мне было разрешено поехать в Ильмор, но...

– Всё верно. Мы отправились сюда под мою ответственность – я же из Десяти.

Она села рядом – и вдруг коснулась моего лица, будто пробуя, не горяч ли лоб. Я ощутила мягкую бархатистость перчатки.

– Как ты сейчас?

– Гораздо лучше. Мне не нужен кропарь, – быстро сказала я.

А сразу вслед за тем – будто что-то тяжёлое, инородное ожило во мне где-то под ребрами; дёрнулось, словно пытаясь вырваться наружу. Кровь быстрее побежала по жилам. Я попыталась замедлить её – и не смогла. Кожа покрылась мурашками, но холодно не было – наоборот, меня снедал жар. Я подняла голову и снова посмотрела в высокое зелёное небо.

Небо медленно кружилось, увлекая за собой чёрные деревья.

– Эй, Сорта. Ты можешь посмотреть на меня?

Я не могла – была слишком сосредоточена на том, каким плотным вдруг разом стал воздух, наполняющий меня так, как, должно быть, наполняет тела ястребов плир во всхлипывающих, мерцающих капсулах...

А потом я почувствовала его. Зов. Могучий – и мягкий. Обволакивающий – и требовательный.

Мне нужно, нужно, нужно было идти туда, куда зовут. Нужно... Внутри стало горячо и больно. Я вспомнила рассказ Строма о том, что случилось с Миссе.

Я видела маленькую Луми так, будто наблюдала за её смертью своими глазами. Мокрые волосы, бледное лицо. Морская дева из древних сказок далёких земель... Выброшенная на берег.

– Я потороплю кропаря.

– Нет! – Я схватила её за руку – госпожу Анну, одну из Десяти. Её плоть под перчаткой оказалась странно твёрдой. Протез?

– Нет? – переспросила она тихо, не делая попыток вырваться. – Почему же?

Я не смогла бы объяснить никому, даже Эрику, почему так уверена: ни кропари – которым нельзя, никак нельзя знать о нём, – ни эликсиры не защитят моё дитя.

Его защитит только Стужа.

– Не надо, – сказала я, лихорадочно перебирая варианты. – Дело в том, что я...

...употребляю эликсиры, не одобренные кьертанскими кропарями.

...выполняю приказ ястреба. Эрик Стром запретил мне обращаться к любым кропарям, кроме Солли.

...периодически – вот как сейчас – испытываю неконтролируемое побуждение убить кропаря.

– Просто не надо, – наконец выдавила я. – Лучше... Помогите мне выйти в Стужу... На минутку.

– На минутку? – переспросила она с весёлым изумлением. – Мне и так придётся разбираться с тем, что мы отклонились от маршрута, а ты оказалась в Рурбоде без разрешения. Предлагаешь нарушить ещё одно правило – на минутку?

– Вы ведь сами сказали: оборудование здесь есть, – тихо напомнила я. – Значит, были готовы отпустить меня. Я... я не заставлю ждать долго. Со мной всё будет в порядке. Но я должна...

Госпожа Анна покачала головой:

– Нет, птичка моя. Так не пойдёт. Если хочешь выйти в Стужу, минуя кропаря, могу это устроить. Но ты должна объяснить зачем. И так, чтобы я поверила.

Новая волна боли нахлынула без предупреждения, сбила с ног – я тяжело осела на кушетку, цепляясь за неё, как за старый плот, на котором мы с Гасси и Ульмом пустились как-то в опасное путешествие по Ильморке. Потом плот развалился на части, мы вымокли до нитки, а дома...

Ещё одна боль – другая, тонкая, как нить, завязанная на ушке тончайшей иглы, прошивающей внутренности...

И снова зов, обещающий спасение.

Я вяло рванулась, но теперь уже Анна держала меня за оба запястья – не грубо, но крепко. Не вырваться.

– Я прямо сейчас пойду к ним и скажу, что нам не нужно ничего, кроме струда и сера, – вкрадчиво сказала она. – Я придумаю объяснение. Но ты должна довериться мне, Сорта. Тебе нужен кто-то... ещё, кому ты доверишься. Что с тобой? – Её голос стал почти ласковым. – Ну же. Говори.

– Я жду ребёнка, – прошептала я одними губами у самого уха Анны, почти касаясь серебра и золота её кос. – Помоги мне выйти. Сейчас.

– Мир и Душа, – выдохнула Анна, и я услышала в её голосе нечто такое, от чего странное оцепенение решимости, всё это время сковывавшее меня, ослабело и на миг мне стало по-настоящему страшно.

Её хватка ослабла, а сразу вслед за тем я услышала удаляющийся стук каблуков, рикошетом отлетающий от плиточного пола.

Новый спазм боли – и новый рывок чего-то крохотного и испуганно мечущегося во мне, будто стремящегося выбраться наружу... Выше живота. Что это могло быть? Возможно, душа.

Меня стошнило желчью – на чёрной плитке расплылось пятно. Я тупо смотрела на него, дрожа, пытаясь сосредоточиться на форме этого пятна, на том, перейдёт оно и на белую плитку или останется в прежних границах.

Если Анна вернётся с кропарём – что делать?

Мой ястреб был уверен, что меня нужно оградить от Стужи...

Мой ястреб ошибся?

Зелёный потолок, зелёный, из смеси неба и стекла – если очень постараться, сумею ли я взглянуть на него ещё раз? Ничего не получалось, и на миг меня охватила злость – яркая, отрезвляющая.

Всё не может кончиться вот так просто.

Ведь был зов – была протянутая незримая рука, которая манила меня, обещала спасение. Совсем близко. Мне казалось, я чувствую молочное сияние Стужи кожей, будто стены этого полузаброшенного центра не разделяют нас.

А потом я снова услышала стук каблуков и бархатистые тёмные пальцы опустились мне на плечо.

– Сможешь встать? Сорта?

– Да.

– Прекрасно. Сорта, послушай меня. – Она смотрела мне в глаза, но почему-то её взгляд всё время ускользал – как во сне, в котором действуют иные, ночные законы. – Ты можешь выйти в Стужу. Сейчас. Но с тобой некому пойти. Здесь никого нет. Я не на эликсирах. Ты понимаешь, что я говорю?

– Да.

– Я закреплю на тебе пояс. Не прикасайся к нему. У тебя будет несколько минут. Потом тебя потянут обратно. Это то, о чём я договорилась.

– Ты... не сказала им?

– Разумеется, нет, – резко отозвалась она. – Вопросов не будет. Не думай об этом. Сорта, я не понимаю, что с тобой происходит. И судя по тому, что мы с тобой оказались в этом положении, никто другой, – она выразительно поморщилась, – тоже не понимает. Держи себя в руках и будь внимательна, когда выйдешь. Ты поняла? Здесь нет наблюдателей. Снитиры могут быть совсем рядом с центром. Ты готова рискнуть?

У меня не было сил на очередное «да», поэтому я просто кивнула, и Анна, больше не тратя время, потащила меня за собой.

Вместе с безымянным препаратором – как я позднее узнала, приписанным сюда для наблюдения за аномалиями, – Анна помогла мне покрыть кожу сером и натянуть струд.

Пахнущий чужой кожей, слишком большой – его пришлось подгонять дольше обычного, – он всё же успокоил меня, как прикосновение старого друга. Боль всё ещё выкручивала внутренности, но чуть-чуть отступила, доносилась словно издалека... Зов тоже звучал теперь приглушённо, как будто тот, кто звал меня, успокоился, почувствовал: я иду.

С помощью Анны я ввела эликсиры – те самые, дозы которых по совету Солли изо всех сил старалась снижать. Теперь они устремились в меня, заново прокладывая знакомые тропы, и я почувствовала, как тело радостно трепещет, приветствуя их.

Анна собственноручно закрепила на мне пояс, проверила надёжность застёжек и узлов.

Когда я выходила в Стужу впервые – с Эриком Стромом, не бывшим мне тогда ни наставником, ни любовником, и Кьерки, милым, добрейшим Кьерки, который парил теперь, должно быть, там, куда однажды отправлюсь и я, – мы не использовали ничего подобного. Пояс походил скорее на упряжь, связывающую рекрутов с выходом из центра, вешкой или друг с другом. Наши наставники миновали этап, на котором я могла бы познакомиться с ним, – и вот я всё же облачена в ученическую сбрую.

– Вот так, – сказала Анна, наконец отступая. – Если что, не геройствуй, а дай нам знать, что тебя надо вытаскивать.

Кажущаяся безопасность – явись из темноты снитир, сколько времени уйдёт на то, чтобы втащить меня в коридор, отделяющий Стужу от зала охотников?

У меня были оружие и плащ, непривычные, чужие, и про себя я решила: если что, в первую очередь разрублю связывающую меня с центром пуповину. Меньше скованности будет в движениях.

– Хорошо.

Я бы пообещала что угодно.

Безымянный препаратор – я не запомнила не только его имени, но и лица – в самом деле не задавал вопросов. Любопытно, что Анна пообещала ему... или чем пригрозила.

Моя память не сохранила минуты, предшествующие выходу в Стужу. Движение через коридор, как сквозь липкий туман, смазало воспоминания.

Но когда я очутилась в ней – впервые одна, без голоса Эрика в голове, без товарищей, вышедших со мной на охоту, – всё вдруг стало кристально ясным.

Я вдруг подумала: я не одна. Никогда не была одна.

Я стояла на твёрдом насте. Центр за моей спиной не сиял маяком во мраке, как наш, химмельборгский, скорее мерцал, как приглушённый на ночь валовый светильник.

Но казалось – меня отделяет от него не упряжь, лежащая на снегу, а неизмеримое расстояние. Может быть, сотни лет.

Стужа вглядывалась в меня с любопытством неосторожного зверя. Она склонилась ко мне, и белизна её снегов показалась мне мехом снитира, самого огромного на свете, а далёкий свет звёзд – ярким блеском сотен глаз.

Я сделала шаг ей навстречу – и упала на колени, потому что не держали ноги.

Но больше не было ни боли, ни тошноты. Кровь прилила к щекам так, будто я сидела в жарко натопленной комнате. Мгновение я боролась с парадоксальным желанием убрать мембрану с лица... и слабеющим отголоском здравого смысла осознала, что Анна не зря велела мне быть осторожной.

Я чувствовала себя хорошо – так хорошо мне не было со времен Ильмора. С тех пор моё тело менялось постепенно, прирастая препаратами, покрываясь шрамами, пропуская через себя новые и новые эликсиры, становясь неуязвимым и сильным – но ещё и искалеченным и больным. С каждым днём – на шаг дальше от человечности. На шаг ближе к ней. К Стуже.

Но прямо сейчас мои мышцы были расслаблены, дыхание выровнялось. Я не чувствовала препаратов, как обычно при выходе в Стужу, – даже радужка орма в левом глазу не напоминала о себе.

Я как будто снова стала ребёнком – той угловатой юркой девочкой, которая бегала по лесам Ильмора, лазала по деревьям, ныряла в холод чёрного озера, даже не думая о том, что тело – верный соратник во всех приключениях и играх – может когда-то её подвести.

Медленно, осторожно я поднялась с колен, почувствовав: мне позволили.

«Ты звала меня. Я пришла».

А потом зов, бывший до сих пор чем-то, что невозможно облечь в слова, вдруг рассыпался на отдельные единицы смысла. Словами они не были – но в моём сознании облекались в слова.

Слова гласили, что я, как и «он», должна бывать здесь. Что «она» будет питать нас обоих.

На мгновение я замешкалась.

«Спасибо».

Она склонилась ниже – мигнули и погасли звёзды, укрывая меня тьмой, – но лишь для того, чтобы через мгновение засиять ярче.

И слова опять потекли в меня – они стремились друг за другом, лились неудержимым потоком. Я покачивалась, принимая их в себя, и боялась упасть снова.

Неизвестно, в какой момент ленты слов стали зримы – я могла различить каждую входящую в меня букву. Буквы эти стали вдруг разбухать, дрожать, множа смыслы, превращаясь в образы, которые вставали передо мной один за другим – яркие, чёткие, заслонившие холод и тьму вокруг.

Я снова увидела мужчину, входящего в Стужу, разглядела его ясней и убедилась: это не Эрик, он только очень, очень похож на Эрика.

Юный – немногим старше меня сейчас, а может быть, и моложе. Чёрные волосы, тёмные глаза, бледное лицо... На миг у меня захватило дух от того, как в этом лице соединились черты того, кого я любила, с моими собственными. Высокий, как Эрик, но слишком худой... Я снова заметила, как отличается его походка от походки Строма или моей.

Он шёл, расправив плечи, расслабленно, помахивая руками при ходьбе, – легко, весело ступал по снегам Стужи, как будто её закон, закон смерти и одиночества, был написан не для него.

Из букв, составляющих его, прорастало другое: новый мир, так похожий на наш и так не похожий. Я потянулась к нему, пытаясь коснуться, понять: каким должен быть этот мир? Что нужно сделать, чтобы достичь его?..

Но водовороты слов подхватили меня. Они растаскивали меня в разные стороны, как птицы – брошенный кусок хлеба, они сливались с нитями – серебристыми, тонкими, ветвящимися. Нитями из рассказов Строма – слушая его, я только думала, что понимаю, но не могла прочувствовать в полной мере, насколько связанным всё в мире было между собой.

Мне было дело до Химмельнов на верхнем троне и до мелких воришек, промышляющих в Нижнем городе. До снитиров, плоти от плоти Стужи, и препараторов, вечно преследующих их. До вечных войн между Вуан-Фо и Рамашем – и до тайн далёкой зелёной Кагадки. Нужно было только увидеть их – эти нити, тонкой сетью уловившие и меня, и Эрика, и моего сына, чтобы понять...

Всё в мире связано. Не существует ничего незначительного. Ничего, не имеющего ко мне отношения.

Я упала дальше в это сплетение. Я жаждала выяснить: что же делать, как жить человеку, познавшему это? Как попасть в новый мир, лучший, чем прежний, не оставив позади никого?

И – сейчас мне не стыдно признаться в этом – я хотела увидеть бесконечные волны травы, зелёный мир из моих снов без конца и края.

Но нити дрогнули, как гигантская паутина, приветствующая хозяина, и вдруг я ощутила себя крохотной частью множества целых.

...Я была сестрой и дочерью Хальсонов – и ещё того, другого.

Всё моё существо потянулось к ним, желая обнять, защитить, – но нити тащили меня дальше.

...Я была препаратором – охотницей из Гнезда.

Вперёд, навстречу общей гостиной, тренировочным залам, шкафу с чашками – и тем, кто тоже был связан с ними в прошлом и настоящем. Я хотела помочь им, спасти – теперь, как никогда прежде, я ощущала желание Эрика Строма как собственное.

...Я была кьертанкой, но ещё – уроженкой Ильмора, далёкой окраины, края чёрной ледяной воды, и алых ягод на тёмном мху, и седого льда утренних дорог.

Я не позволяла себе забыть, откуда пришла, потому что боялась вернуться, – но вот я снова видела ряды серых крыш, и снежные сугробы, делавшие все дома, и победнее, и побогаче, одинаковыми... Здание магистрата, и вечно не работающий фонтан, и люди, возвращавшиеся из теплиц, и моя старенькая школа, и первые уроки тавлов, и первые уроки задач...

Сердце моё сжалось от щемящей тоски, и вины, и любви.

Ильмор – и всё, что я чувствовала к нему.

Эти чувства отличали меня от Эрика. Он был препаратором, как будто всегда только им, прежде всего препаратором. Я была слишком многим сразу, чтобы верить во что-то одно так истово, как верил он, – но, может, в этом была моя сила?

Новый мир, который лишь шелестом крыла коснулся моей души, – сейчас я жаждала, чтобы и жители Ильмора, затерянные в вечном холоде, вошли в него.

Может быть, поэтому я, именно я, здесь, посреди сияющих нитей?

Быть может, никто, кроме меня, даже не вспомнит о них – об ильморцах и о жителях десятков других городов, затерянных в Стуже... Совсем рядом с Химмельборгом – и как будто на далёкой холодной звезде.

Но теперь, спелёнутая нитями Ильмора, как дитя в колыбели, я знала: они тоже должны стать частью будущего.

Прежде, стремясь стать охотницей, лучшей в рейтинге, и потом, стремясь помочь Эрику Строму в борьбе за лучшую долю для препараторов, я жаждала стать частью лишь одного из целых. Но этот путь никогда не вёл к большей справедливости.

Нити дрогнули и распались.

...И я была частью Эрика и частью его ребёнка под моим сердцем, кораблём из старой сказки, который должен доставить его через Стужу домой.

Я заметалась в тенётах связей и смыслов, ища их, – но видела только новые и новые нити. Одна из них изогнулась, сворачиваясь в спираль, которая медленно вращалась передо мной, приглашающе, дружелюбно.

Снова он, знак из языка ош, означающий моё имя. Сквозь серебряный морок я подумала: время для Стужи течёт по-другому. Она сама и всё в ней существует в ином измерении.

Тогда, в наше первое пришествие в Сердце, она приветствовала меня как мать ребёнка, через зарождающуюся нить которого прорастал теперь новый мир, – и пустяком для неё было то, что этому пока ещё только предстояло случиться.

Если не из-за него – из-за чего тогда я слышу теперь всё, что слышу, плыву в центре бесчисленных словесных цепочек?

Пытаясь пробиться сквозь них, я попробовала заговорить со Стужей – так, как говорила бы с ястребом.

«Это он – тот, кто построит нечто новое? Ты хочешь, чтобы я помогла ему? С ним, а не со мной ты хочешь говорить?»

И она откликнулась. Слова вновь заговорили со мной – но как будто не отвечая на прямые вопросы, а выпевая о чём-то своём.

А возможно, Стужа полагала: это и есть ответы.

Слова говорили о страдании, искажённости, поругании, использовании. Они добавляли: нечто тёмное и злое брало, брало и брало – не отдавая взамен. Для него не существовало ни границ, ни правил.

Боль, говорили слова. Потеря.

Я подумала: она о препараторах? И сразу вслед за тем: нет.

Звёзды надо мной качнулись, кивнули нити.

Охота есть охота, сказали слова. Но охотиться можно по-разному. Я даю вуррам хааров – но вурры не режут больше, чем могут съесть.

Слова замолчали – и я почувствовала, что стоит за ними. Стужа не столько хотела помочь нам – на что я втайне надеялась с того самого момента, как впервые ощутила её присутствие в своём разуме, сколько... ждала нашей помощи?

Я попыталась ответить – но не смогла. Сердце билось отчаянно, эликсир в жилах горел. Нити, слова и буквы, Стужа, сеть связей, мой сын – если я снова видела его повзрослевшим, значит ли это, что ему суждено выжить и появиться на свет?..

Я о стольком хотела спросить, мне столько было нужно понять – но всего этого стало слишком много; сознание рвалось звёздными вспышками, но отчего-то мне не было страшно, напротив, я чувствовала себя полной сил и энергии – и всё-таки ни эта энергия, ни силы не способны были переродиться в слова.

А потом – сильный рывок. Плавая в черноте своих мыслей, я не успела испугаться. Но это был не снитир, не коварный порыв ледяного ветра – пояс, о котором я успела забыть, настойчиво тянул меня назад, в центр.

Буквы, слова, смыслы и звёзды осыпались с меня, как чешуя с орма во время разделки. Я пыталась удержать хоть что-то – но всё утекало сквозь пальцы...

Стужа спешила.

Я увидела Эрика, бывшего, как и я, в нигде, парящего в пустоте и ужасе собственных мыслей. Я почувствовала его страх и отчаяние как собственные – эта связь была прочнее, чем между ястребом и охотником, крепче, чем у возлюбленных. Будто проступил из раствора фототип, и я увидела, что Эрик сидит на полу в ванной, уронив голову на руки, и сердце моё дрогнуло от жалости и желания быть рядом.

Убедить его, что всё будет хорошо – что наш сын станет взрослым и сильным, что прекрасный будущий мир совсем рядом, нужно только понять, как приблизить его явление.

В тот миг мне, всё ещё переполненной Стужей, казалось, что нет ничего проще этого.

Что я и в самом деле поняла всё, что видела.

«Эрик... Всё будет хорошо. Всё наладится. Я видела это. Отдохни, мой милый. Отдохни немного...»

Он поднял голову и посмотрел на меня. Капли воды падали с его волос и гулко ударялись о плитку.

Эрик был совсем близко – и так далеко.

Мог ли он и в самом деле увидеть меня, почувствовать моё присутствие?

Сменилась картина – и сердце моё по-новому сжалось, потому что я увидела Гасси. Он сидел на корточках, чертя что-то палочкой на снегу. Серая шапочка надвинута на лоб, брови нахмурены, от губ поднимается пар.

Он отдал тебе своё, сообщили слова. Это и твоё дитя помогают тебе слышать меня, сказали они.

«А не тебе – говорить со мной?»

Звёзды содрогнулись, и я поняла, что Стужа смеётся.

Слова сообщили, что говорили со многими, но не каждый сумел услышать.

Новый рывок, выбивший из меня воздух, – я услышала, как поворачиваются механические запоры дверей, отделяющих меня от центра.

Стужа небрежно смахнула очередное видение с доски и снова склонилась ко мне, наполняя мои лёгкие, сердце, живот, всё моё существо.

И тогда – просто, будто читая написанное Гасси на снегу, я вдруг поняла, что такое Стужа...

Что такое Стужа на самом деле.

И дверь центра наконец открылась, и упал беспощадный валовый свет, прогоняющий тьму – но не озарившие меня смыслы.

Омилия. Ночь

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Позднее, когда Омилия вспоминала ту ночь, всё являлось ей как в тумане.

Весёлые лица людей, попросту хлопающих её по плечу – её, которую даже служанки, делавшие причёску, не решались коснуться без разрешения. Ночные улицы Фора – чёрные косы, увитые ярким бисером бесчисленных фонарей. Грохот ног – люди притопывали в такт музыке – и сама музыка, не похожая ни на что из того, что ей доводилось слышать дома или в императорском дворце. Изысканная и дерзкая, как канатоходец, эта музыка то ровно и элегантно скользила, заставляя слушателей онеметь, то теряла равновесие, притворяясь, что вот-вот сорвётся... Напитки, каких Омилия не пробовала, – ничуть не похожее на вино крепкое пойло, янтарное и плотное, терпкое, обостряющее чувства. Еда, совсем не похожая на ту, что подавали в императорском дворце, – ещё более острая и липкая, топорщащаяся усиками, о происхождении которых Омилия старалась не думать, и ужасно вкусная.

И перед этим – полёт над городом на маленьком манёвренном судне, совсем не похожем на парители. Узкая, остроносая гондола вместила их всех. Они почти не слышали друг друга из-за работы лопастей. Омилии дали шлем, закрывающий глаза и уши, пахнущий кожей и старым потом. Запах был приятным.

Лио рассказывал Ульму, как управлять судном, – всего за полчаса, предшествующих их вылету из порта, они стали говорить как давние приятели. Унельм показал несколько фокусов из своих лучших. «Кто знает, буду ли я так же хорош несколько стаканов спустя», – сказал он, и Омилия прыснула слишком громко, но никто её не осуждал. Даже Мико перестал смотреть на них с подозрением, будто умение показывать фокусы означало, что с ними стоит иметь дело.

Они болтали по-кьертански, но время от времени переходили на вуан-фор. Омилия то и дело выступала в качестве переводчика, и Мин – женщина лет пятидесяти с тяжёлым пучком волос и ярко-алыми губами – восхитилась её произношением, а потом угостила её засахаренными орехами.

Первый полёт на гондоле был удивительным – хорошо, что лопасти взбивали воздух так громко, что никто не слышал, как в первые минуты Омилия визжала от страха и восторга.

Город под ними превратился в тёмное поле, усеянное сияющими цветами – алыми, белыми, золотистыми. Ветер сорвал бы с неё шлем, если бы не ремни под подбородком.

Ульма пустили к штурвалу – всего на минуту. Омилия не могла посмотреть ему в глаза, но даже его спина под чужой лётной курткой, казалось, сияла от упоения – вот-вот кожа лопнет по шву и выпустит далеко в небо столп яркой, чистой радости.

Они посадили судно на маленькую площадку в городском парке, скрытую деревьями от посторонних глаз, и направились в сторону шумной улочки, которую Лио Санпо охарактеризовал как «самое весёлое местечко в Форе».

Шли через парк, похожий на лес, – с влажной духотой, прячущейся среди ползучих лиан и низких ветвей деревьев. Пить начали уже там – по глотку за знакомство из общей фляги, выдолбленной в твёрдом зелёном овоще, какого Омилия прежде не видала. Флягу передавали по кругу. В ней что-то таинственно плескалось и булькало. Горлышко было влажным от губ Ульма. Питьё обожгло язык.

Унельм шепнул:

– Побудем немного – знаешь, из вежливости, – а потом улизнём.

Улочка, на которую они вышли из парка, напомнила ей Химмельборг – неровной брусчаткой, выглядевшей здесь экзотично. В остальном с кьертанской столицей это место не имело ничего общего – парусиновые навесы, днём закрывающие улочку от солнца, не убранные на ночь, хлопали над головой, как огромные птичьи крылья. Вывески кабаков были разрисованы светящейся лиловой краской, причём изображения были подвижными, живыми.

Над одной из дверей снова и снова чокались рюмками две вуан-форские красавицы. Над другой – вечно преследовал летучую обезьяну комичный бородач, вооружённый лохматой метлой. Над третьей свивала кольца змея, показывающая прохожим трепещущий язык и острые зубы с капельками яда на концах. Капельки падали прямиком в пенящуюся чашу, которая призывно покачивалась в руке с тонкими пальцами, усыпанными драгоценными перстнями.

Никаких прозрачных стёкол – все окна и витрины затемнённые, и сквозь них можно было различить только смутные силуэты. Омилия вспомнила: это чтобы не увидела богиня Тиат. Она не слишком одобряет любителей выпить и поплясать, если выпивают и пляшут не в её честь, поэтому вуанфорцы не дают богине заглянуть вглубь питейных заведений.

По шее Омилии пробежали мурашки, когда вслед за остальными она переступила порог под змеиной вывеской.

И вот наконец она – никем не узнанная, свободная – вступает в царство простого, чистого, буйного, как родник, веселья.

На столиках пылает в разноцветных плошках душистое масло. С кухни в помещение валит облако пара, ароматного от духа тонких специй.

У высокой стойки царит высокая юркая женщина в короне из тёмных кос. Она движется так быстро, будто у неё не одна, а по меньшей мере две пары рук – наполняет кружки и бокалы, отсчитывает сдачу, протирает стойку от пены и брызг. Мимо неё то и дело снуют, будто прислужницы при богине, две молоденькие подавальщицы, говорливые, улыбчивые.

На миг Омилия представила: каково это, всю ночь напролёт сновать между столами с шумными, пьяными, взбудораженными людьми, таская перед собой тяжеленные подносы, и при этом сохранять живой блеск глаз? Никогда прежде не думала она о таких вещах, а теперь ощутила невольное уважение – почти восхищение.

Под потолком парили гирлянды из цветов и огней и лёгкие бумажные фонарики. Музыка, доносящаяся Мир и Душа знают откуда, звучала не слишком громко, чтобы не бить по ушам, но и не слишком тихо – не приходилось отвлекаться на чужие разговоры.

Их компания заняла большой круглый стол, наполовину ушедший в простенок, задрапированный бархатными занавесями. Омилия выбрала местечко сбоку, за занавесом – так она могла видеть всё и всех, не бросаясь в глаза. Унельм устроился рядом с ней и сразу взял её за руку, подвинулся ближе, касаясь её бедра коленом.

Омилия жарко покраснела – вот, значит, каково это: быть девчонкой, которая пришла повеселиться в большой компании вместе со своим... другом? возлюбленным? женихом?

Кем бы были они с Ульмом друг другу, если бы не пропасть, надёжно, как Стужа Кьертанию от внешнего мира, отделявшая их друг от друга?

Она вспомнила, как Вато произнёс: «Жёнушка у тебя не промах», и почувствовала, как неудержимо алеют щёки – хорошо, что в полумраке никто не увидит.

Никогда тот, за кого ей на самом деле придётся выйти замуж, не услышит ничего подобного, и никогда она не испытает от слов вроде этих такого глупого, пьянящего удовольствия.

От этих мыслей настроение у неё стало портиться, и Ульм, будто почувствовав, обвил её плечи свободной рукой – в другой он держал листок с напитками.

– Закажите нам два таких! Это же значит «Мёртвая змея»? Звучит вкусно!

– «Драгоценная змея», – хмыкнула Омилия, заглянув в листок, – а не мёртвая. Отдал бы ты листок мне, Фокусник, – а то назаказываешь нам...

– Хорошая жена доверяет мужу, – отозвался Унельм, и она ощутила новую волну наслаждения, дрожью прокатившуюся по телу.

Предвкушение. Вот что это было. Но чего именно она ждала?

А потом им принесли напитки, и всё смешалось – Унельм болтал о чём-то с Лио, а потом с Риан, и Вато, и другими, чьи имена она не запомнила с первого раза...

Каким-то удивительным образом, даже говоря с другими, он не давал заскучать и ей. Вовлекал то в одну беседу – о разнице между кьертанским и вуан-фором, то в другую – о преимуществе гондолы Лио над охранными суднами, до сих пор ни разу не угнавшимися за ней в ночи...

Если вначале она и смущалась, и вставляла реплики на пробу, неуверенно, то через пару часов и несколько напитков Омилия вдруг обнаружила, что слова льются рекой. Люди за столом были интересны ей, а она, кажется, была интересна им. И даже то, что приходилось скрывать своё настоящее имя и ни слова не говорить о своей настоящей жизни, не портило удовольствие.

Омилия рассказывала о Кьертании Мин – той самой женщине, игравшей на музыкальном инструменте, – и та слушала с интересом, задавала новые и новые вопросы.

«Лио не любит вспоминать, знаешь, о простых, повседневных – понимаешь, о чём я говорю, – вещах, да и рассказчик он – только тс-с-с – неважный... Так что же? Говоришь, лошадей у вас там почти не водится? А эти олени – я, конечно, видела их изображения – большой груз поднимают? А препараты... они там небось на каждом шагу, как здесь – тейн? Расскажешь о поездах?»

И она рассказывала, и была в беседе как рыба в воде. Серебристой рыбкой в маскировочных полосках – вот кем она была в тот день, свободной, юной и весёлой.

Омилия смеялась шуткам Ульма и пару раз рискнула пошутить сама – и все, кто слышал, смеялись, не только он, и улыбались, будто она уже совершенно своя.

Никогда прежде Омилия не испытывала ничего подобного. Она была не настолько наивна, чтобы не понимать: в этой реке тоже хватает подводных течений и опасных, скользких камней, покрытых слизью и водорослями. Так же как и в дворцовых беседах, здесь находилось место недомолвкам – но это были недомолвки совершенно иного рода.

Раньше она и представить себе не могла, что можно познакомиться с кем-то – и уже через пару часов чувствовать себя так, будто знаешь этих людей всю жизнь. Никто здесь не заискивал, не пытался заслужить её расположение. Они смеялись над её шутками лишь потому, что им и в самом деле было смешно... Что-что, а дежурный вежливый смех Омилия распознавать умела.

Эти люди смеялись, как Унельм: просто, смело, будто смех – самая естественная вещь на свете.

После третьего напитка Омилия задумалась: все эти люди, по сути, преступники – по законам что Кьертании, что Вуан-Фо.

Отвергая справедливость, установленную законодателями обеих стран, они устанавливали собственную. По их законам не было ничего дурного в том, чтобы сбежать из места, в котором тебя ничто не держит, отбросить долг, навязанный кем-то другим.

Может ли кто-то, кроме самого человека, облечь его долгом? И если да – чего стоит навязанный долг, не принятый сердцем?

Омилия вспомнила, как стала клятвопреступницей на своей несостоявшейся помолвке. Если вдуматься, тогда она поступила так же: сочла собственные представления о справедливости и необходимости более значимыми, чем чужие, которые её вынуждали принять на веру.

Может, поэтому ей было так хорошо здесь и сейчас? Может, просто тут она была среди своих?

«Или ты – безответственная девчонка, не думающая ни о чём, кроме того, что принимаешь за счастье. Думаешь, для этого мы рождаемся на свет? Чтобы быть счастливыми, радоваться, петь и танцевать на весенней лужайке? Какой же ты ещё ребёнок, Омилия. Остановись – или попадёшь в беду», – сказал голос Кораделы у неё в голове. Омилия сделала торопливый, жадный глоток. Голос смолк.

– Ты в порядке? – Унельм внимательно смотрел на неё, и в этот момент – странный, магический эффект – всё вокруг, и их новые знакомые, и гул кабака оказались вдруг далеко-далеко.

Они были вдвоём посреди большого бушующего мира, полного огней, слёз и смеха. Юноша и девушка, сидящие рядом за шумным столом в тени бархатного занавеса – как будто готовясь к началу чего-то нового, значительного, что случится вот-вот, стоит упасть тяжёлым, перевитым золотом кистям.

Не думая о том, что кто-то может увидеть, Омилия коснулась губами его кожи возле уголка рта – с удовлетворением заметила, как расширились его зрачки, участилось дыхание.

– Я в порядке, – сказала она. – Голова немного кружится. Но так даже веселей.

– Может, пропустишь следующий? У нас несколько часов до рассвета. Если...

– Не надо, – шепнула она. – Не говори глупостей. Мы ведь оба знаем, что эта ночь никогда не закончится, так?

Они смотрели друг другу в глаза, и Омилия – в который раз – отстранённо подумала: до чего он красив. Всё в нём – синие глаза, густые волосы, правильные черты лица, даже светлый шрам на лбу – было ровно таким, как ей нужно. Несправедливо: вот бы хоть что-то выбивалось, хоть немножечко раздражало. Вот бы он не заставлял её смеяться так легко, не волновал настолько сильно. Омилия вспомнила, что случилось между ними недавно в лабиринте, и ощутила, как дрожь пробегает по позвоночнику.

Вот бы Унельм был – хоть немного – не настолько собой. Может, тогда всё было бы проще.

– Да, – произнёс Унельм глухо. – Конечно, не закончится.

Они снова взялись за руки, и Омилия подумала: да не пошло бы оно всё, в конце концов, к дьяволам.

Отец позволил ей взять с собой Унельма, чтобы она веселилась, – значит, она будет веселиться.

Это была чужая, смелая мысль.

Гуляние шло своим чередом – всей компанией они переместились в другой кабак, тот, над дверями которого нежно трепетала светящимися крылышками огромная бабочка. Это напомнило Омилии о чём-то – письмо брата, запах роз, прохлада дворцового парка...

Унельм говорил с Лио у высокой стойки, куда они пошли, чтобы принести напитки на всю компанию. Оба – странно серьёзные, сосредоточенные. Омилия попыталась подумать о посылке, обо всём случившемся только что в порту – не грозят ли Ульму неприятности из-за того, что Красный Дракон избежал смерти?

Это были важные мысли, но вот беда – они ускользали, вытесняемые совершенно другими.

Какие у него широкие плечи, какой он высокий! Омилия едва достаёт макушкой ему до плеча. Десятки пар девичьих глаз провожают его взглядом, когда он идёт от стойки, неся перед собой сразу несколько высоких кружек, увенчанных шапками пены. Когда он ставит их на стол и вынимает из кармана колоду карт, чтобы по просьбе Риан показать ещё один фокус – на этот раз медленнее, чтобы она уж наверняка поняла, в чём дело, – несколько соседних столиков затихают.

Она ловит взгляды и на себе – женщины, которые видели, как Ульм держит её за руку, поглядывают с завистью. Но есть и другие – некоторые мужчины смотрят с интересом, и, не успев отвести взгляд, Омилия вдруг замечает, как один из них – стройный, улыбчивый вуанфорец у стойки – подмигивает ей.

Она ловит себя на том, что совершенно забыла держать голову слегка повёрнутой вправо или влево – этому учила её мать.

«Нос у тебя широковат, но не беспокойся, дорогая дочь: любой недостаток можно исправить или скрыть, если не забывать о внутренней дисциплине. Поворот головы в три четверти, вот так, и...»

Каждая новая встреча с Унельмом изживала в ней часть навязанных Кораделой привычек, и вот теперь Омилия вдруг ощутила, что стала свободной от них совершенно – свободной как птица.

Она смотрела прямо и не думала ни о слишком широком носе, ни о глазах цвета озёрной воды, ни о веснушках в уголках глаз, непростительно неуместных для наследницы.

Унельм считает её прекрасной; есть и другие, кто, быть может, разделяет его восхищение – и не потому, что к её руке прилагается власть над целым континентом.

Омилия впервые всерьёз задумалась над тем, что, возможно, совершенно себя не знает.

Мин вынула из чехла свой инструмент, подтянула струны. Музыка в кабаке притихла, и хозяин – крепкий старик в расшитом бисером жилете – одобрительно кивнул им, достал из-под стойки длинную глиняную флейту и крикнул на вуан-форе:

– Споёте что-нибудь? А то, боюсь, мы тут все заснём к... – Последнего слова Омилия прежде никогда не слышала, но догадалась, что оно значит.

Мин ударила по струнам и запела – и её песню подхватили сначала за их столиком, а потом и за соседними.

Сюжет у песни был печальный: лирическая героиня, простая вуан-форская девчонка, готовилась к отправке на войну за Алую пустыню. Её возлюбленный, мальчишка, с которым они вместе росли, уже год как воевал – и полгода как не присылал писем.

Героиня не верила в гибель возлюбленного и надеялась найти его на полях сражений – чтобы потом вместе вернуться домой с победой.

Музыка казалась неуместно бодрой для такой печальной истории. На каждом припеве люди стучали по столам, топали ногами, вступая в песню от лица ящеров-падальщиков, терпеливо ждущих поживы среди пустынных барханов.

Омилия торопливо перевела первый припев Ульму – воспринимать слова на слух ему было сложно, – и на следующем же его голос вплёлся в общий хор.

Он делал ошибки в словах, глотал фразы – но Омилия различала его голос, уверенный, ровный и чистый, и решилась запеть тоже. Сперва тихо, потом громче – в конце концов, здесь звучало слишком много голосов, и можно было не бояться, что её расслышат.

Но Мин бросила на неё быстрый взгляд, перед тем как затянуть следующую песню – эта была совсем простой, видимо, для них с Ульмом. Песня ловцов летучих обезьян состояла почти целиком из припевов – и всё в ней было о том, как важно сплести сеть покрепче, выбрать палку подлинней, взять с собой побольше горячительного – и, конечно, весёлых друзей.

Музыка снова показалась Омилии странно не соответствующей содержанию. Простой до глупости текст – а вот выпевать его оказалось совсем не просто, и Омилия ощутила азарт.

Она не пела с детства, если не считать мурлыканья под нос в одиночестве или исполнения гимнов на церемониях в храмах Души, – и это оказалось неожиданно приятно. В проигрыше между двумя припевами она сделала большой глоток пенного напитка, отдававшего кофе и лимонами, и ей окончательно расхотелось сдерживаться.

В конце концов, все поют громко – отчего не запеть громче и ей?

Мир продолжал приятно кружиться, рука Унельма на её колене была тёплой и сильной; Омилия прикрыла глаза, чтобы уж наверняка не заметить, если кто-то будет смотреть на неё, и отдалась пению.

Каждое вуан-форское слово в дурацкой песенке приобретало для неё совершенно новое значение.

Крепче сеть – ведь прорвёт!..

Ни одна сеть не удержит её, если она действительно захочет освободиться.

И с друзьями веселей!..

У неё и в самом деле могут быть друзья – может быть всё это. Прямо сейчас ничто не казалось Омилии невозможным.

Она не заметила, как другие притихли, – лишь немногие продолжали петь вместе с ней, когда Мин добралась до последнего припева.

– Эй, Миле! – крикнула она, перехватывая инструмент поудобнее. – Ты ведь знаешь вашу, кьертанскую, про Снежную деву и владетеля, который втрескался в неё и застыл во льдах?

Омилия нерешительно кивнула – вопрос вырвал её из приятного мира, в котором можно забыться, не привлекая лишнего внимания.

– И я знаю. Риан научила. Споёшь её нам, а?

И разом мир перестал быть дружелюбным – Омилия сглотнула, почувствовав, как пусто, оказывается, в желудке и как пересохло горло.

Все смотрели на неё. Во дворце она привыкла постоянно ловить на себе взгляды – но тут всё было иначе.

Ей было так хорошо – а теперь Мин и остальные собирались посмеяться над ней?

Никогда прежде никто не смел поступить так с Омилией – сердце колотилось как бешеное, и щёки залила предательская краска.

Что делать?

– Спой, – сказал вдруг Ульм, улыбаясь ей. – А если забудешь слова, я помогу. Только я никогда не тяну её на концах куплета, так что сразу предупреждаю: лучше уж без меня.

Он не мог смеяться над ней – значит, и остальные не смеялись?

Омилия не успела решить, как быть, потому что Мин ударила по струнам. Музыка полилась из-под её длинных сухих пальцев – музыка, звучавшая и во дворце владетеля, и в окраинных городах. Чужая здесь, в жарком, влажном вуан-форском вечере, знакомая мелодия вдруг показалась Омилии таинственной.

Она видела любопытство в глазах окружающих их стол людей, и её ледяная страна и песни, которые она умела творить, родили в груди Омилии особое чувство, которое она не умела так сразу понять и назвать.

В конце концов, пусть даже они и посмеются над ней – что с того? Она – пресветлая наследница Кьертании, Омилия Химмельн, и ей нет дела до того, что думают о ней пираты и пьянчуги из вуан-форского кабака.

Мысль фальшивая, но всё-таки сделала своё дело, придав Омилии смелости. Она запела:

Теперь притихли даже дальние столы, зато инструмент под пальцами Мин зазвучал громче. Омилия перешла к первому припеву, и голос её зазвучал высоко, чисто – с детства она не пела так свободно и громко:

Кто-то тихо кашлянул, кто-то прошипел: «Тише ты!» Омилия зажмурилась сильнее, но продолжила петь:

На охоте владетель увидел тень Снежной девы в глубинах Стужи и потерял покой. Не слушая мудрых советников, он поверил туманным предчувствиям и снам – и последовал за девой в Стужу.

Дойдя до последнего припева, Омилия наконец решилась открыть глаза. Все – и те, кто понимал слова песни, и те, кто не мог их понять, – слушали её молча и серьёзно. Она взглянула на Унельма: он смотрел на неё неотрывно. Глаза его сияли.

В миг, когда последние слова растаяли в воздухе, в кабаке стало тихо – но сразу после столы одобрительно загудели. Кто-то захлопал, засвистел, и другие подхватили.

Омилия, тяжело дыша, смотрела растерянно. Мин крепко хлопнула её по плечу:

– Вот это голосина! Ты что же, крошка, училась петь?

Разве что немного – в детстве, когда её приобщали к самым разным искусствам; тогда во дворец приходили и художники, и музыканты, и поэты, чтобы давать наследнице уроки.

Однако ничем из этого Омилии, разумеется, не было позволено заняться действительно всерьёз – только по верхам, чтобы не отнимать время от занятий по истории, политологии, иностранным языкам, этикету, танцам, ораторскому искусству...

– Нет. В смысле... немного.

– Сразу видно, – вступила в разговор подруга Вато по имени Лис. До сих пор она, немного свысока поглядывавшая на всех из-под густо накрашенных ресниц, казалась Омилии высокомерной – но теперь её взгляд был дружелюбным. – Давай следующую на два голоса попробуем? Слова простые...

И они пели, а потом пели Риан и Мин, а гуляки пустились в пляс так буйно и разнузданно, что пыль целыми облаками парила, не успевая осесть, над досками пола.

Омилия танцевала тоже – с Ульмом, то крепко прижимаясь к нему, то кружась в его руках, то задыхаясь и падая в его объятия.

Нагретый телами воздух пьянил, и время от времени они откочёвывали к стойке, чтобы выпить ледяного кислого сока – Омилия чувствовала в нём лёгкий привкус алкоголя, но её это уже не заботило.

Там, в полумраке, стоило старому подавальщику отвернуться, они с Унельмом целовались до умопомрачения.

Их тела были так близко друг к другу. Омилия слышала, как учащалось в ответ на её его дыхание. Ощущала, как каждый участок тела тянется к нему, будто старые сказки о возлюбленных, задолго до рождения предначертанных друг другу, – быль. Будто и в самом деле когда-то давным-давно они с Ульмом были единым целым, но потом их разделили. И вот теперь, преодолев множество лет и миров, они встретились наконец: она – в роли наследницы Кьертании, он – в роли механикёра-сыщика, нищего выходца с окраин.

В конце концов, не случайностью ли, не условностью было всё это – кем родилась она, кем он родился? Сочинявший их историю мог бы придумать и наоборот, раздать иные роли.

Омилия представила Ульма наследником – таким красивым, благородным, в расшитых серебром синих одеждах, – а себя – простой девчонкой с окраины, любимой родителями, учившейся в школе, бегавшей в лес с ватагой друзей.

– Ульм, – шепнула она, – как думаешь, здесь наверху есть комнаты, как в кьертанских гостиницах? Нам нужно поговорить... в тишине. И не на улице. Это важно.

– Кажется, были в том месте со змеёй... Но, Мил, может, лучше по пути домой? Времени до рассвета не так много, нам ещё до дворца добираться, и я...

– Времени полно. – Она беззаботно махнула рукой. – Попросим Лио отвезти нас как можно ближе дворцу – оттуда дойдём пешком. Он не откажет. Всё будет в порядке.

Глаза, всё ещё затуманенные от поцелуев, блеснули:

– Предлагаешь сказать, что мы отлучимся ненадолго в соседнюю гостиницу? Как же твоя репутация?

– Репутация твоей жены ничуть не пострадает.

Воздух снаружи показался Омилии почти прохладным – только оказавшись на улице, она осознала в полной мере, до чего душно было в кабаке. Они с Ульмом прихватили бутылку подогретого вина и сверток с лепёшками, начинёнными красной пастой, острой даже с виду. Всё это – в сопровождении пары шуточек – им всучила Мин.

– Через два часа отправляемся, так что, если хотите с нами, не опаздывайте, – сказал Лио. Пил он не меньше других, но выглядел совершенно трезвым. – Мы не больно-то любим летать при свете дня.

Он поочерёдно пожал им руки, а потом протянул Ульму маленький латунный медальон:

– На случай, если всё же опоздаете, но захотите встречи... Над ним немного поработали тейном. Его нужно коснуться подушечкой пальца – здесь, – потом прошептать место встречи, касаясь его губами. После этого он замерцает – значит, всё сработало, и я прибуду сразу, как смогу. Так или иначе, вы спасли мою жизнь. В Вуан-Фо человек не может спать спокойно, пока не найдёт повод отплатить добром... А я здесь неплохо прижился.

– Ты отплатил, – сказал Унельм. – То, что ты дал, должно помочь.

Речь явно шла не о медальоне. Видимо, что-то из того, о чём эти двое говорили, когда её не было рядом. Омилия решила расспросить об этом Ульма, когда они останутся вдвоём.

– И жаль твоего друга. Но, может, он не знал...

Лио покачал головой:

– Не нужно утешений, Гас. Одно из двух: или Дерек мёртв, или работает на Веррана и знал, что делает. Он кто угодно, но не дурак. Его бы Верран обмануть не мог.

– Что ж, как мы видим, быть дураком не так плохо, – отозвался Ульм. – Я рад, что мы оба живы – во всяком случае, пока. Не уверен, что он оставит тебя в покое.

– О, разумеется, не оставит. Он не терпит того, что считает предательством... А уход к конкурентам расценивает именно так. Но за меня не бойся. Если Верран думает, что я подожму хвост и снова начну покупать у него товар, он сильно ошибается.

– Почему это так важно для вас? – осторожно спросила Омилия. – Вывозить препараты из Кьертании через голову владетеля – преступление. Верран – преступник. И вы... – Она поколебалась, но продолжила: – ...Тоже. Вам с ним ведь даже не нужно видеть друг друга. Какая разница, с кем именно иметь дело?

Красный Дракон улыбнулся, и пятно на его лице сморщилось – будто по воде прошла рябь.

– Примерно такая же, как между двумя воюющими сторонами. И те и другие участвуют в войне – но различия, как правило, огромны. Тебе кажется, все контрабандисты одинаковы? Если так, то же справедливо и для воинов, и для королей.

– Вы живёте здесь, а не в Рамаше, – значит, выбрали сторону. Трудно жить в стране, где всё время война?

Он помедлил, прежде чем ответить:

– Пока мир таков, каков он есть, все воюют – так или иначе.

Уже на улице Омилия спросила Ульма:

– Ты с ним согласен? Думаешь, вуанфорцы правы, а рамашцы нет?

Он пожал плечами:

– Я немного поболтал с ним, и Лио рассказал, что побывал и в Рамаше тоже. Но я сам... не знаю. Я много читал о войнах за Алую пустыню, но так и не понял, ни кто начал, ни кто сумеет завершить. Может, я читал недостаточно... Но, если честно, пока я пришёл к единственному выводу, Мил. Войну войной не закончить.

– Значит, не согласен. Но он тебе понравился.

– Ага. Хороший парень, и ребята его тоже. А тебе?

Она кивнула.

– Но сейчас о другом.

Рука об руку они дошли до гостиницы над кабаком со змеиной вывеской. На небе разошлись тучи, из-за них выглянула, освещая мир призрачным белым светом, большая круглая луна. Деревья, высаженные вдоль улицы, тянулись к ней ветками, похожими на оленьи рога, круглые на кончиках, покрытые белыми и розовыми цветами, источающими сладкий, дурманящий аромат. Прохожие топтали упавшие лепестки, но Ульм успел подхватить ветку, усеянную прозрачными белыми цветами. С поклоном преподнёс Омилии.

– Всё, что может подарить вам, госпожа, ваш самый преданный слуга, – но это, конечно, только пока, – пошутил он, но Омилии послышалась горечь.

Она воткнула ветку в волосы и взяла Унельма под руку.

На воздухе опьянение почти прошло – или, по крайней мере, ей так казалось. Омилия жадно вдыхала свежий ночной воздух. Голова больше не кружилась, но теперь всю её изнутри переполняло что-то лёгкое, тёплое – будто не она сама стала сегодня ночью частью этого яркого, переполненного жизнью мира, а сам мир слился с ней воедино.

Женщина – та самая, что приготовляла в змеином трактире напитки, – улыбалась, пока Ульм отсчитывал монеты, а потом проводила их наверх – туда, где держала несколько комнат.

Омилия ожидала худшего, но комната оказалась чистой и по-своему уютной. Матрас под тяжёлым бордовым покрывалом лежал прямо на полу – но так, она знала, в Вуан-Фо часто устраивали постель даже в богатых домах. Несколько подушек, расшитых бисером. Круглый коврик, сплетённый из сухой травы. Круглое зеркало на стене в деревянной раме. Лёгкие белые занавеси на окне шевелил ветерок. Умывальник в углу заслоняла ширма, разрисованная птицами и летучими обезьянами. Другой мебели в комнате не было – и им не оставалось ничего, кроме как усесться рядом на матрас. Сумку, в которой больше не было посылки Веррана, Ульм оставил в углу у двери.

– Ты успела проголодаться с тех пор, как мы проделали эти двадцать шагов? – спросил он, извлекая из кармана свёрток с лепёшками.

– Может быть, – пробормотала Омилия. Болезненное возбуждение вдруг схлынуло, и разом ей стало как-то холодно и одиноко, хотя Унельм был совсем рядом.

Как узнать, что правильно, а что нет?

Такие, как Лио или Ульм, легко принимают решения, выбирают, к чему привязаться, оставляют то, что до того было дорого. Жизнь для них – будто огромный дом, в котором открыты все двери... И это притом что им обоим не повезло уже по рождению – в теле каждого жило усвоение.

Ей самой повезло больше, чем многим. Почему же тогда она чувствует, что все двери для неё закрыты? С чего вообще взяла, что всё может перемениться? Что она может стать – или оказаться – другой?

С чего взяла, что жизнь её не кончена с самого начала, не застыла во льдах, как владетель из песни о Снежной деве?

– Мил, – тихо сказал Унельм. – Что с тобой? Тебе грустно? Если так – у меня в запасе с десяток новых фокусов, бутылка вина и жизнелюбие, которое я копил весь вечер. О чём ты хотела поговорить, жёнушка моя?

И это дурацкое словечко вдруг снесло всё – так одна сорвавшаяся льдинка увлекает за собой огромные снежные глыбы.

Она была юна – и влюблена.

Ничего, ничего ещё не кончено.

Омилия повернулась так резко, что с матраса на пол сползло покрывало, – и впилась в губы Ульма жадным, долгим поцелуем. Его руки прижали её к себе.

– Мил...

Она не дала ему продолжить – разомкнула объятия, но только для того, чтобы приникнуть губами к нежному месту между его шеей и плечом; она уже успела усвоить, что именно это прикосновение вызывает лёгкую дрожь, которую она полюбила.

Дрожь, обещавшую нечто большее.

Ей хотелось выяснить что.

Сомнений больше не было – эти движения, поцелуи, взгляд его синих глаз и были ответом на все её вопросы.

Может быть, это и есть способ открыть все двери, освободиться.

Может быть, именно это.

Омилия потянулась к вороту его рубашки под кожаной лётной курткой, коснулась обнажённой кожи – такой тёплой.

– Мил, – прошептал он, отстраняясь от неё через – она чувствовала – немалое внутреннее сопротивление, – ты ведь хотела поговорить со мной, так?

– На самом деле, нет, – шепнула она, вновь сокращая расстояние между ними. – Я обманула тебя, детектив. Возможно, ты не так хорош, как думаешь.

– Возможно, – согласился он, и Омилия ахнула – Унельм рывком посадил её к себе на колени, и их лица оказались друг напротив друга. – Но я рад обманываться. – Теперь уже он приник к её шее, и наступила её очередь часто дышать, и постанывать, и чувствовать, как она, будто вода в парковом фонтане, переливается через край...

– Я люблю тебя, Мил, – шепнул Унельм ей в шею. – Люблю.

– Ты много кому говорил это? – спросила она. Чужая, дешёвая, кокетливая фраза из любовных романов, спрятанных в тайнике за картиной у неё дома, но Омилия вдруг поймала себя на том, что и в самом деле с волнением ждёт ответа.

– Нет, – ответил Ульм, неожиданно серьёзно глядя ей в глаза. – Нет.

Он поцеловал её лоб, щёки, нос – и снова вернулся к губам. Омилия расстегнула его рубашку – одна пуговица отлетела в сторону и долго катилась куда-то, пока не упокоилась в тёмном углу.

– Ты не боишься? – спросил он, и Омилия почувствовала, как его пальцы легко бегут вдоль её позвоночника, обжигая кожу даже сквозь плотную ткань накидки.

– Сними с меня это, – предложила она вместо ответа, и он послушался.

– Кроме того, – добавила она через время, наполненное горячим дыханием и шорохом одежды, падающей в беспорядке на пол и матрас, – это тебе следовало бы бояться, Фокусник. И ты бы боялся, будь ты...

– Осторожнее? Мудрее? Счастье для нас обоих, что это не про меня.

Самой Омилии хотелось казаться такой же смелой, но она рефлекторно отпрянула, когда Унельм, освободив её от рубашки, коснулся белья. В фантазиях, посещавших её уже долго почти каждую ночь, Омилия не раз трепетала вот так – в объятиях человека, имевшего то смутные, неразличимые в полумраке ночных покоев черты, то страшные, но притягательные глаза Эрика Строма, то – с тех самых пор, как она встретила его на балу впервые, – смелый, живой взгляд Ульма.

Но ни один мужчина – потому что все слуги и врачи, допущенные к ней, были, разумеется, женщинами – не касался её вот так; не был настолько близко. И первым, кто коснётся, должен был стать её муж – а значит, чужой, незнакомый.

– Прости, – пробормотал Унельм, отстраняясь. Она увидела крошечные капельки пота, проступившие у него на лбу. – Я... не должен был.

– Нет, нет. – Омилия прильнула к нему, и её затрясло, как от холода. – Я хочу этого. Только... я не знаю, что делать.

Ему одному она могла признаться в этом – и почувствовать, что всё делает верно.

– Ничего из того, чего тебе делать не захочется, – это уж точно. Пожалуйста, не забудь отметить это в суде, когда меня будут судить за оскорбление Кьертании.

Это было вовсе не смешно – но она засмеялась и шлёпнула его по руке.

– Дурак.

– Всегда к твоим услугам.

Они снова сплелись в объятии, но Ульм больше не спешил – некоторое время целовал её шею и плечи, прижимался к ней, грудью к груди, животом к животу, давая привыкнуть к ощущению чужой кожи на собственной.

Омилия поёрзала на его коленях, устраиваясь удобнее, и вдруг он тихо охнул, притянул её ближе, и она почувствовала его возбуждение – как тогда, в лабиринте... и снова это и испугало, и взволновало её.

Мужество едва не изменило ей – но Омилия снова подумала о незнакомце в своей постели. Быть может, говорящем на вуан-форе. Быть может, безукоризненно вежливом – безукоризненно чужом... Это придало ей решимости.

Отклонившись, она распустила завязки и обнажила грудь – и вновь торопливо прильнула к Унельму, покрываясь мурашками под его взглядом.

Жадным, непривычным, немного пугающим – но ещё и восторженным взглядом. Так смотрят на главные городские гонги верующие, заходящие под своды храмов Мира и Души. Так смотрят дети на салют или закат.

Никогда прежде никто не смотрел так на Омилию.

– Ты красивая, – шептал он. – Красивая, красивая, какая же ты красивая...

Он снова и снова называл её красивой, а ещё желанной и любимой – повторял это на все лады, пока Омилия и в самом деле не почувствовала себя такой.

Её тело – где-то слишком тощее, где-то слишком выпуклое – всегда слишком, слишком, так что приходилось подшивать подкладки или менять фасон, – вдруг стало ровно таким, как надо, будто вошло в давно предназначенный для него паз.

Белые занавеси на окне взметнулись под резким ударом ветра, когда Ульм наконец коснулся её груди – момент, которого она и ждала, и боялась, – и Омилия ахнула, изогнулась в его руках, сама не понимая, чего хочет больше – оттолкнуть его или сильнее прижать к себе.

Луна за окном поднялась выше, и теперь комнату заливало серебристое сияние, в котором всё – и скудная обстановка, и их вещи, лежавшие комом на полу, – приобрело особое, таинственное значение. Пахло цветами, выпавшими на постель из её причёски, и жареным хлебом из свёртка, и слабо – чем-то едким; видимо, не так давно тут мыли пол...

Почему-то избавиться от оставшейся одежды было уже не страшно, будто, обнажившись по пояс, Омилия зашла так далеко, что переживать о дальнейшем уже не имело смысла.

Первые несколько мгновений абсолютной наготы были пугающими – даже немного отрезвляющими: «Что я делаю?» Но почти сразу она почувствовала лёгкость, неожиданную, непривычную лёгкость, будто, обнажив перед Ульмом тело, наконец пересекла границы, что разделяли их.

Нет, больше никому не украсть, не забрать у неё это мгновение, эти поцелуи и дрожь, эту наготу.

Всё это принадлежало только ей и ему.

– Веришь, что это на самом деле? – шепнула она.

Унельм улыбнулся:

– Определённо нет. Подозреваю, что это очередной сон. Но скоро выясним. Обычно я всегда просыпаюсь на самом интересном месте.

Омилия нервно рассмеялась и хотела ответить, но Унельм скользнул губами по её животу вниз, и им стало не до разговоров.

– Точно хочешь этого? – спросил Унельм спустя какое-то время – Омилия затерялась в новых ощущениях и не могла понять, прошло несколько минут или часов.

– А ты сомневаешься? – отозвалась она, хотя дрожала от волнения.

Чего именно она боялась? В тот самый миг – не гнева матери, не возможных последствий, не того, что кто-то узнает...

Только – как любая на её месте – боли.

– Я буду очень, очень осторожен, – прошептал Унельм.

Жизнь во дворце приучила её не доверять никому – но в этот раз Омилия решила поверить.

Белые занавески крутил и подбрасывал ветер. Где-то за окном негромко играла музыка, кто-то пел счастливо и нестройно.

Омилия тихо вскрикнула, и этот звук полетел прочь, как птица, соединяясь с десятками тайных шорохов и вздохов ночи.

После они лежали, сплетясь руками и ногами, чувствуя, как успокаивается сердцебиение, как прерывистое дыхание становится тише. Омилия впервые разглядела неровность в линии роста волос Ульма – над самым шрамом – и коснулась её губами.

Унельм обнял её, притянул к себе, прижался лбом ко лбу.

– Не сон, – выдохнул он изумлённо, счастливо, и она ощутила в его дыхании собственный запах и аромат цветов, розовых и белых.

– Не сон, – повторила она и вдруг приняла решение – или это оно само приняло её наконец, именно такой, тёплой, живой, сбросившей любую броню? – Давай останемся здесь, – шепнула она Ульму. – В Вуан-Фо. Не хочу возвращаться. Твоё предложение... ещё в силе?

Его глаза сверкнули радостью, но Унельм отвёл взгляд:

– То, что у меня к тебе, навсегда в силе, Мил. Ты ведь знаешь?

Она кивнула.

– И всё-таки... не спеши принимать решение, ладно? – продолжил он. – За это время... я получше узнал, как ты живёшь. У тебя есть всё – всё что угодно. Любые возможности, любые путешествия. Все пути открыты. Если...

– Если я откажусь от этого – вот тогда все пути для меня станут открыты, – холодно отозвалась она, пытаясь освободиться из его объятий. – Зачем ты говоришь мне это?..

– Эй! Не злись, – сказал он примирительно, стискивая её крепко – не вырваться. – Пожалуйста, не злись. Я просто не хочу, чтобы однажды ты пожалела. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, ты знаешь и это. Выучу ещё сотню языков и фокусов, если потребуется. Но если однажды этого станет недостаточно...

– Ты говоришь так, будто дело только в тебе, – сказала Омилия, сдаваясь и снова опускаясь на подушку. – Но, Ульм, это не так. Да, я хочу быть с тобой. Не хочу, чтобы ты был при мне начальником стражи, или придворным детективом, или...

– У вас действительно есть придворные детективы?

– ...не хочу всю жизнь прятаться и обманывать. С меня хватит. Но не будь тебя... – Она помедлила, прислушиваясь к себе.

Правда или нет? Не так просто понять, когда всю жизнь тебя учат притворяться.

– ...не будь тебя, я всё равно не хотела бы жить этой жизнью, – твёрдо закончила она. – Наверное, много кто сказал бы: она ещё совсем девчонка, ничего не знает о реальной жизни, и...

– Мне нет дела до того, что сказал бы много кто, – произнёс Унельм тихо, но твёрдо. – Только до того, что ты сама думаешь и чувствуешь.

– Знаешь, у меня была подруга... Однажды. – Омилия заговорила сбивчиво, торопливо, чтобы не передумать: прежде она никогда и никому не рассказывала эту историю. – Её звали Радена Веллери. Её мать, динна, была в свите Кораделы, развлекала её, составляла компанию на прогулках и всякое такое. Мы с Раденой были ровесницами. Нам обеим было лет по пять, когда мы подружились. Тогда я была в восторге, потому что раньше у меня не было настоящих друзей... ну, кроме Биркера, но это как будто не считалось – ведь он мой брат, а кроме того, мальчик. И ещё... – Омилия запнулась. – Ещё мне тогда казалось: ведь у него совсем нет выбора. Никто, кроме меня, не хотел с ним дружить. Со мной хотели дружить многие, но мало кто мог. Мать об этом заботилась, но с Раденой, знаешь, как-то потеряла бдительность. Может, потому, что ей нравилось проводить время с её матерью, не знаю. Обычно она меняет подруг примерно раз в год – но мать Радены продержалась долго... Так или иначе, я проводила всё время между занятиями с ней – мы играли в парке, болтали, как, наверное, болтают все девчонки. То есть это теперь я понимаю, что так болтают все, что это не что-то необыкновенное, уникальное, но тогда...

Она замолчала, переводя дыхание, и Ульм осторожно отвёл от её лица влажную прядь.

– То, что мы делали только что, тоже делают все... или, по крайней мере, многие. – Он улыбнулся. – От этого оно не становится менее необыкновенным.

– Да, пожалуй. Но Радена... Я была уверена, что могу доверять ей. И рассказывала... в том числе то, что говорить не следовало. Никому.

«Иногда мне кажется, я хочу, чтобы её не было, – тогда я могла бы делать всё, что хочу!»

– ...Я говорила, что не люблю мать, что устала от её постоянных придирок... Радена была близка со своей матерью, и однажды она пересказала ей мои слова – а та поделилась с Кораделой.

– Она была только ребёнком, – шепнул Ульм, обнимая её сильней.

– Конечно. Как и я. На самом деле, это была моя вина. Если бы я с ней не откровенничала, ничего бы не случилось. А так... ни Радена, ни её мать больше никогда не появлялись при дворе. Если динна Веллери думала, что так станет ближе к матери, то здорово просчиталась. Корадела ненавидит, когда кто-то узнаёт о ней слишком личное. Она позаботилась, чтобы с динном Веллери прекратили сотрудничать поставщики – он занимался производством посуды, – и их семья многое потеряла. Мне тогда тоже... – Она помедлила, подбирая слова. – Здорово досталось.

– Она ведь... – Ульм смотрел будто сквозь неё, словно за её чертами проступали другие – маленькой одинокой девочки. – Не била тебя, правда?

– Разумеется, нет. – Омилия невесело усмехнулась. – Но после того случая она не говорила со мной почти две недели. Тогда я и сделала вот это. – Она протянула Ульму запястье, украшенное тонкими, едва заметными шрамами. – Конечно, я не хотела причинить себе... действительно серьёзный вред. Нет. Мне просто хотелось, чтобы она со мной заговорила. Чтобы она простила меня.

Глаза Ульма недобро сверкнули, но он промолчал – только поднес её запястье к губам.

– И это сработало. Корадела меня простила. Я была ребёнком, но помню её взгляд. Уверена: она была очень довольна. Но больше никогда не игнорировала меня так долго...

«Как теперь».

– ...наверное, боялась, что я наврежу себе. Отец ведь тоже узнал.

– Мне жаль, Мил...

– Я рассказала не для того, чтобы ты меня пожалел, – возразила она. – Я хочу, чтобы ты знал: именно так всё работает во дворце. Если ты из Химмельнов, любая привязанность будет использована против тебя. Так или иначе. Я не хочу... чтобы однажды это случилось с нами.

– Это никогда не случится с нами, – твёрдо ответил он. – Ты не должна принимать решение, потому что думаешь... что можешь меня потерять. Что бы ты ни выбрала, ты никогда меня не потеряешь. Я всегда буду на твоей стороне. И, Мил... помнишь, я рассказывал тебе о своём друге из Ильмора?

– Гасси?

– Да. Я... не рассказал всего, но сейчас, кажется, стоит. В общем... на самом деле он не остался в Ильморе. То есть... не думай, я не солгал. Не совсем. Дело в том, что он умер. Погиб. Так что в каком-то смысле да. Он остался в Ильморе.

Теперь наступил её черед сказать «мне жаль», но она промолчала, только прижалась к нему сильнее. Унельм уткнулся носом в её волосы, вздохнул.

– Это случилось... отчасти по моей вине. Мы втроём – я, Гасси и ещё одна наша подруга – решились сыграть в опасную игру, связанную с препаратами. Гасси придумал её, хотел провести эксперимент. Он был очень умным парнем, и мы с Сортой, нашей подругой, ему поверили... и не остановили. Мы с ней оказались с усвоением – повезло так повезло... – Он горько усмехнулся. – И не пострадали. Гасси погиб. Тогда... Сорта сказала, это мы виноваты в том, что с ним случилось. Я и сам так думал. Мы не могли рассказать правду, иначе все узнали бы, что мы стащили костную пыль с разделки.

– Но ведь наверняка остались следы? Как вы... Ведь было же расследование?

Унельм усмехнулся:

– До переезда в Химмельборг я и слова-то такого не знал, моя госпожа. Ну ладно, знал, конечно, – из книжек и газет. Охранителей у нас на весь Ильмор двое, и они слишком заняты тем, чтобы просиживать вечера в кабаке, а не что-то расследовать... Особенно когда это «детская ерунда». – Это последнее словосочетание далось ему с трудом, и Омилия догадалась, что именно так случившееся охарактеризовали злосчастные охранители. – Мы с Сортой сказали, что Гасси стало плохо ни с того ни с сего. Что он съел незнакомые грибы или ягоды, а мы не заметили. Чушь, конечно, но мы тогда были не в состоянии придумать что-то получше. Наверно, если бы его семья попыталась вызвать людей из центра... Тогда нам с Сортой было не до того, чтобы бояться... А следовало бы. Но они ничего делать не стали. Мы остались... безнаказанными.

Омилия знала: наказание за кражу препаратов было бы суровым. Никто не посмотрел бы на то, что похитители – дети.

Дети, только что потерявшие друга и винившие себя в его гибели.

– Мне...

– Я ведь тоже не хочу, чтобы ты меня пожалела. Хотя ладно, – он улыбнулся ей в волосы, – может быть, чуточку всё же хочу. Я рассказал, потому что его смерть сильно мучила меня. Я так по нему скучал – на самом деле, до сих пор скучаю, хотя прошло много времени. Иногда думаю: каким бы он стал? Он был действительно необыкновенным, правда. Мог принести в мир что-то новое. Но, Мил... я мучил себя этим довольно долго. Плакал каждую ночь, будил маму как маленький. Но... однажды утром я проснулся, а за окном падал снег – огромные пышные хлопья; в столице таких не бывает. Всё стало белым, чистым. Я впервые за долгое время пошёл погулять в лес, туда, где мы играли вместе. И увидел оленя. Дикого – обычно такие так близко к городу не забредают. Он не испугался меня. Просто стоял и смотрел. Долго... А потом вдруг кивнул – как человек. Развернулся и ушёл – не спеша, как будто мы были друзьями. Его следы сразу замело – прямо у меня на глазах. Я не слишком суеверен, Мил, но тогда мне показалось: это знак. Ладно, кому бы не показалось на моём месте? Там, в лесу, я принял решение, что больше не буду терзаться. Не буду жить прошлым. Не дам ему испортить мне жизнь – и неважно, мог я спасти его или нет. Ты понимаешь, почему я это рассказываю?

Он заговорил медленно, будто учитель, желавший, чтобы она затвердила урок.

– Ты ни в чём не виновата перед этой... Раденой и её семейкой. И перед своей матерью тоже. Ты была ребёнком. Но даже если бы была виновата – это всё случилось давным-давно. Теперь ты взрослая и можешь жить так, как тебе хочется. Что бы ни казалось маленькой Мил... Сейчас твоя жизнь принадлежит тебе. Ты можешь принимать новые решения... совершать новые ошибки.

Его пальцы ласково скользнули вниз по её боку, и Омилия вздрогнула.

– Прости, – пробормотал Унельм, отодвигаясь. – Это было неуместно – мы же тут друг другу душу изливаем.

– Совершенно неуместно, – шепнула она, и они поцеловались – долго, нежно. Омилия почувствовала, как тело снова будто сводит судорогой желания, но ей всё ещё было немного больно от того, первого раза – и она отстранилась.

– На самом деле, я всегда хотела... совершить свои ошибки. Дома у меня есть тайник – о нём не знает никто, кроме Веделы. Я потихоньку... воровала украшения, – призналась она, и глаза Ульма блеснули весёлым удивлением.

– Разве не всё в Кьертании принадлежит Химмельнам?

Она хмыкнула:

– Многие украшения принадлежат роду Химмельнов, и мы – моя мать и я – можем брать их из сокровищницы, носить, а потом возвращать обратно. Некоторые, конечно, принадлежат только мне – те, что дарили гости или отец... Но у каждого есть своё место, я не могу просто взять и сунуть что-то в карман, не привлекая внимания.

– Но всё-таки ты это сделала.

– И не раз. – Она не удержалась от довольной улыбки. – Не слишком часто, чтобы не вызвать подозрений... Как-то раз, например, сказала, что потеряла один из парных бриллиантовых браслетов в парке. Слуг обыскивали, перетрясли каждый куст...

– Странно, что они не догадались, если ты делала это снова и снова.

– Через полгода, через год. – Она пожала плечами. – В том, чтобы быть пресветлой наследницей, есть свои преимущества. Оскорблять тебя обвинениями не будут, пока речь идёт о мелочах.

– Ты ведь сказала «бриллианты»? – уточнил Унельм.

– Ну да, бриллианты, но, Ульм, это далеко не самое драгоценное, что есть в сокровищнице. Кольцо там, цепочка тут... Мне нужно было, чтобы никто ничего не заметил, – и всё получилось. Эти украшения... – Она инстинктивно понизила голос, хотя никто здесь не мог их подслушать. – Я взяла их с собой.

Некоторое время они помолчали.

– Значит, – сказал он наконец, – ты действительно с самого начала думала о том, что, возможно, не вернёшься?

Она кивнула:

– Думала. И сейчас тоже думаю, но...

– Ты думаешь ещё и о Магнусе, верно? – спросил он. – О том, что происходит в Кьертании и здесь?

– Если я и вправду уеду, править будет Биркер. Если он в опасности, я хочу знать... чтобы предупредить его. Он – моя семья.

Как и отец. И Корадела. Омилия подумала о письме Биркера, о пока что призрачных, воображаемых детях Кораделы – новых детях, которых мать наверняка предпочтёт видеть наследниками вместо Биркера.

Но пока что их нет на свете. Да и захочет ли отец их иметь? Даже если захочет, Корадела не решится причинить пасынку вред. Отец никогда не простил бы ей такого...

Неужели она и в самом деле подумала именно так: «причинить вред»? Неужели и вправду думала – предполагала, – что мать может зайти так далеко?

В любом случае Биркер и отец что-нибудь придумают. Отец наверняка разочаровался в ней, а брат всегда хотел править, вернуть то, что у него отобрали.

Вот и пусть правит – это станет прощальным подарком от сестры.

Сможет ли он продолжить род Химмельнов?

Никогда они с братом не говорили об этом. Столько раз Биркер провоцировал её и дразнил, выводя на беседы о её увлечениях, – и ни разу ни словом не обмолвился о том, имеет ли собственные... Способен ли иметь.

Да и – об этом Омилия подумала с лёгким стыдом – ни разу она не поинтересовалась этим.

– Ты говорила, твой брат и сам о чём-то догадывается.

– Скорее всего. Обычно Биркер всегда был на шаг впереди меня – но это было до того, как я познакомилась с тобой. Раньше у меня не было того, кто согласен вместе со мной взламывать замки и копаться в чужих письмах. Ведела слишком трусила. Так что теперь ты – моё секретное оружие.

– Как прикажешь. Но, Мил, чего ты хочешь больше – защитить его или разгадать эту загадку?

Она покраснела:

– Мы с тобой похожи, так?

– Не уверен. Но хорошо, что ты так думаешь, – иначе ты бы на меня и не взглянула.

Луна спряталась за облако, и в комнате стало темнее.

– Значит, разберёмся с Аделой и служителями, узнаем, как и что, – и сделаем ноги.

– Правда? – недоверчиво переспросила Омилия, и Унельм кивнул:

– Конечно. Если не передумаешь.

– Ты так часто повторяешь это, как будто хочешь, чтобы я передумала, – сухо сказала она, но Унельм улыбнулся.

– С чего мне сомневаться? Особенно теперь, когда я услышал, как ты хорошо поёшь. Я буду показывать фокусы, ты – петь. Мы не пропадём. – Лицо его стало серьёзным. – Я не хочу, чтобы ты передумала, Мил.

Он снова поцеловал её запястье.

– Нам нужно собираться, если хотим успеть на встречу с Лио.

– Я думала, мы её пропустили.

– Ещё нет. И не пропустим, если поторопимся.

Омываясь за ширмой, а затем одеваясь, Омилия вдруг осознала, что не спросила Ульма, каково ему будет оставлять друзей и семью, родителей, которые, в отличие от её собственных, любят его всем сердцем.

Он был дорог ей, как Биркер, сильнее Биркера, – но никуда не делась дворцовая привычка думать в первую очередь о себе и своих желаниях.

Она хотела спросить, но Унельм отвлёк её, заговорив про Аделу.

– Раз время поджимает, – сказал он, – стоит ускориться. Лио дал мне кое-что... Думаю, это пригодится.

– И что именно?

– Если расскажу заранее, фокус не удастся. Но, наверное, хватит нам ждать, пока она сделает неосторожный шаг, если вместо этого можно спровоцировать её.

Омилия вышла из-за ширмы, поправляя накидку. Тело казалось странно лёгким, как будто не своим, а одежда – необычайно тяжёлой и грубой. Унельм, побывавший за ширмой до неё, тоже успел одеться, и Омилия ощутила досаду. Подойдя ближе, она скользнула руками по его груди – приятно было сделать это вот так просто, чувствуя новую близость, установившуюся между ними.

Она с трепетом вспомнила то, что ещё совсем недавно они сделали вместе. Когда ей станет лучше, они сделают это снова. И снова. Жизнь будет наполнена радостью тела, свободой и приключениями – и она не передумает.

Омилия снова подумала о Биркере и ощутила лёгкий укол вины.

Ничего. Биркер получит трон и всю Кьертанию в придачу – это будет ему утешением.

– Расскажи мне, что задумал, по дороге, – шепнула она. – А потом – что именно мы будем делать, когда уедем.

– Нам следовало бы остаться здесь, если ты действительно хочешь, чтобы я рассказал тебе в подробностях, – отозвался он, притягивая её к себе.

Занавеси на окне дрогнули. Небо у горизонта стало светлеть.

Адела. Катастрофа

Второй месяц 725 г. от начала Стужи

Гибель молодых диннов потрясла её больше многих.

Жестокость, с которой они были убиты, долгое время занимала всех гостей Рамрика. Преступнику с явным удовольствием изобретали страшные кары. Мужчины судачили о нём за игорным столом и выпивкой. Приглушённым тоном – обычно таким обсуждали нечто пикантное – говорили о нём в богато украшенных гостиных женщины. Предполагали, что он мстит за потерянную любовь и, должно быть, хорош собой. Многие увезли сыновей на окраины, в удалённые поместья.

Аделе не с кем было поговорить о преступлениях. Горящие взгляды, с которыми друзья Рамрика сладострастно, как свежие сплетни, обсуждали вырванные глаза и сломанные конечности, больше прежнего оттолкнули её от них – а она и раньше не находила с ними общий язык.

Было и кое-что ещё.

Адела писала им в своё время письма с предложением союза.

Она так и не получила ответа ни на одно из них.

Да, она писала им всем, кроме Лери Селли, известного разве что своим легкомыслием, – по нескольку раз, презрев и гордость, и здравомыслие. Легко было оправдать первое молчание проблемами на почте, но потом...

– Они слишком боятся гнева отцов, чтобы встать с тобой плечом к плечу открыто, – говорил Арне.

Или:

– Они видят, как ты привлекаешь внимание, как сердца людей склоняются к тебе. Неудивительно, что они боятся: ведь ты можешь их затмить...

Но чем дальше, тем меньше у неё выходило верить.

На её письма не отвечали не только молодые динны, но и люди постарше, с опытом, чьи выступления на Советах можно было счесть дерзкими, только хорошо владея искусством намёков и умолчаний... Заседающие владели – но благосклонно прощали маленькие дерзости людям почтенным и в остальном безупречным.

Таким людям Адела, должно быть, казалась отвратительно прямолинейной, чрезмерно импульсивной, непростительно эмоциональной – и, разумеется, слишком молодой.

Что до сердец, склоняющихся к ней, – Аделе всё чаще казалось, что Арне выдаёт желаемое за действительное.

В одном, по крайней мере, он был прав: она и в самом деле привлекала внимание.

Скандальные заметки в газетах следовали одна за другой... Адела Ассели, из высокородной, но обедневшей семьи, неглупая, но так и не окончившая университет, открыто выступала против Рамрика, своего мужа, – богатого, влиятельного, любимого и уважаемого в высших кругах.

– Твоя смелость восхищает их, – говорил Арне.

Но со временем Адела поняла: может, кого-то из читателей газет её смелость и восхищала, но слишком многих из тех, кто в самом деле мог бы помочь ей, отталкивала.

Как-то раз, вернувшись за забытой в зале Совета записной книжкой, она услышала обрывки чужой беседы – и, увы, хорошо поняла, к кому относятся сказанные слова.

– ...От нечего делать. Такие женщины любят привлекать внимание.

– Я бы на месте её мужа...

Завидев её, пожилые динны умолкли и натянуто улыбнулись. Они знали, что Адела слышала, – и это их не слишком заботило.

Дома становилось хуже и хуже. Рамрик много пил и часто ночевал невесть где. Несколько раз ручка двери её спальни среди ночи ходила ходуном. Адела сидела под одеялом тихо, как мышь в норе под снегом, и дрожала, пока тяжёлые шаги мужа не удалялись прочь. Днём они избегали друг друга, но такое положение не могло длиться вечно.

Решиться уйти? Арне говорил, что готов забрать её из дома мужа в любую минуту.

Но что потом? Каждый раз, когда она пыталась задать ему тревожащие вопросы, Арне отвечал туманно, и это не могло её успокоить.

Несколько раз Рамрику всё же удалось прорваться в спальню.

Тогда он был настойчив, и оборона Аделы слабела от страха, усталости, отвращения – и ещё того неназываемого, что заставляло тело становиться невесомым, а душу – отлетать в сторону, будто она не имеет к ней отношения.

Арне она не рассказывала – но каждый раз после чувствовала себя грязной, словно преступлением было изменить любовнику с мужем, а не наоборот.

Целыми днями она сидела в библиотеке, готовясь к заседаниям, выступлениям, встречам, – и каждое новое заседание разрушало её сильней.

Адела жила в постоянном ощущении приближающейся катастрофы. Направляясь за город на автомеханике в сопровождении динн, исключивших её из разговора, она смотрела в окно на белое сияние Стужи, мучительно ясное над чернеющими верхушками деревьев, и представляла, как оно обрушивается вниз – медленно, величественно, неотвратимо. В этих страшных фантазиях её спутницы визжали и плакали, в панике дёргали ручки автомеханики, бежали прочь, путаясь в длинных подолах... Сама Адела всегда оставалась неподвижной – сидела, безмятежно сложив руки на коленях, и смотрела прямо в лицо холоду, готовому её поглотить.

Чувство катастрофы стало ближе, когда Химмельборг захватили таинственные смерти. Жестокость, будничная и извращённая. Шёпоты и пересуды.

Рамрик всё чаще заговаривал о том, чтобы на время перебраться за город, и Адела не сомневалась: он хочет помешать ей, а не укрыться от неуловимого убийцы.

За всеми последующими событиями: арестом Эрика Строма, забастовкой препараторов, которую усердно замалчивали, но знание о которой просочилось-таки в мир сквозь плотно сомкнутые ряды охранителей, освобождением Строма, газетными статьями – Адела наблюдала будто сквозь дымку – постольку, поскольку каждый раз Магнус оказывался неподалёку. Она следила за ним вяло, уже сама не зная зачем, – открытие, касающееся его природы, было ещё одной вещью, которую она скрывала от Арне.

Когда-то она затеяла своё расследование ради того, чтобы помочь ему, – но давно уже не знала, что думать. Магнус, бывший с большой вероятностью одним из них, то и дело появлялся за плечом владетельницы, в тени зала Совета, на заднем плане фототипов дворцовых залов и парков.

Он определённо влиял на многое – и в самом деле был одним из тех, против кого Арне решился вести тайную игру?

Возможно, стоило спросить напрямую – рассказать о её вечерах в библиотеке и архивах в попытках вычислить загадочные фигуры, легко, как по льду, скользящие по твёрдости времени, о нескольких неудачных поездках – и об одной удачной, в которой благодаря деньгам Рамрика удалось добыть копии записей, по всем архивным данным без следа погибших в пожаре...

Но она боялась.

Если ей приходило на ум, что мотивы Арне могут быть нечисты или даже что он, возможно, опасен, Адела гнала эти мысли.

Что оставалось у неё без Арне? Остатки добрых отношений между ней и Рамриком были разрушены. Её выступлениям, приобретшим репутацию скандальных, быстро придёт конец без его тайной поддержки: Адела подозревала, что он мог использовать связи Магнуса, чтобы её заявки не знали отказа. Мог ли Магнус знать об этом? Нет, конечно же, нет...

Она могла только представить, что связывало их – возможно, в прошлом друзей, людей, разделивших самую причудливую судьбу, какую она могла вообразить. Ей хотелось расспросить об этом Арне, но она не смела.

Она слишком боялась потерять счастье их встреч.

Адела больше не боялась отдавать себя в его руки, переносясь с места на место, как героиня древней странной сказки. Их тела подходили друг другу совершенно, пугающе – он не надоедал ей, напротив, страсть Аделы разгоралась сильнее с каждой новой встречей. С ним она будто впервые в жизни стала целой – а до того блуждала по миру хрупкой и пустой. С ним впервые почувствовала, что может думать о брате – и продолжать дышать.

Арне интересовался всем, чем она занималась, с таким пылом, что у Аделы не оставалось ни сил, ни желания подозревать его в неискренности. Он восхищался её умом, её талантом, её целеустремлённостью.

Прикрывая глаза, Адела пыталась воскресить в памяти то, что чувствовала рядом с ним, – головокружение и восторг, золото солнечных лучей сквозь пляску листьев, вздрагивание света и тишину... но внешний мир вторгался в неё, и счастье ускользало.

Больше всего пугала её внутренняя убеждённость в том, что вечно так продолжаться не может. Рано или поздно кто-то вмешается – Магнус, Рамрик, неведомые силы?

Адела жила в ожидании катастрофы.

И катастрофа пришла – и случилось это буднично, совсем не так, как она себе представляла.

Они встретились в дальнем уголке сада у библиотеки, отдавая дань памяти месту, в котором всё началось между ними.

Отсюда, убедившись, что они надёжно скрыты зарослями от посторонних глаз, он всегда переносил её в тот самый дом с плотно зашторенными окнами – до сих пор Адела представления не имела о том, где именно он стоит.

В этот раз всё было как обычно – и нет. Арне поцеловал ей руку, но не посмотрел в глаза – и сердце Аделы упало.

Он привлёк её к себе как-то скованно, и Адела почувствовала, как тает, распадается на части, – чтобы через мгновение быть собранной заново посреди затемнённой гостиной. Арне отстранился от неё.

– Я приготовлю чаю.

– Не нужно. – Он замер, и некоторое время они молча смотрели друг на друга, как перед схваткой.

– Ты бросаешь меня, – тихо сказала Адела. – Почему?

Арне отвернулся:

– Всё совсем не так.

Она заметила знакомые чётки. Чёрные камни плавно перекатывались в его руках, будто обладая волей.

– Это потому, что у меня ничего не выходит с Советом?

– Я же сказал, всё не так.

Впервые он говорил так резко. Его зелёные глаза потемнели, и рыжина волос как будто потускнела – будто он линял, сливался с обстановкой этого дома, отдавал краски, которые делали её жизнь рядом с ним такой яркой.

– Арне.

Он вздрогнул.

– Скажи... если ты был там, когда родилась Стужа... как Кьертании удалось уцелеть? Всё ведь случилось не сразу, правда? И ты... и другие такие, как ты, помогли... нам?

Никогда прежде она не задавала ему прямых вопросов – знала, что всё равно не получит ответ.

– Почему ты спрашиваешь об этом?

– Почему нет? Разве мне есть что терять?

Арне сжал чётки, и они хрустнули в кулаке.

– Адела, тебе нужно уехать.

– Что?.. – Она подумала, что ослышалась. В наступившей тишине щёлкнуло что-то в камине, неутомимо тикали в соседней комнате напольные часы.

– Ты не можешь оставаться в Кьертании. Больше нет. Ты включена в состав посольской миссии в Вуан-Фо. Она отбывает через несколько месяцев... Это время у нас есть. Я уверен, что есть.

– Я не понимаю...

– Понимать не нужно. Просто сделай так, как я прошу. Ты поедешь – и останешься там. Возьми с собой деньги, ценности. Когда освоишься, я позабочусь о том, чтобы тебя обеспечить. Я дам тебе адреса, по которым...

– Постой, но... я не могу уехать. – Голова её кружилась, в висках стучало. – Как же моё дело? Препараторы, Кьертания... вся моя жизнь. Если я уеду, они... все решат, что я сдалась, что я предала то, за что боролась, что я...

– Всё это уже неважно, – мягко произнёс он. – Поверь мне, Адела. Теперь это лучший выход.

– Ты приедешь туда за мной?

Он смотрел на огонь.

– Нет. То есть... может быть, позже, когда-нибудь.

Горечь подкатила к горлу – горечь, напоминающая о съеденной за обедом оленине.

– Это ты устроил... ты сделал так, чтобы меня включили в эту миссию?

– Нет. Это очень удачное стечение обстоятельств... благодари за это пресветлую наследницу. – Арне скованно улыбнулся, будто в самом деле надеялся, что она улыбнётся в ответ. – Если бы не она, пришлось бы найти другой путь.

– Ерунда, – отрезала Адела. Она тоже никогда не бывала с ним так резка. – Омилия меня не любит. С чего ей просить за меня?

Арне пожал плечами:

– Думаю, подозревает тебя в связи с нами. И, несмотря на то что она понятия не имеет, кто мы такие, надеется узнать больше... держа тебя поблизости.

Он говорил так спокойно, что Аделе хотелось кричать.

– Какое-то сумасшествие... Что я буду делать в Вуан-Фо?

– Что захочешь. – Но она заметила, что чётки впились в его кожу. – Адела... ты наконец будешь свободна. Я ведь сказал: ты ни в чём не будешь нуждаться. Ты сможешь... учиться, заниматься наукой, даже... – Его голос дрогнул. – Даже снова выйти замуж, если захочешь. Начать сначала, под новым именем, в новом...

– Замуж? – повторила она, и собственный голос показался ей тонким, как мышиный писк. – Это ты... ты говоришь мне это?..

– Ты ещё можешь стать счастливой, – тихо сказал он.

И всё.

– Ты говорил, – прошептала Адела, дрожа всем телом, – говорил, что вместе мы изменим континент. Говорил... – Что-то новое поднималось в ней, более сильное, чем обида, боль или любовь.

Ярость.

Адела вскинула голову:

– Я никуда не поеду. Опасность? Даже если все в обществе узнают о нас, я...

– Адела! Дело не в нас.

– В чём же тогда?

– Это вопрос жизни и смерти. Тебя устранят, если останешься здесь.

Она рассмеялась ему в лицо – хотя ей было совсем не весело.

– Вот, значит, что ты придумал, чтобы избавиться от меня?

Арне вдруг закрыл лицо руками – плечи его дрогнули.

– Хорошо, – глухо пробормотал он. – Ты не оставляешь мне выбора.

Его руки упали вдоль тела, но в зелёных глазах появилась решимость человека, шагающего с обрыва. А сразу вслед за тем его лицо вдруг стало совсем чужим. Незнакомое выражение изменило его черты, и больше он не походил на неземное создание с далёких зелёных берегов.

Сбросив маску, перед ней стоял незнакомец.

– Давай присядем.

Машинально Адела повиновалась. Сердце сжалось, и она подумала: «Я сама разрушила всё, что имела» и «Кем бы он ни был, не смогу жить без него».

– ...Всё это время я обманывал тебя.

«Что он там говорит?»

– ...Использовал тебя. Ты понимаешь, Адела?

– Что? – спросила она тем же странным, тонким голосом.

Он сжал её руку, и чётки впились в костяшки пальцев.

– Я предал тебя, Адела. Всё это время я манипулировал тобой. Ты была нужна мне, была нужна нам. Но не твой успех... твоя неудача.

Она дёрнулась, но он держал крепко.

– Все твои выступления... мы делали всё, чтобы они были как можно более провальными. Но, сказать по правде... – Он принуждённо улыбнулся. – Ты и сама хорошо справлялась. Динна Ассели... красивая, юная, богатая и знатная. Ты отвлекла внимание от тех, кто и в самом деле мог представлять для нас угрозу, – и стала посмешищем. Вместе с тобой страдали идеи, которые ты так жаждала защищать.

Теперь он сжимал её руку сильно, до боли. Не помня себя, Адела тоже вцепилась в него – как кошка, готовая ударить.

– Замолчи.

– Я не горжусь тем, что делал. Ты подарила мне много сладких минут. Но, Адела, – мягко добавил он, – ты должна понять. Другие – не я – приняли решение на твой счёт. У них есть причины, но я... Так или иначе, я не хочу твоей гибели. Они сохранят тебе жизнь, если сделаешь в точности, как я скажу. Адела... Всем будет лучше, если ты просто исчезнешь.

В тишине что-то мелко застучало – Адела не сразу поняла, что стучат её зубы. Её трясло, и, выдернув у Арне ладонь, Адела обхватила себя руками, пытаясь согреться, спрятаться... исчезнуть.

– Ты не можешь так поступить со мной, – прошептала она. Собственный язык во рту казался холодным и безвольным, как дохлый зверёк. – Я всё знаю про тебя... про вас...

На миг что-то мелькнуло в его взгляде – тень прежнего Арне, рыжины и золота, дрожи и тепла... И это сострадание было больнее издёвки.

– Ты ничего не знаешь, Адела.

– Я знаю... что ты и другие такие, как ты, были здесь с самого начала. Что ты умеешь переносить людей с места на место. Что вы манипулируете всеми ради своих целей. Что вы не хотите, чтобы препараторам жилось лучше, чтобы всем жилось...

– Адела... поверь, только мы из всех играющих в игры и хотим, чтобы всем жилось лучше. – Теперь он говорил мягко, тихо, будто с ребёнком. – Хочешь рассказать всем о древних созданиях, которые играют людьми? Что ж... в доме для скорбных духом ты, наверное, будешь в безопасности. – Арне покачал головой. – Кроме того... ты правда думаешь, что Кьертании было бы лучше без Стужи? Мир за её пределами болен, Адела. Когда окажешься в Вуан-Фо, держи глаза открытыми. Взгляни в глаза калекам, вернувшимся с поля боя. Думаешь, они прославляют свободу сражаться и умирать?

– Препараторы тоже умирают, – прошептала она. – Я не верю...

– Адела, – произнёс он тихо. – То, во что ты веришь – или не веришь, – не имеет никакого значения. Никогда не имело.

Он снова коснулся её руки – в прикосновении жила память о прежнем жаре. С отстранённым изумлением Адела почувствовала, что и Арне тоже дрожит, что и в нём тоже разгорается это пламя.

– Ты и в самом деле напомнила мне, каково это – быть человеком, – тихо сказал он. – Поэтому очень прошу тебя, Адела... Уезжай.

За окном протяжно и безнадёжно завыл ветер – древний, как любовник, отсылавший Аделу прочь.

Эрик Стром. Движение

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

– Его собираются казнить, – сказала Томмали монотонно, будто читая скучную сводку новостей. В обычных обстоятельствах Эрик подумал бы: должно быть, она опять злоупотребила эликсирами средь бела дня... Но сейчас ему было не до того.

Они сидели за столом у него дома, и всё вокруг без Иде казалось странно опустелым, будто и он не жил здесь во время её отсутствия. На столе стояли чашки с чаем, к которому никто из них не притронулся.

– Это неважно, – отозвался Эрик и сам испугался собственных интонаций. В голосе прозвучала досада, будто ему не нравилось, что Томмали отвлекает его от действительно важных дум. – То есть... когда всё будет сделано, будет неважно.

Она отрешённо кивнула:

– Очень хорошо.

– Когда они собираются судить его?

– А суд уже прошёл – заседание было закрытым. Наказание за контрабанду в таких масштабах одно. Ты знаешь.

О, он знал. Слишком долго жил в ожидании того, что нечто подобное случится с ним самим.

– Они бы, наверно, замяли всё, если бы он оставался одним из Десяти, но теперь...

– Само собой. Когда они собираются... сделать это?

– Послезавтра. Это точно, Ивгрид передал её динн. Они собираются сообщить об этом, когда всё уже будет сделано. Без шума и свидетелей. Видимо... на этот раз она хочет действовать осторожнее.

На миг Эрик прикрыл глаза.

– Значит, тем более... мы должны успеть. Жаль, что Анна не в городе.

Если бы Анна была в городе – если бы знала, что именно он собирается сделать, что она сказала бы? Попыталась бы его остановить?

Эрик вспомнил хищный оскал её улыбки, насмешливые холодные глаза.

Нет, она бы не стала его останавливать. Барт стал бы – но Барт далеко, в Каделе, один на один с ужасом смерти и стеной Стужи за решёткой окна.

Томмали смотрела мимо него:

– Что мне передать... всем? Что нам делать?

Он протянул ей список:

– Вот. Всё здесь. Прочитай при мне, запомни хорошенько, а потом сожги.

Томмали взяла список, и на миг их пальцы соприкоснулись. Как сильно она изменилась... Рука, до которой он дотронулся, была холодной и дрожащей; уголки губ горестно опустились, у глаз наметились морщинки. Всё ещё прекрасная – но теперь горечь, прежде запрятанная глубоко на дне синих глаз, будет заметна любому.

Она долго читала, нахмурив лоб, а потом кивнула, скомкала бумагу и щелчком отправила в камин.

– Хорошо. К моменту, как... кризис случится, все будут знать, что делать. Ты можешь на меня положиться. Не сомневайся.

– Я и не думал сомневаться.

– Смены дворцовой стражи, – продолжила она, кажется, мало его слушая и повторяя прочитанное просто для себя, – я дам тебе знать, когда узнаю.

– Это нужно сегодня, не позднее десяти.

– Значит, сделаю сегодня. Эрик... – Первый раз за весь разговор Томмали посмотрела ему прямо в лицо. – Скажи, что это за... кризис?

– Кризис, – тяжело повторил он, – кризис – это моя забота. Не сомневайся, всё получится.

– Я не...

– ...А когда всё получится, поверь – Корадела придёт к нам... И пойдёт на любые уступки. Барту нечего бояться.

«Барту нечего бояться. Нечего. Нужно только сосредоточиться – сделать то, что нужно».

Томмали поднялась со стула, гибко потянулась, потёрла глаза.

– Как скажешь. Я пойду сейчас.

Можно не бояться слежки – Томмали умела уходить от неё, как никто другой.

Она ничего не сказала ему на прощание – сосредоточенная, молчаливая. На миг она напомнила ему Рагну – такую, какой она бывала перед выходом в Стужу.

«Двух дорог и горячего сердца», – сказала бы она ему.

Да, Рагна пожелала бы ему удачи.

Теперь – до вечера – оставалось ждать, когда Томмали вызнает для него всё, что нужно, передаст всем то, что следует передать.

Всё должно получиться. Он сходил в гости к дьяволам и вернулся обратно, он был теперь и телом, и духом, сделал то, чего не делал до него никто другой... Он сумеет это повторить.

...Хорошо, что Иде нет в городе.

Эрик моргнул, сильнее сжал остывшую чашку с чаем. Он и в самом деле подумал это? И в самом деле думает, что идёт на риск? В самом деле... сомневается?

Нет. Он уверен в себе. Он знает, что делает. Хоть в чём-то Магнус был прав. Это было его судьбой с самого начала... А если он не примет её, станет судьбой сына Иде.

Их сына.

Так сказал Магнус – если у них не выйдет с ним самим или с другими, похожими на него, годы спустя, которые пройдут для них как миг, древние твари придут за его сыном. Для них люди – только фигуры на полях, и они играют вдолгую.

Больше нет – потому что он сделал то, чего Магнус не ждал.

И сделает это снова.

Он заставил себя выпить несколько чашек остывшего чая, поесть – подсохшая оленина и чёрствый хлеб не имели вкуса, но сейчас любая еда оставила бы его равнодушным. Несколько часов сна без сновидений, благодарение эликсирам. Зарядка. Ещё немного еды.

Эрик пробовал читать – буквы не складывались в слова, строки любимых стихов расплывались, и в конце концов он отложил книгу.

За окном сгущались тени. Зажигались первые валовые фонари.

Без четверти десять в трубу почты стукнул тубус с весточкой от Томмали. Эрик внимательно изучил бумагу, а потом сжёг в камине.

Некоторое время посидел, прикрыв глаза, воскрешая в памяти карту дворцового парка – дорожки и укромные закутки, аллеи, по которым проходят, сменяя друг друга, караулы стражей.

Поднялся наверх, принял душ: слишком долго стоял под струями горячей воды, думая обо всём понемногу, но больше всего – об Иде.

Жаль, что она далеко.

Хорошо, что она не в городе.

О Барте он старался не думать. По крайней мере, он, в отличие от Эрика, давно уже не на эликсирах – в Каделе они не смогут мучить его... по крайней мере, так. Барт немолод, но крепок и силён духом. Он сумеет дождаться помощи и не впасть в отчаяние.

Он не может не знать, что Эрик никогда его не бросит.

Стром закрутил кран, тщательно вытерся и переоделся в чистое. На часах – половина одиннадцатого.

Все, с кем говорила Томмали, готовы – дело за ним.

Он опустил занавеси, чтобы в комнату не проникал свет фонаря напротив, лёг на кровать поверх покрывала, закрыл глаза.

Конечно, в глубине души он боялся, что прошлое чудо было только чудом – исключением, а значит – неповторимым.

Но почти сразу почувствовал: нет.

Не исключение – новая сила, власть, для которой он был рождён.

Транс опустился на него мягко, как ночь на землю, и вот он уже парил в ласковой темноте и под веками плясали далёкие огоньки, напоминавшие говорливые звёзды, приходившие в его детские сны...

Он снова был посреди нигде – парил в пустоте, глядя со стороны на своё тело, лежащее на постели. Расслаблены мышцы, спокойно поднимается и опускается грудь...

Если оружие – то, что они хотели из него сделать, оружие они и получат.

Как сказал в Каделе Магнус, в основе любого изменения мира лежит воля. Ему следовало бы понимать, что любой винтик плана, коль скоро он наделён сознанием, способен взбунтоваться...

Дальше в пустоту – теперь он видел скопище янтарных огоньков, слышал трепетание собственной души, чувствовал дрожь того, что лежит между нею и телом.

Еще дальше – Эрик чувствовал, как близок к тому, чтобы вновь оказаться в Сердце Стужи, ему нужно было только сделать ещё одно небольшое усилие... Заныл шрам на боку. Заболели глаза – одновременно со стороны он увидел и кожей почувствовал, как пошла носом кровь.

«Осторожно, Эрик. Думаю, ни один из нас не хочет, чтобы для вас всё закончилось раньше времени».

Магнус.

Чёрная тень снова была здесь, будто никуда и не уходила, – корчилась, и плавала во мраке, и смеялась над ним.

«Вы впечатлили нас, Эрик. Позвольте мне быть с вами откровенным... Мы ведь понятия не имели, что вы сумеете сделать такое. По правде сказать... мы до сих пор не поняли, как вам удалось».

Дальше. Не позволить Магнусу остановить его, не позволить отвлечь от цели.

Облако огоньков затрепетало, как крылья бабочек, рассыпалось цепью далёких окон деревни, затерянной в снегах...

«Мы выясним потом. У нас будет время. Но пока... будьте осторожны, Эрик. Всего одна ошибка – и у вас не останется союзников, кроме меня».

Не слушать. Быстрее, быстрее – навстречу пустоте.

Но что-то в нём всё ещё медлило – трепетали огни души, подрагивало тело. То, что соединяло их, вдруг расслышало далёкий голос – тихий шёпот, который пытался дотянуться до него сквозь мрак...

«Эрик...»

Он не слушал – не мог, потому что чёрная тень содрогалась, смеялась, тянула к нему свои щупальцы.

«Вы медлите, Эрик? Отчего же? Вы были так смелы, пренебрегая всеми моими предостережениями. Вы нашли Сердце, хотя вам велели держаться подальше. Вы продолжили снова и снова приходить к нему, хотя я говорил – для вас есть куда лучший путь... Вы вызнали столько моих секретов. Хотели знать, что такое Сердце, так ведь? Вы угадали правильно. Это оружие, Эрик. Оружие, какого мир не знал. Что же теперь? Побоитесь использовать его? Как вообще тогда вы надеялись бросить мне вызов? Вы...»

Его голос разрастался, как заражённая ткань.

Новая струйка крови пробежала по губам.

Нужно спешить.

«Может быть, вы и правы, Эрик. Не рискуйте. Если, конечно, не хотите разделить его участь...»

Упругий удар тьмы – а потом Стром увидел его.

Барт стоял на пороге Стужи – совершенно нагой, как того требовала традиция.

Его тело напоминало старое дерево – кряжистое, исчерченное морщинами и шрамами. Он стоял прямо, преодолевая естественное желание прикрыться, не глядя на тех, кто привёл его сюда. Его нагота была беззащитна – и в то же время бросала им вызов, потому что никто из охранителей не смотрел в его сторону.

Если бы Барт знал, что в этот момент был тот, кто не отводит взгляда.

Его руки – сколько раз они, словно хищные птицы, замирали над полями, прежде чем сделать последний, решительный ход и исторгнуть из горла юного Эрика Строма возмущённые крики, – теперь висели вдоль тела, закованные в цепи... Будто они и в самом деле могли чем-то помочь ему там, в царстве холода.

Его ноги – сколько улиц и площадей Химмельборга исходили они, сколько неведомых земель Стужи пересекли – посинели от холода, а ведь он даже не ступил ещё в свою молочно-белую смерть.

Его глаза – мудрые глаза – смотрели так же спокойно, как если бы он сидел у себя дома, в старом жилище на окраине квартала торговцев, и пил свой любимый чай, который никто, кроме него, не мог попробовать, не поморщившись.

Его губы – это они сказали Эрику, ещё мальчику, что он может поселиться с ним, если хочет, чтобы не пугали ночами призраки и тишина. Это они сказали, что он может разделить судьбу препараторов, что они всегда его защитят.

Это они сказали: со мной ты будешь в безопасности.

Они: я о тебе позабочусь.

И они: я всегда хотел считать тебя сыном, и ты знаешь это.

Теперь они, эти губы, губы Барта, были плотно сжаты, чтобы не проронить ни звука, когда первый холод запустит когти в его сердце.

«Нет».

«За всё приходится платить, Эрик. Я много раз предупреждал вас: люди начнут страдать. Не вините меня: даже я не смог бы спасти его. Вините только себя. В конце концов... для человека нет учителя лучше, чем собственные глупость и безрассудство. Кто другой преподал бы вам такой урок, Эрик?»

«Нет!»

Охранители стояли у него за спиной – далеко, потому что боялись Стужи. С ними не было препараторов – потому что никогда в Кьертании один препаратор не казнил другого.

Тёмная форма – копоть на белом фоне. И один – светлый, нагой, беззащитный...

Он почти сливался со Стужей – бледностью кожи, сединой волос. И она, стоявшая мраморной стеной, уходящей в небо, у Барта над головой, готовилась его поглотить.

«Хватит обманывать себя, Эрик Стром. Вы не можете защитить Кьертанию. Не можете защитить даже тех, кого любите. Силы, против которых вы боретесь, пожрут их одного за другим, если вы не согласитесь стать рядом со мной. Примите меня – и больше вам никогда не придётся терять».

Огни его души кричали, и кричало и билось тело – но на мгновение всё в нём замерло, когда Барт двинулся вперёд – спокойно и прямо, будто на прогулке.

– Серебро Стужи превратится в золото.

Он произнёс это одними губами – но Эрик услышал.

А потом Стужа приняла его – мягко, как ласковая волна летней воды, качающая в объятиях...

И не осталось ничего – ни знака, ни щербинки, ни ряби на идеальной белой поверхности, поглотившей Барта и прямо сейчас превращавшей всё, что Эрик любил в нём, в лёд и камень...

Эрик закричал – и не услышал крика. Он рванулся в пустоту – всем существом, душой, телом – и открыл глаза в капсуле, сочащейся серебром дравта.

Механически сел, коснулся пятна рядом – дравт пошёл сильнее.

Он был похож на слёзы, дравт. Сердце Стужи плакало по Барту – а вот Эрик плакать не мог.

Там, далеко, в иной реальности, его люди ждали, пока он сделает ход. Там кости Барта, превратившиеся в лёд, взывали о мщении.

Эрик закрыл глаза. Больше не было ни тихих шёпотов, ни издевательских хохотов тени – даже гибель Барта наплывала время от времени на сознание как будто издалека, как будто всё это ему только приснилось, – да не приснилась ли ему вся жизнь: лаборатория, Химмельборг, родители, Рагна, Иде, Барт, Гнездо, Малка?..

Может быть, всё это и в самом деле было только сном – ничего общего с реальностью пространства, в которое он погрузился, полностью слившись со всем, что существовало за пределами его тела и духа?

Он был Кьертанией. Он был Стужей. Вздохнув белой равниной, он ощутил мощь снежных скал, остроту ледяных игл, холод своего смертоносного дыхания. Он взглянул в сторону Химмельборга – беззащитного скопления жалких огней, которые так легко будет погасить, один раз тронув их своим дуновением, – и двинулся на него.

Он катился вперёд – весело, споро, наслаждаясь свободой и смертоносностью.

Тихий шёпот позвал его – но он прокатился по нему всем своим ледяным телом, заставляя умолкнуть.

...Что-то нужно было помнить – что-то, касающееся направления, да, – но как трудно было понять сейчас, что это такое – направление.

Это было нечто чуждое ему, что-то из другого, людского мира – и он его отбросил.

Вперёд, вперёд – быстрее, быстрее; в мире не стало ничего, кроме белого смертоносного движения.

Эрик Стром ощутил сопротивление – первую линию обороны города, напряжённое тепло защиты, выстроенной из препаратов.

Он засмеялся.

Вперёд!

«Хорошо, что Иде нет в городе...»

Это была прежняя, человеческая мысль, и она, словно рыболовный крючок, впилась в его сознание, на мгновение замедляя ход.

Направление – слово, имеющее множество значений.

В его случае вернее всего было бы определить его как устремление объекта в определённую сторону или точку.

Объектом был он сам – патрон, заряженный в револьвер Стужи, увлекающий за собой глыбы смерти и льда.

Сторона или точка. Было что-то такое, что ему непременно нужно было запомнить.

Давным-давно, возможно сотни лет назад, он – в своей человеческой форме, в слабом, хрупком и горячем теле – сидел, склонясь над столом, и внимательно изучал что-то написанное на бумаге. После бумага полетела в огонь и умерла, корчась и чернея.

Что было в той бумаге?

Координаты. Время.

Воспоминание – давнее, человеческое.

В стране под названием Кьертания, в городе под названием Химмельборг, в центре дворцового парка, окружающего Химмельгардт, было своё Сердце Стужи – не настоящее. Безобидное...

Во всяком случае, так полагали те, кто отдал приказ построить его во славу Химмельнов. Те, кто выполнял приказ, механикёры, показавшие тогда своё искусство, возможно, в глубине души считали иначе – но положились на свои знания, отдались желанию навеки вписать свои имена в историю города, создав то, что не удавалось никому, – покорённую Стужу посреди мира людей.

Белое сияние, не меркнущее в полумраке дворцового парка. Тени, будто рыбы на дне садового пруда, навечно заточённые в глубине.

Его направление, точка и сторона.

Он рванулся вперёд, играючи преодолевая вторую, третью, четвёртую линии сопротивления, должные защитить город.

Если бы он хотел, Эрик накрыл бы его целиком – так опускается на землю ночь, так укрывает ребёнка пуховое одеяло...

Но человеческое в нём не совсем ещё погасло – и, хотя ему трудно было удерживать самого себя в белоснежных холодных границах, он сделал ещё одно усилие – и обнаружил себя в ледяном столпе посреди дворцового парка.

Мгновение он оставался в нём – был им.

Часы показывали пятнадцать минут одиннадцатого. Один караул стражей сменял другой. На ближайшие три минуты целый сектор парка, засаженный розами – и он сам был каждой из них, и источал аромат, и жадно пил сладкие земляные соки, – был безлюден.

Медленно, словно змея, разворачивающая кольца, он двинулся вперёд – за пределы своей ледяной клетки.

Владетельница Корадела. Лунный человечек

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

За высокими окнами с прозрачным голубым стеклом совсем стемнело, когда она наконец подписала последнюю бумагу.

Некоторые из них были поданы законниками, некоторые – служителями, некоторые – главой Охраны, а некоторые – лично Магнусом.

Корадела читала их все. «Нет большей чести, чем быть облечённым вашим высоким доверием», – говорил ей Магнус. «Ваше доверие – то, за что я в первую очередь благодарю Мир и Душу в утренней молитве, моя пресветлая госпожа» – служитель Харстед.

Ни один ни другой понятия не имели: она никому не доверяет по-настоящему. Каждый из них, должно быть, мнил владетельницу своей фигурой, полагал, что имеет на неё влияние...

Однако Корадела не намерена была находиться под чьим бы то ни было влиянием.

Больше нет.

Голова болела, глаза покраснели. Она приказала служанке принести заваренных трав – ромашку для спокойного сна, кислицу для ясности сознания, мяту от головной боли... Но та где-то запропала – ещё минута ожидания, и девушке придётся поискать себе новое место, подальше от Химмельгардта.

Трудно жить в мире, в котором не на кого положиться, кроме самой себя. На этот раз ни одна бумага не вызвала подозрения; она подписала все, не отложив ни одной в сторону, в особую корзинку, по содержимому которой Магнусу приходилось отчитываться перед ней.

Он забавно вилял и юлил, но рано или поздно всегда сдавался – в конце концов, так или иначе, – а после восхищался её проницательностью и посмеивался над собой.

Должно быть, Магнус считал себя очень умным.

Корадела помассировала виски, прикрыла глаза. «Безродный выскочка с окраины» – она не раз слышала, именно так придворные говорили о нём.

В этом была доля истины – разумеется...

В своё время она стала владетельницей, хотя вокруг её будущего мужа хватало претенденток, которые могли похвастать не только дальним родством с семьёй владетелей, но и богатством, и влиянием при дворе.

Корадела была не самой знатной или богатой – но она, бесспорно, была самой прекрасной, умной и решительной.

Последнее качество особенно пригодилось, когда подвернулся случай убрать с дороги то, что давно ей мешало.

Однако одной решительностью ничего не добьёшься.

Она была хитра – и держала Магнуса при себе лишь потому, что и он был хитёр, имел связи. Мир и Душа знают, как именно ему удалось сплести такую паутину, – но Корадела с самого начала поняла, что должна собрать все плоды его трудов, раз уж он любезно предложил их.

О, она прекрасно знала, куда он метит.

С самого начала их союз, в котором другие – верховные служители, знатные и богатые динны – играли назначенные им роли, вёл её к возвышению, а мужа – к падению.

В конечном счёте – к восстановлению справедливости.

Магнус, должно быть, спит и видит себя новым владетелем, супругом пресветлой, всё ещё не старой и прекрасной... Да, прекрасной – благодарение лучшим кропарям и дарам Стужи, она ещё долго будет оставаться такой.

Недавний визит кропарей и лекарей подтвердил то, в чём она и без того была уверена. Ей почти сорок лет, но жизнь во дворце не сделала её изнеженной. Напротив, тело Кораделы крепче и здоровее, чем в юности.

Она ещё сможет подарить Кьертании новых наследников – если это понадобится. От отца Омилии она не сумела больше зачать ни разу... Но не слишком тревожилась, потому что была уверена: дочь предана ей безоговорочно и не подведёт в решительный момент.

Что ж, даже самые умные люди порой ошибаются.

Время есть. Даже если Омилия образумится – полезно будет иметь ещё ребёнка или двух, которые упрочат положение новой верховной владетельницы. Они также принесут ей поддержку, статус и деньги их отца... Кто это будет? Уж точно не Магнус.

Магнуса, как и многих других, придётся потом устранить – без лишнего шума, но решительно. Слишком много ему известно, чтобы и дальше держать при себе...

При мысли об этом Корадела ощутила укол сожаления. Ей нравилось говорить с Магнусом, нравилось, с какой лёгкостью он угадывает её слова и желания.

Что ж, во дворце любой дружбе приходит конец – рано или поздно.

Голова заболела сильнее – по макушке пробежали мурашки, похожие на лёгкие прикосновения. Корадела, стиснув зубы, обхватила голову руками. Давно можно было бы бросить терпеть, принять лекарство – выжимка вуррьей желчи, толчёное бедро ревки, немного трав... Но Корадела не привыкла нежить своё тело без лишней необходимости, что бы ни думали о ней завистники.

Она подвинула к себе золотой колокольчик, резко тряхнула им раз, другой. Служанка определённо будет уволена – пусть только принесёт чай, и Корадела не откажет себе в удовольствии лично сообщить ей об этом. Дрожащие губки, слёзы, бледность – может, от одного этого зрелища ей полегчает, хотя она, Корадела, Мир и Душа тому вечные свидетели, не из тех, кто просто так срывает на ком-то злость.

Что бы ни думали о ней другие.

Что бы ни думала о ней Омилия.

Корадела резко встала, подошла к окну, всматриваясь в потемневшее небо. На нём ни облачка – и полная луна, Око Души. Видно так хорошо, что можно разглядеть на её серебряной поверхности человечка.

Лунный человечек – так его называла Омилия давным-давно. Она даже придумала ему имя – вспомнить бы какое. Впрочем, это не имеет значения.

Пока дочь была совсем маленькой, Корадела проводила с ней не так много времени, как няни, придворные динны, учителя и наставницы, поэтому ярко помнила лишь несколько эпизодов из детства дочери.

Тот, с лунным человечком, – один из них. Маленькую Омилию – сколько ей тогда было, пять или четыре? – привели к ней в одну из беседок дворцового парка. Корадела угостила дочь лимонным печеньем и дала поиграть своими кольцами, а потом они вместе смотрели на луну – такую же большую и идеально круглую, как сейчас. Тогда Кораделе хотелось верить, что и дочь запомнит этот вечер как особенный – обычно ребёнку не позволяли так долго не идти в постель, и маленькая наследница изо всех сил старалась не уснуть, сидя очень прямо и болтая ногами в синих туфельках.

«Не болтай ногами, Омилия, – сказала она тогда дочери. – И держи спинку прямо. Вот так. Ты уже почти совсем большая, девочка. Скоро мы с тобой начнём проводить больше времени вместе, ты и я. Кто-то должен научить тебя всему, и в этом вопросе я никому не доверяю больше, чем себе самой. Не правда ли, ты рада, дорогая дочь?»

В ответ Омилия улыбнулась улыбкой владетеля – той самой, что всегда её раздражала, и произнесла: «Там, наверху, лунный человечек, мама, ты видела? Биркер показал мне... А я назвала его...»

Биркер. Думать о нём сейчас не стоит, а то голова разболится сильнее. В любом случае скоро он наконец перестанет быть проблемой.

Корадела провела пальцем по стеклу – идеально чистое.

...Это он, Биркер, задурил Омилии голову, он сбивал её с толку и подговаривал бунтовать против матери. Корадела знала наверняка, безо всяких проверок – её дочь уезжала в Вуан-Фо невинной. Все эти игры с Эриком Стромом в пику ей не были ничем серьёзным. Омилия солгала – лжесвидетельствовала на незримых святынях, и не ради того, чтобы его спасти.

Только ради того, чтобы показать матери крохотные, но острые клыки.

Нужно было потребовать осмотра лекарем прямо тогда, нужно было...

Но Корадела умела проигрывать. Умный человек не должен усугублять скандал – так она и поступила.

Уже очень скоро, когда всё, что спланировала владетельница, будет сделано, Омилия сама будет жаждать вернуться к ней, молить о прощении. До тех пор...

«А я назвала его...»

Корадела рассеянно обвела пальцем луну.

Возможно, стоит написать Омилии.

Возможно, она помучилась достаточно.

Корадела знала свою дочь хорошо – всё это время поездка в Вуан-Фо не доставляет той и половины удовольствия, которое она могла бы получить, не терзаясь мыслями о ссоре с матерью. Она горда не меньше, чем сама Корадела, и поэтому будет, должно быть, терпеть ещё долго...

Будет ли верным ходом сделать первый шаг самой?

«Дорогая дочь...»

Она представила, как выводит эти первые слова на чистом листе, и на мгновение головная боль утихла.

А потом луна скрылась из виду.

Сначала Кораделе показалось, что вдруг явилось на небосклон гигантское облако. Белое, сияющее изнутри, будто несущее в себе ещё одно светило, оно вырвалось из тьмы дворцового парка, словно фонтан подземных вод забил в небо... И полетело, разрываясь, во все стороны – из эпицентра, находящегося, как вдруг подумала Корадела, прямо там, где был построен древними механикёрами столп Сердца Стужи.

Мир за окном залило белоснежным сиянием, которое поглощало деревья и дорожки, хозяйственные строения и оленей, садовые клумбы и садовников, стремительно приближаясь.

Раздался грохот – за спиной Кораделы явившаяся наконец девушка уронила поднос.

Обе они, служанка и госпожа, зачарованно смотрели на белую пасть, раскрывшуюся им навстречу.

«Рики-Ко, лунный человечек. Вот как она назвала его!»

И это было последнее, о чём подумала Корадела, – а потом сотни сотен синих осколков полетели к ней, но она ничего не успела почувствовать, потому что белая мгла ворвалась в неё и поглотила боль.

Унельм. Динна Ассели

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Они вернулись во дворец подозрительно легко, но Унельм не удивился. После того, что случилось между ним и Омилией, он чувствовал: в ткани мироздания прорезалось окошко, в котором всё у них должно было получаться.

Передавая Омилию с рук на руки Веделе, на прощание касаясь её руки, окольными путями пробираясь к себе, невинно глядя в глаза стражей, Унельм будто плыл в густом, плотном дурмане. Он видел – и не видел – великолепие Золотого дворца, тёмные траектории стремительных обезьян в ночном небе, лиловое сияние фонарей... Но перед глазами у него была она – Мил, Омилия. Все её облики – печальной незнакомки в синем платье на балу, отважной девушки, пришедшей в простой накидке с плеча служанки в дешёвую кьертанскую гостиницу, смелой молодой женщины, сбросившей перед ним вуан-форскую одежду, – сливались в один, пленительный и отчего-то по-прежнему недостижимый.

Чтобы на самом деле приблизиться к ней, ему нужно... что? Он не мог понять, и снова и снова отчаянно мечтал о ней, и вспоминал каждое мгновение, которое они провели вместе.

Всего один раз, мельком он задумался над тем, чем всё это грозит ему, вспомнил слова Олке... Но страха не было.

Следующие сутки тянулись бесконечно. На очередном торжественном обеде Ульм тщетно высматривал Омилию – но ни она, ни владетель не появились.

Время до вечера Унельм занял, отрабатывая новый фокус. Сложный, состоявший из нескольких этапов «Крест из пропаж» никогда ему не давался, и Унельм давно потерял надежду его освоить. Теперь всё шло идеально, и, выполнив его безошибочно несколько раз подряд, Ульм окончательно убедился: отныне он всесилен.

Как-нибудь всё разрешится – и их с Омилией новая жизнь, и родители, и Олке, даже в воспоминаниях глядевший с укором.

Не может не разрешиться.

Унельм не пошёл на экскурсию по храмам Тиат – на него взглянули странно. Он, в отличие от Аделы Ассели, никогда не отказывался от развлечений, предложенных хозяевами.

...А вот она отказывалась постоянно – целыми днями блуждала по Золотому дворцу, бледная, унылая и прекрасная, как героиня романа. Хотя сам Ульм не пропускал ни единой возможности покинуть дворец, он успел запомнить её любимые места и маршруты – скамейки под тенистыми деревьями с висячими кронами у входа в лабиринт, каменная беседка неподалёку, закуток под позолоченными сводами у почтовых комнат.

Явный интерес госпожи Ассели к почте неплохо вписывался в образ пособницы Магнуса – но на её имя совсем не приходило писем.

С другой стороны, это Омилия настояла на том, чтобы Аделу включили в состав свиты. Магнус, само собой, знал об этом. Он мог ничего не писать ей, чтобы усыпить подозрения.

В конце концов, что вообще они знали о Магнусе и Аделе? Он умел заставить человека умереть «неправильно». Она переносилась с места на место, будто силами магии.

Больше чем магии – потому что на такое, насколько Унельму было известно, не был способен даже тейн.

Может, они обменивались мыслями на расстоянии – и прямо сейчас смеялись над Омилией и Ульмом.

Мил права: они должны разобраться. Так они исполнят свой долг: она – перед любимым братом, он – перед Олке и отделом...

После этого оба будут свободны.

По дороге во дворец Унельм посвятил Омилию в свой план – простой, но изящный, ставший теперь возможным благодаря дарам Лио – и тейну.

– А если не сработает?

– Если не сработает, мы всё равно сделаем какие-то выводы, моя госпожа. В конце концов, какие у нас варианты? Мы же не можем просто позволить Ассели отгулять эту поездку как ни в чём не бывало. Раз уж ты затеяла этот эксперимент, нужен какой-то результат. Или хотя бы его отсутствие. Согласна?

Она кивнула, и ветер растрепал её волосы.

Кажется, и ей теперь даже Стужа была весенним ветерком.

Лабиринт оставался идеальным местом для встреч – может быть, это непременный атрибут любого дворца?

Унельму стоило большого труда сохранить бесстрастное выражение лица, когда – из-под защиты плотных ветвей – он завидел тонкую фигурку в тёмно-синем вуан-форском костюме. В паре шагов за ней шла Ведела.

Некоторое время девушки прогуливались по кромке озера, о чём-то беседуя. Ульм знал: прямо сейчас обе хотят убедиться, что неподалёку не шныряют придворные.

Но время было выбрано хорошо – прямо сейчас большинство придворных всё ещё ужинали. Владетель с частью свиты был там же, другие должны были осматривать храмы Тиат допоздна.

– Ульм! – Она появилась из-за тёмного поворота лабиринта, сияющая, радостная, и упала в его объятия.

«Счастье» – совсем не то, недостойное её слово, но прямо сейчас ему было не до поэзии.

– Она придёт минут через десять, – зашептала Омилия лихорадочно. – Где ты будешь? Вот там?

– Да, за углом. Думаю, хорошо, если она не увидит меня с самого начала. Лио говорил, они работают в радиусе трёх метров.

На ладони у него лежали лаохоли – несколько крупных и парочка поменьше. Больше всего они напоминали икринки неведомой рыбы – мерцающие голубым, прохладные и гладкие.

– Как ты поймёшь, что они работают?

– Лио сказал, они начинают мерцать, если человек лжёт, и вибрировать, если опасен. Если я пойму, что это так, то сразу...

– Тише. – Омилия досадливо поморщилась. – Иди. Иди быстрей. Видимо, она пришла раньше...

Унельм едва успел спрятаться за поворотом. Отсюда он видел всё, а его самого видно не было.

На узкой дорожке лабиринта появилась динна Ассели.

Она, как и прочие гости императрицы, была одета в вуан-форский наряд – штаны, рубаху и длинную накидку из светлого шёлка, расшитого нежно-зелёными веточками и стеблями. Впервые Ульм заметил, что её необыкновенная красота как будто померкла – наряд висел на динне Аделе мешком, под глазами пролегли тени и глаза за стёклами очков в золотой оправе казались погасшими. Золотые волосы были тем не менее уложены в безупречную высокую причёску – судя по всему, руками здешних служанок.

– Моя пресветлая. – И голос у неё звучал по-новому, тихо и устало.

– Динна Ассели. – Взбудораженности Омилии как не бывало, и Унельм поразился её самообладанию, тому, как быстро она сумела приобрести спокойный, почти скучающий вид.

– Ваша служанка передала мне приглашение. Я пришла, как только смогла.

– Очень хорошо. Я хотела бы перейти к делу. Адела, вы перешли черту.

Глаза динны слабо блеснули под очками.

– Простите?

– Игры кончились. Я хочу знать, кто вы. Прямо сейчас. И больше я не приму отговорок.

Лаохоли на ладони Ульма были спокойны, и он затаил дыхание.

– Я служу пресветлой, как и все в Кьертании, – пробормотала Адела. – Вы знаете, кто я. Динна Адела Ассели. Жена Рамрика Ассели. Ваша компаньонка – хотя до сих пор вы не часто нуждались во мне.

Лаохоли молчали.

– Что вам нужно?

Лицо Аделы дрогнуло – будто рябь прошла по воде.

– Какой... широкий вопрос, моя госпожа. Мне нужно то же, что и всем в Кьертании. Её благополучие.

– Довольно. – Голос Мил стал резким, холодным – Ульм и не знал, что он может быть таким. – Я настояла, чтобы вы присоединились ко мне, потому что хотела выяснить всё... без помех. Вам некуда деваться, Адела. Вы здесь одна, без... тех, кто мог бы защитить вас. Если я прикажу – и члены свиты, и люди императрицы послушаются. Думаете, я слишком юна, чтобы представлять угрозу? Ошибаетесь.

– Я не понимаю, о чём вы, – пробормотала динна Ассели слабым голосом.

Лаохоли на ладони Ульма замерцали – неуверенно, но заметно.

– Очень в этом сомневаюсь. Вы и такие, как вы, угрожают мне, моему брату, моей семье... Я видела вас тогда, в саду – вы взяли и исчезли, как будто вас здесь и не было. Будете твердить, что мне померещилось? Я уже много знаю о вас... и остальных. И не я одна, так что отпираться нет смысла. Отвечайте – или я всё расскажу отцу.

Некоторое время динна молчала, глядя себе под ноги. Она не выглядела напуганной – только бесконечно усталой.

– Омилия... простите. Пресветлая госпожа. Я, кажется, понимаю, в чём вы подозреваете меня, но... всё совсем не так, как кажется.

Лаохоли настороженно замерли.

– И как же всё на самом деле? То, что случилось в саду... То, что вы вмешивались в мои дела... Всё время уворачивались от любых моих вопросов... Делаете вид, что не от мира сего, что вам нет дела ни до чего, кроме дурацких выступлений на Совете, а сами...

– Мои выступления много значили. – Голос Аделы окреп. – Я хотела помочь Кьертании. Препараторам. Всем...

Лаохоли молчали.

– И вы не имеете никакого отношения к... теням за троном? Верно?

Адела вдруг покраснела – совсем как любая окраинная девчонка.

– Я... не понимаю, о чём вы говорите.

На этот раз лаохоли замерцали уверенно, ровно.

Из-за того что Ассели явилась раньше времени, Унельм не успел договориться с Мил об условном знаке – как дать понять, что Адела лжёт, не выдав своего присутствия раньше времени?

– Я точно знаю, что имеете. Но, как бы вы ни были сильны, этому пришёл конец, Адела. С этого самого момента. Вы и Магнус можете просто...

– Магнус? – Динна Ассели вздрогнула, как от удара. – Вы считаете, что я – заодно с Магнусом? Я?

– А что? Скажете, это не так? – Теперь в голосе Омилии зазвучало неприкрытое любопытство, но Адела, видимо слишком взбудораженная, не обратила на это внимания.

– Я никогда не стала бы сотрудничать с Магнусом, – резко сказала она. – Никогда.

Лаохоли снова успокоились. Унельм колебался: дать о себе знать или рано?.. Омилия решила за него.

– Со мной здесь детектив Гарт. Вы расскажете всё, что знаете, сейчас... нам двоим. А после этого мы решим, что делать с вами дальше.

Почему она решила позвать его сейчас?

Лаохоли сохраняли неподвижность и за время разговора не вибрировали ни разу.

Даже если Адела Ассели была одной из тех, непонятных и опасных, зла Омилии она не желала – во всяком случае, сейчас.

И всё же Унельм вышел из-за угла, изо всех сил стараясь выглядеть грозно:

– Добрый вечер.

Удивлённой Адела не выглядела – некоторое время переводила взгляд с него на Омилию, а потом улыбнулась:

– Понятно.

– Ничего вам не понятно, – свирепо отозвалась Омилия. – Вы будете говорить, или...

– Буду, – вдруг легко согласилась она. – Но история долгая.

– Ничего. Моя служанка предупредит, если кто-то придёт. Нас не побеспокоят.

Итак, Адела больше не отрицала: они наконец узнают что-то важное... Может быть, всё.

Исчезновение в парке. Таинственный сон Омилии. Магнус и его сверхъестественная осведомлённость. «Неправильная» смерть препаратора в Нижнем городе. Рорри, умирающий у Ульма на руках на грязном полу в заброшенной квартире...

Омилия права. Концы нитей – в тонких, не знавших тяжёлой работы ручках госпожи Ассели.

Неужели прямо сейчас они сойдутся воедино?

Все трое уселись на длинную скамью, скрытую за соседним поворотом, – это ощущалось странно. Буднично. Словно они друзья, пришедшие в лабиринт поболтать.

– Пресветлая... всё это время я оберегала вас. Силы, с которыми вы столкнулись, – силы, с которыми столкнулась я сама, – слишком опасны... слишком непредсказуемы. Я сама узнала больше, чем, может, хотела бы. И, по правде сказать, всё это время – здесь, в Вуан-Фо... я размышляла. Думала, что делать с тем, что узнала. И склонялась к тому, чтобы не делать ничего. Видите ли, я не планировала возвращаться в Кьертанию.

«Какое совпадение».

– И, покидая её, пусть и не по своей воле, чувствовала... разочарование. Я отдала всё, чтобы сделать жизнь кьертанцев лучше. Но оказалось, что это никому не нужно. Препараторы первые смеялись надо мной. Члены Совета не принимали меня всерьёз. В какой-то момент я подумала: раз так, пусть. Оставлю всё позади. Никогда не вернусь.

– Но что-то изменилось? – спросила Омилия негромко.

Госпожа Ассели кивнула:

– Да. Кроме того... по вашим словам я поняла: вам многое известно. Жаль... Знание опаснее неведения. Но, в конце концов... вы сами решите, что делать с тем, что я расскажу.

– Если это подвергнет вас опасности, то...

– ...Защитить меня не сумеете ни вы, ни кто-то другой. – Адела улыбнулась спокойно, почти весело. – Но забавно – мне ни разу не запретили рассказать кому-то ещё. Наверное, он слишком полагался на то, что я не захочу сойти за сумасшедшую. Ну что ж, в этом он ошибался. Если вы мне не поверите – дело ваше.

– «Он»? – переспросил Унельм. – Магнус?

Адела вспыхнула:

– Я ведь сказала, что не имею с ним ничего общего. Но это из-за него... это Магнус захотел, чтобы я покинула Кьертанию. Я уверена. Нет, «он» – это Арне.

– Арне, – озадаченно повторила Омилия. – Это родовое имя? Я о таком не слышала.

– Как и я. Впервые мы встретились у Адоркера – я имею в виду, в библиотеке.

Рассказ Аделы длился не так долго, как она обещала, – она оказалась не лучшей рассказчицей. Говоря на языке фактов, госпожа Ассели избегала лишних подробностей и словесных красот. Не интриговала слушателей, как непременно делал бы сам Ульм, тем более рассказывая такую необыкновенную историю.

Она поведала о романе с таинственным Арне спокойно и сухо, будто это её больше не касалось, – а потом перешла к сцене в саду, свидетельницей которой стала Омилия, и тому, что за ней последовало. Рассказала о том, как ездила в приют и открыла тайну Магнуса, надеясь помочь Арне, как он помогал ей планировать выступления, как поддерживал во всём – а потом предал, бросил и отослал прочь.

– Любопытно, хотел ли он этого с самого начала, – пробормотала Омилия, явно слишком потрясённая рассказом, чтобы задуматься о беспощадности своих слов. – Конечно, если они собирались выставить в дурном свете тех, кто выступает за права препараторов, им это удалось... И удастся ещё лучше, если ты не вернёшься. Выставят это так, будто ты прикарманила деньги для дела и сбежала.

– Никто не подтвердит этого, – с горячностью возразила Ассели. – Никто не... давал мне денег. Кроме Рамрика. И Арне...

– Кто его знает, кого ещё они дёргают за ниточки, – заметил Ульм. От услышанного голова шла кругом. – То, что вы рассказали... Они и в самом деле такие... древние? В самом деле были в Кьертании, когда появилась Стужа? Может... даже создали её?

– Не знаю. Арне мог обманывать меня. Но я никогда не слышала, чтобы обычные люди обладали такими способностями и такой властью. Даже на континентах, где царит магия, как здесь, всё имеет определённые границы.

– Ты сказала, он мог переносить тебя, но не смог бы других, – сказала Омилия. – Что он имел в виду? Что в тебе такого особенного?

– Если это и правда, – сказала Адела, – я могла только гадать. Какое-то время старалась об этом не думать. Но здесь, в Вуан-Фо, у меня было много времени. Я подумала: Арне, Магнус и другие, если они существуют, не выпускают из виду Химмельнов. Держатся рядом с ними. Возможно...

– «Все близки к тому, чтобы признать этот твой проект неудачным», – прошептала Омилия.

– Простите?

– Проект. Когда-то в детстве я видела сон – думала, что сон. Я услышала разговор – думаю, Магнуса и того, другого. Они говорили, что проект Химмельнов придётся признать неудачным. Что нужно что-то новое. Что есть кто-то другой, исключительный. И что Химмельны вырождаются.

Адела нахмурилась:

– Что-то в этом духе я и предположила... да. Если Арне не лгал, если они жили в Кьертании все эти века, всегда были рядом с владетелями... Если их власть так велика, логично предположить, что и само пришествие к власти именно дома Химмельнов не случайно.

Унельм почувствовал, как неистово стучит сердце. Жалко, что Олке всего этого не слышит.

Истина.

– Если они действительно каким-то образом создали Стужу, – сказал он, – и если Стужа приходила в Кьертанию не сразу, постепенно... Им было бы легко выбрать, кто встанет во главе. Объяснить, что делать, как всё работает... Любой дом, у которого появились бы все нужные решения и технологии, оказался бы на верхнем троне как по щелчку.

Омилия молчала. Что она сама думала об избранности Химмельнов? Верила ли словам храмовников о том, что это Мир и Душа поставили их над континентом?

Вряд ли – и всё-таки вид у нее был потрясённый.

– Если это так, – наконец сказала она, – почему именно мы? Зачем они следили... и следят за нами? Я думала, контроль...

– Контроль, – согласилась Адела. – Но и нечто большее. Когда Арне показал мне...

Взгляд у неё был отсутствующим, и Унельм понял: она представляет тёмную пустоту, парение частиц, обнимающих друг друга. Она рассказала, как это было, сухо, сдержанно, будто описывая сложный научный эксперимент. Унельм попытался представить её разгорячённой, сходящей с ума от страсти к неведомому древнему существу – и не смог.

– Когда то, из чего состояли наши тела, эти частицы потянулись друг к другу... – продолжила она, – я ощутила что-то... первозданное. Связь, такую прочную, такую... Тогда я списала это на чувства, которые мы питали друг к другу. – Она невесело усмехнулась. – Но воспоминание об этом опыте не оставляло меня, и что-то подсказывало: нет, дело не в этом. Не только в этом.

– Не может этого быть, – прошептала Омилия. – Это чушь. Бред...

– Что именно «бред»? – Кажется, он один пока не понимал того, что им обеим было ясно. Мелькнуло воспоминание – две головы, светлая и тёмная, в упоении прижимаются друг к другу над очередным заковыристым задачником, пока он нетерпеливо приплясывает рядом.

«Сорта, Гасси, ну когда мы уже пойдём?»

– Ах да, ты не знаешь, – сказала Омилия бесцветным голосом. – Адела – моя родственница. Дальняя, но всё же. Ещё одна Химмельн – по крови, не по родовому имени.

– О, – только и сказал Унельм. – Вы хотите сказать, этот Арне тоже... ваша родня?

– Если я права, то очень дальняя... и давняя, – отозвалась Адела не без иронии в голосе. – Но да. Я думаю, Химмельны – потомки древних. Одного из них или нескольких. То, что составляет меня, потянулось к тому, что составляет Арне. Возможно, это он и имел в виду. Возможно, поэтому и сумел разъять меня на части.

– Получается, если бы он захотел, – пробормотала Омилия, – смог бы перенести и меня? Или Биркера? Или...

– Вероятно. Но потребности в этом, видимо, не было. Того, ради чего затевался этот проект, так и не произошло. Пока что.

Унельм лихорадочно думал:

– Вы... ты... считаешь, этим Химмельны для них и ценны? Их... кровью или, может, чем-то ещё, что должно было как-то проявиться... и тем, что их можно было... э-э-э... перенести куда-то...

– Куда добраться без помощи древних созданий, стоявших у истоков Стужи, крайне проблематично, да. Но вот куда и зачем, я не знаю. Не знаю даже, верны ли мои догадки. Может, и нет. Потому что тогда мой брат... – Она запнулась. – Он был препаратором. Он погиб в Стуже. Если... мы для них ценны, они ведь не должны были... не должны...

В её удивительных глазах за стёклами очков билась, как птица, боль. Унельм понял: она старается не думать, что и гибель брата могла не быть случайностью.

И что её любовник с этим связан.

– Если мы были проектом древних, – медленно произнесла Омилия, – и этот проект не удался... Биркер. Я всегда думала, что его мать и мой отец были слишком близки по крови, и вот...

– Возможно, дело и в самом деле было только в этом. А может, нет.

– Другой проект. Кто-то новый, исключительный, – сказала Омилия, и Унельм услышал плохо сдерживаемую ярость в её голосе. – О чём это?

– Не знаю. Возможно, они отчаялись получить то, что им нужно, от Химмельнов и надеялись, что смогут от кого-то другого. Может, планировали новую династию?

– Соединить... – пробормотала Омилия. – Подумаю об этом после. Прямо сейчас... Адела, скажи, ты думаешь, Маттерсон – один из них? Поэтому пыталась помешать ему говорить со мной?

Динна Ассели молчала, и Омилия покачала головой:

– Какая я дура. Нет, он, конечно, казался мне подозрительным, но кто во дворце не подозрителен? Я была уверена, что опасаться нужно Харстеда, потому что он вечно наушничает матери... И Маттерсон воспользовался этим. Но... как? Я всё про него разузнала. Он самый обычный человек, родился на окраине, у него есть родители, и я... Это совсем не так, как у Магнуса. Как он может быть одним из них?

Адела задумалась, покачала головой:

– Я ведь могу и ошибаться. Но он всё время у вас за плечом – поэтому я не могла не заподозрить... Ведь я знаю, как легко им довериться. – Адела невесело усмехнулась. – Я напоминала себе, что мне больше не должно быть дела до Кьертании. Муж ненавидит меня, Совет презирает, препараторы надо мной смеются, а Арне, судя по всему, не только предал меня, но и оказался моим далёким предком. Меня некому защитить. Мне некуда возвращаться... и нужно думать, где и как начать новую жизнь. Вот только я всё ещё не могу...

– Госпожа!

Ведела вынырнула из-за угла. Ульм почувствовал: случилось что-то плохое.

– Что такое, Ведела? – Омилия привстала со скамейки. – Я велела тебе...

– Я не знаю что, но там, у озера, носятся стражи, и кто-то кричал, и в крыле, где ужинали, свет погас. Я пришла сразу, но кто-то наверняка заметил... Омилия... Я слышала, ищут вас...

Унельм услышал достаточно.

– Нужно уходить. Мил, попробуем пройти прежним путём. Если случилось что-то серьёзное, может, сейчас там нет охраны. Если нет...

Омилия медленно покачала головой:

– Нет. Там мой отец. И остальные... Я не уйду. Не сейчас. Не так. К тому же... Что могло случиться? У нас дипломатическая миссия. Мы под защитой императрицы. Она...

– Может, в ней и дело? – Адела выглядела спокойной.

В отдалении, за защищавшими их – до поры до времени – стенами лабиринта, послышались громкие голоса.

– Ну вот, – пробормотала Ведела упавшим голосом. – Теперь ещё и вас вместе увидят. А я говорила, что добром это не кончится...

Она, в отличие от динны Ассели, с виду впавшей в апатию, тряслась от ужаса.

– Брось причитать, – резко бросила Омилия – и снова стала совсем незнакомой. – Унельм, Адела, беритесь за руки. Ну, быстрее!

Они повиновались. Ульм подмигнул Аделе:

– Желание пресветлой – закон.

– Я давно подозревала вас, и мои подозрения подтвердились, – торопливой скороговоркой инструктировала их Омилия. – Динна Ассели замужем, это скандал. Вы чувствуете себя очень виноватыми. Именно поэтому мы с вами оказались здесь все вместе. Я выследила вас с помощью Веделы. Ведела, ты это подтвердишь. Я собиралась пожаловаться отцу. Всем всё понятно? Унельм... – Теперь она смотрела только на него, и на миг Ульму показалось: они одни в лабиринте, садах Рондана, целом свете.

Ледяные пальцы динны Ассели в его руке напоминали горсть камней.

– Любые зелёные плоды, – шепнула Омилия. – Или нет. Вообще зелёный цвет. Если получится подать знак, я говорю: происходит что-то опасное и мне нужна твоя помощь. Может, Лио... Я не знаю, будет ли возможно...

– Не думай об этом. Если тебе будет угрожать опасность, я...

Он не успел договорить. Заскрипел гравий на дорожке; из-за угла явились стражи императрицы, двое совершенно одинаковых с виду воинов в золочёных шлемах.

– Мы искали вас, пресветлая принцесса Омилия Химмельн, – сказал один из них, медленно и чётко выговаривая вуан-форские слова. – Вы и ваши люди должны следовать за нами.

– Не знаю, о чём вы говорите, – высокомерно произнесла Мил. – Я должна поговорить с отцом. О поведении вот этих людей, членов нашей свиты. Я не планировала выносить наши личные дела на всеобщее обозрение, но, раз уж вы здесь, надеюсь, что вправе рассчитывать на вашу деликатность. Дайте пройти. Ассели, Гарт, вы пойдёте за мной. Ведела...

– Вы поговорите с отцом, госпожа. – Страж говорил почтительно, но не сделал ни шага в сторону. – Он ждёт вас, как и императрица. Ваших людей провожают в покои – это вопрос безопасности. Прошу простить нас. Мы выполняем приказ императрицы.

– Вопрос безопасности, вот как, – медленно сказала Омилия. – Это что же, угроза?

Вид у стража и его товарища сделался оскорблённый – впрочем, Унельм провёл среди вуанфорцев достаточно времени, чтобы не верить искренности на их лицах.

– Пресветлая госпожа принцесса – гостья императрицы. Её люди – гости императрицы. Мы убьём любого, кто захочет причинить вам вред. Прошу простить за то, что ввёл в заблуждение. Мы только хотим обеспечить вашу безопасность. Мы выполняем приказ императрицы.

Он повторял заготовленные реплики с усердием механического болванчика – ничего нового добиться от него не получится. Видимо, Омилия пришла к тому же выводу.

– Что ж, – вздохнула она, возводя глаза к небу. Голос не дрожал, и Унельма восхитило её самообладание. – Раз так, я пойду с вами. И, надеюсь, получу хорошее объяснение вашему вторжению.

– Пресветлая госпожа! – воскликнул Унельм в порыве вдохновения, крепче сжимая руку Аделы. – Прошу, можем мы с Аделой... с госпожой Ассели поговорить наедине? Перед тем как говорить с вашим отцом и почтенными служителями Мира и Души, нам действительно необходимо...

– Вы что же, ещё не наговорились наедине? – Омилия фыркнула и повернулась к стражам: – Полагаю, я всё ещё могу распоряжаться собственными людьми?

– Простите нас, госпожа, – повторил страж, и на его бронзовых щеках заалел румянец, – позором ляжет на нас, если вы хоть на миг усомнитесь в вуан-форском гостеприимстве. Вы вольны делать всё, что пожелаете. У нас есть приказ самой императрицы, иначе мы никогда бы не посмели...

– Вот и прекрасно. Ассели, Гарт, вы можете идти вдвоём, но, раз уж наши гостеприимные хозяева так настаивают, – голос Омилии сочился иронией, – оставайтесь в покоях, куда вас проводят, пока не позовут. И на вашем месте я бы подумала, как вымолить прощение у Мира и Души – а главное, у моего отца. Надеюсь, к встрече с ним вы придумаете, как оправдаться.

– Честное слово, госпожа, – произнёс Унельм, подтаскивая Аделу вперёд, – если мы и оступились, то только от любви...

– Не желаю больше слушать эту чушь, – с отвращением сказала Омилия. – Вам непонятно, что теперь о вашем недостойном поведении узнают? Думаете, вдали от кьертанского общества можно творить что угодно и думать, что всё снежком покроется?

Стражи выглядели изрядно сбитыми с толку.

– Словом, стыдитесь, – царственно бросила Омилия. – Ведела, ты пойдёшь со мной.

– Простите, госпожа принцесса, – извиняющимся тоном сказал страж. – Императрица дала понять, что ждёт вас одну. Но если...

– Само собой, моя служанка останется снаружи – на случай, если мне что-то понадобится. Ну?

– Как пожелаете, госпожа Химмельн. – Стражи явно испытали немалое облегчение, когда наследница наконец согласилась пойти.

Ульм успел коснуться пальцев Омилии, перед тем как стражи повели их в разные стороны.

– Ну, – шепнул он Аделе уголком рта. – Что будем делать?

– Пока ждать, полагаю, – тихо отозвалась она. – И молчать. Уверен, что этот, – она кивнула на широкую спину вуанфорца, – не понимает нас?

Унельм замолчал. Коридоры Золотого дворца были непривычно пустынными, и в этом ему почудилось зловещее предзнаменование.

Но было и то, что успокаивало. Всё время, что стражи говорили с ними, Унельм держал руку с лаохоли в кармане и поэтому знал: стражи не желали зла Омилии и её спутникам.

Что, впрочем, не гарантировало того же в отношении императрицы.

Одна мысль о том, что Мил в опасности, была невыносима.

Адела Ассели могла ждать и молчать, сколько ей вздумается.

Унельм Гарт не собирался ждать слишком долго.

Омилия. Белые лилии

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

– Что-то может понадобиться мне в любую минуту, ты знаешь, – капризно сказала она Веделе, недовольно косясь на стражей, посмевших отвлечь её от маленьких уютных интриг, безопасных, но будоражащих игр.

Они не сказали ни слова, и служанке было позволено остаться на золотистой скамеечке у дверей.

Во всяком случае, пока все соблюдали приличия.

Может, следовало послушать Унельма. Омилия представила, как они без помех выбираются из дворца, возвращаются в порт и улетают далеко-далеко отсюда...

Но потом она вспомнила об отце. И – почти сразу ей стало стыдно за это – о сокровищах, припрятанных на случай побега. Досадно будет, если придётся их бросить.

Свобода и приключения – это прекрасно, но разве не лучше наслаждаться ими с комфортом?

Что за глупости лезут в голову, когда, может, ей грозит настоящая, непридуманная опасность!

Двери в покои императрицы открылись перед ней сами собой, как пасть гигантского вала, – медленно, неотвратимо.

Ноги свело судорогой, по спине и шее пробежали мурашки. До того как покои дохнули на неё свежестью и запахом цветов и благовоний, Омилия тревожилась, но держала себя в руках. Теперь дурное предчувствие окрепло.

– Прошу, пресветлая Омилия, заходи же.

Императрица говорила на вуан-форе.

Двери закрылись за спиной Омилии, когда она ступила в полумрак покоев.

Огромное гулкое помещение – должно быть, и здесь без тейна не обошлось – встретило её тишиной и прохладой. Пустота до сих пор играла отзвуками эха слов императрицы: в покоях не было ничего, кроме круглого стола, залитого светом из круглого окна на потолке, да окруживших его стульев с высокими резными спинками.

Несмотря на это, зал выглядел роскошно – из-за высоких и узких окон с прозрачными стёклами, позолоты на потолке, искусной стенной росписи.

Зал собраний? Приёмная?

Императрица приветливо улыбнулась, но не поднялась Омилии навстречу.

Впервые она предстала перед гостьей без тяжёлой причёски, увенчанной короной, и церемониального наряда. Тёмные волосы без намёка на седину свободно струились по спине; вуан-форский традиционный костюм не был украшен ничем, кроме простой вышивки. Белые лилии напомнили Омилии о чём-то...

– Прошу тебя... садись. Благодарю, что явилась без промедления.

«Не то чтобы у меня был выбор».

– Я поняла, что дело срочное, госпожа. – Недостаточно церемониальное обращение, но для разговора один на один Омилия сочла его уместным.

– Так и есть, дитя.

Что ж, если императрица сочла её обращение фамильярностью, она вернулась к Омилии сполна.

– Где мой отец? Он знает о нашей встрече?

Вот так. Встревоженная дочь желает соблюсти приличия – дело вовсе не в том, что она напугана.

В глазах императрицы, подведённых чёрным, вдруг промелькнуло что-то человеческое.

– Пока не знает. Но это не имеет значения. Прямо сейчас его волнует не это, пресветлая принцесса. Не бойся. Вы сможете поговорить. Позже.

– Я не боюсь, – произнесла Омилия медленно. Её мозг лихорадочно работал.

Служитель Харстед на пути к императорским покоям. Религиозная миссия.

Она-то, глупая, начала было думать, что все эти игры в проповедников были только способом отправить с ней вместе Маттерсона, не вызывая подозрений... дать повод самой просить об этом и радоваться тому, как ловко она всех провела.

Но, судя по тому, что сейчас происходит, судя по смутному выражению тёмных глаз, её мать, в воображении Омилии всё это время игравшая в оскорблённое молчание, вовсе не выжидала невесть чего.

Она действовала.

Быть может, Корадела точно знала, что владетель планирует предпринять решительные шаги по ограничению её власти по возвращении в Кьертанию.

Быть может, она устала ждать.

Быть может...

Императрица изучала её лицо.

– Да. Не боишься. Это хорошо.

– Вы поставили не на того человека, – сказала Омилия наконец, и глаза императрицы сверкнули. – Моей матери нельзя доверять. И если...

– О, – выдохнула императрица, и её высокие брови горестно изогнулись, – о, дитя, дело больше не в твоей матери. Больше нет.

– Больше нет, – повторила Омилия, и на мир вдруг опустилась совершенная тишина.

Белая лилия – траурный цветок Вуан-Фо. В свой первый визит сюда, давным-давно, в детстве, Омилия присутствовала при чествовании не ко времени умершего сановника, приближённого императрицы. Она ничего толком не запомнила, кроме душного вездесущего запаха этих цветов, белых головок, рассыпающих золотистую пыльцу, покрывшую всё вокруг.

– Мне жаль, – сказала императрица торжественно и тихо, – но твоей матери, владетельницы Кораделы Химмельн, света и огня ледяного континента, больше нет. Чудовищная катастрофа унесла её жизнь. Сейчас ты должна быть сильной, наследница Омилия.

«Сейчас ты должна быть сильной, дорогая дочь».

Белые, белые лепестки. Душный запах – это лилии или розы? Белые, белые, падают, кружатся – да это вовсе не лепестки, а снег. Когда они выезжали на охоту, мать надевала драгоценные меха, и белые снежинки садились на рыжие и чёрные спинки и не таяли. Маленькой Омилии всегда хотелось коснуться их, но она никогда не решалась.

Она так и не написала письмо.

– Я могу пригласить целителя, – сказала императрица. Голос её доносился издалека, будто Омилия и в самом деле унеслась прочь отсюда, туда, где снег таял на материнской шубе, а дочь любовалась ею издалека, замерев в немом восхищении. – ...Он даст тебе особый чай. Станет легче.

– Мне не нужен чай. Не нужно легче, – сказала Омилия. Язык заплетался, но она держала голову высоко, будто прямо сейчас мать могла наблюдать за ней. – Что случилось? Как... что за катастрофа? Почему вы сообщаете мне об этом? Где мой отец?

Императрица удовлетворённо кивнула:

– Ты сильная. Твоя мать была бы довольна.

В обычных обстоятельствах Омилии захотелось бы вцепиться императрице в лицо, но сейчас её слова значили немного.

Она молча смотрела в тёмные подведённые глаза и отстранённо думала о том, что в её собственных – ни слезинки, что она продолжает держать спину прямо, а губы её не дрожат.

«Ты успеешь погоревать и после, дорогая дочь. Прямо сейчас – думай».

– Мне известно только, что на замок владетелей напала Стужа.

– «Напала Стужа», – повторила Омилия, и собственные слова показались полыми бусинами на верёвке – лишёнными всякого веса и смысла.

Запах роз. Бумаги на столе в беседке тревожит ветер. Сумрак теней. Шелест усыпанных гравием дорожек.

Мир её детства и юности, её мир.

Омилия больше не чувствовала себя юной. Если ей удастся, и в самом деле удастся встать с этого стула – кого она увидит в зеркале, вернувшись в покои?

– Мой брат... тоже погиб?

Тиата покачала головой:

– Часть замка уцелела. Биркера Химмельна сохранили ваши боги.

...Жив. Её братик жив. Теперь глаза увлажнились, но она снова не позволила слезам – на этот раз облегчения – пролиться.

– Погибли люди, сколько – мне пока неизвестно, – продолжила императрица, – но я знаю, что бо́льшая часть замка и садов уцелела. Это случилось в ночной час. Три дня назад.

Три дня назад. Три дня. Омилия ничего не почувствовала, не угадала приближения беды.

Её матери не было на свете, а они с Унельмом...

– Теперь последствия трагедии начинают устранять. Для твоей матери, дитя, всё случилось быстро...

Омилия знала.

Крупных прорывов Стужи не случалось на её памяти, но она много читала о прежних катастрофах. Белая ледяная смерть обрушивалась на города и селения неотвратимо, точно и быстро. От неё некуда было бежать, негде прятаться. Дома, люди, дороги становились частью Стужи – или, если ей, будто волне, угодно было отступить, оставались устрашать тех, кому предстояло устранять последствия разрушений.

Да, всё должно было случиться быстро. Возможно, мать даже не успела понять, что происходит. Быть может, она спала.

Омилия вдруг горячо, по-детски, взмолилась про себя: «Пожалуйста, пожалуйста, пусть она спала», – как будто теперь это имело значение.

– Если это случилось с Химмельгардтом, – произнесла она, – значит, пострадал и город?

– Мне сообщили, что нет, дитя. Стужа атаковала из центра ваших садов.

Белый столп, уходящий в чёрное небо. Дерек Раллеми, глупо глазеющий из-за её плеча.

«У Химмельгардта есть свой кусок Стужи. Самой настоящей...»

– Значит, могло быть гораздо хуже, – произнесла Омилия непослушными губами. – Простите... могу я позвать свою служанку? Мне нужно кое-что из моих комнат. Мне... нехорошо.

– Чай из рунских трав исцелит тебя лучше любого другого средства, – мягко сказала императрица, но Омилия помотала головой.

– Пожалуйста... мои капли. Они нужны мне прямо сейчас.

Некоторое время Тиата молча изучала её, а потом кивнула.

– Я позову её для тебя. – Достав откуда-то из складок одеяния стеклянный шарик, наполненный лиловой мглой, императрица коснулась его своим дыханием, заставив стекло запотеть, и что-то прошептала над ним.

С минуту они сидели молча, а потом двери за спиной Омилии отворились и она услышала шаги Веделы.

– Принеси мою зелёную сумку, – сказала она, не оборачиваясь. – Ту, помнишь, ярко-зелёную. Спроси у динны Ассели. Я одалживала капли ей. И поживее.

– Да, пресветлая госпожа. – Голос Веделы не дрожал. В который раз Омилия подумала, что ей повезло со служанкой.

Надо будет наконец вознаградить её как следует, если им повезёт выбраться из этой передряги.

Двери снова закрылись, отрезая Омилию от внешнего мира, оставляя с императрицей один на один.

– Благодарю, – сказала она, глубоко втягивая носом воздух. По крайней мере, не нужно притворяться, чтобы императрица поверила: ей плохо.

– Ты всё ещё хочешь поговорить о твоём отце? – спросила императрица мягко. – Если тебе нужно отдохнуть, я велю...

– Я в порядке, – сказала Омилия быстро. – Я приму капли и буду в порядке совсем. Мой отец. Где он? Что происходит?

– Полагаю, ты и сама догадалась, не так ли? – Императрица выглядела очень довольной её спокойствием. – Не тревожься о нём. Ему не причинят вреда. Ничего не изменилось. Кровь владетелей священна для Вуан-Фо. Твой отец – наш гость. И останется нашим гостем.

Только теперь Омилия вдруг поняла, кого ей напоминает императрица Тиата. Лисицу с тёмными горящими глазами – и алой жадной пастью.

Прямо сейчас лисица выглядела сытой – почти умиротворённой.

«Она не должна съесть и тебя, Омилия. Возьми себя в руки».

– Вот как, – медленно выговорила она, – значит, останется гостем... и надолго?

Императрица улыбнулась:

– Надолго... полагаю.

Ведела уже, должно быть, дошла до покоев Ассели. Лио – придёт ли он на помощь, если найти способ подать ему знак? Люди из её свиты. Тоже заперты в комнатах? Должно быть, напуганы...

Шкатулка с сокровищами. Унельм.

– Вы сказали, что дело больше не в моей матери...

«Мама!»

– ...Так что, полагаю, вы... договаривались с ней, прежде чем решиться на...

Тонкие дуги бровей на безупречном лице приподнялись.

– Решиться? Дитя, твоему отцу никто не причинял и не причинит вреда. Разве я не сказала сразу? Он нездоров. Очень нездоров. Должно быть, гибель возлюбленной супруги повлияла на его рассудок. Ему необходимы покой и забота добрых друзей. В Вуан-Фо он обретёт и то и другое.

– Мы с отцом должны вернуться домой! – Слишком резко, но ей становилось труднее сдерживаться.

– Дитя, это невозможно. Твой отец болен. Он не в силах нести тяжёлую ношу, что лежит на главе правящего дома. Часа не прошло с момента, как он подписал отречение, моя пресветлая принцесса.

– Что? – Потрясений на сегодняшний день и в самом деле было достаточно. Жаль, что не существует никаких капель в зелёной сумке. Сейчас она рада была бы осушить весь придуманный пузырёк.

– Понимаю, ты этого не ожидала... но члены свиты освидетельствовали его подпись. Разумеется, он остаётся потомком великого рода, знатным и почитаемым. Никогда вуан-форская династия не осквернила бы себя неуважением к такому человеку. Чтобы утешить его в горе, я даровала ему прекрасный замок на окраине Фора. Прислуга, роскошь... о, твой отец будет очень счастлив здесь, дитя. Он будет доживать свой век в покое, богатстве и почёте. – Тиата улыбнулась. – У него даже будет тейн, который ему так по душе.

– А я, по всей видимости, – медленно сказала Омилия, – должна выйти замуж за вашего сына и подарить вам предсказанных внуков. Как его, кстати, зовут? Я забыла.

– Сильная, – повторила императрица, и на этот раз её лицо выражало непритворное уважение. – Да, план был такой – во всяком случае, план твоей матери.

Корадела стала бы владетельницей на верхнем троне, а Омилия – залогом дружбы с Вуан-Фо, оказавшим матери неоценимую услугу. Каким был уговор о тейне и препаратах? О чём именно Харстед говорил с императрицей от лица матери?

Теперь не узнать.

Планировала ли мать её возвращение – или Биркер говорил правду и прекраснейшая роза Химмельгардта собиралась дать новые ростки?

Теперь неважно.

Ни её мать, ни Харстед больше не имели значения.

И императрица знала об этом – и всё же Омилия сидела здесь, перед ней, а её отец в драгоценной клетке подписал отречение.

Быстро же он сдался! С другой стороны, Омилия могла только предполагать, чем именно на него надавили. Может быть, угрожая ей?

В обычных обстоятельствах ей приятно было бы думать, что отец за неё испугался, но сейчас Омилия не почувствовала ничего.

Мать продала её этой хищной хладнокровной женщине, отдала в обмен на власть. Власть для неё всегда значила много больше, чем она, Омилия, и всё же...

«Мама!»

Мать мертва, погибла в Стуже, отец подписал отречение. Прямо сейчас на трон Кьертании осталось только два претендента.

«Во всяком случае, план твоей матери».

Итак, какая роль уготована ей теперь – и кто перехватил концы нитей, выпавшие из рук Кораделы?

Была ли её мать кукловодом, каким считала себя?

– Что-то твоя служанка задерживается. – Императрица покачала головой. – Может, всё же приказать принести чай? Ты очень бледна, дитя.

– Я хочу поговорить с Маттерсоном, – произнесла Омилия.

– Само собой, – сказала Тиата как о чём-то само собой разумеющемся. – Он ждёт.

Двери за спиной Омилии открылись.

– Я принесла ваши капли, пресветлая госпожа, – сказала Ведела, и голос её был непроницаем.

* * *

Он ждал – со своей обычной мягкой, сочувствующей улыбкой.

– Пресветлая госпожа.

Они встретились в отведённых ему комнатах – по сравнению с покоями Омилии они казались более чем скромными и напоминали помещения для прислуги. Матрас на полу, письменный стол в безукоризненном порядке, деревянные стулья, картины с тонкими веточками, усыпанными розовыми цветами, на белом фоне, сундук для вещей. Сквозь незанавешенное окно в комнату лился свет – обличающий, беспощадный.

– Простите. Я должен был сообщить вам сам, однако императрица...

– Это неважно. – Омилия села на очень жёсткий стул, расправила складки на коленях. – Служитель Маттерсон... как вас зовут на самом деле?

Некоторое время он молча изучал её.

– Если такова ваша воля, мы можем говорить прямо.

– Моя мать погибла, и до сих пор у меня не было возможности её оплакать. У меня нет сил на увёртки и хитрости. Так что ничего другого нам не остаётся.

«Неплохо, неплохо, дорогая дочь. Вот так и держись».

– Я должен выразить соболезнования, Омилия. Я...

– Это ни к чему. Но я хочу знать... – Она больше не смотрела на него – только на собственные до белизны сжатые кулаки. – ...Хочу знать, причастны ли вы к тому, что случилось с моей матерью. Вы убили её?

– Нет. Я могу поклясться на незримых святынях, что...

– О, пожалуйста, не клянитесь, – Омилия горько рассмеялась, и этот смех походил на лай, – служитель. Если вы солжёте, когда-нибудь я узнаю. Вы или кто-то другой из ваших...

– Никто из нас, – твёрдо произнёс Маттерсон. – Клянусь вам, пресветлая. Вы вправе не доверять мне. Было бы странно, если бы доверяли. Но я не убивал её. Мы не убивали её. В этом не было нужды. Корадела была нам полезна. Можно сказать, она была нам другом... Но она влияла на происходящее в Кьертании куда меньше, чем ей казалось. Поверьте, Омилия, мы нашли бы способ договориться обо всем... полюбовно.

С усилием она подняла на него взгляд и увидела знакомые синие глаза, полные участия, морщины у глаз, тёплую улыбку.

Всё было ложью.

– Это была Стужа, – сказал Маттерсон тихо. – Чудовищная трагедия... Прорыв в самом сердце дворцового парка. Такое невозможно предвидеть.

«Но как-то – не знаю как – вы предвидели».

Или она сходит с ума?

– Расскажите мне всё.

И Маттерсон кивнул:

– Хорошо.

Вот так просто. Луч, ровно льющийся в окно, дрогнул – и пропал.

– Вы выглядите удивлённой, пресветлая. Но я действительно собирался поговорить с вами открыто. Сейчас вы страдаете – и, что бы вы обо мне ни думали, я сострадаю вам. Сострадаю всем сердцем. Я не хочу делать вам ещё больней. Напротив, у меня есть то, что может исцелить ваши раны. Может быть, не сейчас. Со временем. Спрашивайте, пресветлая госпожа. Я отвечу.

Омилия смотрела в глубину его глаз – и ей казалось, что оттуда смотрит на неё сама Стужа... та самая, что смела парк её детства с лица земли.

Если он и в самом деле готов говорить открыто, если прямо сейчас она узнает все ответы, это значит одно.

Ей придётся согласиться на всё, что предложит Маттерсон, и придётся быть убедительной – иначе живой она отсюда не выйдет.

Убьёт ли он её сам или поручит это кому-то другому? Будет ли это существо, которому она по глупости поверяла свои мысли и чувства, последним, кого она увидит?

Добралась ли Ведела до Ульма и Аделы? Подала ли им знак? Попросив о помощи, не подвергла ли Омилия всех троих опасности?

Думать об этом было поздно.

– Маттерсон, – медленно произнесла она. – Я уже спрашивала, но спрошу опять... это ваше настоящее имя? Я... я узнавала о вас, и...

– О да, – кивнул он. – Вы хорошо потрудились. Мне известно, что по вашей просьбе о Маттерсоне – простите, обо мне – наводили справки.

– И я узнала, что вы – не такой, как Магнус. У вас было детство. И родители, и...

Его ресницы дрогнули:

– Один фокус, повторенный многократно, уже не так хорошо действует на публику. Не так ли?

Омилия похолодела. Упоминание фокусов – случайно или нет?

– Вы правы. Мы не придумывали Маттерсона, не создавали из ничего. Он и в самом деле жил на свете, имел родителей и отчий дом... пока с ним не случилось несчастье.

– Вы убили его, – прошептала Омилия.

Отчего-то она ощутила мощный прилив гнева – такого сильного, будто она и в самом деле знала когда-то Маттерсона настоящего, чьи морщинки у глаз и спокойный голос были реальностью, а не искусной маской.

– Ну что вы. Не за всё в Кьертании в ответе мы – к несчастью для Кьертании. Маттерсон справился с тем, чтобы умереть, совершенно самостоятельно. И мы подобрали его личность, пока никто не успел узнать о его нелепой смерти... Эта личность – человека набожного, порядочного, целеустремлённого – дорогого стоила. Нам не хотелось, чтобы она пропала понапрасну.

– И вы стали им, – медленно произнесла Омилия. – Как вообще это возможно?

– Я показал бы вам, – сказал он доверительным, дружеским тоном. – Но на сегодня с вас достаточно потрясений.

– Возможно, – пробормотала она. – Кто вы такой? Вы... не человек?

– Препараторы – люди или нет? – спросил он в ответ. – Даже этот вопрос, как вам, пресветлая, хорошо известно, многих заботит. У философов нет единого мнения по этому поводу... Мы же – я и такие, как я, – ушли от человечности намного дальше, чем препараторы. Видите ли, Омилия, мы подвергались воздействию Стужи много чаще, много дольше, много сильнее, чем любой из них. Стужа и её прекрасные чудеса питали нас, меняли нас... по сути, они нас создали.

– Но вы были... людьми.

– Когда-то давно – разумеется. – Синие глаза подёрнулись дымкой, будто древнее чудище, скрывшееся за личиной Маттерсона, погрузилось в приятные воспоминания. – Людьми, как и все... да. И, как и все люди, мы были любопытными, алчными, гордыми, безрассудными. Всё это было, и я этим не горжусь. С другой стороны... если бы не наши человеческие страсти и пороки, кто знает, может, никакой Кьертании уже не было бы на свете. Но посмотрите на неё сейчас, пресветлая наследница Химмельнов. Другой такой страны нет. Дравт, дары Стужи...

– Всё это – из-за вас? – Голова у Омилии закружилась, и она отстранённо подумала: всё к лучшему. По крайней мере, прямо сейчас она не думает о матери.

«Мама!»

– Из-за нас? Было бы сильно утверждать подобное. Из-за человеческой страсти к познанию? Пожалуй. Мы стояли у истоков случившегося, Омилия, но были не единственными ответственными за него. Далеко не единственными, конечно... Нам повезло очутиться... в эпицентре. Повезло уцелеть. Повезло разобраться в происходящем быстрее прочих и найти способ повернуть его... во благо.

– Во благо.

– Именно так. Или вы считаете, пресветлая госпожа, что все наши технологии, все прорывы в протезировании, искусстве кропарей, многое другое не стоило... изменений?

Омилия представила катастрофу, положившую начало вечному холоду на континенте, но промолчала.

– Наследница, вы ведь понятия не имеете, какой Кьертания была раньше. Многие теперь представляют её как волшебное, дивное место – зелёные луга, и поля, и леса, и плодородные земли, и охотничьи угодья, и никаких проблем и бед... – Он усмехнулся.

Омилия подумала: зря она отказалась от рунского чая – если, конечно, императрица не планировала опоить её дурманом или отравить.

– А вы, значит, мечтали её... улучшить, – с трудом выговорила она. – Мечтали вызвать Стужу, чтобы...

– Конечно нет. Омилия, поймите, никто и представить себе не мог... последствий этого, ну, скажем, ритуала. Или эксперимента... На каком языке – чудес или знания – вам угодно это назвать? Так или иначе, разумеется, мы не знали. Предполагали многое... но не это. Что случилось, то случилось, пресветлая. И, отдайте нам должное, мы и в самом деле обернули всё это на пользу Кьертании и её жителям, и в частности... Химмельнам. Я уверен, если вы хорошо поразмыслите над этим, уж вы-то точно будете нам благодарны.

Омилия постаралась сосредоточиться на тонком узоре нарисованных веточек на стене. Веточки расплывались.

– Значит, мы действительно обязаны вам...

– Когда мы поняли, что нужно делать, разработали план спасения Кьертании, осознали, что происходит с нашими собственными телами... стало ясно, что нужен кто-то другой, кто разберётся с ситуацией, успокоит людей, соберет всё, что оказалось разрушено, воедино... Нам же следовало оставаться в тени. Династия Химмельнов – наше творение. Более того, в вас течёт наша кровь. Эта связь – самая древняя, самая прочная на свете... Не следовало пренебрегать ею, так что она стала частью нашего плана.

«Значит, Адела была права».

– Всё это время мы были рядом. Направляли, помогали, учили. Одни из Химмельнов знали о нас. Другие – нет. Ваши родители, например, ничего не знали. В лишнем знании для них... не было необходимости. Но вы, Омилия... Вы – другое дело. Вам мы решили довериться. С вами говорить как с равной.

Ловушка была простой, почти оскорбительной – если бы у Омилии оставались силы оскорбиться.

– Когда я была ребёнком, – сказала она, – я слышала разговор в тронном зале. Я видела вас... А может, это были не вы, но... Речь шла о том, что «проект Химмельнов провалился». Что это значит?

Маттерсон моргнул – кажется, впервые она застала его врасплох.

– Больше нет нужды думать об этом, Омилия. Вы – прекрасная кандидатка на роль, уготованную вам самой судьбой. Вы умеете играть по правилам – или нарушать их с умом. Кто станет лучшим правителем для Кьертании? Молодая женщина, видевшая разные стороны нашего сложного, изменчивого мира, не сидевшая безвылазно за высокими дворцовыми стенами. Под чутким руководством вы достигнете невиданных высот.

– И руководить, конечно, будете вы.

– Вы сами приняли моё руководство, разве нет? – улыбнулся он. – Но, пресветлая, вы могли бы справедливо возразить: тогда вы не знали, кто я на самом деле. Вам нужен был служитель Маттерсон, чтобы усыпить бдительность устремлённых на вас глаз, и вы его получили. Теперь мы, очевидно, должны пересмотреть условия сделки. В наших отношениях не должно быть принуждения. Для нас нет ничего ценнее вашей доброй воли.

– И всё-таки у вас был и другой план, – сказала она. Это был шар, брошенный наугад, но Маттерсон виновато улыбнулся:

– Играющие вдолгую всегда имеют в виду разные варианты, моя госпожа.

– Мой брат, – медленно произнесла Омилия. – Что будет с ним, если я стану владетельницей?

Маттерсон прикрыл глаза – в тонкой полоске синевы, гаснущей под ресницами, Омилии почудилось вдруг что-то змеиное.

– Это, моя пресветлая, будет одним из многих ваших самостоятельных решений. Уверен, вы примете верное. Биркер Химмельн – талантливый, очень талантливый молодой человек. Ах, если бы не его недуг, глубоко отрицательное усвоение... и непомерные амбиции.

«Глубоко отрицательное усвоение».

Вот, значит, почему тело Биркера не принимало даже самых безобидных лекарств, сотворённых кропарями.

«Химмельны вырождаются...»

«Мальчик умён, но это ему не поможет...»

Поэтому они размышляли над тем, чтобы избавиться от Химмельнов раз и навсегда? Чтобы избежать появления новых наследников, подобных Биркеру?

Её брат – неудачный эксперимент, отработанный материал, нечто лишнее и нежизнеспособное.

Прохладный ветерок, играющий ветвями над беседкой. Запах роз...

«Хочешь, чтобы я рассказал тебе новую историю, Мил? Ладно. Только, чур, не реветь потом. В далёкой-далёкой холодной стране...»

– Что вы хотите сказать?

– Брат всегда будет угрозой для вас, – просто ответил Маттерсон. – Но если вы предпочтёте держать его при себе – ваша воля... Это может работать... до поры до времени. Вы ведь и сами догадываетесь, не так ли, Омилия? Братская любовь сильна. Но есть вещи сильней.

Омилия ощутила, как яд чужих слов проникает в неё.

Это уже случалось прежде. Мать тоже делала всё возможное, чтобы настроить её против Биркера, убедить: он – свернувшаяся в мнимом спокойствии перед броском змея под тонкой весенней коркой льда...

Сонный воздух библиотеки. Их любимое место за шкафами. Подушка, брошенная на пол у его ног... И книги, подобно цепочке следов на снегу, приведшие его к теням за троном.

Он всегда был умнее Омилии и, в отличие от неё, никогда никуда не спешил.

«Он знал, – подумала она наконец, холодея. Долго, долго она отгоняла от себя эту мысль, не позволяя ей оформиться во что-то плотное, от чего было теперь не отмахнуться. – Знал о тенях за троном. Знал раньше меня. Он мог выйти на них. Встретиться с ними. Он мог...»

Всплыл в памяти разговор с Биркером незадолго до отъезда. От чего именно он пытался предостеречь её? Не от себя ли самого?

Всё это время, с самого детства, она делала всё, чтобы не позволить матери встать между ними, заронить в неё зерно сомнения.

И вот теперь тени за троном из её сна обрели плоть, встали за спиной...

– Конечно, он навсегда останется вашим братом, – мягко продолжил Маттерсон. – Но, став владетельницей, вы обретёте и другую семью, пресветлая госпожа. Мать тепла и огня... да, только настоящая мать сможет подарить любовь людям, которые в ней так нуждаются. Вы не согласны со мной?

– И кого же вы наметили мне в мужья? Имейте в виду, я не запомнила имени этого... – Омилия осеклась. «План твоей матери», – сказала императрица. – Служитель Харстед – тоже ваш человек, – медленно проговорила она, и Маттерсон улыбнулся.

– Человек вашей матери. Во всяком случае, сам он убеждён в этом... до сих пор.

– Значит, мать, отец, динны, служители... все только думали, что занимают чью-то сторону? На самом деле никогда не было никакой стороны, кроме вашей?

– Не было никакой стороны, кроме нашей, – мягко повторил Маттерсон. – Я ведь говорил: вы мудры, Омилия.

– Почему вы хотите, чтобы я вышла замуж за Эрика Строма? – спросила она. – Ведь речь о нём? Чем безродный препаратор лучше сына императрицы? Она знает, что вы не собираетесь давать ей то, на что она надеется?

Маттерсон улыбнулся:

– О, поверьте, Омилия, мы дадим ей всё, на что она надеется, – и даже более того. Тиата и Химмельны ещё успеют породниться... Императрица – мудрая женщина. Она мыслит себя как одно из множества воплощений богини Тиат... и потому тоже играет вдолгую.

– Эрик Стром, – повторила Омилия, и Маттерсон покаянно покачал головой.

– Простите, пресветлая Омилия. Но разве вы так уж недовольны? Вы полюбили его однажды – разве не сумеете полюбить опять? А если нет – что ж, любите кого вам вздумается... – Он погрозил ей пальцем. – Но соблюдайте правила... если желаете своим любимым добра. Держите их при себе, но ваши будущие дети...

– Должны быть детьми Эрика Строма, – пробормотала она. – Но почему? Это и есть ваш... новый проект?

– Можно и так сказать. Сильные препараторы вроде Строма были альтернативой Химмельнам, и мы многого добились. Но мы уверены: смешение кровей даст ещё более впечатляющие результаты. Ваших детей ждёт величие, о каком вы не могли и мечтать, Омилия. Эрик Стром совершит невозможное – они совершат немыслимое.

– О чём вы говорите? – Свет за окном погас. Ей стало холодно. – Что такого сделает Эрик Стром?

– Эрик Стром станет ключом от Стужи, – просто сказал Маттерсон. – Он поможет обрести желаемое нам, Кьертании, императрице... Да, Эрик Стром оказался много сильнее, чем мы надеялись... И всё же этого недостаточно. Мы опасаемся, что этот ключ не удастся повернуть дважды. Так что нам нужны другие – те, кто однажды заменит его. Конечно, мы могли бы продолжать долгий путь лабораторий, исследований... Но почему не последовать коротким?

«Думай, дорогая дочь. Думай, если хочешь выжить».

– «Этот ключ»... Значит, вы долгое время думали, что им может стать кто-то из Химмельнов?

Маттерсон довольно улыбнулся:

– Может быть... но всем хорошо известна слабость древних родов, Омилия. Нам следовало догадаться раньше... что нужна новая, необыкновенная, сильная кровь. Кровь, ставшая результатом определённого... отбора. Да, от примеси такой крови дом Химмельнов обретёт прежнее величие. В этом нет никаких сомнений.

– Эрик Стром не стал бы участвовать в ваших играх, если бы знал, – сказала Омилия, лихорадочно думая.

«Если не знаешь, каким будет следующий шаг, – по крайней мере, выиграй время».

– Возможно, вы знаете его недостаточно хорошо, – мягко заметил Маттерсон. – И это несмотря на то, как близки вы были однажды. И я не о той вашей выдумке... Нет повода для грусти, пресветлая Омилия. Близость вернётся. Эрик Стром счастлив будет служить Кьертании и вам – скоро вы в этом убедитесь.

«Думай, дорогая дочь».

Ледяной голос Кораделы распускался в её сердце как драгоценный холодный цветок.

Он больше не зазвучит никогда – его поглотила Стужа, одинаково равнодушно пожирающая и слуг, и господ.

Но он никогда не умолкнет – теперь будет вечно жить в ней.

Только в ней.

«Думай!»

Служители, говорящие об истинной вере и истинной раздвоенности на улицах Фора. Драгоценные препараты и порождённое ими оружие – залог перемены в бесконечных войнах за Алую пустыню. Протезы, возвращающие в строй безнадёжных, лекарства, утешающие отчаявшихся.

Мать верила, что Харстед – её кукла на верёвочках, верила, что с помощью служителей усилит влияние на императрицу, заручится могучим другом, который поможет одержать наконец победу над мужем. Верила, что отдаст Омилию в обмен на долгожданную власть, верила...

Теперь не имело значения, во что она верила.

Важно, что всё это время древние создания, о существовании которых она не имела представления, вели другую игру, в которой любой из Химмельнов был только фигурой на полях. Один щелчок – и тебя нет.

– Я не хочу закончить так, как мой отец... в безвестности, – медленно проговорила Омилия. – Я была рождена, чтобы владеть Кьертанией. Что бы ни положило этому начало, это моя судьба, так ведь?

Маттерсон кивнул, но его цепкий синий взгляд не ослабел ни на мгновение.

– Если вы можете помочь мне... если верите в меня, я хотела бы нашего... сотрудничества. Но мне нужно задать ещё один вопрос. И раз уж мы решили быть честными друг с другом, надеюсь, что вы ответите.

– Спрашивайте. – Маттерсон ободряюще улыбнулся.

Поверил?

Конечно нет. Даже если она вместе с ним вернётся в Кьертанию – он никогда не будет верить ей безоглядно.

Слишком хорошо он успел её узнать.

С другой стороны... чего стоит бунт фигуры на полях?

– То, для чего вам нужен этот... «ключ». Вы ведь хотите сделать с Вуан-Фо то же самое, что когда-то с Кьертанией? А потом... может быть, и с другими?

Маттерсон помолчал – всего несколько секунд, – прежде чем снова улыбнуться.

– Я говорил, что вы умны, Омилия. Выбрал вас – и теперь не жалею об этом.

– Ещё один континент изо льда, – тихо сказала она. – А потом, с помощью новых... «ключей»... Целый мир изо льда?

– О, все будет совсем не так, как вы думаете. – Он покачал головой. – То, что случилось с Кьертанией много лет назад, вовсе не обрушило на неё заклятие холода, не вызвало погодную аномалию или что там ещё предполагают учёные и философы. Правильнее будет сказать: то, что случилось с Кьертанией много лет назад, раскрыло её потенциал. Если нам удастся совершить то же самое с Вуан-Фо – парящим архипелагом с совершенно иными исходными свойствами, – кто знает, что именно случится, какие нам будут явлены чудеса? Но мы это выясним. Омилия, вы должны понять: я не предлагаю вам стать частью злодейства. Совсем наоборот. Это будет не злодейство – но глобальное, невиданное прежде переустройство мира. Не нужно слишком много думать об уничтожении старого, отжившего... С вашей помощью мы будем созидать новое. Творить более справедливый, необыкновенный мир. Мир без войн, Омилия, – взгляните на удивительную судьбу собственной родины.

«Мир, в котором каждый окажется заточён в самом себе, – то, о чём, должно быть, мечтала и ты, мама».

Она могла бы, как раньше с отцом, заговорить с древним существом, сидящим перед ней под личиной служителя, о несправедливости и жестокости, живущих и в Кьертании...

Но он один из тех, кто породил Кьертанию – такой, какая она есть.

И она ему нравится.

– Но если бы императрица знала... – Омилия осеклась. – Она знает, так?

Маттерсон кивнул:

– Как я уже сказал, императрица Тиата – мудрая женщина. Она – потомок династии, поколение за поколением приносящей любые жертвы во имя победы. Она готова принести свою – взамен на нашу помощь в ближайшее время... и новый, уникальный, драгоценный ресурс, подобный тейну или препаратам, а может и превосходящий их, – в будущем. В конечном счёте это мечта любого правителя, пресветлая. Независимость. Неприступность. Непобедимость.

На этот раз она не сумела промолчать:

– В Кьертанию ввозят товары. Много товаров. Чай, вино, и...

Маттерсон пожал плечами:

– Всё так. Но главное – дравт, препараты... Именно они – самая прочная основа. Самая надёжная валюта.

Омилия вспомнила чёрные, бездонные глаза императрицы. Теперь она поняла, что плескалось там, в их глубине.

Безумие. Все они сумасшедшие.

В чём дело? Место на вершине делает их такими – или иные просто не имеют шанса взобраться столь высоко?

«Думай».

Но думать было тяжело. Не только думать – даже дыхание давалось с трудом. Все слова, сказанные Маттерсоном, а до него – императрицей, навалились на неё, вездесущие, как вода, проникали в рот, нос, уши.

Её матери нет в живых. Отец подписал отречение. Брат...

Ей нужно подумать о Биркере, о том, что сказал и чего не сказал Маттерсон. Что-то она упускает...

Но как трудно понять сейчас что.

– Раз мы решили быть честными друг с другом, – произнёс Маттерсон, и его голос донёсся как будто издалека, – я тоже задам вопрос, Омилия. Вы не против?

– Конечно нет, – пробормотала она.

– Очень хорошо. Мой вопрос касается Унельма Гарта. Скажите, Омилия, он ведь не помешает нам? Самому мне кажется, что нет. Но, быть может, у вас другое мнение?

Как тихо стало в мире, будто он уже покрылся сверкающим прозрачным льдом, – и в этой оглушительной тишине только одно ещё жило: её сердце.

«Унельм Гарт. Унельм Гарт. Унельм Гарт».

– Более того, – продолжил Маттерсон, – он может быть нам полезен. Все мы становимся осторожнее, когда есть кем дорожить. А владетельнице, как никому другому, нужно быть осторожной. Вы со мной согласны?

Омилия молчала. Новое чувство окутало её целиком – чувство более сильное, чем ярость или горечь.

Усталость.

Теперь трудно было поверить, что ещё недавно она была так счастлива.

«Значит, вот какой ты решила быть, дорогая дочь? Сломленной? Если так – всё это время я тратила на тебя силы впустую. Прискорбно...»

Омилия улыбнулась:

– Раз так, мне будет чем вас порадовать. Таких, как Ульм, у меня было... несколько. А будет ещё больше. Выходит: много, много осторожности... Или, может быть, Мир и Душа запретят мне это?

Маттерсон улыбнулся в ответ – почти сочувственно:

– Разумеется, нет. Я повторюсь ещё раз, пресветлая: для нас вы не пленница, а союзница. Мы надеемся увидеть ваших с Эриком Стромом детей – и чем быстрее, тем лучше. В остальном – конечно же, вы вольны распоряжаться собой. Но как странно... – Морщинки у глаз углубились, собираясь в пучки. – Мне и в самом деле казалось, что этот мальчик кое-что для вас значит.

Омилия не успела ответить, потому что дверь в комнату Маттерсона вдруг открылась.

Она ожидала увидеть стражей, отца, людей императрицы или её саму, даже Магнуса, во плоти явившегося в Вуан-Фо...

Но в комнату – бочком, один за другим – вошли Унельм, Адела Ассели и Ведела. Ведела прижимала к себе большой узел. Адела, переступив порог, достала из складок платья револьвер и выставила перед собой.

В её тонких, покрытых пятнами от чернил пальцах оружие, пусть изящное и небольшое, смотрелось странно, дико... Но тонкие руки Аделы не дрожали, а небесные глаза за стёклами очков смотрели твёрдо – прежде никогда Омилия не видела у чудачки Ассели настолько решительного взгляда.

– Ну и ну, – сказал Маттерсон мягко. – Не знаю, как именно вам удалось прийти сюда, но, подозреваю, времени у вас немного. Глупый поступок. И ведь в нём не было никакой необходимости. Мы с пресветлой наследницей беседовали вполне дружески – не правда ли, Омилия? Что ни говори, в почтенном возрасте есть свои недостатки. Порой я забываю, как импульсивны бывают люди... особенно такие юные.

Омилия ощутила прикосновение пальцев Ульма к своему плечу и подалась назад, прижимаясь к нему.

– Ты в порядке? – шепнул он. – Надо уходить. У нас мало времени...

– Вы не уйдёте, – произнёс Маттерсон, не глядя на револьвер в руках Аделы. Он смотрел только на Омилию. – Пресветлая, вам лучше попросить своих людей вернуться в комнаты. Иначе...

– Это вы убили Доркера? – Голос Аделы неожиданно звонко прозвучал в наступившей тишине.

Маттерсон нахмурился и наконец перевёл на неё взгляд:

– Простите, госпожа Ассели... Доркера? О чём вы говорите?

Адела не ответила – только дрогнули её губы и подпрыгнул – вверх-вниз – револьвер в тонкой руке.

– Теперь понятно, – медленно произнёс Маттерсон. – Госпожа Ассели, по всей видимости, нездорова. Болезненный разрыв с мужем, неудачи на советах... И более крепкий человек сломался бы под гнётом стольких горестей. Ни я, ни пресветлая не будем злиться на вас – не так ли, Омилия? Не тревожьтесь. Вам помогут. Ты, девушка... как тебя? Помоги благородной динне. Госпожа Ассели, отдайте оружие служанке. Медленно и осторожно. Поверьте... вы рискуете навредить только себе.

Омилия почувствовала, как надёжное тепло Унельма отступило – теперь он стоял перед ней, закрывая её от Маттерсона.

– О, в этом я не сомневаюсь, – с горечью отозвалась Адела. – Вы думаете, я не знаю: этой штукой такого, как вы, не убить. Мне плевать... Я не хочу вашей смерти. Мне нужны ответы...

– «Не убить»? – Маттерсон покачал головой. – Не знаю, что у вас на уме, госпожа Ассели, но вы меня сильно переоцениваете. Мир и Душа защищают своих служителей... Но от пули? Сильно сомневаюсь.

На миг по его лицу будто рябь пробежала, и что-то магнусовское мелькнуло в глазах, чертах. Омилия подумала: не сходит ли она с ума? Может ли быть такое, что всё это время Магнус, Маттерсон, Арне были только личинами одного и того же существа, древнего и коварного?

А возможно, дело не в этом. Может быть, проведя с кем-то много столетий кряду, она бы тоже переняла его манеру улыбаться, и угрожать, и шутить.

До сих пор это существо носило личину служителя Маттерсона, но теперь маска спадала, обнажая истинное лицо.

Почему он продолжал притворяться? Если он знает о них с Ульмом, то должен понимать, что и Унельм о многом подозревает...

Весь этот спектакль – ради одной Веделы, единственного неосведомлённого свидетеля? И только ради неё?

Омилия похолодела, вдруг осознав, какой опасности подвергаются её служанка и динна Ассели. Она сама, Омилия Химмельн, нужна Маттерсону, и Унельм тоже нужен – чтобы контролировать её.

«Контролировать тебя и без него будет нетрудно, дорогая дочь. Реши ты поведать миру правду – кто тебе поверит? На верхний трон сядет Биркер, а тебя объявят помешанной и упрячут подальше от посторонних глаз».

Что будет, если и Маттерсон придёт к тому же выводу? Если устанет увещевать Аделу или решит, что Ведела услышала слишком много?

Однако сама Адела не выглядела озабоченной собственной судьбой. В ней вдруг появилось что-то безбашенное, лёгкое – может быть, такой её видел загадочный Арне?

– Вы зря тратите слова, – сказала она, покрепче перехватывая револьвер. – Ответьте. Доркер... мой брат. Вы хотели его гибели?

– Ну что вы, – мягко, будто успокаивая умалишённую, ответил Маттерсон, – с чего мне или кому бы то ни было хотеть гибели вашего брата? Талантливого препаратора, блестящего молодого человека, потомка знатного рода...

Револьвер дрогнул.

– В этом и дело, так? Он зачем-то был нужен вам... Кровь Химмельнов, его усвоение... Вы что-то пытались сделать с его помощью. Там, в Стуже, так? Вы использовали его, но что-то пошло не так, и теперь его нет, а вы...

Маттерсон перевёл взгляд на Омилию:

– Пресветлая, полагаю, с нас обоих хватит. За сегодня вы и без того пережили слишком многое. Вам следует приказать...

– Молчать! – взвизгнула Адела, и Омилия вздрогнула. Теперь она не знала, кого именно в этой комнате больше боится.

Динна Ассели явно была близка к срыву – и не выглядела опытным стрелком. Может, Маттерсона пули и не возьмут. Но вот остальных...

– Вы вынуждаете меня позвать стражу, – спокойно сказал Маттерсон, поднимаясь.

Адела шагнула вперёд. Револьвер в её руках плясал, будто обретя беспокойную душу.

– Он ведь не первый, да? Не удивлюсь, если даже смерть принца-ястреба – ваша работа. Ведь он уцелел и сел на трон только в пьесах и песнях, не так ли? Вы пытались снова и снова. И слишком поздно поняли, что ищете не там, верно? А Доркер... Мир и Душа, Доркер! Он стал просто ещё одной неудачной попыткой...

Маттерсон бросился вперёд.

Он выбил бы револьвер у Аделы из рук, но она скользнула в сторону – и выстрелила.

А потом Маттерсон растаял в воздухе – и Унельм вдруг метнулся к нему. Он был хорошим фокусником – что-то маленькое, лиловое появилось в его руке будто из ниоткуда, и, замахнувшись, Ульм бросил это что-то туда, где ещё мгновение назад...

«Он убьёт их, – отстранённо подумала Омилия. – Мы все увидели то, что не должны были, и теперь он убьёт их. А может, и меня».

Всё случилось быстро – она ждала взрыва, безумия, нового кошмара...

Но Маттерсон не появлялся.

В воздухе пахло порохом.

– Мил! Ты в порядке? – Унельм снова был рядом с ней, и омертвевшим телом она ощутила его объятия как прикосновение иного мира.

– Да. Но где... Маттерсон просто исчез.

– Я тоже видела! – Ведела уронила узел на пол и, кажется, не заметила этого. – Мир и Душа, сохраните от зла... Мир и Душа, Мир и Душа... – Никогда прежде Омилия не замечала за Веделой такой набожности. – Он вернётся? Куда он пропал?

– Никуда. – Адела наконец опустила револьвер. – Он всё ещё в этой комнате.

– А вот нам надо уходить, – сказал Унельм, обнимая Омилию. – В коридоре никого не было, но выстрел могли услышать.

– Как вам удалось?..

– Это всё Адела. – Унельм смотрел на Ассели с таким восхищением, что в прежней, оставшейся в миллионе лет отсюда жизни Омилия, должно быть, ощутила бы укол ревности. – Потребовала у стражей вызвать Веделу, потому что тебе якобы пора принимать лекарства. Она как компаньонка обязана за этим проследить.

– А ты?..

– Препаратор, который должен был их для тебя смешать.

– До сих пор не верю, что это сработало, – пробормотала Ведела. Судя по недовольному лицу, к ней постепенно возвращалось присутствие духа.

– Это не сработало бы, если бы стражам не приказали не допустить паники среди свиты. Или если бы до того пресветлая уже не просила у служанки лекарства. Или если бы мы выглядели менее безобидными, – сказала Адела, протягивая револьвер Унельму. – Вот. Ты, наверное, стреляешь лучше меня... если ещё понадобится... Но сделать тот выстрел мне хотелось самой.

– Маттерсон, – пробормотала Омилия. – Всё ещё в этой комнате... Ты использовал то же, что и Лио тогда, так?

Унельм кивнул:

– Да. Лио дал мне крик-ток. Я рассказал Аделе о нём и о револьвере, ну и... мы придумали решение.

– Не знаю, к чему эта скромность, – заметила Адела. – Эта часть плана – целиком и полностью авторства Унельма. Мне бы не пришло в голову что-то настолько рискованное.

– Я надеялся, что, если он не захочет ловить пулю для правдоподобия, состояние его тела на мгновение станет похоже на состояние газа. Тогда это должно было сработать так же, как там, в порту. Лио сказал, что газ останется висеть в воздухе пару недель, так?

– Вряд ли у нас есть столько времени. – Адела покачала головой. – Императрица и её люди разбираются в магии куда лучше нашего. Рано или поздно они поймут, что Маттерсон здесь, и найдут способ освободить его – особенно если императрица знает о его природе не меньше, чем мы.

Унельм кивнул:

– Верно. В любом случае надо торопиться. Стражи ждут у входа в галерею. Если вылезем из окна сразу за поворотом, у нас все шансы добраться до лабиринта – там сейчас никого. А потом через лабиринт – к восточной стене. Там есть место... мы уже выбирались через него раньше.

– Думаешь, этот Лио, про которого ты говорил, поможет? – спросила Адела, и Ульм кивнул:

– Уверен. Если что, заплатим ему, когда выберемся. Что-нибудь придумаем.

– Постойте-ка! – Ведела, подобравшая свой узел, нахмурилась. – Вы хотите, чтобы мы из дворца бежали? С госпожой? А дальше-то что? А остальные-то как?

– У нас нет времени, Ведела. – Будто издалека Омилия услышала наконец собственный голос. – Ты видела то же, что и все мы. Мы уходим немедленно. Остальным ничего не сделают – это всё ещё дипломатическая миссия.

Она очень на это надеялась.

Один за другим они покинули комнату, в которой – невидимый, замерший в пространстве – оставался в ловушке Маттерсон.

Унельм крепко держал её за руку, и больше всего на свете Омилии хотелось сказать ему: «Моя мать погибла, пока мы с тобой были вдвоём и так счастливы».

Но она боялась, что тогда остатки мужества покинут её, а странный, но своевременный холод, сковавший сердце, отступит – и вернутся чувства, беспощадные и могучие, как Стужа, ворвавшаяся в ночи...

Думать об этом было нельзя.

– Всё будет отлично, Мил, – шепнул Унельм, крепче сжимая её руку. – Я об этом позабочусь. Не бойся.

Если бы она всё ещё могла бояться.

Благодарение Миру и Душе – видимо, они не сильно разозлились за нападение на мнимого служителя, – коридор за дверью всё ещё был пуст.

Унельм почти тащил её за собой. Собственное тело казалось Омилии вялым и неповоротливым.

«Даже если вам удастся уйти – что потом, дорогая дочь? От них не спрятаться. А бросая им вызов, становишься их врагом».

– Я ведь наследница, – пробормотала Омилия и поймала на себе обеспокоенный Ульмов взгляд.

Они свернули в небольшой отвилок коридора, заканчивающийся тупиком. Здесь, занавешенные ползучими растениями, выходили в вечернюю прохладу три высоких окна. От них до земли было полтора человеческих роста, не меньше.

– Отлично, – шепнул Ульм с преувеличенной бодростью. – Спущусь первым и помогу вам. Главное – тихо. Мил, ты сразу за мной, ладно?

«Наследница или нет – не так важно. Разве ты не поняла? Они поставили на Химмельнах крест. Их главная ставка – Стром. Ты – способ её усилить. Не будет тебя – найдут другую с кровью Химмельнов, посговорчивее. А может, положат начало новому правящему дому, кто знает? Думай, Омилия».

Хорошо, что стена под ногами была украшена выпуклым узором – правда, Омилия всё равно сорвалась. Унельм поймал её, смягчая удар, и всё же она задохнулась от боли, когда правая нога неудачно коснулась земли. И сразу за тем – обрадовалась, что боль, пусть ненадолго, отвлекла от остального.

В безопасности ли отец и свита на самом деле?

«Да», – твёрдо сказала себе Омилия.

Вуан-Фо не нужна репутация страны, из-за интриг убивающей членов владетельных семей и их людей у себя в гостях. Да, отец получил не то, о чём мечтал... но здесь, в почётном изгнании, он не в большей опасности, чем дома, в Кьертании, – раз древние существа, правящие ею, списали владетеля со счетов.

Стемнело, и на небо вышла луна. Белая, холодная, насмешливая. Омилия разглядела на ней человечка.

Хорошо, что вуанфорцы так ценят буйство природы. Здесь всюду растения, и полумрак, и укромность. Ещё есть время до того, как императрица обнаружит побег. Если они будут двигаться осторожно, то в самом деле могут добраться до лабиринта. А там...

– Эй!

Они замерли – и она сама, и потирающая икру Адела, и Унельм, всё ещё держащий Веделу, не расставшуюся со своим узлом, за талию.

Страж, увидевший их, был один. Насторожённый взгляд на молодом лице под рогатым шлемом.

На мгновение Омилия увидела их будто со стороны – детей, застигнутых мальчиком постарше за опасной игрой.

– Я приказываю вам остановиться! – сказал он на вуан-форе.

Оружие в его руках, до сих пор смотревшее в землю, взлетело вверх, и Омилия вдруг ощутила себя призрачной, тонкой, как писчая бумага. Неосторожное движение – и в ней понаделают дыр.

Никогда прежде, даже в самом страшном сне, она и вообразить не могла, что когда-то кто-то поднимет на неё оружие.

– Слушай, друг! – сказал Унельм, делая шаг вперёд и успокаивающе поднимая перед собой руку – только одну, потому что другой он тянулся куда-то за спину... – Это, быть может, является ошибкой...

«Грамматически не вполне корректно», – подумала Омилия и вдруг хихикнула.

У губ стража ожила лиловая струйка дыма – завихрилась колечками, изгибаясь плавно, как змея. Ещё мгновение – меньше даже, чем мгновение, – и он шепнёт ей словечко, и тейн разнесёт весть об их побеге, и десятки стражей сбегутся сюда...

А потом раздалось два хлопка – разом, почти сливаясь в один, странно негромкий, приглушённый.

Мальчик в рогатом шлеме пошатнулся как-то странно и осел на землю – и сразу вслед за тем Унельм бросился к нему, упал перед ним на колени.

Омилия увидела, что правая рука Ульма, будто хищной лозой, оплетена лиловым, вылетевшим из оружия стража, собранного из тейна, препаратов и металла.

Револьвер, над дулом которого ещё вился лёгкий дымок, упал на землю. Лицо Ульма побелело – он неотрывно смотрел в юное лицо под шлемом, левой рукой искал на смуглой шее пульс.

Омилия подошла ближе.

Пуля из револьвера вошла в щель между нагрудником и пластиной, защищающей плечо, и там что-то багрово и влажно булькало и пузырилось. Запрокинутое лицо под шлемом некоторое время дёргалось, дрожали в агонии ноги и руки, а потом всё стихло.

Омилия сделала ещё один шаг к Унельму, ещё – ноги были странно непослушными, будто чужими, – положила дрожащую руку ему на плечо:

– Нужно идти.

Унельм посмотрел на неё, и она увидела, что по его щекам катятся слёзы.

– Я не хотел убивать.

– Я знаю, – прошептала она. – Может, он просто без сознания? Может, его найдут и помогут...

– Он мёртв, – негромко произнесла у них за спиной динна Ассели. – И мы будем, если не поторопимся.

Нелепый узел Веделы ходуном ходил у неё в руках.

Омилия хотела взять Унельма за руку и увидела, что два пальца на правой руке, все ещё опутанной лиловым сиянием, торчат как-то вбок. Она сделала шаг в сторону, прежде чем её вырвало в траву.

– Мы всё обдумаем, когда выберемся, – сказала Адела. Голос её звучал слабо, но сейчас хватало и этого. – Только скажите, куда идти.

Вытирая рот рукавом, Омилия увидела, как здоровой рукой Унельм поднял револьвер.

И они двинулись вперёд, оставляя мёртвого стража позади.

Газета «Голос Химмельборга»

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

«Срочные новости: трагедия в Химмельгардте

Монумент „Сердце Стужи“ в центре дворцового парка послужил причиной катастрофы. Вышедшая за его пределы Стужа уничтожила часть дворца и территории Химмельгардта.

Есть пострадавшие. Число и имена жертв уточняются.

Представители дома Химмельнов убедительно просят жителей города сохранять спокойствие.

Стужа взята под контроль городскими препараторами».

Сорта. Возвращение

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Поезд шёл через Стужу. Если не произойдёт ничего непредвиденного – не придётся огибать скопления снитиров или новую расщелину во льдах, – мы должны будем прибыть в Химмельборг через час, а то и меньше.

И всё же чем ближе к городу, тем сильнее становилась моя тревога. Анна, будто почувствовав это, не пыталась завести разговор, а потом и вовсе оставила меня одну в пустом общем вагоне, среди полей для тавлов, обитых кожей диванчиков, резных деревянных столиков...

Изящество и богатство – хороший способ отвлечь человека от ледяного ужаса за пределами хрупкого пузыря.

На миг я представила, как Стужа врывается в вагон, ломая его стенки, созданные из плоти и металла, как мои кости превращаются в лёд.

Прежде я бы легко справилась с наваждением.

Теперь всё было иначе – машинально я потянулась к животу, коснулась его. Пока плоский – но под защитой мышц, жира, кожи таился тот, которого я должна была защищать.

Что скажет Эрик, когда узнает, что я доверилась Анне?

Это было мелочью – такой незначительной по сравнению с тем, что мне предстояло ему рассказать.

Мне казалось, я всё ещё слышу Стужу, чувствую в себе её слова и мысли. Моё сознание, в котором она побывала, как будто стало огромным, и теперь я блуждала в нём, маленькая и растерянная, стараясь не заблудиться в необъятности нового знания.

Что будет, когда Эрик узнает? Поймёт ли он?

Мои пальцы медленно путешествовали по полям для тавлов, одной за другой касаясь расставленных фигур. Динны, владетели, охотники, ястребы... Эрик Стром мечтал перевернуть поля, смешать фигуры. Не просто нарушить принятые правила игры – задать новые.

Устроят ли его те, что предложу я? Те, что предложила Стужа?

Я снова коснулась живота.

«Привет».

Разумеется, никто не ответил. Эта беременность далека была от обычной, но всему есть предел.

Поезд слегка тряхнуло – соскользнула с ледяных рельсов лапа васки, но быстро вернулась на место, задвигалась в ритме с остальными.

Я вспомнила своё первое путешествие на поезде... Первый разговор с Эриком Стромом наедине. Первую игру в тавлы. Мог ли это быть тот самый поезд?

Я встала, плотнее запахнула пальто и вышла из вагона – в содрогающееся стенками пространство, соединяющее его со следующим. Осторожно коснулась светлого пятна на уровне лица, дождалась, пока, всхлипнув, обнажилась прозрачная плёнка окна.

Снаружи была Стужа – от быстрого монотонного движения казалось, что она проносится мимо неподвижно стоящего поезда.

Что я увидела в ту первую ночь? Безграничные серебристые снега. Незнакомые звёзды на чёрном небе. Стадо бегущих эвеньев с хвостами, струящимися по ветру. Необыкновенную, смертоносную красоту. Незабываемую.

Стужу, которую Эрик и я жаждали уничтожить.

Я склонилась ближе к окошку.

«Теперь я знаю, кто ты».

Стужа не отвечала, но звёзды в небе мигнули и особенно высоко взвился снежный вихрь, вылетавший из-под бесчисленных васкиных лап.

Пусть Эрик ещё не знал этого – мы были как никогда близки к решению.

«Что с того, что думать придётся долго? От этого только интереснее!» – говорил Гасси, когда мы сидели над одной из задач. Ульма эти его слова доводили до белого каления, а вот я кивала – и мы думали над условием вместе, нахмурившись и затаив дыхание.

Теперь, если всё получится, это будет и благодаря ему тоже. Должна ли я буду сказать семье Торре и Унельму, что гибель Гасси не была напрасной?

Если бы он, по выражению госпожи Торре, не переплёл свои нити с моими, не отдал часть того, что делало Гасси Гасси, быть может, энергия, что жила теперь во мне, оказалась бы недостаточно могучей, чтобы позволить Стуже заговорить со мной.

Если бы Гасси остался в живых и повзрослел, стал бы он препаратором, какого не знала Кьертания? Возможно, тогда Стуже не понадобились бы ни Эрик, ни я, ни наш ребёнок, чтобы наконец заговорить с людьми.

Теперь не узнать. Он погиб – ради того, чтобы зазвучала Стужа? Если так, мне, наверное, должно стать легче.

Я медленно провела по пятну пальцами, опять. Белый мир за окном исчез – и снова появился.

Существует ли предопределение? Стужа приветствовала меня, ту, что приведёт в мир сына Эрика Строма, ещё до того, как я забеременела им.

Суждено ли мне было стать матерью необыкновенного ребёнка, если бы я никогда не встретила Эрика?

Если бы Гасси стал препаратором, я осталась бы просто Иде Хальсон по прозвищу Сорта и мне никогда не удалось бы выбраться из Ильмора – не найди он способа вытащить меня оттуда.

Была ли госпожа Торре права и в этом? Был бы мой ребёнок её внуком или внучкой, останься Гасси в живых?

Почему-то от этих мыслей мне стало так больно, как не было давно, – горло сжалось, задрожали пальцы.

– Это не имеет значения, – тихо, но твёрдо сказала я.

Суждено мне было встретить Эрика или нет, никто и ничто не могло заставить меня полюбить его – или разлюбить.

Это могла только я сама.

Гасси, навсегда оставшийся ребёнком, – я никогда не перестану любить и его тоже. Что бы ни было правдой, в ней не было противоречия.

Небо за окном стало светлее, а вот белые снега Стужи, наоборот, как будто потускнели.

Мы подъезжали к Химмельборгу. Дурное предчувствие усилилось.

Один ленивый, кошачий прыжок света – и Стужа осталась позади.

Вагон тряхнуло – поезд, подпрыгнув на лапах васок, оказался на настоящих, не ледяных рельсах и пошёл теперь ровнее. За окном был густой лес – тёмные еловые лапы, ветви, спящие под снегом. Здесь, у самой Стужи, не бывало тепло.

За моей спиной зашипела створка двери.

– Как ты себя чувствуешь? – Анна встала рядом, поглядела в окно.

– Прекрасно.

– Очень хорошо. А вот мне не по себе.

Стоя плечом к плечу, мы молча смотрели, как снег сменяется грязью, а лес – пригородами.

– Не собираешься поделиться тем, что случилось в Стуже?

– Нет.

Анна не обиделась.

– Твоё право, Сорта. – Она улыбнулась. – Как, должно быть, ты коришь себя за то, что открыла свой секрет... Не бойся. Со мной он в безопасности.

«И всё же мне стоит сообщить Эрику о том, что она знает, – как можно быстрее».

Вслух я сказала:

– Эрик всегда говорил о вас только хорошее. У меня нет оснований не верить той, кому он доверяет.

– Хорошо, что на самом деле ты так не думаешь, не так ли? Всё верно, Сорта. Не верь никому – и тогда всё у тебя сложится прекрасно. – Она снова улыбнулась, на этот раз печально. – Несмотря на нашего дорогого Эрика.

Мы въехали в Химмельборг, и нам стало не до разговоров.

Что-то было не так. Слишком много людей на улицах, слишком взволнованные лица. Кое-где на деревьях и крышах лежал снег – совсем не ко времени. Валовые фонари, обычно ровно освещавшие всё дорожное полотно, мерцали через один.

Всё выглядело так, будто у механикёров, отвечающих за погодный контроль или городское освещение, нашлись вдруг дела поважнее.

Чем ближе к Сердцу города, тем больше людей – теперь за окном я видела целые толпы. Среди пёстрых одежд горожан тут и там мелькали серые балахоны служителей Мира и Души. Несколько раз я заметила охранителей – угрюмых, напряжённых. Даже не выйдя пока из поезда, я чувствовала: в городе неспокойно.

Поезд шёл теперь вдоль правого берега Химмы – отсюда открывался красивый вид, но в этот раз я не смотрела ни на здания главных храмов Мира и Души, ни на золочёные гонги, ни на строящееся новое здание Театра трагедии – только на серую стену, отделяющую рельсы от города.

Обычно безукоризненно чистая, сейчас вся она была разрисована белыми мотыльками. Лёгкие, прозрачные, они кружились на ней, изображённые так искусно, что я невольно вспомнила Горре – прежде только его картины заставляли меня вздрагивать, ощущая: за линиями и точками спрятано много больше, чем я могу разглядеть.

– Белый мотылёк, – прошептала Анна задумчиво. – Нам нужна свежая газета. Как можно быстрее.

Я молча кивнула.

Не без труда мы выбрались из поезда на перрон – со всех сторон нас толкали возбуждённые люди.

«Эрик. Где ты?»

Я чувствовала: что бы ни случилось, Эрик Стром в этом замешан. Он не знал того, что стало известно мне, и не дождался меня, сделал что-то, чего делать не следовало... И теперь в Химмельборге случилось что-то страшное.

Как будто угадав мои мысли, Анна покачала головой:

– Не волнуйся раньше времени. Гляди, вот и газетчик.

Она заплатила мальчишке за пару газет. Мы пробились к выходу. Здесь тоже было холоднее обычного – от наших губ в воздух поднимался пар.

Я туже затянула шарф и развернула газету.

Первые же строчки были как удар – я пошатнулась, страницы в моих руках дрогнули. Буквы смешались и расплылись.

Анна тихо охнула, перевернула страницу:

– Дьяволы. Как...

Я знала как. Вернее, догадывалась.

Крепче сжав газету, будто она была надёжной опорой, я продолжила читать.

Второй разворот.

Третий.

Все статьи были посвящены одному и тому же: погибшим во время прорыва Стужи – на момент выхода номера их было по меньшей мере полтора десятка – и разрушениям в Химмельгардте. Часть древнего дворца разрушена, хозяйственные постройки сметены с лица земли, десятки оленей, карет и автомеханик уничтожены. Полностью разрушена часть дворца, в которой хранилась коллекция произведений искусства скульпторов и художников, кьертанских и заокеанских.

Алое на белом с картин Горре мелькнуло в моей памяти – и пропало.

Химмельгардту невозможно повезло. Стужа, вырвавшаяся из Сердца, прошла лишь по части зданий, и случилось всё ночью, когда во дворце не было гостей. Пока в газете не было ничего о том, кем были погибшие, и я предположила, что пострадали слуги и охранители, которым не посчастливилось дежурить в ту ночь.

Четвёртый разворот.

Пятый.

Под одним из репортажей я увидела фототипы, запечатлевшие разрушения.

Груды щепок на месте хозяйственных построек, руины на месте крыла дворца. Сломанные стволы деревьев, похожие на торчащие во все стороны ледяные иглы Стужи, вырванные и размётанные чудовищной силой по взрытой земле кусты. Один из фототипов запечатлел гору скованных льдом розовых бутонов – видимо, садовники, устраняющие последствия катастрофы, сгребли их в кучу, чтобы вывезти из Химмельгардта, а фототипист успел захватить камерой.

На другом были мёртвые олени, застывшие во льду, ещё не успевшем стаять. Ветвистые рога смотрели в небо, широко открытые закатившиеся глаза слепо таращились в пустоту.

– По крайней мере, людей он снимать не стал, – пробормотала я. – Или, может, не для газеты...

Анна не ответила. Обернувшись, я увидела, что она смотрит мимо газеты – сквозь толпу, рвущуюся к очередному уличному проповеднику. Её губы беззвучно шевелились, лоб нахмурился.

Я никогда не видела её такой. Мне стало страшно.

– Госпожа Анна! Вы в порядке? Что с вами?

Она не ответила – только протянула газету, открытую на последнем развороте, до которого я ещё не успела добраться.

Я увидела фото Барта – и начала читать, будто помимо воли, уже зная, что прочту.

«Эрик».

Конечно, он знает. Как бы он это ни сделал, именно казнь Барта подтолкнула его. Телу стало горячо, меня замутило.

Эрик. Он много рассказывал мне о Барте, и я понимала, что значил для него наставник. Не просто наставник – почти отец. Человек, сделавший для Эрика то, что он сам сделал однажды для меня, – протянувший руку в минуту самого чёрного отчаяния, спасший от бездны, защитивший от целого мира.

– Я должна найти его.

Анна медленно кивнула:

– Да. – Она быстро приходила в чувство: к щекам прилил румянец, на лицо вернулось привычное выражение – скучающее, высокомерное. – И быстрее, птичка. До сих пор мне казалось, я понимаю, что происходит... и к чему всё это ведёт. – Анна помедлила. – Сорта... ты уверена, что больше ничего не хочешь мне рассказать? Поверь мне. Я могу помочь.

Какой-то части меня и в самом деле хотелось довериться – потому что я давно не чувствовала себя настолько одинокой. Вокзал показался как никогда холодным и равнодушным. Вокруг было так много людей – и ни одного знакомого. Ни один не знал, через что мне и Эрику приходится проходить ради них.

Внезапно я ощутила отвращение к ним – и на мгновение от воодушевления, подаренного Стужей, не осталось следа.

Но я не позволила себе разозлиться или испугаться. Я знала: подарки Стужи – как и значимые моменты воодушевления – не исчезают так просто.

Несколько спокойных вдохов – выравнивание сердечного ритма...

Госпожа Анна – препаратор, одна из Десяти, одна из тех, кто верит, что серебро Стужи может однажды стать золотом... Но прямо сейчас я не могла позволить себе верить ни ей, ни кому-то другому.

Никому, кроме Эрика Строма, – если хочу помочь ему, выжить и сохранить ребёнка.

«Эрик, Эрик! Что ты сделал?»

Тишина.

– Мне действительно нужна помощь, – сказала я наконец. – В том, чтобы его найти. Скажите, где он может быть. Пожалуйста.

Некоторое время она смотрела на меня молча, потом кивнула:

– Не здесь. Идём.

Мы стали пробираться через толпу. Анна шла впереди, без стеснения работая локтями. Только тогда, уткнувшись взглядом ей в спину, я впервые позволила себе подумать о Барте – не о наставнике и опекуне, много значившем для Эрика, но о Барте-человеке.

Что я знала о нём? Что он дал приют и тепло осиротевшему ребёнку. Что он, как никто другой, поддержал меня, когда Эрик попал в Каделу.

Что он угощал всех, кто приходил в его дом, чаем и, как и Эрик, – судя по тому, что я видела у него дома, – любил читать и играть в тавлы.

Я попыталась вспомнить его – глаза, улыбку, взгляд – и не смогла. Мне следовало скорбеть по наставнику Эрика Строма, но я не чувствовала ничего.

Я думала только о нём, об Эрике – о том, где он сейчас и каково ему.

Неужели он и в самом деле причастен к этому? Неужели сумел воспользоваться мощью Сердца Стужи без моей помощи? Если да – то как?

Это всё ещё могло быть совпадением – я уцепилась за эту мысль, как за охотничьи крючья, но они соскальзывали, тщетно вгрызаясь в лёд.

Неужели он сознательно пошёл на что-то подобное? В самом деле хотел убить этих людей?

И меня как раз не было в городе.

Не было рядом, чтобы остановить его.

Меня охватил параноидальный страх, что, если я не прекращу думать, Анна каким-то образом угадает мои мысли.

Мне и в самом деле нужно было успокоиться.

«Ты так хорошо держалась. Потерпи ещё немного».

Не голос – только воспоминание о голосе Эрика Строма, некогда сказавшем мне эти слова, но даже от него мне стало немного легче.

Давящая пустота чуть ослабела. Вокзал стал просто вокзалом – шумным, говорливым, как река.

Барт. Кьерки. Миссе. Рорри. Дигна. Горре.

Новые и новые смерти сводились в конечном счёте к ровным строчкам имён в архивах препараторов, к новым чашкам в гостиной Гнезда.

Но я не собиралась допустить, чтобы эти строчки пополнило имя Эрика – или моё собственное.

Что бы ни сделал Эрик, всё ещё можно исправить – а может быть, повернуть во благо.

Если только мне удастся найти его.

Я подумала о садовниках и стражах, погибших под внезапным ударом Стужи. Кто и куда запишет их имена?

Мы с Анной влились в людской поток, вынесший нас на край привокзальной площади. Там, переговариваясь и озираясь, толпились люди – я заметила на одежде некоторых из них мотыльков, трепещущих белыми плетёными крылышками.

– Про неё пока не пишут в газетах...

– И не напишут, потому что никто не хочет паники...

– ...Говорят, размазало по всему сараю, но...

– ...Как ни в чём не бывало, но к нему теперь подходить страшно...

– Зачем вообще было ставить такую дрянь посреди дворцового парка? Рано или поздно что-то должно было...

– ...Владетельница оказалась там, но они...

– ...Владетелю пора бы вернуться – но что-то его тут не видно. Думаешь, это...

– Белый мотылёк...

– Белый мотылёк...

Говорившие заметили нас, но не потрудились понизить голос. Город плавал в горячем густом хаосе. Уже никто ничего не боялся, все были взбудоражены сладким неясным предвкушением, которое могло пролиться чем угодно – и кровью тоже.

– Всё интереснее, – пробормотала Анна, разглаживая складки на своих длинных перчатках. – Да... Он был бы, должно быть, недоволен. Знаешь, на самом деле Барт никогда не хотел бы... того, что случилось вчера. И того, что последует за этим.

– Мы не знаем, что... – начала было я, но осеклась.

Хаос теснил фигуры, ускорял игру. Он создавал множество комбинаций, но одно было неизбежно – к концу игры на полях останутся немногие.

Если слухи правдивы и владетельница Корадела погибла, события будут развиваться быстро. Владетель. Наследник. Наследница. Магнус и такие, как он. Препараторы. Динны...

Игроки, которые прямо сейчас, затаив дыхание, склонились над полями. О некоторых я ничего не знаю. Эрик знает наверняка, но прямо сейчас – где он? Способен ли вести игру?

Что будет с нами, если нет?

Стужа говорила со мной. Вот что важно. Я должна рассказать Эрику всё, что знаю, – а потом мы решим, как быть. Вместе.

...Мог ли Биркер быть связан с тем, что случилось? Мог ли он, в конце концов, связаться с Эриком и без моей помощи?

Я отмела эту идею как маловероятную. Биркер, может, и рад бы был заполучить Эрика в союзники, но тот никогда не доверился бы одному из Химмельнов.

Белый мотылёк пытается воспользоваться ситуацией – но насколько он сам приложил к ней руку? Почему владетель всё ещё не вылетел в Кьертанию – настолько быстро, насколько возможно?

Он не может не знать о случившемся. Это определённо одна из тех самых ситуаций, ради которых должны быть задействованы самые быстрые способы связи между разными странами.

И есть ещё наследница, сопровождавшая отца.

И Унельм.

Сердце дрогнуло, когда я подумала о нём. Если вся делегация, отправившаяся в Вуан-Фо, стала жертвой заговора, пострадал ли и Ульм?

Не думать об этом.

– Я знаю, вы с Бартом дружили, – произнесла я через силу. Я понимала, что должна проявить сочувствие, и силой вырвала себя из вязкой пучины мыслей. – Мне жаль, что его не стало. Он был хорошим препаратором. Хорошим человеком.

Госпожа Анна кивнула:

– Так и есть. Редкое сочетание. Каждый день ходя в Стужу, видя, как погибают те, кого ты знаешь, сложно сохранить человечность, Сорта. Он сумел. – Её лицо исказила хищная, неприятная усмешка. – По крайней мере, если то, о чём мы сейчас слышали, правда, он отомщён. А мы спасены – по крайней мере, пока что. Эта сука многое узнала, раз взяли Барта. Уверена, им бы дело не закончилось. Это был вопрос пары дней... если бы не случилось то, что случилось.

...Мог ли и Эрик рассудить так же? Мог ли планировать гибель владетельницы? Знать, где именно она окажется в ту ночь?

Я потёрла виски, глубоко вздохнула, останавливая поток мыслей.

Я всё ещё понятия не имела, как эти разрушения вообще стали возможны.

– Я дам тебе несколько адресов, – бросила мне Анна на ходу. – О них знают только несколько человек. Теперь, когда Барта не стало, о паре – только Эрик и я. Разыщи его.

– А вы?

– Кто-то должен разобраться с тем, за что поплатился Барт, – сказала она. – То, что случилось, отвлечёт от нас внимание, но не навсегда. Нужно перепрятать то, что могут найти. Быть готовыми к любому повороту событий.

Почему-то я была уверена: госпожа Анна что-то недоговаривает. Стоят ли за ней – или рядом с ней – игроки, с которыми следует переговорить, чьей поддержкой заручиться?

Так или иначе, у меня не было ни времени, ни возможности выяснять.

Спустя несколько часов кружения по городу я была готова поддаться отчаянию.

Я не чувствовала присутствия Эрика – ни рядом с дравтовой вышкой Кьеоргена, в небольшом квартале железнодорожников, ни поблизости от границы между лесом Владетелей и Нижним городом, там, где, недобро глядя на прохожих, притаился на холме заброшенный особняк, указанный Анной, ни в южной части квартала торговцев, в невесть кому принадлежавшей квартире в одном из больших, выкрашенных в розовый домов...

Оставался ещё один адрес – ещё один заколоченный особняк рядом с замершей дравтовой вышкой.

Эта вышка стояла на берегу Химмы, на самой границе между Южным пределом, где часто селились небогатые препараторы и обедневшие торговцы, лесом Владетелей и унылой пустошью, на которой торчали тут и там заброшенные дома.

Когда-то этот район процветал – здесь жили люди, обслуживающие вышку, а значит, находилось место и лавкам, куда они ходили по утрам, и кабакам, где проводили вечернее время, и школам для их детей...

С тех пор как вышка замерла – механикёры долго и тщетно пытались выяснить причины внезапного разворота большого дравтового потока, – район стал пустеть. Людей перераспределяли. Кто-то переехал в иные районы Химмельборга, кто-то очутился в других городах.

Я слышала, что планы по переустройству района обсуждались время от времени – слишком близко он находился к Нижнему городу, и Химмельны и Совет не могли не бояться, что со временем он будет захвачен и присоединён к иному, теневому миру Химмельборга.

Однако, как ни странно, этого до сих пор не произошло. Будто это место проклято – мало кого прельщали опустевшие дома и ржавые пятачки земли между ними. На район не заявили права главари преступного мира Нижнего города, и над ним постоянно висели новые и новые проекты переустройства, бывшие угрозой для незаконных поселенцев.

Кого-то это, разумеется, не останавливало – и всё же пустые улочки между рядами одинаковых заколоченных домов неприятно поразили меня ощущением абсолютной мертвенности.

Даже деревья тут казались серыми, тусклыми, а редкие пучки травы напоминали неопрятную рыжую щетину.

Идеальное место, чтобы залечь на дно, – даже слишком, и поэтому я боялась, что и здесь не найду Эрика Строма.

Ноги ныли, голова кружилась от мыслей и усталости.

По крайней мере, здесь, в отличие от других частей города, было тихо.

«Эрик. Эрик... Пожалуйста, ответь мне. Я здесь. Я рядом».

С кривого дерева сорвался, хрипло каркнув, ворон, и я вздрогнула.

Дом, на который указала мне Анна, слепо таращился бельмами из крест-накрест забитых на окна досок. Крыша его слегка покосилась – в Ильморе подобное случалось после особенно снежных зим, но здесь, должно быть, дело было в усадке почвы.

«Иде».

Слабый, тихий голос – и всё-таки это был он. Глазница потеплела, и я коснулась её пальцами – будто компаса, который должен был привести меня к Эрику Строму.

«Эрик».

Дверь дома оказалась заперта. Высокий порог усыпан сухими листьями. Этим путём в дом никто не заходил – и я обошла его по кругу в поисках чёрного хода.

Ничего подобного не было – но я заметила наполовину ушедшее под землю окно с выбитым стеклом. Так Эрик и попал в дом – через подвал.

Я представила, как он пришёл сюда один, и мне стало больно.

Как всё случилось? Решился ли он прийти в Сердце по слою Мира? Неужели это ему удалось? И если да – как мог он справиться с Сердцем, не имея никого на слое Души?

Оружие. Вот о чём сказала Лорна... и о чём Эрик думал всё это время, не говоря мне?

Я выбила остатки стекла, прежде чем осторожно забраться внутрь и очутиться в пыльном подвале, заставленном мебелью в чехлах и засыпанном мусором. Рядом со столом, на который я встала, чтобы не прыгать вниз с высоты в пару метров, лежала, оскалившись напоследок, дохлая крыса.

Я боялась найти Эрика где-то здесь, в одном из тёмных углов, но в подвале его не было. Скрипучая широкая лестница вела на первый этаж, и там я наконец увидела его.

Эрик сидел в побитом молью кресле перед камином, набитым мусором, уронив голову на руки. Плечи его не двигались – и я ощутила иррациональное облегчение. Почему-то больше всего я боялась увидеть, что он плачет.

– Иде, – сказал Эрик, поднимая голову, и я увидела чужое, постаревшее, осунувшееся лицо. Глаза его покраснели, но были сухими. Под ними пролегли тёмные круги. – Вот и ты. Ты вернулась.

– Конечно вернулась. – Я подошла к нему и села на пол, прислонилась лицом к его коленям. Эрик прижал меня к себе – так сильно, что стало больно.

Будто утопающий цеплялся за обломок судна.

Его трясло, и я почувствовала, что тоже дрожу.

Случилось что-то страшное, непоправимое, и я заговорила, потому что не могла выдерживать его молчание.

– Я должна рассказать тебе, Эрик... Кое-что случилось там, в Ильморе, я...

– Ребёнок? – спросил он тусклым, безжизненным голосом, и моё сердце сжалось.

– Нет, нет, – поспешила ответить я. – С ребёнком всё хорошо. Он в порядке. Я в порядке. Дело не в этом. Стужа, Эрик, я...

– Да, Стужа, – прошептал он мне в волосы. – Прости, Иде, я... должен взять себя в руки. Мне нужна ещё минута.

Он глубоко вздохнул, и я почувствовала, как его руки на моих плечах теплеют, как замедляется ритм сердца. Запрокинув голову, я поняла по выражению его глаз, что он использовал много эликсиров – больше, чем в дни до моего отъезда. Может быть, больше, чем когда бы то ни было.

Повернувшись, я заметила пустые пузырьки на столе, ополовиненную бутылку снисса, осколки стакана на полу.

– Это... – пробормотал он, проследив за моим взглядом, – прости за это, Иде. Я не хотел, чтобы ты увидела меня таким.

– Я рада видеть тебя любым, – твёрдо ответила я, сжимая его руки, а потом поднялась и села в продавленное кресло напротив. – Ты знаешь.

Его слабая улыбка походила на гримасу боли.

– Подумай ещё раз после того, как я расскажу тебе кое-что. Мне ведь тоже есть что рассказать... Но ты, наверное, уже поняла.

Я молчала, и Эрик заговорил – голос его потеплел, но глаза оставались холодными, отстранёнными, будто наблюдавшими за всем издалека.

Он рассказал, как сумел очутиться в Сердце без моей помощи, перенестись туда из собственного дома, не выходя в Стужу, как решился использовать его как оружие, чтобы заставить Химмельнов прислушаться к препараторам, как говорил с Магнусом и узнал о гибели Барта...

– Я всё рассчитал. – Эрик говорил быстрее и быстрее, будто ему не терпелось освободиться от тяжкого груза. – Я чувствовал такую силу, Иде. Чувствовал, что был рождён для этого, что всё получится... Я был уверен в себе. Клянусь, я был в себе уверен, – иначе бы я...

Мы оба знали, что он лжёт.

Я была его охотницей – и почувствовала, как подскочил его пульс на этих словах, заметила, как дрогнули уголки губ... Его мысли, лихорадочно мечущиеся среди моих.

«Хорошо, что Иде не в городе».

– Конечно, – прошептала я. – Я понимаю.

– Стужа должна была уничтожить часть дворцового парка и несколько хозяйственных построек. Я узнавал маршруты дворцовой стражи, график дежурств... Никто, кроме оленей, не должен был пострадать.

Если бы он подождал меня. Если бы поговорил со мной...

Я понимала: жестоко будет сказать об этом Эрику – и молчала.

– Но когда я очутился там, когда начал... это была такая сила. Такая власть. Я больше не был собой. Я как будто пытался оседлать эту силу... Это было почти невозможно... Да, отчасти – но у меня получилось. – Он провёл рукой по лицу, и на мгновение я увидела прежнего Эрика Строма. – Я сумел сдержать её. Заставить вернуться в парковое Сердце... Иде, если бы я не смог, она уничтожила бы Химмельборг.

«Она».

– Ты сделал всё, что мог, – прошептала я, и он покачал головой.

– Из-за меня погибли люди. Я знаю, о чём ты думаешь, Иде. Я не оправдываю себя.

Больше всего на свете мне хотелось обнять его, утешить, но я чувствовала, что не сумею. Эрик должен был справиться с этим сам, мне оставалось только быть рядом и чувствовать его боль как собственную.

– То, ради чего ты сделал это, – с трудом проговорила я, – твой план... Он работает?

– Не знаю. – Он потянулся было к бутылке, но отдёрнул руку. Бутылка качнулась, едва не упав со стола.

– Эрик... я думаю, что знаю, как тебе удалось попасть в Сердце. И как удалось сделать то, что ты сделал...

Он молча смотрел на стол, и я продолжила:

– Скажи... когда ты был в ней... или когда был ею... она пыталась говорить с тобой? Ты слышал её голос?

– Голос, – повторил он медленно. – Да, конечно, её голос... Очень тихо. Как будто издалека... Наверное, какая-то часть меня пыталась услышать, Иде. Во всяком случае, сейчас мне хочется в это верить. Но эта сила, частью которой я стал... звучала громче.

– Стужа помогла тебе попасть туда, – прошептала я. Если бы только можно было молчать, не говорить ничего. – Всё это время... она пыталась заговорить с нами. С тобой. С некоторыми другими – такими, как Гасси. Но ведь ты и так знал это? В глубине души.

– В глубине души... Каждый препаратор начинает верить в подобное.

– Я говорю не о суевериях. Сны, которые ты видел... Они ставили на тебе эксперименты, да. Лепили из тебя то, что им было нужно... Так они думали. Но всё это время был и другой, кто тоже воздействовал на тебя. Наблюдал за тобой. Это была она... Эрик, теперь я знаю, что такое Стужа.

– Откуда? – спросил он. – Ты была там? Я ведь просил тебя не ходить туда, я...

– Прости. Мне стало плохо там, в Ильморе. Я почувствовала, что мне нужно в Стужу, что она вылечит. Анна помогла мне. Эрик... мне пришлось ей рассказать.

– Об этом потом, Иде. – Теперь он стал почти собой прежним – напряжённым, как хищная птица перед ударом. Жаждущим раскрыть тайну.

– Она заговорила со мной. Я думаю, это связано с ребёнком, твоим ребёнком, – и с Гасси. Госпожа Торре считает, что каким-то образом он сумел отдать мне часть своих нитей – тех самых, что мы видели в Сердце. Она считает, это он сделал из меня препаратора.

Эрик медленно кивнул:

– Это похоже на правду... Я думал об этом. Так что она сказала тебе? Стужа. – Он помолчал. – Каково было... говорить с ней?

– Удивительно, – честно ответила я. – Это... похоже на то, как ты описал эту силу. Я как будто стала частью большего. Эрик... всё это время... мы не смогли бы уничтожить её. Никогда. Стужа – не проклятие Кьертании. Она – её душа.

Некоторое время Эрик молчал, а потом кивнул. Только дрогнули уголки губ и ресницы – больше ничем он не выдал своих чувств.

– Я до сих пор не уверена, что поняла всё верно... Когда я говорила с ней, я слышала – но как будто не слова. Или, может быть, это были слова – только как если бы слова напрямую впитывались в нас через кожу. Я думаю, что могла бы понять больше, но Анна слишком рано вытащила меня...

– Анне вообще не следовало отпускать тебя, – сказал Эрик.

– Мне и в самом деле было плохо. Если бы ты был там, ты бы пошёл со мной, я знаю. Но никого не было и нужно было решать быстро.

Мы сидели друг напротив друга в продавленных креслах – две фигуры в чёрном в пустом, мёртвом доме. Эрик Стром будто стал частью этой пустоты – призраком, явившимся на зов, но готовым растаять в воздухе в любую минуту. Мне стало не по себе. Я почувствовала: нужно рассказать Эрику, и как можно быстрее, – как будто знание само по себе могло исправить то, что казалось в нём сломанным.

– Стужа рассказала, что когда-то давно душа континента была слита с ним воедино и спала. Но потом явились люди, которые захотели её пробудить. – Я поймала себя на том, что словно рассказываю вычитанную где-то историю поздним ильморским вечером. Глаза Гасси и Ульма горят, тени пляшут на стенах, воет за окнами вьюга. Я заговорила словами тех старых книг – уж очень то, что поведала или показала мне Стужа, было похоже на древнюю легенду или красивую сказку, сочинённую очередным мечтателем, верящим, что истории могут изменить мир.

– Душа пробудилась и вышла из континента, отделилась от «мира». Стужа сказала что-то вроде «медленно, но неумолимо ползла»... Но мы и раньше знали, что это должно было происходить постепенно, – иначе как бы уцелели хоть какие-то люди и города?..

– Ну, очевидно, не обошлось и без тех, кто решил «пробудить» Кьертанию, – пробормотал Эрик.

Я кивнула:

– Да. Она сказала, что не сразу осознала себя. Кажется, прошло несколько столетий... Но со временем душа обрела сознание – и потянулась к миру. Она никогда не сможет вернуться назад, слиться с континентом воедино. Но она жаждет слышать его, чувствовать всех и всё, из чего он состоит. Только тогда она сможет вновь почувствовать целостность. И вот что странно... Стужа назвала снитиров своими детьми. Ведь это она сотворила их из тех, на кого обрушила свою мощь... С нами, людьми, всё вышло иначе – но мне показалось, что и о нас она говорила без ненависти. Скорее... с любопытством? Как будто она хорошо понимает снитиров – но не всегда достаточно понимает нас. Может, потому, что наши души спрятаны в тела? И это несмотря на то, что мы связаны с ней – как и всё остальное на континенте.

Эрик подался вперёд своим обычным хищным движением, и я ощутила облегчение: он всё ещё прежний, мой ястреб. Мне нужно только раздразнить в нём жажду разгадок, неотделимую от всего, чем когда бы то ни было был Эрик Стром, чтобы и его душа опять пробудилась.

«Число и имена жертв уточняются».

Я заставила себя выбросить из головы газетные строки, потому что почувствовала: не смогу владеть собой, если буду думать о них.

– Нити, верно? Нити, которые мы видели в Сердце, и течения дравта... Она говорила об этом?

– Да. Все души связаны со Стужей, и на уровне Мира эта связь воплощена в дравте.

– Дравт позволяет двигаться механизмам из тел, лишённых души, – медленно произнёс Стром. – Это имеет смысл. Значит, дравт, который несёт в себе информацию обо всех живущих, который связывает их с... душой континента, полностью контролируется. Очевидно, теми же, кто когда-то давно воззвал к душе?

– Я поняла это именно так.

– И Сердце Стужи... – Эрик побарабанил пальцами по пыльной столешнице, и на миг мне показалось: всё как раньше; вечером мы сидим дома и вместе думаем над разгадкой тайн дневника Гасси или особенно сложной партией в тавлы.

«Число и имена жертв уточняются...»

Прекрасное наваждение рассеялось.

– Сердце Стужи с самого начала показалось мне... подозрительным. – Эрик принуждённо усмехнулся. – Почти капсула. Всё выглядело таким... продуманным.

Я кивнула:

– Всё это время мы думали, что Стужа – что-то вроде паразита, заразившего наш континент. Но настоящие паразиты заразили и континент, и Стужу разом. Помнишь, ты говорил мне: некоторые нити кажутся оборванными или прерывистыми? Потом я поняла, что ты имел в виду.

– Да. Что ж, очевидно, теперь мы знаем, что именно – точнее, кто – в этом виновато. Если бы не было Сердца, не было бы и прерывистости нитей, проходящих сквозь него. Выходит, усвоение... нечто вроде степени связи со Стужей, так? Прочности отдельной нити, того, насколько хорошо она выдерживает воздействие Сердца?

– Получается, что так. Души снитиров говорят с ней напрямую, но с нами, людьми, всё не так просто. Помнишь Рорри? Сон, который тебе приснился? И наш сын... Я думаю, так всё для неё и работает. Прошлое, настоящее, будущее, предки, потомки... Для Стужи всё это – одно. Связи... выше пространства или времени. И если бы не Магнус и остальные...

– Если бы не оборванные нити, – подхватил Стром, – эта связь, а значит, и усвоение... – Он осёкся, и я поняла: теперь мы оба думаем об одном и том же. – Оставим это на время, – медленно сказал он. – Сердце Стужи. Выходит, его создали эти люди – или кем теперь они стали...

– Стужа говорила об этом. Она сказала: «Они сковали душу и мир, чтобы владеть ими». Я думаю, точка, в которой они их «сковали», – и есть Сердце Стужи. И думаю, дело не только в том, что Сердце позволяет им знать всё обо всех, – ведь ради этого они вряд ли стали бы жертвовать усвоением многих и многих, верно? Нет, думаю, именно из-за Сердца они живут так долго и обладают такой властью. Из-за того, что Сердце делает с ними.

«А теперь и с тобой».

Мы помолчали. Эрик снова потянулся за сниссом, покрутил бутылку в руках, но не стал открывать.

– Я думаю об Арках, – сказал он. – Однажды мы уже говорили о них.

– Немного.

– Теперь всё встаёт на свои места. Думаю, мы были правы. То, что происходит под ними с препараторами... теми, чьи усвоение и связь достаточно сильны... очень напоминает то, что я видел в Сердце, касаясь чьих-то нитей.

По коже пробежали мурашки – я вспомнила собственное Шествие.

Высокие своды храма, под которыми я прохожу, а ещё чей-то крик – пронзительный, похожий на хаарий...

– Думаешь, Арки – ещё один способ наблюдать?

– Похоже на то. Если их принцип работы позволяет на некоторое время вытягивать души людей из тел, это объяснило бы многое. И то, почему препараторы переносят такую процедуру лучше остальных. И то, зачем вообще нужны именно Арки... Мне всегда казалось, что они слишком дороги и громоздки. Тестировать на уровень усвоения можно было бы куда проще. Но если Магнус и остальные могут видеть то же, что видим мы под Арками... это было бы хорошим способом брать на заметку тех, чьи видения представляют особенный... интерес.

– Но теперь понятно, что эти «видения» могут на самом деле относиться к их детям или даже внукам, – заметила я.

Эрик пожал плечами:

– Что с того? В отличие от нас, у Магнуса времени в избытке. Выходит, Сердце нужно для этого. «Слушать» нити. Контролировать дравт...

– Мне кажется, второе даже важнее. Дравт – и ресурс, и информация, так? Сердце позволяет влиять на него. Направлять потоки... Ради такого можно и пожертвовать нитями, которые через него проходят. Я не знаю, как именно, но думаю, мы правы: это именно дравт сохраняет им жизнь так долго... и позволяет делать все эти необъяснимые вещи. Стужа говорила, что противится дравтом, или что-то вроде того. Я поняла это так: Стужа пытается перенаправлять потоки так, чтобы стряхнуть своих паразитов...

– Но Химмельны контролируют вышки и диннов, владеющих ими. А Магнус и другие контролируют Химмельнов.

– У меня до сих пор голова идёт кругом, – призналась я. – Жалко, я не могу выпить. Возможно, стало бы понятнее.

Я надеялась, что Эрик улыбнётся, – но он не улыбнулся.

– Значит, всё это время Стужа пыталась говорить со мной, – сказал он с непроницаемым выражением. – Достучаться...

– Со многими, – поспешно добавила я. – С тобой и Гасси она добилась гораздо бо́льших успехов, чем с другими.

– Я мог бы откликнуться гораздо раньше. Мог бы услышать её, когда пришёл в Сердце без тебя. Теперь я вспоминаю её голос, силу. Теперь я знаю: это она помогла мне войти в Сердце. Она оказалась способна на то, чего ни Магнус, ни кто бы то ни было ещё не мог от неё ожидать. Да, она употребила эту великую силу в последней попытке достучаться до меня... Но я был слишком опьянён этой властью, Иде. Я рад бы сказать, что не слышал... Но правда в том, что я не слушал.

Это у нас с Эриком Стромом всегда было общим: мы бывали требовательны к другим. Но не к себе – к себе мы были беспощадны.

– Это не так важно, – пробормотала я. – Если бы не ты... мы вместе... Так или иначе, она нашла способ заговорить.

– Не так важно? – Теперь он улыбался, но невесёлая это была улыбка. – Погибли люди, Иде. Прости... Я больше не буду говорить об этом. Ты ни при чём. Это сделал я – и только мне отвечать за это.

– Я при чём, если это касается...

– Не будем об этом, – мягко сказал он. – Не это сейчас главное. Мы оба знаем, что должны сделать. Чего хочет Стужа... Не так ли?

Я через силу кивнула:

– Да. Сейчас они берут гораздо больше дравта и препаратов, чем требовалось бы. Из-за них она не слышит... не чувствует части континента. Я не поняла всего, но, кажется, дело не только в оборванных нитях. Не только в людях. Но если мы поможем Стуже, она будет свободна...

Эрик приподнял бровь:

– Прекрасно. Но как мы можем быть уверены, что после этого освобождения устоит Кьертания?

– Я... чувствую, что она говорит правду. – Произнеся это вслух, я поняла, как жалко, слабо это звучит – точнее, прозвучало бы для кого угодно. Но не для Эрика Строма. – Она не питает к нам ненависти. «Охота есть охота», – сказала она... Стужа готова сосуществовать с людьми, если они будут соблюдать правила. Мы для неё – такая же часть Кьертании, как снитиры или животные, реки или деревья... хотя она и не во всём понимает нас. Ей интересно изучать нас. А значит, она не желает нам гибели. Знаешь, когда она говорила о тебе... – Я на миг замерла, воскрешая в памяти ощущение, плохо облекаемое в слова. – Я понимала: она чувствует почти нежность. Она так часто приходила в твои сны, так часто звала тебя и помогала на слое Души, надеясь, что ты услышишь и откликнешься, что почти... полюбила тебя.

На этот раз он не справился со своим лицом – и почти сразу я пожалела о том, что сказала.

– Кроме того, – торопливо продолжила я, – представь, что будет, если новые нити перестанут прерываться. Если больше никто, кроме людей, не будет определять, сколько дравта добывать. Потому что сейчас с помощью дравта древние контролируют и нас, и Стужу. Всё завязано на дравте. Даже препараты не так важны, как он. Если они – бусины, то дравт – нитка, на которой всё держится... И Стужа сказала, что им его уже не хватает. Того, что даёт Кьертания, им теперь мало, и они...

– Значит, для этого им нужен я, – прошептал Эрик, как будто говоря с самим собой, продолжая вслух начатую про себя реплику. – Почему именно сейчас, теперь ясно – если им перестало хватать того, что есть сейчас, если понадобилось больше... Но как именно они собирались использовать меня, чтобы получить больше?

– Я не знаю. Но если я снова выйду в Стужу...

Эрик помрачнел, и я замолчала.

– Я бы почувствовала, если бы ему от этого было плохо, – произнесла я, но не слишком уверенно. – Кроме того, он ей нужен.

– «Нужен», – тусклым голосом повторил Эрик. – Вот как.

– Если мы захотим сосуществовать с ней, а не бороться, нужны будут те, кто сумеет слушать её. Это начнётся с него. Уже началось. Но со временем появятся и другие...

– И это тебе тоже сказала Стужа? За те несколько минут, что ты провела в ней?

– Да, – тихо сказала я. – Эрик... ведь ты знаешь, что это правда.

– Знаю, – отозвался он, и я поразилась тяжёлой, недоброй усталости, звучавшей в его голосе. – Знаю. Теперь кажется, что я всегда знал: вот как всё будет. «В основе любого изменения мира лежит воля...» – Он усмехнулся. – Столько планов, столько надежд... но в конце концов она всё сделает по-своему. Возможно, это просто часть человеческой природы, так? Может быть, мы обречены вечно следовать чужому плану.

– Она не планирует. Не в том смысле... в котором это делаем мы или Магнус. Эрик, ведь она и есть наш мир. Мы можем признать это и наконец на самом деле стать его частью. – Я осеклась. Проповеднические нотки в собственном голосе напугали меня.

Что, если Эрик прав? Если Стужа обманывает меня?

Но я помнила её взгляд – любопытный, спокойный взгляд огромного зверя, склонившегося надо мной в чёрном холоде. Помнила слова, проницающие мою плоть.

– Ты сам говорил, – продолжила я, – что настоящий враг – Химмельны и всё то, что они построили. Они воспользовались тем, что наш мир стал таким, каков он есть теперь. Знаешь, я думаю... можно пытаться построить лучший, справедливый мир на любой основе. Возможно, дело не в том, что Кьертания проклята, а в том, что никто и никогда по-настоящему не пытался.

Некоторое время Эрик молчал, а потом легко коснулся моего живота:

– Ты изменилась.

Я накрыла его руку своей, чувствуя: Эрик знает, что прямо сейчас я вижу не нашего с ним сына, у которого будут отцовские глаза и материнская угловатая худоба, которому придётся однажды страдать, мечтать, любить и ненавидеть...

Я видела будущий, новый мир, который показала Стужа, мир, в который я верила так же сильно, как Эрик Стром верил когда-то в свой.

Как будто я была беременна и этим миром тоже – словно он жил во мне, копя силы, требовательный и капризный, жаждущий моей поддержки и опоры, чтобы прорасти вовне. Я вспомнила бескрайние колышущиеся травы, являвшиеся мне во снах, – и попрощалась с прекрасным миражом без грусти или гнева.

– В любом случае, видимо, это всё, что мы можем сделать. – Эрик прикрыл глаза, помассировал виски.

Я понимала: ему, не видевшему то, что видела я, куда труднее отпустить иную картину будущего.

– Это ведь то, чего ты хотел, – сказала я, чувствуя себя беспомощной. – Перевернуть поля... помнишь? Мы перевернём их. Вместе. Если Сердца Стужи не станет, наш мир никогда больше не будет прежним. Вот только... я всё-таки должна пойти туда снова. Хотя бы ненадолго. Я должна узнать, как...

– В этом нет необходимости. После того, что случилось в Сердце тогда, без тебя... думаю, я знаю, что делать. – Он крепче сжал мои пальцы, и я с облегчением ощутила отголосок прежнего тепла – и прежнего жара. – Но вряд ли Магнус и остальные будут стоять и смотреть, пока мы действуем, Иде. Мы всё ещё не знаем, чего именно они от меня хотели, но... – Эрик вдруг замолчал.

– Что такое?

«Здесь кто-то есть. Несколько человек – в подвале».

Теперь – разом обострившимися чувствами – это ощущала и я.

Скрип досок под ногами, тяжёлое дыхание, шёпот...

«Магнус?»

«Не думаю. Его бы я... почувствовал. Это люди».

«Давно здесь?»

«Нет. Но они идут сюда».

Я чувствовала его спокойствие – но не могла его разделить.

«Должно быть, за мной. Что ж, они в своём праве. На этот раз никто не должен пострадать».

«Никто не пострадает. Но ты нужен мне. Эрик, послушай...»

Я не успела закончить, потому что лестница заскрипела громче – а потом первый из пришедших за нами появился из мрака дверного проёма.

Унельм. Раны

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

До сих пор Ульм и понятия не имел, что существует такая боль.

Блевать целыми днями, привыкая к эликсирам, или встретить лбом брошенный камень было ерундой по сравнению с этим. Он вспомнил, как приходил в себя после драки в Нижнем городе, как с помощью Сверчка едва доковылял до дома... тогда он знал: нужно потерпеть ещё чуть-чуть – и он доберётся до своей крохотной, но обжитой каморки...

Никогда он не чувствовал себя так далеко от дома, как теперь, – и дело было не в расстоянии.

Крупные капли пота градом катились по лицу. Поначалу Ульм старался улыбаться, чтобы не пугать Омилию, но прекратил попытки. Судя по всему, получавшиеся гримасы пугали её сильнее.

Правая кисть пульсировала дёргающей болью – вся целиком. Он уже не мог разобрать, что чувствуют мизинец и безымянный палец, всё ещё оплетённые полупрозрачным лиловым усиком. Унельм даже смотреть на него лишний раз избегал – при виде пальцев, торчащих вбок, его мутило.

Он снова поймал взгляд Омилии – бледной, тихой.

– Не беда, моя госпожа, – сказал Ульм, и ему показалось, что это прозвучало почти нормально. – Если пальцы так и останутся торчать – думаю, мировая слава как фокуснику мне обеспечена.

Омилия слабо улыбнулась – а потом заплакала. Её плечи не двигались, губы не дрожали – только крупные прозрачные слёзы катились и катились по лицу.

Он хотел обнять её, но новая волна боли накатила внезапно и резко.

И всё-таки хорошо, что ему больно, – по крайней мере, не хватает сил думать о том, о чём думать не хочется.

Безусое лицо под шлемом, лиловое сияние, вытекающее из трубки в траву. Он был, возможно, младше Унельма и был на службе, выполнял приказ, преследуя беглецов, – как он сам не раз в Парящем порту или предместьях Нижнего города.

В руке до сих пор жила отдача от выстрела – может, поэтому ему настолько больно, может, дело уже вовсе не в лиловой змейке, затихшей у него между пальцами?..

Не думать – он всегда хорошо это умел. Но лицо незнакомца снова и снова вставало перед глазами, даже боль не могла прогнать его. В такие мгновения этот смуглый юноша начинал казаться почти близким.

Словно на самом деле они хорошо знали друг друга – словно в иной жизни могли стать друзьями.

До сих пор его удачи хватало на всех. Иначе никак не объяснить, что им удалось выбраться из дворца, подать знак Лио – медальон, подаренный им, замерцал, оповещая, что сигнал получен, – и добраться до условленного места, древнего каменного строения, заросшего плющом так густо, что почерневшие стены под ним были почти неразличимы. Домик стоял у неглубоких каменных траншей – когда-то здесь добывали соль, но теперь место пришло в запустение. Его захватили птицы и летучие обезьяны – поначалу они попрятались, завидев людей, но успели осмелеть и теперь пели, визжали и галдели вовсю.

Не лучшее место, чтобы скрываться долго, но другого уединённого уголка недалеко от дворца, скрытого деревьями и находящегося на некотором расстоянии от тракта, Унельм не знал.

Говоря начистоту, он вообще не был таким уж знатоком здешней местности. Прямо сейчас он от всего сердца надеялся, что Лио сумеет отыскать их по его сбивчивому объяснению, поведанному медальону, и поскорее.

С этим планом всё тоже было не так уж гладко, как хотелось бы. Красный Дракон вряд ли предполагал, что новый знакомый мог вызвать гнев самой императрицы. Продолжить воевать с Верраном, который вряд ли оставит его самого в покое, – одно дело. Бросать вызов хозяйке Вуан-Фо, будучи контрабандистом и беглецом, – совсем другое.

Что, если Лио откажется помогать?

Вслух Унельм ничего не говорил о своих сомнениях. Дёргающая боль не давала ему сосредоточиться. Кроме того, ему не хотелось пугать Омилию. Её состояние и без того тревожило его.

Мил как будто совсем не обращала внимания на то, что её роскошные одежды порвались и запачкались, пока они перелезали через изгороди и продирались через кусты, или на то, что сидеть приходится прямо на земляном полу, подвернув под себя ногу. Наверное, естественно, что наследница Кьертании, впервые столкнувшаяся с реальной опасностью, пребывает в глубоком шоке.

Но было что-то ещё – Унельм чувствовал её страдание так же отчётливо, как собственное, и от этого перехватывало дыхание.

Ведела и динна Ассели тоже выглядели не лучшим образом. Первая устроилась в углу, крепко прижимая к себе свой узел и хмурясь так, что брови сложились горестными домиками. Вторая казалась почти безмятежной, и это настораживало.

– Лио придёт, – шепнул Унельм Омилии. – Придёт, а потом мы все вместе придумаем, что делать дальше.

– Я и так знаю, что делать дальше, – пробормотала она. Голос её звучал приглушённо, и время от времени она шмыгала носом – и сквозь боль и вину Унельм успел поразиться тому, как, несмотря на заплаканные глаза и насморк, она умудряется оставаться такой красивой.

– Нам нужно вернуться в Кьертанию, – сказала она, и Адела в своём углу вскинула голову. – Я должна поговорить с братом. И Эриком Стромом.

– Это может быть опасно, – сказала тихо динна Ассели, но глаза её горели. – Ваш брат... Вы ведь понимаете, что, может быть...

– Я всё понимаю. Но, правда это или нет, он всё равно в опасности. Так или иначе, я должна узнать. Узнать наверняка.

Омилия не так много рассказывала о Биркере – но то, что рассказывала, было наполнено теплом, которое дано почувствовать человеку только в раннем детстве.

Унельм представил, что Биркер, которого Омилия любит, обожает, действительно предал сестру. Он непроизвольно сжал кулаки... и сразу пожалел об этом.

– А Эрик Стром? – спросил он, превозмогая боль. – Ты уверена, что ради него стоит проделывать такой путь? Не подумай, я не ревную, но...

– Я всё расскажу... после, хорошо? Сейчас просто поверь: я должна поговорить с ним. – Его начало не на шутку пугать то, насколько безжизненной она казалась. И особенно потому, что он слишком хорошо помнил, какой была она меньше суток назад – рядом с ним и на свободе... Такой он хотел видеть её теперь всё время.

– Конечно, – сказал он. – Как скажешь. Хорошо, что Лио в пути. Контрабандисты, насколько мне известно, как раз специализируются на незаконных перевозках.

– Я не знаю, о ком вы говорите, – вмешалась Адела. – Но разве контрабандисты занимаются этим от чистого сердца, по доброте душевной? Я покинула дворец в чём была, и заплатить мне нечем. А вам?

– Что-нибудь придумаем, – сказал Унельм. – Я уверен.

«Главное, чтобы он действительно прилетел. Пора бы ему уже появиться...»

– Нам есть чем заплатить, – внезапно заявила Ведела. – Если пресветлая госпожа прикажет.

– О чём ты, Ведела? – Кажется, впервые с момента их побега из дворца Унельм увидел на лице Омилии слабый проблеск интереса.

– Я действовала не по приказу, госпожа. – Лицо Веделы залилось краской. – Но теперь вижу, что поступила верно. Надеюсь, и вы то же скажете.

Она подошла к Омилии и, положив узел к её ногам, распустила завязки. На свет явилось несколько платьев – церемониальных, украшенных серебряной вышивкой, камнями и костью, мягкие кожаные туфли, видимо засунутые в узел в спешке, и небольшой мешочек из тёмного бархата.

– Вы сами знаете, что там, пресветлая, – сказала Ведела. – Я переложила, чтобы меньше места занимало. Не знала, как дело пойдёт, но подумала: что-то в этом роде, – она хмуро обвела взглядом закопчённые временем каменные стены, – может случиться. Ну и...

Омилия приподнялась – и вдруг крепко, порывисто обняла служанку.

– Госпожа, – прохрипела Ведела, чьё лицо разом стало краснее ещё на несколько тонов.

– Спасибо, – прошептала Омилия. – Ты сделала верно.

За окном раздался негромкий звук, напоминающий стрекот гигантского насекомого.

– Что ж, – сказал Унельм, с облегчением отмечая, что рука почти перестала болеть – он больше её не чувствовал, – это либо Лио, либо люди императрицы. В любом случае больше сидеть в этой халупе нам не придётся. Все рады?

Омилия едва успела завязать узел, собранный Веделой, как дверь со скрипом отворилась.

– Ну привет вам, беглецы, – весело сказал Лио, входя в дом.

Только теперь Ульм осознал, что Омилия всё ещё одета в кьертанские цвета, а на её широком воротнике вышит герб, изображающий щит и снежинку. Лио задержался на нём взглядом, улыбнулся:

– Моё почтение, принцесса. Выглядишь усталой... Неудивительно. Это ведь вас ищут, так? Кажется, весь город стоит на ушах.

– Нас, – просто сказала Омилия.

– Судя по тому, что ты здесь, можно ничего не объяснять? – с надеждой спросил Ульм, но Лио покачал головой.

– Объяснить придётся. Потому что, как ты мог заметить, я очень любопытен. Но сперва уберёмся подальше от дворца. В порт нельзя, но у нас есть и другие убежища.

– Небо наверняка патрулируют, – заметила Адела, и Лио взглянул на неё с интересом:

– Так и есть, прекрасная госпожа. Но я предполагал это и прилетел на «Леснянке». Не смотрите, что она маленькая и не очень красивая с виду. Конечно, будет очень опасно. – На этих словах вид у Красного Дракона стал довольным. – Так что, надеюсь, ваша история того стоит.

– Ты не разочаруешься, – пробормотал Унельм, а потом продемонстрировал ему правую руку. – А пока мы не полетели... не знаешь, что с этим делать? Может, повязку какую наложить?

Лио изменился в лице:

– Надо к Риан, и быстрее. Никаких повязок. Держи руку у груди. Пойдёмте, я сел в двух шагах отсюда.

Ведела и Ассели вышли вслед за контрабандистом, и на миг Омилия и Унельм остались вдвоём.

– Как ты, Мил? – шепнул он, касаясь её плеча здоровой рукой. – Я ведь чувствую: что-то случилось. Глупо, знаю: столько всего и в самом деле случилось, но...

– Я скажу сразу, как мы со всем разберёмся, ладно? – И он увидел в её лице что-то совсем новое – взрослое. – Если скажу сейчас, у меня уже ни на что не хватит сил.

Унельм кивнул, но на сердце стало холодно. Возможно, дело было в онемении, поднимавшемся от кисти к локтю.

Ещё одним убежищем контрабандистов, куда в небольшом грузовом отсеке «Леснянки» привёз их Лио, оказался целый подвальный этаж большого каменного дома, в котором располагались – друг над другом – частные купальни, ресторан рамашской кухни и, наконец, гостиница. Последняя, судя по сновавшим во дворе ярко накрашенным женщинам и воровато озиравшимся, прежде чем войти в дом, мужчинам, больше смахивала на бордель.

Их разношёрстная компания не привлекла бы здесь внимания, даже если бы они не обогнули двор по широкой дуге, стараясь держаться в тени, и не воспользовались чёрным ходом, за которым обнаружилась ведущая глубоко вниз мраморная лестница, чёрная на стыках плит от плесени, сырости и времени.

Большие подвалы, в том числе жилые, были нередки для архитектуры Вуан-Фо – возможность применить тейн была не у всех, и нехватка земли оставалась главной проблемой парящего архипелага.

Как и обиталище Лио Санпо в порту, этот подвал был уставлен бесконечными стеллажами с сундуками и ящичками, игровыми столиками, резными креслицами, зеркалами в старинных рамах, шкатулками, мешочками и прочей дребеденью. Даже куклы на полках – здесь их, правда, было меньше – и вездесущие растения, которые буйно цвели, несмотря на нехватку света и воздуха, роднили это место с портовым прибежищем.

Риан уже ждала их в компании Вато и Мин.

– Не думала, что мы увидимся так скоро, Гасси, – улыбнулась Риан, и Унельм криво ухмыльнулся в ответ:

– Я тоже не ожидал, что придётся... так злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Какое уж там! – вклинился Вато, с неприкрытым восхищением уставившись на Аделу. – Вы ещё не видели его, нашего гостеприимства! Но ничего, сейчас Риан подлатает тебя...

Но подруга Лио, осматривая руку Ульма, шикнула на него:

– Миле может остаться, а вы с Мин позаботьтесь об их подругах...

– Это мы можем, – вставил Вато.

– ...накормите, покажете, где отдохнуть. А с этим сейчас разберёмся...

Остался и Лио. Впервые Ульм на самом деле увидел в них кропарей, которыми они служили когда-то: оба, тихо переговариваясь, осматривали его руку не без сочувствия, но куда больше в их исследовании было плохо скрываемого интереса.

Ему дали выпить крепкой настойки с запахом трав и гнилой рыбы – отвратительно, зато онемение прошло, а боль стала почти терпимой.

Риан прихватила с собой сумку с инструментами, в которых кьертанские приборы причудливо сочетались с вуан-форскими.

– Ну как? – спросила Омилия; значит, не одному ему показалось, что молчание затянулось. – Он будет в порядке?

– Мы сделаем всё возможное, – сдержанно сказала Риан. Её сосредоточенно-нахмуренное лицо теперь вовсе не казалось Ульму хорошеньким, а от холодного блеска в глазах, изучающих инструменты, сделалось не по себе.

– Вы вовремя прибыли. – Риан осторожно коснулась лилового усика на пальцах Ульма длинным пинцетом. – Видите, как крепко впился? Работает как паразит. Если бы Гасси продолжил ходить с этим ещё какое-то время, зараза распространилась бы выше, и выше, и выше... Но мы вмешаемся вовремя. Я почти уверена, мы сохраним ему руку.

Лицо Омилии посерело, но пока Унельм отчаянно искал слова, чтобы успокоить её, Риан его опередила:

– Я не просто так попросила тебя остаться, Миле. Мои приборы реагируют не только на Гасси. Гляди.

Теперь в руках у Риан оказалось нечто вроде металлической рамки на изящной ручке. Рамка оставалась спокойной, пока была далеко от них обоих, но тихо завибрировала, приблизившись к Ульму... а потом, рядом с Омилией, шумно задребезжала.

– В чём дело? – спросил Лио. – Тебя точно не ранили?

– Думаю, я бы заметила.

– Любопытно, – пробормотала Риан. – Ладно, с этим мы тоже разберёмся. Лио, проверишь её? Пока я подготовлю Гасси... Мне ведь можно не усыплять тебя, так? Боюсь, на это нет времени.

– Так себе подготовка, – хмыкнул Унельм, улыбаясь; по коже пробежал холодок. – Если это можно выдержать, я выдержу.

Собственно, что ещё он мог ответить, если рядом сидела Омилия? Унельм от души надеялся, что, когда дойдёт до дела, сумеет не осрамить себя. Сейчас это казалось ему особенно важным – может быть, потому, что о будущем кисти – правой кисти – думать не хотелось.

Лио усадил Омилию в одно из резных кресел и осторожно водил перед ней своей рамкой, пока она не завибрировала особенно сильно.

– Тоже рука, и тоже правая, – пробормотал он. – Как странно... Ты говоришь, в тебя не стреляли, но, Миле, подумай хорошенько... может, на тебя воздействовали как-то иначе? Магией, я имею в виду. Может быть, браслет с тейном? Другое украшение... или...

Глаза Омилии сверкнули.

– Да! Импера... то есть... – Она смешалась и умолкла.

Лио переглянулся с Риан и заговорил снова – тихо, мягко:

– Не хочешь рассказывать как есть, не нужно. Мы не идиоты. Ещё в прошлый раз предположили, что вы оба прибыли сюда с посольством, только не были уверены в деталях. Да и не хотели разбираться – мы не лезем в чужие дела.

– Я думал, ты любопытен, – заметил Унельм.

Лио пожал плечами:

– Любопытен. Но в секреты, за которые можно лишиться жизни, лезу без особой охоты. У меня хватает своих.

Ульм почувствовал небольшой, но ощутимый укол вины:

– Мы не хотели подвергать вас...

– Не о чем говорить. – Лио плавно повёл рукой, улыбнулся улыбкой владетельной особы. – Поможем вам выкрутиться – и мой долг тебе будет уплачен. А пока... принцесса, обойдёмся без подробностей. Нам неважно, кто именно воздействовал на тебя. Только расскажи, как это было.

– Я не знаю, что это была за магия, – пробормотала Омилия. – Она... она посадила на мою руку что-то похожее на змейку. Точь-в-точь змейку, я имею в виду, но сделанную из тейна. Сказала, это для предсказания будущего. Больно не было, и почти сразу она её забрала.

Лио и Риан снова переглянулись.

– Любопытно, – сказала Риан. – Могу я осмотреть твою руку?

Несколько минут прошло за изучением тонкого запястья Мил. Риан осмотрела кожу сквозь круглое синее стёклышко, посыпала на неё светлым костяным порошком, прощупала запястье – и в конце концов удовлетворённо кивнула.

– Частица этой, как ты говоришь, змейки до сих пор в тебе. Вот тут, под кожей. Тонкая работа, если ты ничего до сих пор не почувствовала.

Омилию передёрнуло. Ульм хорошо её понимал.

– Зачем это может быть нужно? – спросил он. – Слежка?

– Возможно. – Лио пожал плечами. – Или контроль. Или Тиат ведомо, что ещё... Так или иначе, рисковать мы не можем.

– И вот тебе я всё-таки предлагаю травы, – сказала Риан. – У меня есть прекрасные – как раз на такой случай. После придётся потратить часа два на то, чтобы прийти в себя, но...

– Не нужно, – сказала Омилия. Всё ещё нежно-серая, она говорила твёрдо. – Если Гасси может выдержать без этого, то и я могу.

– Да я бы на самом деле тоже поспать не отказался, – заметил Унельм, стараясь скрыть тревогу за смешком. – Так что, может, не будем геройствовать вместе?

– Два часа – это долго, – возразила Омилия.

– Куда-то спешите? – спросила Риан, деловито обрабатывая страшные инструменты пахучей зелёной субстанцией из круглого пузырька.

– Спешим. И нам нужна ваша помощь. Мы готовы заплатить... щедро заплатить.

– Это хорошо, – заметил Лио, улыбаясь. – Отдавать долги правильно и приятно, но должен вам только я... А чтобы помочь, рисковать, как я уже подозреваю, придётся и другим. Я подозреваю правильно?

Омилия кивнула. Вид у неё был совсем подавленный.

– Нам нужно вернуться в Кьертанию, – сказал Ульм. – Чем быстрее, тем лучше... И конечно, тайно. Это можно устроить?

Лио и Риан переглянулись.

– Это будет стоить недёшево, – сказала наконец Риан, откладывая кропарский нож на узкой ручке в сторону и беря из сумки другой, побольше.

– Но друзьям, – подхватил Лио, – мы всегда делаем хорошую скидку.

Унельм почувствовал облегчение – особенно парадоксальное для того, к чьей правой руке собирались вот-вот применить что-то из зловещего набора Риан. Дорого или нет, Лио Санпо не сказал «невозможно» – а именно этого слова Ульм боялся сильнее всего.

– Переправить нужно будет всех четверых? – спросила Риан.

Омилия снова кивнула.

– Недёшево, – повторила Риан с явным удовлетворением в голосе. – Но это можно. У нас много друзей – и на кьертанской стороне тоже, как бы ни старался Верран. Но сперва – ваши руки. Если вам нужно покинуть Вуан-Фо, мы тем более не можем рисковать. – Она снова смотрела на Мил. – Не хотелось бы, чтобы наших людей сбили в воздухе.

Омилия с шумом втянула в себя воздух:

– Я готова.

Унельм не выдержал:

– Можем мы переговорить с глазу на глаз? Всего минуту. А потом начнём.

Их оставили вдвоём.

– Мил... – Он опустился на колени перед её креслом прямо на пол, поймал её за руку. – Зачем тебе это? Два часа вряд ли что-то изменят. Ладно я... но ты, ну пожалуйста, попроси у Риан эти травы. Хорошо? Я буду рядом с тобой, пока не проснёшься. Всё будет в порядке. Зачем терпеть боль?

Она наконец подняла на него глаза – и в них Унельм увидел такое страдание, что перехватило дыхание.

– Моя мать погибла, Унельм, – сказала она. – Пока мы с тобой... её не стало. Прорыв Стужи – прямо в дворцовом парке. Сначала мне было так... трудно, но уже час или два... я не знаю, сбилась со счёта... Знаешь, я больше ничего не чувствую. Совсем. И я подумала – если будет больно, пусть. По крайней мере, не станет этого «ничего». Понимаешь?

Оглушённый, Унельм обнял её ноги – собственная боль пропала совсем, – приник к коленям.

– Мил, – прошептал он. – Мир и Душа... Мне так жаль. Мне так ужасно, ужасно жаль. Клянусь, я сделаю всё что можно, чтобы тебе стало легче. И тебе станет, правда... Не сейчас, не сразу, но обязательно станет. Я буду рядом, я всё сделаю. Но сейчас... не надо терпеть боль, пожалуйста. Это не поможет.

Омилия вздрогнула. Унельм почувствовал, как её руки упали ему на плечи, и услышал, что она плачет.

– Я так и не написала ей, Ульм. Так и не написала...

Эрик Стром. Обещания

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Они вошли в комнату один за другим. Первым – Олке, и Эрик не выдержал, улыбнулся.

Конечно, именно Олке должен был прийти сюда, чтобы арестовать его. Кто же ещё, раз уж дело идёт к финалу партии?

«В тавлах это называется „блинд-вай“, – говорил ему Барт давным-давно. Эрик, очень юный и злой, сидел у него на кухне, нервно ероша волосы над полями и пытаясь найти выход из тупика. – Разозлишься – считай, проиграл. – И Барт подмигнул ему. – Ну, смотри внимательно. Мы можем крутиться так хоть до бесконечности...»

Олке и его люди не должны пострадать. Но Стром не может сдаться, не теперь, когда ему нужно вернуться в Сердце, когда...

Вслед за Олке вошёл в дом Унельм Гарт.

Его правая рука была плотно забинтована, да и вообще выглядел он неважно, хотя потемнел от загара... Но это определённо был он.

Эрик услышал, как Сорта шумно втянула в себя воздух:

– Ульм?

– Привет. – Унельм неловко улыбнулся ей. – Кажется, у нас всё-таки появился шанс выпить вместе, а? Не думал, что ради этого придётся провести столько времени в грузовом отсеке.

Вслед за ним, скрипя ступенями, вошла Омилия, и Эрик задумался: не бредит ли он? Что, если всё случившееся в дворцовом парке было только видением, сном и прямо сейчас он всё ещё ворочается в мерзости своей постели?

Хорошо бы – но рассчитывать на это не приходилось.

Наследница Кьертании была одета в простой серый плащ поверх домотканого платья.

Обыкновенная девушка – необыкновенными в ней были сейчас только глаза, горевшие тихим, странным огнём. Прежняя Омилия так не смотрела.

Она знает?

– Пресветлая, – тихо сказал он. – Здесь? Какая честь.

Омилия промолчала. Она подошла к Унельму и взяла его за руку. На её запястье тоже была наложена повязка. Бинт слегка кровил.

Последней в комнату вошла Адела Ассели. Она молча покосилась на Строма, но, увидев Иде, слабо улыбнулась и кивнула.

«Что происходит?»

«Рад был бы сказать, что понимаю».

Иде бесшумно и плавно поднялась и встала перед незваными гостями – а ведь это он должен был её защищать.

Он поднялся вслед за ней, с тревогой прислушался к себе, привычно пробежал внутренним взором по телу снизу вверх, как обычно делал перед выходом в Стужу.

Хорошо, что Олке и Гарт вряд ли собираются затеять драку или задержать его. По крайней мере, сейчас – раз привели с собой Ассели и наследницу.

Потрясение, эликсиры, снисс – всё это сказалось на нём не лучшим образом, а ещё столько предстоит сделать...

– Простите, что нарушаем ваше уединение, – сказал негромко Олке со своей вечной иронией. – Однако дело не терпит отлагательств.

Эрик ощутил постыдное облегчение: старый сыщик не знает, что он имеет отношение к случившемуся во дворце, а значит, не знает и Омилия, безумным, фантастическим образом оказавшаяся здесь. Если бы Олке знал, то говорил бы с ним иначе.

– Как вы нашли нас? – спросила Иде. Она обращалась к Гарту, но за него ответил Олке:

– О, они бы не нашли. Но кое-чему он всё-таки научился – и не постеснялся обратиться за помощью к наставнику.

Гарт шагнул вперёд, протянул Иде руку:

– Сорта. Мы не как... представители «пятого круга» сюда пришли. Нам надо поговорить. Всем нам.

Помедлив, Иде приняла его руку, пожала.

«Не думаю, что он врёт».

– Но прежде чем начнём, – вставил Олке, всё ещё глядя на Эрика, – позволь принести соболезнования... Барт. То, что с ним случилось... Я никогда не одобрил бы это. Ни как детектив, ни как человек. Ни как препаратор. Я был тем, кто задержал его. Но не я выносил приговор без следствия и суда.

Эрик кивнул – на большее не хватило сил.

– У вас нет с собой воды? – спросила вдруг Иде. – Может, в шкафах чай найдётся. Я видела в подвале какие-то банки.

И вот все они расселись на шатких запылённых креслах. Омилия и Гарт поместились на одном, широком. Адела Ассели села в отдалении от всех. Кажется, один только Олке чувствовал себя непринуждённо; впрочем, он, должно быть, бывал и в более странных компаниях и ситуациях.

Иде нашла в недрах шкафов рабочую валовую горелку и пролежавший там невесть сколько чай. У Олке оказалась с собой вода – и уже скоро готов был чай, под который нашлось только несколько стаканов и одна чашка с отбитой ручкой.

И всё же, когда они расселись вокруг кипящей колбы, всё стало каким-то более обыденным – Стром с изумлением поймал себя на том, что от одного только запаха плохого чая ему стало немного легче.

– На самом деле, я рад, что Гарт обратился ко мне за помощью, – бодро начал Олке. Вид у него и в самом деле был довольный – энергия, казалось, так и бурлила в нём. – Вся эта история не давала мне покоя, хотя я видел только разрозненные фрагменты. После того как Гарт, пресветлая госпожа и динна Ассели вернулись из Вуан-Фо и пришли ко мне, я стал видеть больше – но некоторых частиц всё ещё недостаёт.

– То есть вы пришли удовлетворить любопытство? – уточнил Эрик, но Олке покачал головой:

– К счастью для вас, не только за этим. Если я всё верно понимаю, мы пришли вам помочь.

– Не думаю, что нам требуется ваша помощь.

– А я думаю, что требуется, Стром, – вдруг сказала Омилия. – Что бы вы ни собирались делать дальше, вам мешает Магнус, так? Магнус – и другие такие же, как он.

«Выслушаем их».

– Наверное, начать стоит мне, – пробормотала Адела Ассели, до сих пор молчавшая. – Всё произошло в библиотеке имени Адоркера Химмельна, где я впервые встретила Арне.

Пока она говорила, чай в видавшем виды стакане Строма остыл.

– Значит, тогда, в библиотеке, – медленно произнесла Иде, – мне не показалось. Ты и в самом деле явилась из ниоткуда...

Адела кивнула, слабо улыбнулась. Это было бы похоже на беседу двух приятельниц за чашкой чая, если бы не запустение вокруг, – и, должно быть, они обе об этом подумали. Иде улыбнулась в ответ, хотя Стром чувствовал: внутренне она напряжена, как перетянутая струна на кивре.

Как и он сам, она брала след.

– И где же он сейчас... этот Арне? – спросила Иде. – Ты встречала его опять?

– Нет. Но думаю, что смогу найти его... если будет необходимо. Он хотел, чтобы я не возвращалась из Вуан-Фо. Я уверена: если я начну вести себя... неосторожно, он быстро узнает, что я не послушалась. Я знаю, как сделать так, чтобы он понял: я вернулась... И тогда он придёт ко мне.

Она произнесла эту последнюю фразу так, что, должно быть, не одному Эрику стало неловко.

Чего именно Адела Ассели ждёт от этой встречи? Ненавидит обманувшего и предавшего её древнего любовника – или продолжает желать и любить?

Адела Ассели, судя по тому, что Эрик слышал о ней, была кем угодно, но не дурочкой... И всё же Арне обвёл её вокруг пальца.

В конце концов, даже очень умный человек не мог предположить такое.

Даже если она продолжает питать чувства к Арне, Адела Ассели не может не знать, чем грозит ей возвращение.

И всё-таки она вернулась из Вуан-Фо – а теперь сидела здесь, с остальными, посреди заброшенного дома.

– Главное, чтобы Магнус не пришёл первым, – пробормотал Эрик.

«Ты говорил, их трое».

«Да. Остался ещё один».

– Если будет нужно, мы защитим динну Ассели, – сказал Гарт, который снова держал Омилию за руку.

Вид у наследницы был отсутствующий, потухший, и последняя надежда на то, что она каким-то удивительным образом всё ещё не знает о гибели матери, исчезла.

– Вот как? Не хочу ставить под сомнение ваши навыки, но Магнус опасен. Действительно опасен, – предупредил Стром.

Унельм Гарт кивнул:

– Я знаю. Мы встречались. Наверное, я должен рассказать свою часть истории...

– Но прежде чем ты начнёшь... – Голос Омилии звучал ровно. Что бы она ни переживала, владеть собой она училась во дворце. – Стром, я хочу убедиться, что мы пришли не зря. Вы, ты и твоя охотница... хотите покончить с ними, верно? Ты знаешь, что нужен им? И знаешь зачем?

Эрик молчал.

«Мы доверимся им?»

Он так устал.

Вопрос Иде одиноко парил в его сознании – и как вообще после стольких ошибок он мог быть уверен, что знает верный ответ?

– Мы расскажем вам то, что знаем, – продолжила Омилия. – И поможем... Но, Стром, ты должен поклясться, поклясться сейчас, что вы ответите тем же.

– Думаю, госпожа Хальсон может говорить за себя, – вдруг вмешался Олке, – и решать за себя. Разве нет?

Иде посмотрела на него исподлобья, и было что-то такое в её взгляде, чего Стром не сумел разгадать.

«Иде?»

Тишина. Она долго смотрела на Олке, слегка нахмурившись, будто решая в уме сложную задачу, а потом кивнула:

– Я за себя решу. После того, как мой ястреб скажет своё слово.

– Я отвечу на ваши вопросы, пресветлая, – сказал Эрик, и ему стало легче.

По крайней мере, это он ей должен.

Кроме того, могучая сила – та самая, что вела его сквозь Стужу даже в самые тяжёлые дни, – говорила: больше нет времени готовиться к решающей партии. Эта партия уже идёт – и прямо сейчас им с Иде нужны союзники.

Плавно их мысли скользнули друг к другу, переплелись, шепчась: было то, о чём никто из них – несмотря на обещания – говорить не станет.

– Я тоже расскажу всё, что может быть важным, – сказала Иде.

– Спасибо.

Вот что изменилось в Омилии. Прежней наследнице в голову не пришло бы поблагодарить. Что изменило её? Этот парень, сжимающий её руку? Боль потери? Случившееся – что бы там ни случилось – в Вуан-Фо?

Возможно, всё вместе.

О Вуан-Фо взялся рассказывать Унельм Гарт – и его история, в отличие от достаточно сухо и сжато рассказанной динной Ассели, должно быть, тянулась бы бесконечно, если бы время от времени Олке не прерывал его.

Он говорил о роли препаратов при вуан-форском дворе, миссии служителей, императрице – и, наконец, о случившемся перед их побегом из Фора.

Когда он умолк ненадолго, переводя дух, заговорила Омилия – коротко, сосредоточиваясь на главном, она рассказала о странном то ли сне, то ли воспоминании, встревожившем её в детстве, а потом о Маттерсоне – о том, как доверилась ему, и об их последнем разговоре.

Говоря о планах их с Эриком брака, она не улыбалась, но и не прятала глаза – это тоже было совсем не похоже на прежнюю Омилию.

Когда она заговорила об отречении владетеля, Эрик с трудом справился с лицом.

Итак, вот как всё вышло – сбывались давние мечты, вот только совсем не так, как он планировал. Владетельница мертва...

«Ты убил её».

...Владетель в изгнании. Биркер Химмельн, даже если найдутся те, кто его поддержит, не сможет соперничать с признанной наследницей, если Омилия будет действовать быстро.

Вступи Стром в союз с Магнусом, не будь в его жизни Иде – возможно, уже сегодня началось бы его правление Кьертанией.

Эрик прикрыл глаза, прогоняя наваждение. Всё это больше не имело значения – особенно теперь, после того, что он услышал о Вуан-Фо, широте раскинутых древними сетей...

Наконец Омилия закончила, и на несколько минут в комнате воцарилось молчание.

Он коснулся сознания Иде – оно оказалось замкнуто.

– Значит, этот Маттерсон – или кто он там на самом деле, – задумчиво произнесла она, – прямо сейчас не опасен? Верно?

– По крайней мере, пока. – Унельм пожал плечами. – Конечно, хочется верить, что он так и останется болтаться там до скончания дней, но Лио говорил, действия той штуки хватит на пару недель.

– А возможно, императрица всё поймёт гораздо раньше, – добавила Адела. – И тогда наверняка сумеет освободить его. Так что, к сожалению, мы не можем знать, сколько у нас времени. Возможно, оно на исходе.

– Да уж, – пробормотал Унельм. – Что-то мне подсказывает: если мы с Маттерсоном снова встретимся, он будет очень-очень зол.

Вода в колбе остыла, фитилёк погас, и, наклонившись вперёд, Иде – всё ещё с отсутствующим видом, погружённая в свои мысли – осторожно подкрутила его.

– Всё это... многое объясняет, – сказал Стром. Ему отчаянно захотелось глотнуть наконец снисса. Остывший чай на вкус оказался ещё гаже, чем на вид, но Эрик проглотил его залпом, не поморщившись, как необходимое, хоть и противное лекарство.

– Здорово, конечно, что теперь вам стало всё ясно, – заметил Унельм. – Вот бы и нам что-то понять, как думаете?

– Мы ведь пообещали, – мягко сказала Иде.

Странным было вот так, после стольких лет тайн и секретов, говорить о Сердце Стужи и его поисках в комнате, полной людей... не близких, не друзей. Но именно им сейчас он должен был рассказать о том, чем не делился даже с Рагной. Потому что, услышав их истории, он окончательно убедился: они должны помочь друг другу.

Когда он дошёл до гибели своей прошлой охотницы, Олке, до сих пор сверливший его взглядом, прикрыл глаза.

– Вот, значит, как, – пробормотал он. – Во имя великой цели...

Прежде Эрик не удержался бы – но теперь промолчал.

Он рассказал, как Магнус приходил в Каделу и говорил о браке с Омилией. И как они с Иде обнаружили Сердце Стужи и узнали, что оно представляет собой на самом деле. Он рассказал, кратко и сухо, о лабораториях и разговоре с Лорной. И даже – заручившись мысленным согласием Иде – о дневниках Гасси, которые помогли им в поисках.

Да, странно было говорить о нитях и серебре дравта, дьяволах и оранжевом сиянии среди вечного холода. На мгновение Эрику показалось, что он рассказывает странную сказку из тех, что завораживают и пугают детей долгими зимними ночами.

Почти всё время, что он говорил, Иде молча и упорно смотрела на закипающую воду.

Он не сказал ни слова об их ребёнке и о беседе Иде со Стужей, как и о своём единственном выходе в Сердце в одиночестве – и о том, к чему привёл этот выход.

Умолчал и о подготовке к гибели Стужи, которую они с препараторами, верившими, что её серебро может превратиться в золото, вели долгие годы. Даже сейчас Эрик не готов был полностью довериться Олке.

Многое старый сыщик наверняка уже понял, но Стром вовсе не намеревался снабжать его поимённым списком заговорщиков.

– Прямо сейчас мы с Иде хотим вернуться в Сердце Стужи, – сказал он, – чтобы его уничтожить. Мы пришли к выводу, что первоначальный план по уничтожению Стужи невыполним. Но если мы сумеем уничтожить Сердце, древние останутся без источника сил и возможности наблюдать за людьми и влиять на них... Словом, с ними будет покончено.

– Кроме того, – добавила Иде, – нити, о которых говорил Эрик, перестанут повреждать. Усвоение больше не будет уделом немногих... если всё получится, это изменит Кьертанию навсегда.

Ни один из них не произнёс ни слова о разумности Стужи – потому что это значило бы заговорить и о том, другом, что они решили сохранить в тайне.

В наступившей тишине негромко вздохнул Унельм Гарт. Всё время, пока Стром рассказывал, он просидел в напряжённой позе ребёнка, увлечённого причудливой байкой.

– Ну и история, – пробормотал он. – Перескажи кому-то всё вместе – никто и не поверит.

– Полагаю, именно поэтому они веками чувствовали себя в безопасности, – заметила Иде. – Всё это звучит как сумасшествие, так что... даже если кто-то до нас и доискался до правды, возможно, предпочёл сохранить её при себе.

– Или не успел рассказать, – вставил Ульм.

– Обнародовать истину быстрее, чем они доберутся до тебя, – кивнул Олке. – Да, непростая задача. К счастью, перед нами такой задачи и не стоит. Не так ли?

Адела кивнула:

– Да. Но мы должны действовать быстро... ведь они знают, что мы знаем.

– Возможно, для тебя безопаснее было остаться в Вуан-Фо, – пробормотала Омилия, расправляя юбку на коленях. – Затеряться там...

Адела пожала плечами:

– Не думаю, что после того, что мы сделали с Маттерсоном, там было бы безопасно.

– Я всё ещё не понимаю вот чего, – сказал Унельм. – Как именно они собирались провернуть это своё... завоевание? Хорошо, допустим, императрица не возражала, что её страну тоже покроет снег или кто его знает, что там ещё могло случиться... Но как именно?

– У меня есть предположение, – сказал Эрик. – Но, боюсь, проверить его мы никак не сможем...

– Что и к лучшему, – вставил Олке.

– Разумеется. Повторюсь, это только теория. Я, как и вы, понятия не имею, как именно они сделали то, что сделали, почти восемь веков назад. Но, очевидно, у них не хватало сил, или ресурсов, или возможностей сделать это снова с другим континентом – иначе они давно бы сделали это...

Смешно, но его неожиданно увлекло говорить об этом вот так – среди людей, всё это время с разных сторон подбиравшихся к той же загадке. Все они – кроме всё ещё пребывающей в оцепенении Омилии – слушали его так, словно нависшей над ними угрозы не существует... и нет ничего важнее общей жажды раскрыть секрет – здесь и сейчас.

Олке, так долго шедший по его следу. Адела Ассели, о которой они с Бартом и другими старыми препараторами говорили исключительно с пренебрежением и лёгким оттенком жалости. Унельм Гарт, до сих пор не вызывавший в нём никаких добрых чувств.

На мгновение он вдруг почувствовал, что в какой-то иной жизни, где странная судьба не оградила его от всего и всех, они могли бы быть ему друзьями – или, вернее сказать, такими могли бы быть его друзья.

– Думаю, Сердце Стужи – нечто вроде центра управления. Планировалось так с самого начала или нет, не знаю. Но предполагаю, что прямо сейчас я – недостающее звено для того, чтобы этот центр наконец им поддался.

«Ключ».

– Да. Ключ... И когда древние найдут способ его повернуть, они высвободят силу, способную направить Стужу через океан. Способную с её помощью... – Эрик помедлил. Ему всё ещё не хотелось вдаваться в подробности, касающиеся природы Стужи. – Скажем так, воззвать к другому континенту. Пробудить то, что изменит и его тоже.

– Может, с Сердца всё и началось? – спросила Адела. – Если оно было точкой, в которой родилась Стужа... Может, подобные места, полные силы, магии, энергии, существуют и на других землях? Тогда, возможно, императрица готова была указать такое же на Вуан-Фо, чтобы Стужа на него воздействовала.

– Хорошая гипотеза, – признал Эрик.

Гипотеза и вправду была хорошей – и располагающейся в опасной близости к знанию о том, что с самого начала Стужа была неотделимой частью Кьертании. Он повернул разговор в сторону, как вурр, уводящий охотников подальше от логова с самкой и детёнышами.

– Как я уже сказал, мы вряд ли сумеем узнать, как всё было на самом деле... и что именно они планировали сделать.

Олке кашлянул:

– Пожалуй, прямо сейчас важнее, что собираешься сделать ты.

– Всё так.

Он чувствовал на себе взгляд Иде.

То, что он скажет прямо сейчас, станет правдой – пути назад не будет.

– Я собираюсь сделать то, чего они ждали. Стать ключом – но вместо того, чтобы повернуться в скважине, сломать замок. Думаю, тогда и сам «центр управления» будет разрушен.

– Красивая метафора, – оценил Гарт. – Но что это значит на практике?

– Я был бы рад объяснить. Но, по правде сказать, и сам не до конца понимаю... Время и пространство в Сердце работают не так, как здесь. Мне было бы сложно объяснить даже тем, кто бывал в Стуже. Просто поверьте: когда окажусь там, я пойму, что делать.

«После того, как побывал там один».

«Да».

«Стужа подскажет?»

«Разве не это она тебе обещала?»

«Я пойду с тобой».

Он промолчал.

– Думаете, если получится, все они... умрут? – спросила Адела.

– Не знаю. Может, и нет. Но источник, питающий их, будет перекрыт... Возможно, доживут свой век обыкновенными людьми. Но, может быть, и умрут, да.

– Интересно, сумеет ли Маттерсон собраться воедино после того, как Сердце будет уничтожено? – спросил Ульм, и Эрик пожал плечами:

– Даже если сумеет, что вряд ли, толку от него для императрицы и её войны уже не будет.

– Вряд ли они позволят вам просто прийти туда и уничтожить его, – заметил Олке, и Эрик кивнул:

– Да. Вряд ли.

– Если госпожа Ассели согласится отвлечь одного из них, я и мой отдел предоставим ей прикрытие и защиту.

– Это очень любезно с вашей стороны, – отозвался Эрик, – но как именно вы собираетесь защищать её от того, кто умеет за мгновение переноситься с места на место?

– С Маттерсоном же вышло. – Унельм достал из кармана колоду карт, подбросил, попытался перехватить перевязанной рукой. Колода разлетелась по полу.

– Маттерсон не был готов... И вдобавок вам невероятно повезло.

– Что правда, то правда.

– Кроме того, – заметила Сорта, подобравшая несколько карт и теперь рассеянно тасующая их, – мы не знаем, как устроено их общение между собой. Может, Магнус и Арне уже знают, что случилось с Маттерсоном.

«Если так, они могли дать знать императрице».

«И тогда возвращение Маттерсона – вопрос времени. Нужно сделать всё быстро».

– Плана лучше у нас нет, – сказал Олке. – Но мы можем попытаться выманить Арне на динну Ассели, если она согласится, а после удерживать его, сколько сумеем.

Стром кивнул:

– Если вам нужны ещё препараторы, думаю, они у вас будут.

– Мы привыкли работать без посторонней помощи, – сдержанно отозвался Олке.

Унельм, всё ещё собирающий карты левой рукой, вмешался:

– Но в этот раз, может, помощь не повредит?

– Может, и не повредит, – неохотно пробормотал Олке в ответ. – Госпожа Ассели?

Некоторое время Адела молчала – её прекрасные глаза под стёклами очков казались непроницаемыми, но Эрик чувствовал, что прямо сейчас их взгляд устремлён в прошлое – туда, где она верила человеку по имени Арне и была счастлива с ним.

– Да. Конечно. Если всё получится, – тихо сказала она, – я всё же изменю мир... Как он и обещал.

– Отлично! – бодро воскликнул Олке, хлопнув себя по коленям. – По правде говоря, сразу после того, как вы пришли в отдел и рассказали свою... захватывающую историю, я кое-кому отправил весточку. Если выйдет – может, нам удастся узнать, где именно находится дом Арне. По вашему рассказу мне показалось, что это может быть северная часть леса Владетелей. Если это подтвердится, мы сможем отправить людей и туда...

Адела кивнула:

– Хорошо. Но остаётся Магнус.

– О Магнусе я позабочусь, – сказала вдруг Омилия. – Точнее... мой брат мог бы помочь устроить ему ловушку. Я собираюсь отправиться во дворец и поговорить с ним.

– Ты уверена, что дворец сейчас безопасное для тебя место? – негромко спросил Унельм, и Омилия вздрогнула.

Конечно, парень прав. Биркер Химмельн не мог не воспользоваться суматохой – с большой вероятностью он и сам приложил к ней руку.

Если прямо сейчас он готов на всё, чтобы занять трон, Омилия в опасности. Без защиты и поддержки диннов и охранителей отправляться в Химмельгардт для неё опасно...

Но времени не было.

– Я думаю, единственный способ отвлечь Магнуса от Сердца – это переключить его внимание на что-то не менее важное, – произнесла Омилия. – Сегодня мы много говорили о дравте... Думаю, если все дравтовые вышки в одночасье остановятся, Магнус захочет выяснить, в чём дело. Возможно, это отвлечёт его достаточно надолго... – Омилия осеклась. – В любом случае идеи лучше у меня нет.

– Лучше этой вряд ли найдёшь, – заметил Унельм. – Но...

– Такой приказ может отдать только владетель, – кивнула Омилия. – А прямо сейчас новый владетель не назван. Вот поэтому я должна поговорить с Биркером. Что бы он ни планировал... я уверена, он поймёт: это важней.

– Я пойду с тобой, – быстро сказал Унельм, глядя на неё так, будто, кроме них, в комнате никого не было.

Омилия покачала головой:

– Со мной будет Ведела. Ты должен помочь Аделе и Олке.

«Потому что, если Биркер и в самом деле захочет навредить сестре, ей ты точно не поможешь, а вот сам пострадаешь – и наследница это знает».

– Нам нужно договориться о времени, – сказала Иде, не давая Унельму продолжить спор. – Когда мы с Эриком войдём в Сердце, каждая минута без древних будет на счету.

– Если всё получится, мир узнает истину, масштабов которой никто не мог вообразить, – пробормотал Олке. – Мы сделаем всё, чтобы вы преуспели.

И снова – этот странный взгляд от Иде к нему.

«Ты в порядке?»

Она вздрогнула.

«Да. Всё хорошо».

– Очень много случайностей... – пробормотала Адела. – Если Арне не придёт... Если Маттерсон освободится раньше времени...

– Одно то, что Маттерсон на время выведен из игры, уже удача, – сказал Эрик. – Ждать расстановки фигур получше нет смысла.

Он снова подумал об Иде и ребёнке – и о Магнусе, о высказанных и не высказанных им намерениях и угрозах.

А потом – о трагедии в Химмельгардте.

О снежной, ледяной волне, которая падала, падала и падала – снова и снова... без конца.

Он поймал на себе взгляд Омилии – и отвёл глаза.

Всё время, что они обсуждали планы, расписывая следующие сутки по часам, по минутам... Эрику казалось, её взгляд неотступно следует за ним, как пёс, брошенный хозяином. Маячащий призрак... Немой укор.

– Хорошо, – сказал наконец Олке. – Кажется, у всех здесь хватает работы. Гарт, нам с тобой и динной Ассели лучше всего отправиться в отдел...

– Не сочтите меня параноиком, – отозвался Унельм, – но, может, выберем место посекретнее?

Олке фыркнул:

– Секретности будет более чем достаточно, если войдём туда так, что никто не заметит. Тебе ещё есть чему учиться, Гарт. Вот сегодня и продолжим.

– Но...

– Мы проводим пресветлую, но она права. Толку от тебя с нами будет больше, чем во дворце.

– Со мной всё будет хорошо, – тихо сказала Омилия, и снова Эрику показалось: он, как и остальные, здесь лишний.

Интересно, чувствуют ли другие себя так же, видя их вместе с Иде? Вряд ли. Он не из тех, кто сиянием взгляда способен осветить полкомнаты.

«Ты сияешь для меня. Этого достаточно».

Эрик вздрогнул. Сорта стала сильнее – или он утратил необходимую осторожность?

– Стром, – сказала Омилия, – могу я быстро переговорить с тобой? Наедине?

Вот оно.

– Конечно, пресветлая.

Гарт проводил их взглядом, когда они прошли в соседнюю комнату, смахивающую на чулан для швабр, но с узким окном, испачканным так сильно, что за ним ничего невозможно было разглядеть.

Раньше, обзаведясь новым фаворитом-препаратором, Омилия непременно попыталась бы уколоть этим Строма, спровоцировать, чтобы понять, каково ему. Но эта Омилия больше не была юной девочкой с хитрой улыбкой, играющей среди лести придворных и запаха роз.

В полумраке чулана запрокинутое к нему лицо казалось бледным и осунувшимся.

– Я хотела поговорить наедине, – повторила она тихо, и Эрик молча кивнул: боялся, что подведёт голос.

– Я не знаю наверняка, связано ли то, что случилось в Химмельгардте, с тем, что вы делали в Стуже. Но думаю, что связано.

Он продолжал молчать – и ненавидеть себя за это.

– Я не хочу знать подробностей, – продолжила Омилия. Теперь она смотрела в пол. – Только скажи мне, Стром... скажи, что вы не хотели этого. Моя...

– Мы не хотели этого, – быстро сказал он. – Я клянусь, Омилия. Я не хотел этого. Не хотел.

Столько раз в своём воображении он видел падение Химмельнов и ни разу по-настоящему – даже когда осознанно стремился завоевать её доверие – не задумался, что ему придётся стоять вот так, лицом к лицу с Омилией, и говорить: «Я этого не хотел».

Омилия медленно кивнула, а потом вдруг коснулась его руки. Пальцы её были ледяными.

– Я тебе верю. Но это случилось, и потому... – Голос её дрогнул. – Поклянись мне, Стром. Поклянись, что сделаешь всё, что нужно, чтобы Магнус и остальные...

– Об этом вы могли бы и не просить. Я...

– Поклянись, – повторила она настойчиво. – Поклянись мне.

Её глаза сверкали как в горячке.

– Я клянусь. Клянусь, Омилия. Я сделаю всё, что нужно, – чего бы мне это ни стоило.

Она прикрыла глаза и медленно, удовлетворённо кивнула:

– Хорошо.

Сорта тихо попрощалась с Унельмом Гартом – Эрик отступил подальше, чтобы не мешать им, и поймал на себе взгляд Олке.

– Думаешь, если всё получится, гибель Рагны станет ненапрасной? – вдруг спросил он, и в его голосе не было больше ни вызова, ни насмешки.

– Нет, – ответил Эрик. – Я так не думаю.

– Я тоже. И всё-таки желаю вам с ней удачи.

Ему следовало бы промолчать, но Стром не удержался:

– Каково это – столько лет преданно служить Химмельнам и узнать, чтó всё это время стояло за ними?

Олке пожал плечами:

– С тем же успехом я мог бы задать этот вопрос тебе, Эрик Стром. Ведь это тебя растили и учили, как... ястреба, который будет бросаться на дичь по команде. Так каково это, Эрик?

Он промолчал.

Наконец они с Сортой остались вдвоём. Они должны были уйти последними, через час после Олке и остальных, – и начать действовать.

Эрик снова опустился на продавленный диван, прикрыл лицо рукой:

– Кажется, нас ждёт трудный день.

Он почувствовал нежное быстрое движение, и она села рядом, обняла его. Эрик чувствовал, как сильно бьётся её сердце совсем рядом, – и слышал то, что не мог пока расслышать никто другой, разве что Солли с его оборудованием, равным которому не было... Как тихо, но быстро и уверенно билось в ней ещё одно сердце.

– Когда всё будет готово, – шепнула она ему в шею, – где именно мы войдём в Стужу?

– Тебе не нужно входить в Стужу, Иде. Я сделал это без тебя дважды. Сделаю ещё раз.

– Приказ ястреба? – Голос охотницы звучал ровно, и Эрик почувствовал: она готова к битве.

– Я ведь говорил: с этим покончено.

– Значит, ты не можешь мне запретить.

– Не могу. Могу только попросить.

Она молча смотрела на него, и Эрик подумал: вот почему в древней легенде герой обернулся на свою возлюбленную, даже зная, что, взглянув, потеряет всё.

Он просто не мог не смотреть.

– Мы не знаем, с чем столкнёмся. Это может быть опасно для тебя. Опасно для него. – Эрик легко, осторожно коснулся её живота. Он лишь слегка округлился – наверно, пройдёт ещё несколько недель, прежде чем положение станет заметно.

Ему хотелось быть с ней рядом, когда это произойдёт.

– Эрик... ты точно знаешь, что нужно будет сделать, чтобы уничтожить его? Знаешь наверняка?

Выдержав её взгляд, он кивнул:

– Да.

Она отвернулась:

– Нет. Связь между нами закрыта, но я чувствую, что ты лжёшь.

Эрик улыбнулся через силу:

– Знал, что наступит момент, когда я пожалею о том, что так хорошо учил тебя.

– Ты и в самом деле хорошо учил меня. Но мы оба знаем: то, что я чувствую, я чувствую из-за него. И из-за Стужи. Если я буду рядом с тобой, там, я смогу говорить с ней. Смогу соединять вас... И если что-то пойдёт не так, она поможет.

– Я сам смогу говорить с ней. В этот раз я буду готов...

– А если нет? Если будет как тогда, в парке?.. – Она осеклась, отвела взгляд. – Прости меня. Но... если ты не совладаешь с собой. Если не будешь слышать... Кто поможет тебе? Я смогу, Эрик, клянусь. Тебе не нужно делать это одному.

– Я начал это один...

– Без меня ты его не нашёл бы. Мы сделали это вместе.

Решимость слабела – слишком много часов он провёл в этом доме, думая о том, что сделал, и о наказании, которое так или иначе должен понести.

Было и ещё кое-что: тёмный огонь в её глазах, решимость в холодном голосе. Он знал Иде достаточно, чтобы понимать: она не отступит.

– Даже если так, – сказал он. Глаза её торжествующе сверкнули. – Тебе необязательно идти к Сердцу. Мы слышали отголоски друг друга даже тогда, когда...

– Верно, отголоски, – быстро сказала она. – И только. Но нам нужно слышать друг друга хорошо. Мы не можем полагаться на случай, ты сам знаешь это... Эрик. Всё будет хорошо. Ты войдёшь в Сердце из Химмельборга, а я...

– Нет. Если хочешь идти со мной, мы пройдём через Стужу вместе. Уже в Сердце я перейду туда, где Душа и Мир сливаются.

– Но ты раньше не пробовал. Если...

– Иде, у нас нет времени спорить. Я вижу, ты не готова уступить мне. Я тоже не уступлю – в этом. Мы пойдём вместе. Я сделаю то, что нужно, – ты поможешь говорить со Стужей, если будет необходимо. Но останешься за пределами Сердца – настолько далеко от капсулы, насколько возможно. Этого будет достаточно, чтобы слышать друг друга. Там ты дождёшься меня, пока всё не закончится. И в Стуже, Иде... не здесь, но в Стуже я прежде всего твой ястреб. Это не изменилось.

– Это не изменилось, – повторила она покорно, опуская глаза. Но в их тёмной глубине он не увидел ни капли покорности.

Стужа жила в ней, и Эрик с ужасом осознал, что не может доверять ей, как прежде, безраздельно.

Если там, рядом с Сердцем, Стужа заговорит с ней, если потребует что-то и от неё – остановится ли Иде по приказу ястреба?

Он больше не знал наверняка.

– Всё будет хорошо, – сказала она тихо. – Эрик, я сделаю так, как ты хочешь. Буду ждать где ты скажешь... Я обещаю. Но ты тоже должен пообещать мне кое-что.

Её губы дрогнули, и вдруг Иде заплакала.

– Пообещай мне, – прошептала она сквозь слёзы, – пообещай, что вернёшься оттуда. Пообещай, что вернёшься ко мне.

Не в силах сказать ни слова, он крепко прижимал её к себе, гладил по волосам, целовал в макушку, щёки, глаза.

– Пообещай мне это, Эрик, – повторяла она. – Всё, что случилось... всё ещё можно исправить. Мы исправим всё вместе. Только давай сделаем это и вернёмся... вместе. Пожалуйста.

Больше в ней не было ни стойкости, ни холода – напротив, вся она стала мягкость, и зыбкость, и жар. Стром привлёк её к себе, и они опустились на диван, целуя друг друга.

– Я знаю, о чём ты думаешь, – шептала она. – Знаю... Наказывать себя... ничего не изменит. Мы построим новый мир, лучше, чем тот, о котором ты мечтал... все вместе. Пообещай мне, Эрик. Пообещай, что сделаешь всё, чтобы вернуться ко мне.

– Да, – прошептал он ей в губы. – Если ты так хочешь, Иде. Если ты хочешь. Я обещаю.

И ещё:

– Я всегда буду рядом. Я буду с тобой.

Он шептал опять и опять, пьянея от новых и новых обещаний, впервые за долгое время отпуская на свободу все мысли и чувства, сковывающие его.

Иде была рядом с ним, в его руках, и время тянулось и тянулось – без конца.

Не стало заброшенного пыльного дома, и осколков стакана в углу, и шороха крыс в подвале.

Оба они словно парили посреди прекрасной, ослепительной пустоты, и он любил её, и наконец, после стольких охот и ночей вместе, они были совершенно едины, одна плоть и одна душа, и это длилось бесконечно...

А потом всё вспыхнуло ярко, нестерпимо – и растворилось во времени, которое вновь заявило на них права.

– Ты пообещал мне, Эрик Стром, – прошептала она, касаясь его разгорячённого лба губами. – Теперь не забывай об этом.

Ему тоже хотелось бы взять с неё обещание – на случай, если он не сумеет сдержать своё.

«Если Стужа права, если и он будет особенным, говорящим с ней... Не позволяй никому украсть его детство, распоряжаться его жизнью, забрать его у тебя».

Но он промолчал – только коснулся живота Иде и поцеловал её долгим поцелуем.

Омилия. Брат

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

– Здесь мы попрощаемся.

Они стояли у ворот дворцового парка.

Может быть, препараторы чувствовали что-то подобное, ступая под первую Арку?

Ведела смотрела на неё так, будто не вполне понимала смысл этого «попрощаемся». Тонкие брови нахмурены, щёки раскраснелись, на высоком лбу – мучительные складки...

Омилия вдруг поняла, что, должно быть, видела это лицо добрую тысячу раз, а то и больше. С самого первого дня, когда Ведела вошла в покои с дрожащим подносом в руках, она почувствовала: служанка ей подойдёт.

Омилия заставила себя улыбнуться и достала из кармана простого домотканого платья заготовленный свёрток.

– Ведела... Я пока не знаю, чем всё это кончится... не до конца знаю даже, чего хочу. Мне кажется, я решу это в самую последнюю минуту. Но я точно знаю, чего не хочу. Чтобы у тебя были неприятности. Во всех приключенческих романах преданные слуги вечно попадают в беду в самом конце – или оказываются предателями. Ты всегда была верна мне, какие бы глупости я ни творила... Так что теперь я не допущу, чтобы из-за меня ты попала в беду.

– Вы обещали нашему общему другу... – Выучка в Веделе оставалась сильной даже сейчас. – ...Обещали, что я буду рядом с вами.

– Да, обещала... что ты придёшь сюда вместе со мной. Мы здесь. Я сдержала слово.

– И теперь, значит, прогоняете меня, – сказала Ведела, угрюмо опуская взгляд.

– Я не прогоняю. Я благодарю тебя за всё, что ты сделала... Вот, возьми. Даже это – благодаря тебе. Я взяла из моих запасов, которые ты спасла из Вуан-Фо. Если продашь...

– Как же я это продам? – спросила Ведела неожиданно резко. – Просто приду в магазин с сокровищами владетелей да продам? Да?

Омилия растерялась:

– Обратись за помощью к господину Олке, он точно придумает, как быть.

– Вот спасибо. Мало кто так позаботился бы о служанке.

Впервые Ведела говорила с ней так – обиженно, резко... как равная с равной. Вот, значит, что нужно было сделать, чтобы сломать барьеры между ними. На самом деле ранить Веделу – и перестать наконец быть служанкой и госпожой... хоть ненадолго, но стать просто двумя девушками.

– Я давно тебя служанкой не считаю. – Сказав это, Омилия вдруг поняла, что говорит правду. – Ты для меня давно... скорее подруга, чем служанка. Ты делала для меня гораздо больше, чем любая служанка. Эти украшения – на самом деле ерунда. Мне бы хотелось дать тебе гораздо больше.

На глаза Веделы навернулись слёзы, и больше она не выглядела разозлённой – только очень несчастной.

– Если честно, вначале я хотела вам помогать, потому что думала: вот он, мой способ хоть немного, хоть чуточку менять мир. Вы ведь хорошая, не такая, как остальные.

Омилию охватил приступ жгучего стыда. Она вовсе не чувствовала себя хорошей – и сомневалась, что сумеет когда бы то ни было оправдать надежды Веделы. Кроме того...

Она привыкла думать, что менять мир – занятие для Химмельнов, или загадочных препараторов вроде Эрика Строма, или благородных диннов... Никогда прежде Омилия даже не думала, что кто-то вроде Веделы может хотеть того же.

С другой стороны, почему нет? Если и госпожа, и служанка одинаково несвободны, не значит ли это, что и влиять на мир решениями, которые каждая ощущает как самостоятельные, они тоже могут одинаково?

– Но потом дело было уже не в этом, – продолжила Ведела, отвернувшись. – Мне просто хотелось позаботиться о вас, и всё. Что мне теперь делать? И кто позаботится о вас теперь?

– Наверное, мне пришло время поучиться заботиться о себе самой, – мягко сказала Омилия, кладя руку служанке на плечо. – А тебе – пойти своей дорогой... и делать что-то новое. Что-то, что будет только твоим. Я уверена, у тебя получится замечательно.

Губы Веделы дрогнули, а потом она вдруг обняла Омилию – крепко, едва не сбив с ног.

– Будьте осторожны, – прошептала она. – А если будет надо, найдите меня. Я помогу... даже если у меня уже появится что-то, что будет только моим.

И Ведела пошла прочь не оглядываясь: прямая спина, решительная походка. Омилия видела, что костяшки кулака, сжимавшего свёрток с её дарами, побелели.

На мгновение захотелось крикнуть, что она передумала, что Ведела всё ещё очень, очень нужна ей... но Омилия заставила себя молчать.

Она прошла через ворота буднично – девушка, вернувшаяся домой после долгого путешествия. Стражи поклонились наследнице и со всей почтительностью предложили сопроводить к брату. Ни один не выглядел изумлённым её появлением.

Проходя знакомыми с детства парковыми дорожками, Омилия гадала, что значит их сопровождение: конвой или почётный караул?

Что ж, совсем скоро она узнает.

Они ступили в разрушенную часть парка, и дыхание Омилии перехватило. Бо́льшую часть мусора уже убрали, садовники и строители трудились вовсю, но прямо сейчас казалось, что потребуются годы, чтобы полностью устранить последствия удара Стужи.

Омилия проходила через пустыри, уже укрытые свежей чёрной землёй, жирной с виду, но видела перед собой переплетения кустов, и резные зонтики крон деревьев, и ровно расчерченные дорожки, и шепчущиеся о своём фонтаны, и беседки, хранившие столько тайн...

Здесь для них с Биркером построили секретное убежище. Здесь они с матерью прогуливались рука об руку, пока Корадела поверяла ей свои надежды. Там Омилия играла с отцом в далёкие времена, когда она была ещё совсем малышкой, а он и в самом деле любил её.

Что делает сейчас отец? На попытки меньше думать о матери уходили все силы – Омилии было не до отца, поэтому она отбросила мысли о нём со странной лёгкостью... Будто само собой разумелось, что именно так всё и должно было случиться. Отец, пленник в золотой, роскошной клетке, пожинает плоды своих фантазий в Вуан-Фо... Его дочь идёт своим путём, оставляя его позади.

Возможно, в конце концов Корадела была бы ею довольна.

Они свернули на главную аллею, и Омилия увидела идущего ей навстречу человека, выделявшегося даже на фоне следов разрушений дворцового парка, как грязный след на свежевыстиранном белье.

Не самые чистые волосы, собранные в длинный нечёсаный хвост, трубка, источающая тяжёлый запах зловонного табака... никто прежде не позволял себе курить в дворцовом парке вот так, на ходу. Когда он выбил трубку прямо на землю, Омилия заметила татуировку – оскаленный вурр – у него на руке, и рисунок напомнил ей рассказы Унельма о хозяине Нижнего города.

Его, так же как и Омилию, сопровождали стражи, и в обычное время она подумала бы, что его выпроваживают оттуда, где ему быть не положено... но стражи, шедшие на расстоянии, глядели на незнакомца почтительно, с опаской...

Они прошли друг мимо друга, и странный человек улыбнулся, будто что-то в их встрече его невероятно забавляло.

– Пресветлая наследница, – прошептал он, наклоняя голову. – Какая честь. И какая удача.

Она не успела ответить – человек прошёл мимо, и вслед за ним прошли стражи.

В прежней жизни Омилия возмутилась бы такому грубому несоблюдению приличий, но прямо сейчас сердце её тревожно заныло.

– Пожалуйста, сюда, госпожа.

Как будто она не знала. Разумеется, Биркер не изменил привычной беседке. Омилия не сомневалась, что найдёт его именно здесь, – и нашла.

В этот раз не было гудящего пчелиного улья придворных, напротив: вокруг беседки царила странная тишина, даже птицы и насекомые молчали. Всё будто вымерло, и по коже Омилии пробежал холодок. Она вошла в беседку, оставляя стражей снаружи.

Её брат сидел за своим столом, как всегда, облачённый в серое, – вот только теперь Омилия заметила синюю вышивку на рукавах, на которой, повторенные на разные лады и в разных техниках, парили, соревнуясь друг с другом в изяществе, легкокрылые мотыльки.

Его волосы отросли, а серые глаза глядели на неё со странным выражением – будто Биркер смотрел на собственную сестру и силился вспомнить: кто перед ним? кто он сам – и как именно они тут очутились?

Но он моргнул, странное выражение ушло – и вот уже в глазах появилась обычная безмятежная приветливость, с которой брат всегда встречал её.

– Дорогая сестра. Вот и ты.

– Вот и я.

Биркер кивнул на кресло напротив:

– Садись. Я прикажу принести чая. Ты голодна?

– Нет, спасибо.

Она опустилась в кресло, с трудом поборола желание поджать под себя ногу.

При Биркере она всегда расправлялась, как смятый лист, всегда становилась чуть больше... собой. И это, оказывается, никуда не ушло, даже теперь, после Вуан-Фо, гибели Кораделы, слов Маттерсона, всех недомолвок и подозрений...

– Я хочу поговорить откровенно, – сказала она, и Биркер вздохнул с выражением облегчения на лице:

– О. Как хорошо, Мил. Давай говорить откровенно. Но прежде чем начнём... мне жаль, сестрица. Мне очень жаль. Я не буду лгать, что любил Кораделу; ты сама знаешь, как мы с ней «любили» друг друга. Но мне жаль, что тебе больно.

«Да, мне больно. Мне так больно – и особенно потому, что, кажется, я никогда не смогу полностью осознать, что чувствую. Гнев, вину, любовь...»

– Я знаю. А ещё знаю, что ты наверняка очень рад, что она оказалась там, когда Стужа...

Биркер печально смотрел на неё.

– Зачем тебе это, Мил? Почему ты хочешь сделать себе ещё больнее? Я сказал правду. Я сочувствую твоей утрате... моя сестра. Ты прекрасно знаешь: я не виноват в том, что случилось с Кораделой. Никто не виноват, но... ты действительно хочешь услышать правду о том, что я по этому поводу чувствую? В самом деле?

Омилия молчала. Биркер вздохнул, отвёл взгляд:

– Хорошо.

Некоторое время они не смотрели друг на друга.

– Кто тот человек? – спросила Омилия. – Я видела его в парке. Выглядит как бродяга... Он что, был здесь, у тебя?

Биркер нахмурился, будто припоминая.

– Бродяга?.. Ах да. Скажем так – мой хороший знакомый. Знаешь, в последнее время я понял, что мы всегда слишком ограничивали себя, замкнувшись в Химмельгардте как в коконе. Благородные динны, и слуги, и купцы, и даже лучшие из препараторов... В конце концов, всё это становится такой скукой. Ты не согласна? Люди другого круга со временем делаются куда интереснее. Кроме того, они бывают ещё и намного полезнее, чем принято считать.

Омилия машинально подвинула к себе одну из лежавших на столе книг, полистала – и отложила в сторону.

– Значит, он... один из авторов твоей... легенды, не так ли? То, что о тебе стали говорить так много и так часто...

– Можно и так сказать. – Вид у него был довольный, как в детстве, когда маленькой Омилии удавалось разгадать одну из его многочисленных загадок. – Конечно, такие дела не делаются без посторонней помощи. Да и как бы я мог? – Он, улыбаясь, раскинул руки, демонстрируя кресло, неподвижные ноги, как всегда укрытые пледом. – Нет, без помощи мне было не справиться. К тому же, если мне хотелось вызвать доверие и интерес у людей, до которых другим Химмельнам никогда особенно не было дела, – у жителей окраин и Нижнего города, у бедняков, у рабочих на заводах и вышках... мне нужны были голоса, к которым они прислушаются. Разумеется.

– И теперь, – медленно произнесла Омилия, – вот какие люди тебя окружают. Опасная игра, разве нет?

– Да не особенно, – беспечно отозвался Биркер. Никогда прежде Омилия не видела его таким беспечным – и отчего-то и сама вдруг ощутила странное спокойствие.

Биркер подвинул к себе тяжёлый кувшин, осторожно наполнил стакан ягодным соком:

– Точно не хочешь? Ну хорошо... Так вот, Мил, не стоит за меня беспокоиться. Некоторые из моих новых друзей... хорошие, честные люди, которые мечтают о лучшем будущем. Такие никогда не представляют угрозы. Не все их надежды сбудутся – но я уж постараюсь, чтобы хоть чем-то они да остались довольны. Что до остальных... никто в здравом уме не будет слишком долго держать при себе собаку, которая может покусать в любой момент. Но всему своё время.

– Значит, ты планировал всё это с самого начала. – Каждое слово будто приходилось выталкивать сквозь плотную повязку. – Распространял слухи, искал себе всех этих «друзей», и, когда моя мать...

– Я ведь сказал: здесь я ни при чём, – произнёс он тихо, но Омилия заметила, как сжались его пальцы, услышала, как жалобно скрипнул под ними стакан. – Я не планировал ничего такого... не так. Отречение отца, союз с императрицей – всё это было планом твоей матушки. Мне просто... повезло быть в курсе. Повезло иметь собственные связи при вуан-форском дворе. Я никогда не бывал там, но познакомился с дочерью госпожи Тиаты в её единственный приезд сюда. Тогда... я оказал ей маленькую услугу. Она оказала встречную – мне. Между нами завязалась переписка – почему бы и нет? Последние несколько лет я только и делал, что получал и отправлял всевозможные письма. – Биркер вздохнул. – Разумеется, это бывало утомительно... Но никогда не знаешь, какое именно дерево принесёт плоды.

Омилия честно пыталась вспомнить подробности приезда императорской дочери в Кьертанию – но тогда сама она была подростком и иностранное посольство не особенно её занимало. А вот Биркер... он тогда и в самом деле реже болтал с ней. А она и не заметила.

– Какую услугу ты мог оказать дочери императрицы? – выдавила она, и Биркер пожал плечами:

– Возможно, ты всегда недооценивала меня, милая сестрица? Скажем так: владеющий информацией всегда найдёт, чем послужить другим.

– И когда моей мамы не стало... – Голос Омилии дрогнул, и брат пришёл ей на помощь.

– Я должен был действовать быстро. Полагаю, императрица колебалась – ведь ещё не поздно было вернуться к сотрудничеству с нашим отцом. Он, конечно, далеко не во всём её устраивал, иначе она не решилась бы на этот шаг с твоей матерью. Но был ещё я – и люди, готовые за меня поручиться. На самом деле, подозреваю, госпожа Тиата держала меня в уме с самого начала. Твоей матушкой, какой бы умной она себя ни считала, императрице было бы управлять даже проще, чем отцом... но и я был хорошим запасным вариантом. Бедный калека, готовый на всё ради её поддержки... Звучит неплохо, не находишь? Калека этот к тому же выказывал готовность говорить на языке фактов, а не фантазий, как отец, или религиозных бредней, как твоя мать. Раз уж всё было готово для отречения – не пропадать же такой хорошей партии? О, Мил... я бы всё равно получил своё. – С изумлением она вдруг увидела, что его серые глаза, вечно как будто немного мутные, затуманенные, сияют от радости. – Получил бы, поверь. Не теперь и не так – значит, иначе и позже.

– Если бы моя мать осталась в живых...

– Она попыталась бы убить меня, разумеется. Ничего страшного – не в первый раз. У меня был ряд идей на этот счёт, сестрёнка. Эта история кончилась бы хорошо.

– И для меня тоже? – тихо спросила Омилия, и Биркер вздрогнул. Она видела, как нелегко брату было заставить себя посмотреть ей прямо в глаза, – и всё же он это сделал.

– Знаешь, Мил, с самого детства... – Он задумчиво провёл пальцем по краю стакана. – С тех самых пор, как отец женился на Кораделе, я понимал: либо я, либо меня. Пока ты играла среди цветов, такая совершенная, такая хорошенькая, такая здоровая, я готовился к битве за выживание. Нет... я уже вёл её. Каждый день, понемногу. Знаешь, может, поэтому мне так просто дались нужные знакомства с теми, кто менее удачлив и менее богат. Они никогда не верили диннам и владетелям – но мне... о, мне они поверили. Они знали: я тоже боролся и тоже страдал. Ко мне, несмотря на то что я родился у владетельницы в Химмельгардте, жизнь тоже была несправедлива. Вот почему они поверили, что я смогу многое изменить. Я не знал голода или холода, но после гибели матери никто меня не жалел и никто не любил. Я...

– Я всегда любила тебя, – сказала Омилия. – Ты знаешь, что это правда.

На этот раз Биркер не выдержал – отвёл взгляд.

– Я знаю, – сказал он хрипло. – Знаю... и поэтому всё стало так сложно. Мил... ведь я вовсе не планировал привязываться к тебе. Когда ты только появилась на свет, я верил, что возненавижу тебя. Как могло быть иначе? Но когда я тебя увидел... – Он прикрыл глаза. – И потом, когда ты тянулась ко мне, и улыбалась мне, и стала бегать за мной хвостом... Ты была единственной, кто любил меня безоглядно, – и я до сих пор не знаю, с чего тебе взбрело это в голову. Когда ты была совсем крохой, я старался держаться от тебя подальше и вынашивал планы, как отравить тебя несвежей патокой. – Он усмехнулся, будто вспоминая о приятных детских забавах. – Но ты была настойчива, и в конце концов я сдался. Я полюбил тебя в ответ. Я и сейчас люблю тебя.

Он говорил со странным ожесточением, и на миг Омилии стало его жаль. Ей отчаянно захотелось, как прежде, прижаться лбом к его коленям, почувствовать знакомый запах... Но ничего больше не было как прежде, и она осталась сидеть на месте, разглядывая тонких вышитых мотыльков на его рукавах.

– И что же теперь? – спросила она у самого крупного из мотыльков. – Отравишь меня несвежей патокой?

Биркер улыбнулся:

– План с патокой был довольно глупым, признаю. Но я ведь был тогда совсем ребёнком. Уверена, что не голодна?

Омилия уставилась на него – и вдруг расхохоталась, и он засмеялся в ответ, и так они смеялись и смеялись, пока последние звуки не растаяли в парковом воздухе.

Начинало холодать.

– Сначала я хотел предложить тебе вернуться в Вуан-Фо, – признался Биркер, и на миг Омилия подумала, что ослышалась. – Госпожа Тиата была бы очень довольна, если бы ты стала супругой её сына. Твоя мать, между прочим, планировала для тебя именно это, – но ведь ты и без того догадалась по моему письму? Я знаю, ты никогда не хотела для себя чего-то подобного, но ведь твоё мнение после поездки могло измениться. Как писал Карвелли, нет ничего более непредсказуемого, чем человеческое сердце, а твоё увлекалось уже не раз, так ведь?

– Иди ты к дьяволам.

– Да брось, Мил. Я бы в любом случае не стал принуждать тебя... Знаешь, я буду рад, если ты останешься. Подпиши отречение – и оставайся дома, со мной. Я позабочусь о том, чтобы ты жила так, как тебе хочется.

– Вот как, – холодно сказала Омилия. – Это как же?

– Как тебе хочется, – повторил он. – Открой пекарню или заведуй дравтовой вышкой – а хочешь, можешь всю жизнь бездельничать здесь, в нашем парке, ходить на балы и есть пирожные. Помню, в детстве ты мечтала именно об этом, моя маленькая сестра.

– Я больше не твоя маленькая сестра, – медленно произнесла Омилия. – Если я буду жить так, как мне хочется, и однажды у меня появятся дети – что тогда?

Биркер шумно втянул воздух носом, нахмурился:

– Я не чудовище, Мил. Не пытайся делать из меня чудовище только потому, что я хочу вернуть то, что по праву моё. Я никогда не причинил бы вреда твоим детям... моим племянникам.

Но Омилии не нужны были мерцающие лаохоли, чтобы услышать, как дрогнул его голос, заметить, как на долгое мгновение он спрятал под ресницами то, что таилось в глубине серых глаз.

– Как я могу тебе верить, если ты продолжаешь лгать? – спросила она. – Всё это время... ты говоришь о «друзьях» и письмах... Не хочешь поговорить кое о ком ещё? О тенях за троном, Бирк.

На миг его рука конвульсивно сжалась – а потом расслабилась.

– Вот как, – выдохнул он, – ты знаешь. Или думаешь, что знаешь, – не так ли?

– Думаю, что знаю даже больше тебя.

Он улыбнулся, совсем как в детстве, когда она хвасталась новой игрушкой:

– Вот это вряд ли, Мил.

– Ты так думаешь, потому что нашёл их, кого-то из них – и говорил с ним, и заручился его поддержкой, и теперь уверен в том, что трон у тебя в кармане, – ведь они на твоей стороне?

Больше он не улыбался.

– Если бы они не хотели быть обнаруженными, ты бы их не нашёл, – сказала она устало. – Мы все – просто актеры, а они пишут для нас роли. Роли, и всё.

– Если ты не хочешь писать отречение...

– Я тоже говорила с ними. И мне интересно: в Вуан-Фо они убеждали меня стать владетельницей и выйти замуж за Эрика Строма, потому что всё это было частью вашего с ними плана?

Биркер побледнел, и губы его сжались в тонкую напряжённую линию.

– Ты лжёшь. Я могу понять твою обиду, но...

– Помнишь мой сон, Бирк? «Мальчик умён, но это ему не поможет...» Ты им не подходишь, потому что болеешь. Им нужна я – не потому, что я умнее или лучше. Просто потому, что смогу продолжить род так, как им нужно, и с тем, с кем им нужно.

Он через силу улыбнулся:

– Значит, Эрик Стром, да? Прости, Мил, но пока что всё это звучит как твоя фантазия. Ты пытаешься заставить меня поверить – достойная попытка. Но...

– Позволь мне рассказать тебе всё, – предложила она. – Всё, что случилось в Вуан-Фо... Я расскажу тебе правду. Что происходит между нами... кто займёт трон... всё это не так важно по сравнению с тем, что происходит прямо сейчас. И времени остаётся очень мало.

Биркер пожал плечами – как всегда, одно поднималось чуть хуже другого:

– Хорошо. Но я всё же прикажу принести еды. На тебе лица нет. Я вижу, тебе трудно.

Омилия улыбнулась и не почувствовала этой улыбки:

– Здесь ты тоже ошибаешься. Я отлично держусь.

Им принесли холодную оленину с мятой картошкой и молодым луком, и крудли с яблоком, и ещё кувшин ягодного сока, и серый хлеб, и жёлтое масло к нему.

– Не думала, что ты любишь такую еду, – заметила Омилия.

– Привыкаю следить за мелочами. Люди, верящие в меня, не должны узнать – от слуг, например, – что я объедаюсь деликатесами, как это делали мои предшественники. Я собираюсь быть ближе к людям – особенно после того, как столько лет просидел так далеко от них.

Омилия съела немного хлеба с маслом, поклевала картошку – кусок в горло не лез – и начала говорить. Она говорила монотонно, изредка прерываясь, чтобы сделать глоток сока, и чем дальше, тем больше мрачнел Биркер.

Когда она говорила о планах древних на Вуан-Фо, об огромном Сердце Стужи, качающем дравт – и знание обо всех живущих в Кьертании – ради их блага, Биркер подался вперёд.

– Ты не знал, так ведь? – спросила она. – Они говорили с тобой о торговле с Вуан-Фо, но про то, что собираются сделать, не сказали ни слова?

Биркер молчал – мнимо спокойный; только в глубине глаз горела ярость.

– С ними всегда будет так, – произнесла Омилия. – Даже если на самом деле они обманывают меня, а не тебя... или нас обоих, что более вероятно... С ними рядом ты никогда не станешь самостоятельным игроком. Ведь ты об этом мечтал? Этого не будет. Ты останешься фигурой, с которой даже планы можно не обсуждать, потому что всё решится и без неё.

– Что ж, – сказал наконец Биркер, – звучит так, будто мне нужен новый план. Спасибо, что рассказала. Теперь я должен подумать.

– Времени думать нет! – Впервые она лишилась самообладания, но, возможно, Бирк прав: ей и вправду приходилось нелегко. – Разве ты меня не слушал? Мы должны помочь Эрику Строму и его охотнице – всё рассчитано по часам, по минутам... Если ты поможешь мне остановить дравтовые вышки, всё получится, Магнус не успеет им помешать, Сердце будет уничтожено, а древние...

– Я уже слышал, – сказал Биркер мягко. – Но мне и в самом деле нужно подумать, насколько всё это подходит мне.

– «Подходит», – повторила она. – Поверить не могу. Бирк, ведь, может, это они стоят за смертью твоей...

– Замолчи.

– Но это правда! – в отчаянии воскликнула она. – Подумай об этом. Раз им не понравилось, что ты родился таким... ну, каким ты родился, в их интересах было бы, чтобы...

– Это была твоя мать, – прошипел он, и из глубины серых глаз рвалось теперь наружу что-то дикое, сумасшедшее, чего Омилия никогда не замечала в брате прежде. – Это всегда была она, и ты можешь сколько угодно притворяться, что не понимала, но это была она! Корадела убила её.

– Может быть, – ответила Омилия тихо. – Но они могли помогать ей. Направлять... Магнус появился из ниоткуда – рядом с ней. Думаешь, это совпадение?

Биркер смотрел на неё, будто хотел ударить, а потом вдруг уронил лицо на руки, и плечи его вздрогнули – всего один раз, но этого было довольно, чтобы Омилия разом задохнулась от острого приступа вины – и подалась вперёд и коснулась его руки.

– Бирк... прости. Я не хотела, чтобы ты снова думал обо всём этом. Не хотела делать тебе больно.

– Я устал, Мил, – прошептал он так тихо, что она едва расслышала. – Ещё столько всего нужно сделать, а я уже так устал.

– Я знаю, – ответила она. – Я тоже устала. Бирк...

И вот тут, утешая брата, сидя посреди разрушенного парка своего детства, она вдруг и в самом деле поняла – не головой, сердцем, – чего на самом деле хочет.

– Я подпишу отречение. Подпишу, если ты просишь. Но я не останусь здесь – а уеду далеко-далеко отсюда. Ты оставайся... и будь хорошим владетелем, если сможешь. Ты так долго этого хотел... Может быть, у тебя и вправду выйдет гораздо лучше, чем вышло бы у меня. Но, Бирк... помоги мне. Всё началось с них. Пусть их век уйдёт.

Брат медленно поднял голову. Некоторое время они сидели так, словно дети, спрятавшиеся от целого мира. Со стороны свежих клумб долетал до них нежный аромат расцветающих новых роз.

Она крепко держала руки брата в своих. Пальцы Биркера не дрожали.

Унельм. Олке

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Получив весточку от Омилии – письмо принёс молчаливый мальчишка, исчезнувший так же быстро, как появился, – Унельм некоторое время сидел неподвижно, машинально поглаживая разложенную перед ним на столе веером колоду. Рубашки карт рябили, и он перевернул парочку.

– Ты что, Гарт, решил податься в гадатели? – Олке сбросил прямо на пол пару пыльных папок, громоздившихся на стуле, сел напротив.

– Никогда не знаешь, что пригодится, – с деланой бодростью отозвался Ульм. – Особенно когда тебе переломали пальцы правой руки. Может, придётся переучиваться. Из фокусников в гадатели – не о такой карьере я мечтал, но что поделать? В конце концов, и те и другие приносят людям радость.

Олке фыркнул:

– Предсказания бывают разными.

– Ну а я буду предсказывать только хорошее. Думаю, люди ко мне пойдут.

– Как твоя рука? – Только теперь он заметил в голосе наставника мягкость. – Болит?

– Да нет. Только я боюсь...

– А ты не бойся. – Олке вздохнул, вытянул ноги, и Унельму пришлось потесниться. – Если не станешь бояться, всё у тебя в жизни будет прекрасно. Даже если с фокусами больше не сложится.

– Наверное. – Помедлив, Унельм подвинул к наставнику письмо Омилии, и тот слегка нахмурился:

– Ты хочешь, чтобы я прочитал любовное письмо?

– Вообще не хочу, – признался Унельм. – Но почему-то мне кажется, что я это вам должен.

Олке взял листок, поднес ближе к глазам.

– Что ж, – сказал он, возвращая письмо Ульму. – Этого следовало ожидать. И ты, разумеется, хочешь поехать с ней?

– Да. Хочу. И поеду. Но если вы...

Олке махнул рукой:

– Оставь свои пламенные речи при себе, Гарт. Мне они ни к чему. Раз решил, так делай.

Странная смесь облегчения – и ещё более острой вины.

– Я не... то есть у меня есть ощущение, что я должен... Вы столько сделали для меня, а я... – Чувствовать себя косноязычным, с великим трудом подбирать слова – всё это было для него чем-то новеньким.

– Всё так, всё так. – Олке смотрел на него прямо, спокойно, и от этого было ещё тяжелее. – Я многое в тебя вложил. И действительно надеялся, что однажды ты займёшь моё место. Что ж... Пришло время двигаться дальше. Я найду кого-то другого – поумнее, да и с языком покороче. Так что всё к лучшему.

– Спасибо, – пробормотал Ульм. – Правда, спасибо. Я...

– Я только вот о чём хотел спросить тебя, Гарт. Ты уже думал над тем, что напишешь родителям? И мальчику?

– Родители... – Ульм запнулся. – Они поймут. Мне кажется... я уверен, что поймут. Я оставлю им все деньги, все, что есть, – там много, мне ведь и за поездку заплатить обещали. Я всё оставлю им. Хватит и родителям, и Сверчку.

«Сверчок будет ездить к ним в Ильмор и будет любить их, как я сам, – а может быть, даже сильней, потому что у Сверчка совсем никого нет на свете».

– И я, конечно, найду способ присылать ещё деньги, где бы я ни был.

– Само собой...

– Кроме того, когда-нибудь я, может, ещё и вернусь...

– А вот этого не надо, – сказал Олке с неожиданной резкостью. – Если уезжаешь – уезжай, Гарт. Если принимаешь решение, принимай его с отвагой.

– Вы что, хотите сказать, я не смогу вернуться?

– Почему? Может, однажды и вернёшься. Может, сможешь отправлять им денег – а может, и нет. Может, этот мальчик сумеет заменить им тебя и они будут вместе читать твои письма – и вспоминать тебя по-доброму... А может, будут тосковать до конца дней своих.

– Вы говорите, что я не должен уезжать.

– Да нет же! – воскликнул Олке с досадой. – Я пытаюсь преподать тебе последний урок в качестве наставника, Гарт. Для этого ведь ты и показал мне это её письмо? Чтобы я благословил тебя, и утешил, и отправил в путь – навстречу вечной любви и удивительным приключениям? Ну так я и не подумаю. Делай, что считаешь нужным, это только твоя жизнь. Но не надейся, что всё непременно выйдет по-твоему, что твоё решение никому не причинит боль и что всё обязательно сложится хорошо. Осознай, что последствия могут быть всякими, в том числе и малоприятными. Признай, что отдаёшь себе в этом отчёт... Прими все возможные последствия, как и то, что, случись что, винить, кроме себя, будет некого. И вот тогда – и только тогда – делай именно то, что хочешь.

– Спасибо, – пробормотал Унельм. – Теперь я чувствую себя действительно ужасно.

Олке улыбнулся, а потом хлопнул его по плечу:

– Так и должно быть.

За стеной звенели кружки – Вэл и Мем пили чай, привычно и уютно переругиваясь. Оба рады были снова увидеть Унельма. Оба пока понятия не имели, что уже скоро попрощаются с ним – и, может быть, насовсем.

Ульму стало грустно.

И всё же он ничего не мог поделать с тем, что, стоило ему прикрыть глаза, первым же, что он видел, были озёрный взгляд Омилии и её светлые волосы, разметавшиеся по подушке в вуан-форском гостиничном номере. Вслед за этим видением являлись другие – алым, дробящимся лучами сиянием вставал рассвет над океаном, и Ульм сжимал рукоятки штурвала «Леснянки», и ветер ревел в ушах, и пели над закатным Фором незнакомые птицы, весёлые и печальные.

Он думал о том, сколько ещё в его жизни может быть упоительно-чужих рассветов и закатов, сколько новых краёв и людей он может увидеть – и рядом будет она, она, – и знал, что не сумеет поступить иначе.

– Ещё пара часов, и пора будет выдвигаться, – заметил Олке. – Если хочешь, вздремни в моём кабинете.

– Нет, спасибо. Лучше потренируюсь немного. Любопытно проверить, сколько ещё фокусов я смогу отработать, пользуясь только левой рукой.

– И действительно, самое время для этого, – ласково сказал Олке, и Унельм вдруг остро ощутил, как сильно, оказывается, привязан к наставнику.

Значит, и это осознание должно было стать частью его решения – всё ровно так, как сказал Олке.

Ульм улыбнулся ему в ответ – и принялся сгребать карты со стола.

Адела Ассели. Ещё один раз

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

В саду у Адоркера светило солнце. Точно так же, как тогда, лучи рассыпались среди листьев, похожих на монетки, и дрожали, и танцевали, и как будто окликали друг друга, когда дул ветер... Странно было снова прийти сюда – вот так, не таясь, открыто, будто не было всех этих месяцев и лет, будто она снова девчонка, только начавшая учёбу и мечтавшая о чём-то.

Тогда она не знала, о чём именно мечтать. Освободиться от власти матери? Для этого Адела была слишком мягка, слишком покорна. Даже когда однажды брат, только начавший жить отдельно, предложил поселиться с ним, Адела свела всё к шутке. Оставить мать одну? Открыто выступить против неё, зажить свободно – и совершенно непредсказуемо? Нет, это казалось невозможным.

Она любила учиться, но понятия не имела, чем именно ей хотелось бы заняться после учёбы. Она не мечтала ни о блестящей карьере, ни об успехе в науках, ни о любви или семье – быть может, просто не успела дорасти до собственных мечт и целей? Слишком быстро всё завертелось само собой, без её участия. Слишком быстро в её жизни появился Рамрик. Она делала одну уступку за другой – а потом выбора вдруг не стало.

Что, если, несмотря на письмо, прямо сейчас она вдруг встретит не Арне, а Рамрика? Впервые он увидел её именно так – на скамейке под деревом, погружённой в книгу.

Наверное, тогда она показалась ему ответом на все вопросы. Юная, нежная девушка в золотой короне кос, сосредоточенная, серьёзная.

Ему следовало бы узнать её лучше, прежде чем брать в жёны. И всё же – впервые за долгое, долгое время – Адела вдруг почувствовала свою вину перед ним.

Она прошла через небольшую аллею, укрытую от солнца тесно сплетёнными ветвями деревьев, и площадку, тесно заставленную столиками для желающих передохнуть от изысканий за чашкой кофе. Прямо сейчас здесь никого не было. Столики пусты и присыпаны пыльцой и листьями. Выходной.

Идеальный день для встречи с Арне.

Адела сняла очки, тщательно вытерла стёкла о край платья, надела опять.

Да, стоило признать – у неё в жизни не было ни мечтаний, ни целей. Она сонно плыла по течению, пока не погиб Доркер. Только его гибель смогла наконец пробудить её, расколдовать, воззвать к сонному оцепенению, в котором она пребывала.

Только тогда Адела увидела с беспощадной ясностью всё – и плен Кьертании, и собственный плен.

Не случись гибели Доркера – не появилось бы в Аделе тех смелости и отчаяния, что толкнули её в объятия Арне.

И Арне был причастен к его гибели – теперь Адела была уверена: её брат, препаратор с высоким уровнем усвоения, человек с кровью Химмельнов в венах, погиб в Стуже не просто так. Если его пытались сделать ключом, каким суждено стать Строму, значит, он погиб там, в Сердце Стужи? Быть может, он и теперь там – холодная, равнодушная ледяная статуя, бывшая когда-то её братом, который умел драться, смеяться, радоваться, как никто другой...

Или Арне и в самом деле ни при чём. Возможно, это всё те, другие, – Магнус, Маттерсон.

Сворачивая в уединённый уголок со скамьёй, скрытой от посторонних глаз густыми кустами, Адела не могла не думать: что, если всё это время именно ей Арне говорил правду? Если вёл двойную игру – и всё сказанное перед отъездом имело одну цель: её обезопасить?

Нет способа узнать наверняка. Скорее всего, в ней говорит слабость – но ведь она никогда, никогда не думала, что однажды ей придётся стать сильной.

Адела знала, что на почтительном расстоянии следуют за ней люди Олке и Строма, – но никогда прежде не чувствовала себя настолько одинокой.

Она запрокинула голову, и монетки солнечного света осыпали её, заставив зажмуриться.

«Арне, Арне, зачем ты начал эту игру, втянул меня во всё это? Сколько было в твоих словах лжи, а сколько – искренности? Даже умерев, я не смогу успокоиться, не узнав, – буду вечно летать холодным призраком, словно души в Стуже, и плакать, и призывать тебя, и спрашивать почему...»

Арне стоял под деревьями – он явился со стороны высокой изгороди, увитой непролазными колючими кустами.

Взгляд его зелёных глаз показался Аделе непроницаемым, черты лица – неподвижными, и всё же она чувствовала его дрожь. Возможно, вот так же зарождались века назад первые движения Стужи в глубинах зелёного, плодородного континента.

– Иди сюда, – тихо сказал он, и она повиновалась, хотя знала: чем дальше от него она будет стоять, тем лучше.

Ещё один шаг под сень кустов – здесь воздух казался на пару градусов прохладнее, и по коже Аделы пробежали мурашки.

Теперь они стояли совсем близко. Успеют ли Олке и остальные прийти на помощь, если он попытается причинить ей вред?..

Арне покачал головой – будто отвечая на незаданный вопрос:

– Адела, Адела... Я ведь велел тебе не возвращаться.

– Да. Но...

Он снова яростно качнул головой, не слушая:

– Ну зачем ты вернулась? Зачем? Теперь они убьют тебя, и на этот раз я ничего не смогу сделать.

Адела смотрела на него – и не могла ненавидеть. Прямо сейчас это пугало сильнее всего.

Они были связаны кровью, хотя их разделяли сотни лет... Он приложил руку к гибели Доркера... Предал её, обманул, растоптал, унизил...

Адела ожидала, что, столкнувшись с ним лицом к лицу, почувствует ярость, гнев, боль, – но не было ничего, кроме печали.

Она сделала шаг назад – ненавязчиво, мягко. Необходимо было заставить Арне выйти из-под защиты кустов, оказаться на линиях взглядов её защитников – и выстрелов револьверов.

Адела остановилась:

– Прости. Я не могла не вернуться, когда... когда поняла: либо вернусь сейчас, либо больше никогда тебя не увижу. Мне нужно было ещё один раз увидеть тебя. Понять...

– Что ты надеялась понять? – Теперь он, казалось, совладал с собой и вновь говорил холодно. – Разве ты плохо слушала? Ты уже всё позабыла? Я предал тебя, Адела. И надеялся, что если не здравый смысл... то хотя бы гордость остановит тебя от необдуманного поступка.

Адела пожала плечами:

– Понятия не имею, почему ты так думал. Если бы гордость имела для меня большое значение, разве я стала бы обманывать мужа, благородного динна? Или, может быть, я выглядела как гордая женщина, снова и снова провально выступая на Советах?

Арне отвёл взгляд:

– Чего ты хочешь от меня? Чтобы я снова послал тебя прочь? Ради этого не стоило возвращаться. Теперь ты в опасности, и даже я не сумею тебя защитить.

– Зачем ты повторяешься? – спросила она, сама не замечая, как невольно вновь приближается к нему – потому что он сохранял неподвижность. – Если тебе и в самом деле нет и не было до меня дела, так ли важно, что я в опасности?

Он молчал.

– Просто скажи мне правду, Арне, – прошептала она. – Скажи, ты и в самом деле ничего ко мне не чувствовал? Всё было только ложью?

Он усмехнулся. Листья над его головой дрогнули, солнечные лучи пробежали по запрокинутому лицу, и оно, и без того бледное, показалось на миг Аделе мертвенным. Прямо сейчас она как никогда ощущала его необыкновенное долголетие – века, выпитые из Стужи, печатью лежали на его лице.

– В конечном счёте ты оказалась обыкновенной женщиной, Адела, – такой же, как любая другая... а может, и хуже других. Ты опозорила своего мужа и дом Ассели, поставила под удар и дело, в которое верила, и тех, кто и в самом деле имел шансы что-то изменить... Ты всё потеряла, узнала мрачнейшие тайны Кьертании... И что же тебя волнует? Люблю я тебя или нет?

Она сделала ещё шаг вперёд, двигаясь как в забытьи.

– Скажи мне правду, Арне, – шепнула она. – Скажи. Эта правда уже ничего не изменит... ни для одного из нас. Но, может, это последняя возможность признаться мне... и себе тоже, – добавила она ещё тише.

Он усмехнулся:

– Жаль, что ты не была так же проникновенна на заседаниях Совета, Адела. Может быть, всё закончилось бы иначе...

– Нет. Ты ведь выбрал меня, чтобы создать неудачницу. Вы в любом случае не дали бы мне преуспеть. Разве не так?

Тени пробежали по его лицу.

– Да. Так.

Свет, разбитый листьями, плавился между ними, и Адела думала: прямо сейчас Эрик Стром и Сорта Хальсон, должно быть, приближаются к Сердцу Стужи. Может, вот-вот войдут в него.

Страшно ли им? Наверное, нет. Ведь они препараторы.

Наверное, и Доркер тоже не боялся – а значит, не слишком страдал.

– Ты замолчала. Я ответил на твои вопросы?

Адела покачала головой:

– Просто задумалась.

Глаза его на мгновение блеснули прежним весёлым удивлением – такими Адела не раз видела их, когда они с Арне бывали наедине.

– О чём же?

– О страхе. О том, что именно страх делает нашу жизнь невыносимой. Если нет страха, вынести можно что угодно. А ещё я думаю о тебе. Столько лет... ты до сих пор способен чувствовать страх? Или это проклятье слабеет с годами? Когда ты велел мне уехать... Ты ведь сам сказал, что упросил их... Тогда ты боялся за меня?

Ближе – совсем чуть-чуть. Чувствовал ли он чужое присутствие – или её напряжение?

Если он перестанет слушать её – как скоро ощутит чужое присутствие в Сердце... или услышит Магнуса, узнавшего о вторжении раньше?

«Успокойся», – сказала она себе.

Стром и Хальсон бывали в Сердце и раньше. Может, пока они не начнут делать нечто способное привлечь внимание древних, Арне и Магнус их не ощутят?

И оставался ещё Маттерсон – при мысли о нём по коже Аделы пробежала дрожь.

Одно хорошо: она твёрдо знала, что он всё ещё там, беспомощный, растворённый в душном вуан-форском воздухе. Если бы ему удалось освободиться, двое других уже знали бы о случившемся.

А значит, Арне говорил бы с ней совсем иначе.

– Зачем тебе это, Адела? – спросил он наконец, и по его лицу пробежала слабая судорога. – Как вообще тебе удалось добраться сюда из Вуан-Фо? Ты и в самом деле проделала весь этот путь, чтобы задавать вопросы, не ведущие никуда?.. – Вдруг он вздрогнул и замер, насторожённый, словно хищник.

Нужно было говорить – что угодно, и быстрее.

– Я же сказала, что хотела увидеть тебя. Я...

– Ты привела кого-то с собой, так?

– Конечно нет. Я...

Он двигался молниеносно.

Было самонадеянно думать, что они успеют, – с самого начала.

Адела ощутила железную хватку на своём запястье, а сразу вслед за тем – растворение, распадение на части...

Их с Арне частицы переплелись, перемешались, как тогда, в постели, когда он сказал, что собирается отвести её туда, куда прежде никому не было хода.

Они исчезали – и сквозь ускользающие контуры садовой скамейки и трепещущих над ней листьев проступали прямые линии знакомой комнаты с камином.

«Ты не оставила мне выбора, Адела. Мне придётся рассказать остальным. Но пока мы вдвоём – только здесь, – вот тебе правда. Я любил тебя, и боялся за тебя, и сострадал твоей боли. И я предал тебя, растоптал тебя и унизил. Всё это – я...»

Тёмные огни, на которые распалось его тело, дрогнули, прежде чем собраться вновь, – и в тот самый миг, быстрее, чем мысль или хищная птица, Адела бросилась на него. Сеть огней, частиц, из которых она теперь состояла, упала на распавшееся тело Арне. Каждый её фрагмент, словно в объятии, обхватил частицы его плоти – и, как тогда, в их самую прекрасную ночь, они слились воедино.

Адела чувствовала, слышала, как каждая часть его существа рвётся и кричит, яростно борясь и пытаясь сбросить её, освободиться, вырваться на свободу.

«Адела!»

Она не ответила – берегла силы.

Сорта. Двух дорог и горячего сердца

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Мы дважды проверили всё, как обычно, прежде чем подойти к зоне подготовки у развилки коридора, обыкновенно уводящего Эрика направо, а меня – налево.

На этот раз всё будет по-другому.

Центр был залит ярким светом – болезненным, беспощадным.

Я знала, что препараторы, друзья Эрика, позаботились о зазоре в расписании – никто не должен был потревожить нас. У нас было полчаса, чтобы подготовиться и выйти в Стужу, прежде чем кто-то придёт сюда.

Полчаса – более чем достаточно для опытного препаратора.

Полчаса – при одной мысли о том, как быстро они пролетят, внутри становилось пусто.

В очередной раз я прислушалась к себе. Конечно, я знала, что пройдут недели, может быть много недель, прежде чем я смогу по-настоящему ощутить в себе присутствие ещё одной жизни, но прямо сейчас мне отчаянно хотелось почувствовать хоть что-то, кроме этой сосущей, тревожащей пустоты.

В зоне подготовки мы с Эриком помогли друг другу раздеться, и я с радостью ощутила и в нём, и в себе знакомый жар.

Не мог человек, всё ещё способный на это, совершенно отчаяться.

Поймав мой взгляд, Эрик усмехнулся. Его глаза потемнели, пальцы скользнули по моей шее, ключицам, груди. Кожа на них покрылась мурашками, и дело было вовсе не в прохладе зоны подготовки, всегда казавшейся мне слишком стерильной, чтобы даже думать о возбуждении и телесности.

– У нас не так много времени, – шепнул он с сожалением, отстраняясь. – Но подожди, пока мы вернёмся.

Я жадно всматривалась в его лицо – нет ли в нем признаков прежнего отчаяния, покорности судьбе, напугавших меня там, в заброшенном доме.

Но прямо сейчас от них, казалось, не осталось и следа. Забывшись, я толкнулась в закрытую связь между нами. Стром улыбнулся.

«Я тебя слушаю».

«Прости. Я только хотела...»

«Тебе не нужно проскальзывать тайком, ты ведь знаешь».

«Да. Я только хотела понять... как ты».

Он покачал головой.

«Не думай обо мне, Иде. Это я должен думать о тебе. Я – твой ястреб».

Вместо ответа я коснулась его кожи, прочертила кончиками пальцев самые крупные шрамы. Коснулась татуировки, сделанной кровью ревки в честь их с Рагной особенно удачной охоты. Прислонилась лбом к его груди, слушая, как бьётся любимое мною сердце.

Как легко погасить огонь, заставляющий его качать кровь по сосудам. Наши тела всегда были так могучи, так неуязвимы, что я редко вспоминала о том, насколько они хрупки.

«Пожалуйста, будь в порядке».

Он кивнул, обнял меня, прижался губами к моей макушке.

«Я буду в порядке, Иде. Я знаю, о чём ты думаешь».

Я вздрогнула – но не подняла на него глаз.

«То, что случилось с Химмельгардтом... Я никогда не смог бы просто забыть. Ты знаешь это. Я отвечу за это – так или иначе. Но сделаю всё, чтобы остаться с тобой... Ведь я обещал».

Мне очень хотелось закричать: «Никто не знает, что это был ты! Никто не узнает!»

Но я молчала.

Эрик отстранился, коснулся моего подбородка, вынуждая взглянуть ему в глаза:

– Дело не в обещании, ты ведь знаешь. – Его голос звучал хрипловато. – Я хочу этого. Слишком хочу быть с тобой... – Он коснулся моего живота. – С вами, чтобы перестать бороться. Но я найду способ искупить вину перед Кьертанией, сделаю всё, что потребует от меня новый мир...

«Ты и так делал всё, чего она требовала, столько лет кряду», – подумала я.

А потом вспомнила фототипы разрушений, заголовки, кричащие о числе жертв, и испугалась собственных мыслей.

Однажды, когда весь город был занят судьбой таинственного маньяка, Биркер Химмельн спросил, не хочу ли я хоть на миг допустить мысль о том, что Эрик Стром и в самом деле виновен. Он намекал, что моя преданность слишком велика, чтобы быть непредвзятой.

И вот на этот раз я точно знала: Эрик Стром виновен. Из-за него погибли люди, каждого из которых кто-то любил.

Но я могла думать только о том, как хочу, чтобы он оставался со мной.

Мы нанесли сер на тела друг друга – медленно, тщательно, не пропуская ни одного участка кожи. Помогли друг другу подогнать все застёжки и ремни на струдах. Я тщательно проверила оба мешка – сначала его, потом свой собственный. Наборы для починки струдов, запасы эликсиров, пращи и снаряды для них, когти, чтобы карабкаться по отвесным скалам, горячее питьё, сухари и вяленое мясо... Строго говоря, ни в питье, ни в еде не было реальной необходимости – хорошо подобранные эликсиры надолго заменяли и то и другое. Но каждый охотник хорошо знал, что иногда именно глоток травяного настоя спасал чью-то жизнь. Дело не в жажде или холоде – с холодом Стужи не сумел бы справиться ни один настой.

Но именно горячее питьё, настоянное на травах, росших на настоящей земле, приготовленное чьими-то тёплыми руками, могло в решающий момент спасти от подступающего со всех сторон отчаяния... А оно бывало куда опаснее холода и снитиров.

Мы вооружились, подобрали по размеру плащи, очки и маски-мембраны.

Я знала, что Солли предлагал свою помощь, но прямо сейчас казалось особенно важным, что мы выбрали обойтись без него. Эрик медленно ввёл мне в разъём четыре эликсира – один за другим, а потом я сделала для него то же самое... правда, пузырьков ему потребовалось шесть, и каждый был большего объёма.

Он неотрывно смотрел на мой живот, и лицо его казалось непроницаемым.

– Когда мы вернёмся, я больше не пойду туда, если ему не понадобится. Я обещаю, – сказала я, и, кажется, он смягчился.

Мы устроились прямо на полу, плечом к плечу, взявшись за руки, расслабленно запрокинули головы и позволили эликсирам свободно бродить по телу.

Через несколько минут их узоры во мне сложатся в новый рисунок, но до тех пор я чувствовала, как сознание расплывается, ускользает, и лениво думала: неужели это и в самом деле будет так? Неужели это один из последних выходов в Стужу? Может быть, последний? Неужели не будет больше ни звона льда, вырывающегося из валового сопла, ни отдалённого воя вурра, ни азарта погони и шума крови в висках?

Я не сомневалась: кто бы ни оказался на троне, Биркер или Омилия, он или она отпустит нас... если мы преуспеем.

Может быть, раз мир изменится, все, кто выходит в Стужу сейчас, закончат служить раньше срока?

Я не могла сосредоточиться.

Мысли упорно возвращались к моей первой встрече со Стужей. Виду из окошка поезда, открытого для меня Эриком Стромом.

Призрачная, молочная белизна под чёрным небом, усыпанным незнакомыми созвездиями. Развевающиеся хвосты стада эвеньев, пробегающих в отдалении.

Невероятная, запредельная красота... и мы двое, мчащиеся сквозь неё плечом к плечу, отделённые от ледяной смерти лишь тонкими стенками поезда.

«Ты готова?»

Я прислушалась к себе, пробежала внутренним взглядом по телу от макушки до кончиков пальцев ног. Эликсиры сделали своё дело, и теперь каждая мышца, казалось, излучала тепло и силу.

«Если не я, то другой».

Я упруго поднялась с пола, с наслаждением чувствуя, каким крепким и гибким стало тело, – таким оно никогда не бывало вне Стужи.

«Я готова. Ты?»

Эрик кивнул.

Взявшись за руки, мы подошли к дверям, отделяющим свет и тепло центра от Стужи. В последний раз обнялись и слились в поцелуе – прежде чем разомкнуть объятия и выбросить из головы всё, не касающееся задачи.

«Вперёд. Сначала – к тридцать третьей».

Тяжёлые створки распахнулись, когда Стром нажал на рычаг, удерживавший их закрытыми.

Стужа приветствовала нас – и мы шагнули вперёд.

* * *

Мы быстро поняли, что роли изменились. Стужа говорила со мной – её голос я слышала даже отчётливее, яснее, чем голос Эрика Строма.

Сверхъестественная осведомлённость, какой не знал на слое Души даже сам Эрик, сделала меня проводником, а моего ястреба – ведомым.

«Обойди склон слева».

«Она говорит: справа».

Никогда в обычных обстоятельствах я не посмела бы спорить с ястребом. Помедлив мгновение, Эрик кивнул – и дальше предоставил мне выбирать путь через снега.

Разумное решение ястреба. Стужа вела нас кратчайшим путём.

Она – мать всего в ней, слышавшая каждого из своих детей, – знала, как именно прокладывают свои пути огромные медлительные валы, под какими ледяными холмами притаились в засаде бьераны или ормы, в каких низинах пасутся стада эвеньев или скрываются охотящиеся за ними вурры.

Погода была хорошей – неправдоподобно хорошей. Ясное небо, созвездия на котором казались отпечатанными по трафарету. Ни снежинки, ни ветерка. Даже воздух казался как будто теплее – воздух, не бывавший тёплым никогда.

Мы приближались к Сердцу Стужи неуклонно, как в странном сне, будто этот выход был лёгкой и весёлой прогулкой.

Я чувствовала напряжение Эрика, не привыкшего верить удаче. Доверясь Стуже, он ни на мгновение не переставал прислушиваться и осматриваться.

Мне, охотнице, пристало бы действовать так же, но я впала в странное оцепенение, превратилась в отстранённого наблюдателя.

Ничто не могло причинить нам вреда. Здесь и сейчас мы были далеко от людей и города, невидимы для снитиров, бурь или снежных обвалов, и Стужа нашёптывала мне: бояться нечего, только скорей, скорей.

Даже оружие, сумка и плащ, казалось, давили на плечи меньше обычного. По ощущениям, мы шли не меньше двух часов, а мне ни разу не захотелось передохнуть или сделать глоток настоя. Собственное тело казалось неутомимым поездом – а может быть, кораблём, несущим меня по белоснежным волнам легко и свободно.

Мне оставалось довериться ему.

Вспомнились вдруг уроки госпожи Сэл – самые первые уроки в Гнезде. «Ваше тело – ваш единственный друг», – говорила она.

Иди иди, выпевала Стужа, идите ты и двое других только скорее и всё будет так как нужно и я скажу как и скажу когда...

Запрокинув голову к небу, я будто вновь увидела её лик. Взгляд любопытного, но спокойного зверя. Белое сияние огромных глаз.

Скорей скорей мы поможем друг другу скорей...

«Если те, другие, придут, ты узнаешь?»

Лёгкий ветерок дохнул на меня согласием.

«Ты сможешь помочь нам?»

Скорей идите скорей...

Я повернулась к Эрику. Мы шли уже очень долго, а в Химмельборге он казался мне обессиленным всем случившимся... Но сейчас и он ступал по насту спокойно и резво и выглядел так же, как обычно в Стуже.

Уверенным. Непобедимым.

В этот миг я почувствовала: мы и в самом деле сделаем это. Совсем скоро мир навсегда изменится – а мы вернёмся, чтобы прокладывать в нём новые пути.

Я найду средство исцелить Эрика от груза вины. Наш ребёнок и новый мир, нуждающиеся в нём, помогут.

Я не сразу осознала, что начала молиться, как молятся, должно быть, глубоко религиозные люди, – почти машинально, по старой привычке.

Но я молилась не Миру и Душе.

«Помоги. Помоги нам. Давай же».

Мы обогнули невысокие заросли ледяных игл, причудливо изогнувшихся под воздействием неведомых сил, сплетённых между собой и всё-таки опасных. Прошли вперёд – и вдруг Эрик остановился.

Прямо перед нами стояла чёрная ревка. Она не казалась испуганной – смотрела прямо на нас умными блестящими глазками, словно знала наверняка: сегодня мы пришли сюда не затем, чтобы причинить ей вред.

Медленно Эрик опустился на одно колено – хрустнул снег – и протянул руку. Ревка приблизилась, грациозно переступая лапками, понюхала воздух у его пальцев, почти касаясь длинным носом чёрной перчатки, а потом, весело тявкнув, побежала прочь, помахивая хвостами, оставляя на снегу вереницу аккуратных маленьких следов.

«Никогда такого не видела».

«Мы с ней встречались прежде. Думаю, это она привела меня к тебе... Ещё и через неё Стужа пыталась говорить со мной. Теперь она свободна».

«Что ты имеешь в виду?»

Он не ответил.

Молчала и Стужа.

Мы продолжили путь через равнину, казавшуюся бескрайней. Обычно препараторы старались избегать таких больших открытых пространств. Здесь мы были как на ладони – любой снитир мог заметить издалека, и валы любили внезапно выбрасывать из-под снега свои смертоносные фонтаны именно посреди таких обманчиво спокойных мест.

Но сейчас можно было не бояться, и мы шли напрямик, легко и быстро – наст был настолько крепким, что ноги почти не проваливались. Мы ступали будто по поверхности луны – серебряной, безжизненной и прекрасной.

Наверху, над нашими головами, разливалось по чёрному бархату неба разноцветное сияние. Розовые, зелёные и синие всполохи величественно вставали над снегами, будто развёрнутые хвосты хвастливых диковинных птиц, которых я видела однажды в Зверосаде.

Звёзды призывно мигали нам, уводя вперёд. Где-то вдалеке выли вурры, и их песни казались древними, как сам континент.

Ещё до того как осознать себя я изменила их чтобы они могли быть частью меня, сказала Стужа. Изменила их и многих других. Чтобы связать с собой.

«Ты могла бы изменить и нас. Насколько всё было бы проще».

Вам была дана возможность измениться, сказала Стужа. А после возможность услышать...

Я не успела ответить, потому что наконец различила на горизонте тёплое рыжеватое сияние.

«Ты видишь?»

«Да».

Обычно я подходила к Сердцу с другой стороны, со множеством предосторожностей и препараторских хитростей, – и путь мой занимал куда больше времени, чем сейчас. Лёгкость, с которой мы добрались до него в этот раз, усилила ощущение нереальности происходящего.

Добравшись до холмов, долго маячивших на горизонте, мы обогнули их и спустились в низину. В обычных обстоятельствах я долго проверяла бы её – горы из ледяных слитков, припорошенные снегом, были идеальным пристанищем для стай васок; в любой неглубокой расселине мог устроить себе берлогу – или засаду – бьеран.

Но сейчас я спустилась, не оглядываясь по сторонам, потому что Стужа молчала. В её плотном молчании чувствовалось одобрение. Стужа была довольна.

«По крайней мере, их всё ещё нет».

Эрик кивнул. Он, в отличие от меня, оставался идеально собранным, сосредоточенным.

Подойдя почти вплотную к ледяным складкам, скрывающим вход в пещеру, он остановился.

«Дальше я пойду один».

Моё сердце кричало, но я молча кивнула, потому что здесь, в Стуже, он был моим ястребом и потому что я обещала повиноваться.

«Если связь между нами пропадёт, ты пройдёшь чуть дальше. Но только тогда, Иде. Ты должна пообещать мне».

«Я обещаю».

Он помедлил, как будто впервые за весь наш стремительный переход перестал понимать, что делать.

«Побудь со мной немного, Иде».

Расстояния между нами не стало. Я обхватила его за шею, прильнула всем телом.

Так мы стояли некоторое время – две чёрные фигуры на снегу, берегущие тепло. Горячая, яростная, непокорная холоду жизнь дрожала между нами, как птица, стиснутая телами. Я уткнулась лбом ему в грудь и почувствовала, что плачу.

Плакать в Стуже нельзя, это всякому известно, и я яростно заморгала, глотая слёзы.

«Не надо. Всё будет хорошо. Я знаю, что делаю».

Он покачивал меня в объятиях, как ребёнка, и на мгновение не стало ничего – ни холода, ни пустоты, ни снега.

Снова были только мы, а значит, не существовало на свете ни смерти, которой нельзя было избежать, ни ран, которые невозможно было исцелить.

«Двух дорог и горячего сердца».

«Двух дорог и горячего сердца».

Эти слова – эхом отражённые друг в друге – прозвучали посреди Стужи как позывные.

«Эрик».

«Иде».

Слыша его голос сквозь неведомое, отделявшее слой Мира от слоя Души, я всегда чувствовала, что не одинока, что впереди успешная охота и возвращение домой.

Но прямо сейчас – ничего, только желание вцепиться в него сильнее, обхватить руками и ногами, не отпустить...

Скорей пусть он идёт скорей...

Я отпустила.

Эрик Стром легко коснулся моего живота, прежде чем зашагать в сторону разлома. После этого он ни разу не обернулся.

Я знала, прямо сейчас он освобождает разум от самой памяти о тепле моего тела, нежности прикосновений, чтобы полностью сосредоточиться на деле.

«Не забывай про настой. И эликсир – не позднее чем через полчаса. Я буду говорить с тобой».

Я видела, как он вытащил из сумки когти и, орудуя ими, начал спуск. Вниз – туда, где открыла ему навстречу тёмную и пустую пасть пещера, веками хранившая свою тайну до нашего вторжения.

Эрик двигался быстро – и уже через несколько минут я потеряла его из виду.

Помедлив, я приблизилась к разлому. Я не собиралась нарушать приказ и следовать за ним, но мне хотелось видеть его как можно дольше.

Тёмная фигура спускалась по отвесному склону. Несколько секунд Стром висел на когтях, выбирая точку для приземления, а потом прыгнул и мягко спланировал на крыле вниз.

Снег смягчил удар о землю – несмотря на обострённый эликсирами слух, я почти ничего не услышала.

Некоторое время он стоял неподвижно, а потом опустился на снег и лёг на спину, раскинув руки.

Я отступила назад, чтобы он меня не увидел, но, кажется, прямо сейчас Эрик Стром не заметил бы, даже начни я спускаться вслед за ним.

Не будь я препаратором, я бы не разглядела с такой высоты, как по телу Эрика будто проходит зыбь, как оно содрогается, словно плавится на снегу... а потом распадается, растворяется, исчезает.

Я знала, что прямо сейчас он перемещается на таинственный третий слой, туда, где он сможет существовать и в духе, и во плоти одновременно, но сердце моё дрогнуло от страха за него.

«Всё в порядке, Иде. Я в Сердце, почти на месте. Ты меня слышишь?»

«Да».

«Хорошо. Жди. Будь готова ответить».

Мои пальцы, машинально стиснувшие сумку, задрожали от напряжения.

Ждать... что может быть проще и что сложнее?

Но я обещала ему, своему ястребу, и поэтому выровняла дыхание и начала движение по плавному кругу – не отходя далеко от обрыва, чтобы не увеличивать расстояние между нами.

Видимо, у Эрика не вышло перенестись сразу в Сердце, туда, где ждала развёрстая капсула, потому что потребовалось ещё восемь минут, чтобы добраться до места. Всё это время он говорил со мной, а я отвечала. Связь между нами была сильна как никогда.

Стужа молчала.

«Я на месте. Начинаю. Если...»

А потом над моей головой промелькнула стремительная чёрная тень.

Эрик Стром. Сердце

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Мерцающие огоньки, здесь составлявшие его распавшееся естество, сгустились и медленно собрались воедино – и вот он обнаружил себя тяжело дышащим, но живым, во плоти и духе, в одном из узких коридоров Сердца Стужи.

Эрик надеялся, что сумеет переместиться сразу в центр Сердца, к капсуле, – но, видимо, в этот раз сказалась усталость.

Несколько мгновений он сидел, успокаивая дыхание, на скользкой и горячей поверхности коридора, перевитой выпуклыми жилами, по которым бежал, серебристо мерцая, дравт. Эрику показалось, что стены коридора сокращаются сильнее обычного. Будто Сердце встревожено. Будто знает, зачем он пришёл.

Он прислушался, ожидая услышать голос Стужи, надеясь и боясь, что она опять заговорит с ним – и на этот раз он будет готов услышать... Но Эрик не услышал ничего – ни шелеста, ни шёпота.

Что, если она говорила с ним, но он лишился права услышать?

А может, после того как он прокатился ледяной, огромной, белоснежной волной, снося все линии городской обороны, чтобы в конце концов обрушиться на Кьертанию из самого сердца Химмельгардта, Стужа больше не желала говорить с ним?

За то, что он не прислушался, – за то, что обернулись ничем долгие годы странных снов и предчувствий...

Возможно, Стужа была разочарована. Стала бы она вынуждать женщину с плодом во чреве идти вместе с ним, рисковать только потому, что больше не считала его достойным?

Эрик Стром не имел ни малейшего представления. Стужа, которую он с детства ощущал живой, и в самом деле оказалось такой – с душой, обретшей сознание, более чем живой... Но, как бы очарована ни была увиденным и услышанным Иде, Эрик не сомневался: Стужа могла быть сколько угодно разумной, но это не делало её человечной. Логика, которой она руководствовалась, могла быть понятна людям не больше, чем восприятие Стужей пространства и времени.

Наверное, после, когда они преуспеют, его сын и другие, которые придут за ним, и в самом деле научатся постигать её – но до этого далеко...

Прямо сейчас – как никогда далеко, и станет ещё дальше, если он не поторопится.

«Всё в порядке, Иде. Я в Сердце, почти на месте. Ты меня слышишь?»

Долгую секунду он ждал, а потом различил отчётливое «да». Медленно выдохнул.

Он слышал её – значит, Иде не придётся спускаться вслед за ним, не придётся подходить ближе к этому проклятому месту.

Она в безопасности – насколько может быть в безопасности препаратор в Стуже.

Связь между ними прочна, голос Иде отчётлив.

Пусть так и остаётся, он будет слышать её даже в капсуле – на случай, если Стужа всё же пожелает помочь.

Эрик убрал мембрану и очки и дышал теперь глубоко, полной грудью. Здесь ему не грозил аномальный холод, напротив – от ритмично содрогающихся упругих стенок шёл жар, и он старался не прикасаться к ним. Дравтовые жилы под ногами переплетались, как древесные корни. Эрику казалось, что у него за спиной они тут же оживают и приходят в движение, свиваясь, как змеи.

Он ждал, что в любую минуту могут явиться дьяволы, но их не было. Возможно, сюда, на то, что они привыкли называть между собой «третьим слоем», им тоже не было ходу.

«Иде».

«Эрик».

Ничего больше – но время от времени он подавал голос, чтобы убедиться: связь между ними всё ещё не разорвана, он всё ещё может её услышать.

Каждое слово было будто далёкий маяк, на мгновение вспыхивающий во мраке. Дарящий надежду...

Но Эрик не позволял себе думать об этом. Вместо этого он снова и снова представлял капсулу, думал о том, как опустится в неё, позволяя серебру дравта накрыть его с головой.

На этот раз – не ради того, чтобы спустить Стужу с привязи будто злого пса.

Он вспомнил рассказы Иде. О глазах-звёздах, глядящих на неё сквозь снежную взвесь, о любопытстве и спокойствии большого зверя.

На этот раз он пришёл сюда не так, как приходили и древние, – не чтобы использовать, подчинить, забрать. Эрик пришёл, уважая Стужу и – быть может, в глубине души он всегда чувствовал это – любя её. Поможет ли им это?

Ему хотелось верить, что да.

Если Эрик Стром и в самом деле ключ, кому, как не ему, постичь, как заклинить замочную скважину?

Какая ирония. Столько лет потерь, учёбы, подготовки, службы. Он втирался в доверие к благородным диннам и Омилии Химмельн, отребью Нижнего города и контрабандистам. Он расхищал препараты, рискуя свободой – а быть может, и жизнью. Оберегал тайники. Копил силы. Плёл сети, достаточно крепкие, чтобы выдержать любой поворот событий...

Словом, делал всё, чтобы наконец перестать быть покорным инструментом в чужих руках, хищной птицей, падающей на добычу по первой же команде.

Всё, чтобы однажды перевернуть поля, изменить мир, даровать волю тем, у кого никогда раньше не было выбора.

Но в конечном счёте – вот он, такой же инструмент, каким был на службе у Химмельнов. Тело и способности, дарованные ему, то, каким он был рождён и каким взращён, – вот и всё, что потребуется, чтобы сыграть свою роль.

Он осторожно переступил особенно густое переплетение дравтовых жил, свернул за угол и оказался наконец на месте. На дне капсулы мерцали лужицы жидкого серебра. Её стенки призывно подрагивали.

И тут было жарко – жарче даже, чем в коридорах; душно и влажно, как в материнской утробе.

Эрик помедлил – всего мгновение. Он знал, ждать нельзя, древние могут явиться в любую минуту. И всё же Стром постоял, прикрыв глаза, совсем немного. Он думал об Иде – чёрном шёлке её волос, бледной коже, покрытой шрамами и следами от эликсиров, тонких руках, обнимающих его. И о ребёнке в её чреве – какими будут его волосы, его руки?

Он обещал ей вернуться во что бы то ни стало – а ещё обещал Омилии сделать всё, чтобы древним настал конец. Им обеим он был должен. Настало время сдержать слово.

Стром нажал на тёмное пятно над капсулой, и она начала наполняться дравтом. Опустился внутрь – густой, медленный дравт приветствовал его глухим чавканьем. Эрик прикрыл глаза.

«Я на месте. Слушаю тебя. Начинаю. Я люблю тебя».

Не время и не место было говорить ей это, последнее, но он не мог не сказать.

Иде молчала. Говорила со Стужей? Отвлеклась на что-то?

Но Эрик уже не мог остановить то, что происходило с ним, потому что это было далеко от простого полёта. Он чувствовал, как становится частью дравта, карты Стужи, раскинувшейся где-то посреди чёрной звёздной пустоты...

Краем сознания он вспомнил, как стал Стужей совсем: как нёсся вперёд, будто могучий, свирепый и весёлый зверь, не знающий ни преград, ни сомнений...

Он здесь не за этим.

Дрогнуло и распалось на тысячи огоньков далёкое сияние – и он снова был посреди нигде, в чёрной пустоте, под которой расстилалась, сколько хватало глаз, белоснежная равнина, пронизанная, будто тело кровеносной системой, дравтовыми жилами... Пунктиры валовых маршрутов и движения стад эвеньев, тёмные пятна людских городов... А по краям, за долгими, кажущимися человеку бесконечными льдами, такими толстыми, что и не верится, что под ними есть земля, – тёмная безбрежная поверхность ледяного океана, вздыбленная волнами. Дальше, дальше – за грань, на которой воды океана встречались со Стужей, он заглянуть и не смел, и не мог.

Над ним, в холоде вечного ночного неба, парили звёзды и соединяющие их светлые небесные пути. Небо казалось расшитым ими – и на фоне его чёрного бархата проступили наконец нити, сперва едва заметные, а потом всё более отчётливые. Тонкие линии, похожие на строки, слова, о которых говорила Иде, слова, пронзившие её существо и приведшие сюда, в Стужу, их обоих...

Эрик летел, не касаясь нитей, парил там, где слои Души и Мира соединялись. Тонкое пение льда звенело у него в ушах, но Стужа всё ещё молчала.

Он замер. Отчего-то он чувствовал абсолютную уверенность – такую испытываешь, должно быть, только во сне – в том, что, оказавшись здесь, сразу поймёт, что делать.

Но Стужа не давала совета – Стужа, оскорблённая им, отвернулась от Эрика Строма.

«Иде».

Эта новая тишина была гораздо тяжелее предыдущей.

Почему охотница не отвечает? Потому, что он улетел от неё слишком далеко, – или потому, что с ней что-то случилось?

С ней не могло случиться ничего дурного. Сама Стужа оберегала её. Ни один снитир не мог подкрасться к ней незаметно, ни одна снежная глыба не посмела бы упасть на неё, и лёд не посмел бы подломиться под ногой. Если только...

«Слушай».

Это была не Иде – другой голос. Голос, знакомый со времён мучительных детских снов, голос, пытавшийся дозваться до него столько раз – и ни разу до сих пор по-настоящему не дозвавшийся.

Столько раз он сам взывал к ней – с ненавистью или обидой, болью или гневом... но ни разу не звал так, как нужно, не открывался так, как следовало.

То, что он слышал и чувствовал на этот раз, было совершенно новым. Вдруг он увидел все нити, парящие вокруг, не как отдельно существующие элементы целого, но как целое. Они были дрожащей сетью, сплетённой невесть кем и невесть когда, – и каждая, цепляясь за соседнюю изо всех сил, даже будучи повреждённой древними алчущими телами, веками добывавшими здесь себе силу, стремилась куда-то...

Он пытался услышать, увидеть, ощутить больше, но далёкий голос Стужи срывался, как немеющие пальцы в охотничьих когтях, тщетно пытающиеся удержаться на отвесном ледяном склоне.

«Иде. Где она?»

Если Стром не узнает через мгновение – если он не узнает прямо сейчас, – он плюнет на всё и вернётся. Он убедится в её безопасности, и только потом...

Большая чёрная тень упала на призрачный серебристый мир, и Эрика словно отбросило упругим ударом воздуха.

Он увидел Магнуса – и этот Магнус, сплетённый из языков чёрного пламени, мерцающий тысячей серебристых глаз, крылатый и огромный, будто закрывающий собой половину неба, был не похож ни на что, знакомое Эрику Строму. Не снитир, не зверь – может быть, так могли бы выглядеть дьяволы из старых легенд или тёмное божество, способное бросить вызов даже самой Стуже из рассказов Иде – огромной и спокойной, как время.

Ничего человеческого сейчас в нём тоже не было – только тьма, и ледяные звёзды глаз, и исходящая от чёрной тьмы сила, древняя, первозданная, как земля.

«Ты перешёл черту, Эрик Стром, – сказал Магнус, и его голос гудел громче, чем гонг в самом большом химмельборгском храме. – Время предупреждений прошло».

И Магнус полетел на него – будто двинулась от горизонта, покрывая собою весь мир, тёмная стена цунами.

Может быть, так же чувствовали себя люди в Химмельгардте в ночь, когда он пришёл сюда в прошлый раз.

Не задумываясь, Эрик метнулся вниз, поднырнул под чёрную тень, взмахнул тем, что было здесь его рукой, – из запястья должен, обязан был явиться на помощь ледяной клинок... но ничего не случилось.

Над головой загрохотало, будто ворочались в глотке у великана гигантские булыжники.

«Твои ястребиные трюки здесь не действуют, мальчишка. Это мой мир. Он никогда не был твоим».

Тьма обрушилась на него, как вода, заполняя целиком, как плир в капсуле. Эрик отчаянно забил руками и ногами – освободиться, увидеть хоть один просвет...

«Ты мог получить всё, глупый человек. Чего ты добился своим упрямством? Родится новый, сильнее тебя, и мы всё равно получим то, что нам нужно. Всё время мира – наше!»

Он чувствовал, как тьма сжимается, сдавливая его всё сильней, затекает в глазницы, обволакивая глазные яблоки, забивает уши и ноздри... Ещё немного – и тьма разорвёт его изнутри.

И тогда Эрик расслабился – отпустил каждую мышцу, заставил себя там, в капсуле, дышать спокойно и ровно, в ритме замедляющегося сердцебиения.

Он был препаратором, и тело повиновалось ему с привычной готовностью.

Тело всегда было готово умереть за него.

Всего на мгновение, поддавшись на уловку, тьма ослабила объятия – и тогда он рванулся изо всех сил, каждым огоньком, напряжённым, как оголённый нерв. Эрик не мог видеть себя, но, судя по серебристому сиянию, прямо сейчас то, чем он был, походило на светлый столп, пробивший тёмное крыло, трепетавшее над ним.

Магнус взревел как бьеран и ударил снова – нечто чёрное и гибкое, похожее на хвост орма, отделилось от него и устремилось к Эрику, как кнут, грозящий одним ударом разорвать его на части.

Но на этот раз Стром был готов.

Магнус был прав. Он и в самом деле не настолько хорошо знал законы этого пространства, чтобы биться на равных с древним, приходившим сюда веками. Но зато он был меньше и потому манёвренней и быстрей. Кроме того, и Магнусу тоже вряд ли доводилось сражаться здесь прежде.

Эрику удалось ускользнуть от удара – на этот раз.

Серебристая сеть нитей звенела и стонала каждый раз, когда древняя тьма задевала её. Эрик видел, как бессильно провисали под её ударами отдельные нити.

Он устремился вверх – туда, где их было меньше, прямо в запрокинутое ему навстречу тёмное небо. Вверх, ещё быстрее и выше... Но Магнус, похожий на клубящийся внизу котёл ледяного горного озера, не отставал от него. Он больше не говорил – и Эрик Стром узнал эту молчаливую сосредоточенность охотника, прекратившего играть с добычей.

Магнус гнался за ним, чтобы убить – и этим закончить партию.

– Эрик!

Он вздрогнул, но не остановился – и это спасло ему жизнь; справа от него взметнулся и вновь опал чёрный хлыст.

– Эрик, я здесь, в Сердце, на слое Мира! Не знаю как, но он не даёт говорить с тобой!

Он скорее почувствовал, чем увидел, как тьма под ним дрогнула. Если Магнус не явился сюда во плоти, он не мог слышать Сорту, пришедшую в Сердце, нарушившую приказ ястреба...

Но мог почувствовать, как что-то изменилось в Строме.

Эрик заставил себя двигаться вперёд и вверх в прежнем темпе, больше ни мыслью, ни дрожью не выдавая, что слышит Иде, отчаянно кричащую в пустоту:

– Стужа говорила со мной! Она сказала: тебе нужно лететь туда, где сходятся нити! Ударить туда! Эрик! Я здесь, в Сердце, я на слое Мира! Он мешает связи, он здесь! Стужа говорила со мной...

Ещё несколько секунд он продолжал лететь в бесконечность над головой, слыша, как настигает Магнус, – а потом, наметив точку, в которой чёрные крылья расходились, штопором упал вниз.

Быстрее, быстрее – Магнус, ожидавший, что он продолжит ускользать или попытается нанести новый удар, замешкался на мгновение – и этого хватило, чтобы со свистом промчаться мимо, ненадолго будто ослепив его тысячу глаз... тьма негодующе взревела, дёрнулась, прежде чем броситься в погоню.

Ещё быстрее – каждая его частица неслась вниз, и вместе они подгоняли друг друга, словно летели наперегонки.

Теперь Эрик чётко видел точку, в которую сходились нити, – центр этой огромной паутины, накрывшей собою мир.

Может быть, Стужа всё же пришла ему на помощь.

Ближе, ближе становилось и усиливающееся сияние, в котором соединялись нити, и чёрные щупальца, преследующие его.

Но, как всегда на охоте, он уже чувствовал, что успеет.

Чувствовал, что, как всегда, победит.

– Эрик! Он не даёт мне говорить с тобой! Я здесь...

На миг, за который он был бы бесконечно благодарен судьбе, если бы было время подумать об этом, Эрик увидел Иде так ясно, словно стоял с ней рядом.

«Прости меня».

Всем, чем он стал, Эрик Стром ударил в центр сплетения нитей, в сердце нестерпимого сияния, и светлое пламя поглотило его.

Сорта. Океан

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

– Эрик... он не даёт мне говорить с тобой... – Должно быть, я всё продолжала и продолжала шептать эти слова, даже провалившись в беспамятство.

Мне не сразу удалось открыть глаза – нечто навалилось сверху, будто тяжёлая меховая полость, и я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Что-то тихо тарахтело у самого уха, и на миг закралась абсурдная мысль: я дома, в Ильморе, вот-вот пора будет вылезать из тёплой постели на ледяной пол, но пока можно побыть так ещё немного. За стеной кудахчут, просыпаясь, куры, и сёстры дышат так тихо, спокойно, что начинает клонить обратно в сон...

– Я здесь... Эрик...

Наконец я открыла глаза – и слабо вскрикнула, потому что не увидела ничего, только темноту. Немощь всегда казалась мне страшнее смерти, и ужас перед ней придал мне сил. Рука сильно дрожала, но я дотянулась до лица – и обнаружила, что защитные очки залепило снегом.

Снегом.

Я помнила чёрную тень, летевшую к Строму, помнила, как мгновением после заговорила со мной Стужа...

Стужа сказала: теперь даже я не смогу помочь ему но стоило попытаться.

Стужа сказала: он должен был ударить туда где сходятся воедино все нити и я говорила ему говорила с ним опять и опять но он снова не пожелал услышать меня.

Эрик Эрик, говорила она, в нём всегда было слишком много него самого чтобы хватило места и мне.

Я помнила, как нарушила приказ – как последовала за ним в Сердце.

...Дьяволы, как обычно, преступили мне путь в самом жарком из коридоров – у них были печальные личики Иле и Вильны, и укоряющий голос матери, и невесёлый смех Кьерки, явившегося впервые.

Среди них была и Миссе – живот её под платьем, не подходящим для Стужи, стал плоским. На руках она держала ребёнка – крошечное существо, в пелёнках которого клубилась тьма.

В этот раз мне не пришлось сражаться с ними, не нужно было смотреть своим страхам и ранам в лицо. Завидев меня, они молча отступили, растаяли во тьме, будто это я напугала их.

Может, так оно и было.

Я бежала, едва касаясь стенок Сердца, не чувствуя жара, скользя на гибких дравтовых жилах, попадавших мне под ноги.

Эрик лежал в капсуле – спокойно вздымалась и опадала его грудь, и только ресницы дрожали и плясали, как пламя.

Он не откликался на мой зов, не приходил в себя. Я знала: прямо сейчас его сознание далеко, далеко от меня, там, где серебристые нити сплетаются в причудливый узор, где сама Стужа подобна исписанной неведомой рукой странице... И где Магнус явился к нему, чтобы остановить.

И убить.

Сжав виски, стоя рядом с телом, которое я любила, я думала о том, что могу сделать, чтобы помочь ему.

Я слишком мало знала о том, что происходило с Эриком в те минуты, о пространстве, в котором он находился. Прямо сейчас наша связь была бесполезна – Магнус сделал это?

Я могла бы попытаться вытащить Эрика из капсулы, но боялась сделать только хуже.

Много дней и ночей после этого я провела, размышляя: может, стоило рискнуть?

Но тогда я не придумала ничего лучше, чем стоять рядом с ним и взывать снова и снова, надеясь, что какая-то его часть там, куда он ушёл, остаётся прочно связанной с телом на слое Мира. Он перенёсся в Сердце и духом, и плотью – значит, и там, на таинственном «третьем слое», было что-то и от плоти, и от духа.

– Эрик, Эрик, я здесь, в Сердце, на слое Мира! Не знаю как, но он не даёт говорить с тобой! Стужа говорила со мной! Она сказала: тебе нужно лететь туда, где сходятся нити! Ударить туда!

Я кричала это опять и опять, исступлённо, как молитву, и захлёбывалась словами, а потом и слезами, пока не сорвала голос, – а после этого продолжила кричать, сидя на коленях у капсулы, желая – и не решаясь – крепко сжать его руку, островком видневшуюся среди дравтового серебра.

Моя глазница оставалась холодной.

– Эрик! Я здесь!..

А потом что-то случилось. Там была вспышка света, и упругий, но сильный удар, и волна, отбросившая меня куда-то... И его голос, голос Эрика, и ожившее тепло глазницы.

Что-то он сказал, что-то...

Пошатываясь, я поднялась на ноги не с первой попытки. Счистила снег с очков. Это удалось мне не сразу: слишком дрожали руки.

Тарахтенье, которое я услышала, очнувшись, издавал, оказывается, крохотный элемер, всё это время с любопытством наблюдавший за мной.

Маленькая птичка-падальщик, беспечный певец Стужи. Его чёрные глазки блестели, как спинки жуков, считавшихся в Ильморе первыми предвестниками весны. Топорща перья на крылышках, он бочком двинулся ко мне.

У меня не было сил пугнуть его – я отвернулась.

Рядом, зарывшись в снег, лежала сумка – значит, у меня были эликсиры, и горячий настой, и набор для починки струда. Перед глазами всё плыло. Дрожащими руками я подтащила к себе сумку – она будто потяжелела в десять раз. Открыла, нашарила бутыль, открутила крышку. Сделала несколько глотков настоя, не почувствовав вкуса, закашлялась, роняя на снег драгоценные капли. Горло и рот обожгло, но в глазах начало понемногу проясняться.

...Что-то он сказал мне. Что?

Я была там же, где Эрик приказал ждать его, откуда велел не уходить, если не ослабеет или не пропадёт связь между нами. Судя по следу на снегу, могучая сила проволокла меня, выбросив из пещеры, и я бы не собрала костей, не будь я препаратором.

И не храни меня Стужа.

Низ живота тянуло, и я стиснула зубы, как будто с этой болью можно было справиться одним только усилием воли.

«Не надо. Мы в порядке. Мы в порядке».

Боль отступила. Элемер затарахтел громче – теперь он почти клекотал, видимо созывая других. Я снова уронила сумку в снег.

Разлом у моих ног дрожал от пламени.

Сердца Стужи больше не было – не было и пещеры, которая столько веков оберегала его секрет.

На их месте зияла огромная воронка, полная огня. Никогда прежде, должно быть, Стужа не знала такого пламени.

Словно стремясь погасить его, пошёл снег. Он падал торжественно, медленно и красиво, и мне показалось, что я слышу тихую музыку. Звон льдинок. Тоскливый вой вурра вдали...

«Прости меня».

Вот что сказал мне Эрик Стром.

Я подняла сумку, потому что без неё мне было не дойти до центра. Поискала оружие и плащ-крыло, но их нигде не было.

Они не понадобятся, сказала Стужа. И добавила: я отведу вас домой.

Пошатываясь, я пошла по пути, который она указала мне.

– Ты с самого начала знала, что он не вернётся, – сказала я и не услышала собственного голоса. Там, в Сердце, я сорвала его от крика.

Ты тоже знала. И он знал. Вы оба знали что другого пути нет.

– Неправда. Я не знала. Я никогда не пошла бы сюда с ним, если бы знала. И не пустила бы его. Я бы послала к дьяволам Кьертанию, и препараторов, и...

Стужа молчала.

Мы шли в тишине – я, упорно волочившая за собой сумку на порванном ремне, и она, оберегавшая меня, как заботливая мать оберегает чадо.

Вместе со снегом на мир Стужи опустилось странное безмолвие. Я брела сквозь время, и в моих глазах было белым-бело. Я ни разу не обернулась.

Если бы не Стужа, должно быть охранявшая меня от встреч со снитирами, не думаю, что я дошла бы.

Почему ты винишь себя, спросила Стужа. Вы оба сделали всё как нужно. Лучше не могло быть.

«Замолчи. Замолчи».

Не знаю, сказала ли я ей это на самом деле, – я очень плохо помню те несколько часов, что занял путь до центра.

Жаль – потому что Стужа, вероятно пытаясь укрепить мой дух, показывала мне свои драгоценнейшие сокровища: зелёные и розовые всполохи на чёрном небе, и россыпь прозрачных льдинок, сияющих совершенством граней, и блеск пышных шапок снежных холмов и гор.

Кажется, я видела орма – стоя совсем недалеко от меня, он насторожённо нюхал воздух, подслеповато щурясь. Его крылья, бесполезные для настоящего полёта, трепетали, ледяная чешуя топорщилась на холке.

Я прошла мимо.

Небольшая стая хааров преградила мне путь вскоре после этого. Они несли свои ледяные панцири с чудовищной грацией, и следы от их длинных прыжков походили на разрытые могилы. Снег почти сразу заметал их.

Пройдёт время и ты увидишь что всё это к лучшему, сказала она. Эрик Стром был не первым человеком которого я знала очень близко. Те кого теперь нет и не будет веками изучали меня используя людей. Но они понятия не имели что и я тоже изучаю их.

Мне хотелось стряхнуть с себя её слова, закричать, заплакать – или просто лечь в снег и наконец закончить всё это.

Но стоило мне подумать об этом, как мой живот снова стягивало болью – и эта боль отрезвляла. У меня не было сил оформить это чувство в слова или даже мысль, но я знала, что несу в себе ещё одну жизнь, а значит, не могу остановиться.

В какой-то момент мне показалось, что глазница теплеет, а через минуту – или век, – что я слышу голос Эрика Строма в своей голове.

«Иди, Иде. Это приказ ястреба, моя милая. Иди – и прости меня».

Я шла – и на самом деле глазница моя была холодной, как мир вокруг.

Эрик Стром послужил мне и вам и послужит ещё, продолжала она. Теперь он часть меня. Если ты подумаешь то поймёшь что это верно. Он всегда был частью меня с самого начала. Почему ты чувствуешь боль? Теперь у меня будет столько времени сколько нужно чтобы узнать всё что мне нужно чтобы узнать всю его душу. Я стану лучше понимать вас. Мы сможем лучше говорить.

«Пожалуйста, замолчи».

Тёмное небо над головой дрогнуло, звёзды опрокинуто поглядели на меня, будто потянулась к моему сердцу голова животного на необыкновенно длинной, неестественно изогнутой шее.

Я знаю препараторы любят тишину.

Я едва не споткнулась о заплавленную наросшим льдом вешку. Ещё немного – и я вернусь в мир живых.

Что мне там делать?

Мне хотелось закричать: «Эрик!», но я чувствовала, что его имя на моих губах разорвёт сердце.

Я вспомнила о Кьерки, Миссе, Рорри. Всех их убила любовь. Любовь отравляла, делала слабым, сводила с ума. Я слишком поздно осознала значение этой мысли.

Если бы, если бы только я знала, как именно это будет, я никогда, никогда не полюбила бы Эрика Строма – не совершила бы этой ошибки.

Если бы вы и в самом деле не были связаны нового мира пришлось бы ждать гораздо дольше, заметила Стужа. Значит это не было ошибкой.

– Хватит! – наконец закричала я. – Хватит, хватит!

«Хватит, хватит», – ответило мне эхо со снежных гор. Стужа вздохнула ледяным ветром, и зазвенел лёд.

Ты просто не понимаешь сейчас. Но поймёшь потом. Люди не умеют смотреть далеко. В этом их главная беда. В твоём чреве первый кто будет говорить со мной но за ним придут и другие. Сердца больше нет и нет древних бравших и бравших и у вас и у меня. Все нити будут целы. Любой сможет прийти ко мне. Любой сможет быть препаратором. Охота продолжится но это будет честная охота. Люди наконец станут настоящей частью мира в котором живут. Вурр который убивает хаара чтобы жить не враг миру. Он слушает мир и себя. Вы тоже научитесь слушать.

Я спустилась в низину. Снег здесь был вязким, как болотная грязь, и я почувствовала, что теряю силы. Стянув сумку с плеч, вытащила заготовленный шприц, не глядя воткнула в разъём сквозь струд – и даже не поморщилась, когда эликсир обжёг сосуды.

Я дам тебе подарок, вдруг сказала Стужа. Дам подарок которого он хотел. Однажды мы будем говорить. Вы будете уважать то что нужно уважать. Хранить то что должно быть сохранено. Вы по-настоящему станете моими детьми. Ваша Кьертания станет частью меня и так должно быть. Я дам подарок в знак нового мира между нами. Общего прекрасного мира.

Она говорила будто словами Эрика Строма. Я почувствовала, что меня вот-вот стошнит. И задержала дыхание, потому что снимать мембрану было бы опасно.

А потом твердь подо мной содрогнулась – так сильно, что я не устояла на ногах и упала на колени.

И я увидела то, что показала мне Стужа.

Где-то далеко отсюда вековой лёд пошёл трещинами, закипело под ними подземное пламя – и дравт, и его пути навсегда изменились.

Смотри и расскажи об этом другим. Расскажи о моём подарке. Стань моим голосом пока не явились в мир другие голоса. Расскажи обо мне.

Огромный разлом змеился, и грохот от его появления походил на гром. От него поднимался в воздух пар, и в панике разбегались во все стороны стада эвеньев и стайки васок, которым не повезло очутиться рядом.

Стужа открыла Кьертании проход к океану – путь, по которому могли однажды отправиться в странствие первые за долгие века корабли.

Путь, над которым полетят, срезая часы и дни пути, легкокрылые иноземные самолёты Эрика Строма.

Центр встретил меня жёлтым светом – для любого охотника одновременно будничным и желанным.

Этот свет означал: ещё одна охота завершилась удачно. И ещё: жизнь, какой бы она ни была, пока продолжается.

Кто-то открыл ворота, забрал у меня сумку – кажется, я долго не соглашалась её отпустить – и помог дойти до кабин.

Я не сразу поняла, что вижу перед собой лицо госпожи Анны.

– Где Стром? – спрашивала она. – У вас получилось? Омилия подписала отречение и исчезла. Если у вас всё получилось, самое время... Сорта, ты меня слышишь? Где Эрик?

– Отведи меня туда, где вы спрятали Мессе, – сказала я. – Я скоро буду готова.

– Хорошо, – ответила она, и я потеряла сознание.

Газета «Голос Химмельборга»

«Читайте дальше на стр. 2. Госпожа Сорта Хальсон делится сенсацией.

Заслуженный препаратор, бывший в прошлом одним из Десяти, господин Эрик Стром героически погиб в Стуже – но благодаря подвигу ястреба и его охотницы в скором будущем кьертанцев ждут масштабные изменения...

Читайте дальше на стр. 3. Сердце Стужи – больше не легенда?

Редакция „Голоса...“ уже направила репортёров к учёным, занимавшимся изучением гипотезы...

Читайте дальше на стр. 4. Всекьертанская героиня возвращается домой!

Если история, рассказанная госпожой Сортой Хальсон, подтвердится, облик Кьертании и наши представления о природе Стужи изменятся навсегда.

Читайте дальше на стр. 5. Первопроходцы.

Группа препараторов уже отправилась в Стужу по указанным госпожой Хальсон координатам, чтобы убедиться...

Читайте дальше на стр. 6. Жест доброй воли.

Стужа открывает кьертанцам проход к океану».

Сорта. Химмельгардт

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Воспоминания о следующих нескольких часах теряются в тумане. Разговор с Мессе, приезд его старого приятеля, теперь работающего в «Голосе Химмельборга», – он был одним из немногих, кто не отвернулся от редактора «Таинственного и необъяснимого», – в сопровождении госпожи Анны...

Долгое интервью, казавшееся бесконечным. Расчёт был верным: история оказалась слишком соблазнительной для редактора «Голоса...», чтобы отказаться от неё из страха перед последствиями. Да и куда меньше было его, этого страха, в период без владетеля, когда многим неясно было, чего именно бояться и чего ожидать.

Приглашённому Мессе редактору – позднее я познакомилась с ним заново, потому что в ту первую встречу не запомнила ни его лица, ни фигуры, ни даже возраста, – было ясно, что рано или поздно история о случившемся в Стуже станет известна людям. Вопрос был лишь в том, кто поведает её первым.

«Да, станет известна. Если до того со мной ничего не случится», – подумала я, когда он сказал об этом, но высказывать свою мысль не стала.

Я говорила о Сердце Стужи, о том, как веками оно было причиной того, что не всякий в Кьертании обладал усвоением, как оно сковывало Стужу, не давая напрямую говорить с людьми, быть не врагом, а другом.

Я рассказала, как долго и упорно Эрик Стром искал Сердце Стужи, гоняясь за призраком, легендой, как уже вдвоём мы обнаружили, что и легенды, и призраки бывают правдивы.

Не помню, как именно я рассказала о гибели Эрика, – помню только глаза Анны, огромные на бледном лице.

Я рассказала, как в знак нового начала в отношениях Стужи с людьми она подарила Кьертании проход к океану, как обещала говорить с некоторыми из тех, кто родится на свет после уничтожения Сердца, – с тем, чтобы установить новые правила охоты, справедливые для всех.

У меня было не так много времени, чтобы сделать свою историю складной, при этом не упомянув ни древних существ, ни связи между ними и правящей династией.

Должно быть, мной двигало что-то высшее – вдохновение, порождённое той страшной ночью. Будь Эрик жив, я предоставила бы решать ему, потому что он был моим ястребом. Потому что я его любила.

Но его больше не было, и на тот момент я была единственным человеком в Кьертании, знавшим все её секреты. И я должна была решить, как ими распорядиться.

От меня зависел ребёнок Эрика – и будущее континента, на котором ему суждено было появиться на свет. От меня зависело, что будет дальше с наследием Строма – со всем тем, за что он отдал жизнь.

Осознание этого вело меня сквозь дебри этой истории и помогало выговаривать слова чётко и ясно даже тогда, когда слёзы застилали глаза. Всё казалось смутным и пронзительным одновременно – словно в неверном свете утра после бессонной ночи.

Я говорила о собственной роли в случившемся – сухо, но не умаляя своих заслуг. Я видела, как ёрзают в упоении редактор «Голоса...» и Мессе, на лице которого ещё не просохли слёзы, пролитые по Эрику Строму. Я знала: они предвкушают рождение новой героини, для создания которой у них было теперь всё необходимое. Я не противилась.

Именно это от них и требовалось.

Интервью должно было отправиться в печать вскоре после беседы. Оно проливало свет на новое мироустройство, которое начиналось сегодня, – его следовало оборвать интригующе.

Героиня устала и убита горем. Ей нужно прийти в себя после великих свершений и оплакать своего ястреба. После этого она согласится дать ещё одно интервью и рассказать обо всём подробнее, а также раскрыть читателям «Голоса...» ещё несколько важных подробностей случившегося.

Что это будут за подробности, зависело, конечно, от Биркера Химмельна.

Всю дорогу от центра до старенькой квартиры, в которой была назначена встреча с Мессе, я повторяла на разные лады слова Анны: «Омилия подписала отречение и исчезла».

Теперь слишком многое было в руках её брата. Он сделает всё, чтобы не упустить свой шанс.

Как и я – свой.

Госпожа Анна проводила меня до дома. Там она развела огонь в камине, напоила меня чаем, помогла раздеться и улечься на диван. Всегда узкий и тесный, он показался мне огромным и пустым.

– Поплачь, – посоветовала Анна и погладила меня по волосам. – Будет легче. И поспи – если сможешь, без эликсиров.

– Побудете тут?

Она покачала головой:

– Нет. У меня много работы. Я должна встретиться с препараторами... и не только. Семена твоей истории должны упасть на подготовленную почву, птичка. Готовься к тому, что её будут подвергать сомнению. Наплюй на это. Главное, чтобы бо́льшая часть поверила... Но человеческая природа на нашей стороне. Люди любят верить в лучшее.

Она ушла, и я осталась один на один с книгами Эрика в его шкафу, его чашкой на столе, его старым камзолом, брошенным на спинку кресла.

Дрожа как в лихорадке, я ввела себе немного сонного эликсира и провалилась в сон, похожий на смерть.

Проснулась я почти сутки спустя – от неясного ровного гула.

Дом Эрика осаждали репортёры и любопытствующие. Даже не выглядывая в окно, я знала: одетых в чёрное и белое среди них нет.

Препараторы умели чтить чужую утрату.

Я собиралась выждать ещё несколько часов, перед тем как отправиться во дворец, но они явились сами.

Кортеж из нескольких автомеханик и пары повозок, запряжённых оленями, – избыточно, ведь доставить в дворцовый парк надлежало одну меня.

Намёк?

Не было времени приводить себя порядок – соорудить причёску или даже просто хорошенько вымыть голову, но я решила, что сейчас это и не требуется. Четыре косы, падающие на спину, – просто, по-ильморски; чёрная форма препаратора, чёрное пальто. Я достала его из шкафа, где оно висело, всё ещё обнимая рукавами камзол Строма.

Когда я закрыла шкаф, сердце у меня колотилось, как после встречи с призраком.

Торжественного алого к наряду я добавлять не стала, а белые вышивки со снежинками и звёздами наскоро спорола с отворотов рукавов ножом.

Встала перед зеркалом. Под пальто живот выглядел плоским, но это ненадолго.

Нужно было спешить.

Я отворила дверь, и вспышки ослепили меня. Уже через несколько часов фототипы появились на первых полосах газет. Прямая спина, холодный взгляд. После событий в Стуже мои волосы тронула седина – впрочем, мама рассказывала, что тоже начала седеть в двадцать.

Мне понадобилось время, чтобы узнать себя в этой решительной женщине, казавшейся теперь старше своих лет.

Охранители довели меня до автомеханики, помогли разместиться среди алых подушек – её нутро напоминало распоротую плоть, – и кортеж тронулся. Дорога до дворца казалась бесконечной.

«Быстрее, быстрее».

Время было моим главным врагом.

Позднее я поражалась собственной стойкости – глядя в окно так сосредоточенно, будто от этого зависел успех моего плана, я почти не думала ни об Эрике, ни о ребёнке. А когда думала, то только как о фигурах на игровых полях. Фигура Эрика стала призрачной, но всё ещё оставалась сильной. Фигура ребёнка пока ещё только проступала из небытия, но обещала стать не менее могущественной.

Воспринимала ли я и саму себя только как фигуру, чьи чувства сейчас не имели значения?

Да. Я была и фигурой, и полями, и игроком, а партия близилась к завершению.

Охранители, динны и слуги, встреченные мной по дороге через парк, кланялись не по протоколу низко.

Я заметила Рамрика Ассели – его щёки раскраснелись, и он нервно потирал руки – и госпожу Анну. Вот кого я не ожидала увидеть здесь сегодня, но она, как и всегда, опережала события. Поймав мой взгляд, она одобрительно кивнула, будто желая удачи.

В сопровождении стражей я миновала часть парка, уничтоженную Стужей. Сейчас здесь не покладая рук работали садовники – и под их руками из чёрной жирной земли уже показались первые нежные ростки будущих розовых кустов и декоративной кислицы.

Биркер Химмельн впервые принял меня не в привычной беседке. На этот раз мы встретились во дворце, в покоях, заполненных всевозможными безделушками и диковинами, привезёнными из-за границы. В глаза бросилась заспиртованная неведомая тварь в банке. Биркер, чьё кресло стояло за огромным, заваленным бумагами столом чёрного дерева, поймал мой взгляд:

– Увлечения моего отца. Я распорядился, и скоро всё это перенесут в библиотеку. Думаю, этому месту не помешает новое начало. А что думаешь ты, Сорта?

Я молчала, и некоторое время мы смотрели друг на друга.

Биркер Химмельн был одет в камзол пыльно-голубого цвета – не его привычный серый, но и не химмельновский синий. Волосы аккуратно подстрижены, глаза спокойны. Что-то в них изменилось, и я поняла: недоброе пламя, горевшее в глубине взгляда, притихло. Быть может, не навечно. Ведь никогда не знаешь, когда вновь затлеет старое пепелище. Но прямо сейчас он получил что хотел и – по крайней мере, на время – наконец-то был счастлив.

Не дожидаясь его приглашения, я опустилась в кресло напротив.

– Меня вызвали внезапно. Я не успела ни выпить кофе, ни поесть.

Он кивнул:

– Завтрак скоро принесут, я уже распорядился... Но, Сорта... Внезапно? Мы оба знаем, что ты ждала этого приглашения. Как мог я не пригласить героиню, стоящую в основании новой эпохи? Газетчики хорошо поработали.

– Благодарю.

Теперь он улыбнулся:

– Необязательно было затевать всё это, чтобы гарантировать себе безопасность. Я и без того был бы достаточно признателен, чтобы...

– Я пришла сюда не за признательностью. И не за безопасностью.

– Вот как? Тогда зачем?

Я смотрела ему в глаза и видела, как там, за серой озёрной пеленой, Биркер Химмельн просчитывает варианты, комбинирует, складывает, анализирует... Он моргнул.

– Да, – произнёс он медленно, – само собой, это и мне приходило в голову, Сорта. Но позволь спросить: зачем тебе это? Мне всегда казалось, что больше всего тебя заботит благополучие твоей семьи. Что-то изменилось?

– От моей семьи мало что осталось. Но меня и в самом деле беспокоит её благополучие. Как и благополучие препараторов – нынешних и будущих... Как и благополучие всех живущих в Кьертании.

Биркер восхищённо присвистнул:

– Вот оно что.

Наш разговор прервало появление слуги, принёсшего завтрак, и, не дожидаясь, пока он расставит посуду, я принялась за еду – намазала хлеб маслом, запихнула в рот и не почувствовала вкуса.

После гибели Эрика вся еда надолго утратила вкус, но я заставляла себя питаться хорошо, поэтому подлила сливок в кофе.

– Я всегда полагал, что жажда власти – болезнь, – заметил Биркер, когда слуга оставил нас. – Особенно если человек, скажем так, был предрасположен к тому, чтобы её подцепить. А ты, добрая девушка из Ильмора... Да, это было в тебе. Было с самого начала.

– Может, так, может, нет, – отозвалась я, дожёвывая кусок. – Дело не во власти. Дело... во влиянии. Я не могу позволить, чтобы всё это было напрасно. Мир изменится. Но даже в изменившемся мире всё однажды может пойти своим чередом... Если не будет кого-то, кто помнит. Кто не позволит забыть.

Биркер рассмеялся:

– Выходит, препараторы мне не доверяют. Как жаль. Ведь я так старался быть паинькой. Или это – постой, постой – не их общее, а только твоё суждение?

Я пожала плечами:

– Это имеет значение? Ты не мог не заметить, что я рассказала газетчикам не всю историю. Но расскажу больше – если, конечно, потребуется. Магнус и остальные всё это время процветали благодаря Химмельнам. Согласись, это не вызывает доверия.

Он откинулся в кресле, неожиданно умиротворённый, почти довольный:

– И что же?

– Думаю, ты и сам понимаешь что.

– Понимаю. Но хочу услышать это от тебя, добрая девушка из Ильмора.

Я пожала плечами, подлила себе кофе. Прямо сейчас я чувствовала себя пустой и холодной, как ледяная игла, – ни насмешки, ни подначки не имели надо мной власти.

– Хорошо. Несколько дней назад наш мир изменился, Биркер Химмельн. Я хочу верить, что изменился к лучшему. Прежний уклад висит на волоске. Новости разносятся быстро, их уже не удержать. Даже случись со мной внезапное несчастье – это не сыграет тебе на руку...

– Ну что ты, Сорта. За кого ты меня принимаешь? В конце концов, не для того я с такой помпой доставил тебя сюда.

– Я тоже так подумала. Поэтому и приехала. Итак... Химмельны могут остаться в Химмельгардте и – в определённой степени – участвовать в принятии решений... Или могут уйти вместе с прежней эпохой, как того хотел... – Я запнулась. – Мой ястреб. Но я много думала над этим... и пришла к выводу, что это было бы не лучшим решением.

Он поднял бровь:

– Вот как?

– Да. Имеющаяся система несовершенна, но проще улучшить её путем постепенных, продуманных изменений с учётом новых условий, чем создавать новую из хаоса. Хаос с большой вероятностью приведёт к тому, что к власти придут самые смелые, беспринципные и везучие. Я не могу позволить таким людям распоряжаться наследием...

– ...Эрика Строма, – мягко закончил Биркер, милосердно избавляя меня от необходимости произносить его имя.

– Да.

– И что же? Ты пришла расспросить меня о взглядах на будущее? Решить, достаточно ли я хорош для вас, м?

– Ты сам вызвал меня, – напомнила я. – Полагаю, потому, что понимаешь: сейчас я нужна тебе не меньше, чем ты мне. Твой отец в изгнании и не вернётся, сестра отказалась от трона, а мачеха погибла. Ты – единственный, кто имеет законные права в глазах многих... но это легко может измениться. Однако если тебя поддержит...

– «Всекьертанская героиня», – вкрадчиво вставил он, и я кивнула.

– Именно так. Ты всегда делал ставку на препараторов и простых людей, ведь так? Я – уроженка Ильмора, и я – препаратор. В глазах людей я смогу стать гарантией того, что их голоса будут услышаны. Что с этого дня всё в Кьертании будет по-другому. Многие поверят мне. Ты всё ещё не занял верхний трон. Церемонии не было – среди диннов и служителей многие сомневаются, так ведь?

– Многие? Сильно сказано.

– Пусть так. Но судя по тому, что церемонии не было, некоторые, наверное, всё ещё ждут знака, что тебя и в самом деле стоит поддержать. Наш союз мог бы стать таким знаком. Кроме того... я уверена, многие сочтут меня безобидной. Не сомневаюсь: есть те, кто готов поддержать тебя, чтобы потом контролировать. Может быть, они боятся, что рядом с тобой окажется опасный игрок, контролировать которого будет труднее. Но рядом окажется девчонка с окраины, бывший препаратор. Символ – но никак не игрок. Нечего бояться.

– Великолепно, – сказал он, и его длинные пальцы на столе пришли в движение, словно поймав невидимую добычу. – Ты оправдала – честно говоря, даже превзошла – мои ожидания, Сорта. Я бы похлопал тебе – но, боюсь, в моём исполнении это будет выглядеть жутковато.

Я взяла ещё один кусок хлеба и нож. Буравя взглядом жёлтую поверхность масла, я подумала: вот бы всё это было сном.

Детская игра: вот сейчас я подниму взгляд, и передо мной будет сидеть Эрик Стром. Рядом с тарелкой – открытая книга, среди хлебных крошек – поля для тавлов с фигурами, застывшими со вчерашней партии.

– Тебе стоит знать, Сорта, что, если бы ты не предложила, я сам предложил бы это тебе.

Я слабо улыбнулась:

– Мило. Особенно с учётом того, что это никак не проверить.

Он ответил улыбкой:

– Ну, ну. Я всегда был с тобой откровенен, разве нет? А теперь нам стоит быть полностью откровенными друг с другом... будущая пресветлая владетельница.

Я кивнула, прекрасно понимая: в совместном будущем нас ждёт что угодно, кроме полной откровенности.

Биркер улыбнулся шире:

– Начнём с маленькой детали, о которой ты умолчала, добрая девушка из Ильмора. Я о ребёнке, которого ты носишь.

Тишина – вязкое молчание, будто незамеченным пробравшееся за мной сквозь ворота центра из тёмных глубин Стужи.

Откуда он знал?.. Много проще задач, которые мы с Гасси так часто и увлечённо решали в детстве, – мне уже был известен ответ.

– Анна. Значит, она была на твоей стороне с самого начала?

– О, если ты так думаешь, то плохо знаешь госпожу препаратора. Скажем так: всё это время Анна имела в виду и меня. Она умная женщина. Между нами, я совершенно уверен: если завтра мне перережут горло, а кто-то из диннов – Усели, например, почему бы и нет – решит объявить о начале новой династии и у него окажется достаточное число сторонников, госпожу Анну вполне устроит и это. А если против Усели тут же выступит кто-то ещё и вся Кьертания утонет в крови, уверен, победитель будет считать, что Анна поддерживала именно его с самого начала.

– Вот как.

Биркер пожал плечами:

– Зачем с кем-то ссориться? Госпожа Анна в хороших отношениях со всеми. Очень разумно, не находишь?

Я вспомнила её кивок в саду – меньше часа назад. Она улыбалась мне, понимая: совсем скоро я узнаю, что она предала меня и Эрика.

– Да, очень. Ты и в самом деле думаешь, что динн Усели планирует что-то подобное?

– О, это вопрос пары дней. Мне нужно действовать, и действовать быстро. Если бы у него было больше сторонников и решимости, думаю, времени не было бы вовсе. Но не будем отклоняться от темы. – Биркер подлил себе ягодного сока, сделал глоток. – Ты хотела провести меня, Сорта, так? Видишь, всё к лучшему. Это было бы ужасное начало семейной жизни. Тебе стоит поблагодарить Анну при случае.

– Поблагодарю.

Он улыбнулся:

– Не увлекайся. Когда остынешь, ты поймёшь – на сотню идиотов при дворе не найдётся человека и вполовину столь же полезного.

– Как много тебе известно?

– Спрашиваешь, знаю ли я, откуда берутся дети? – Он поболтал остатками сока в стакане. – Мне известно, что это будет необыкновенный ребёнок, Сорта. Расскажи мне больше – и на этот раз советую говорить правду.

Намёк был прозрачным. Очевидно, Биркер уже что-то знал от Анны, а Анна о многом должна была догадываться.

Попробую лгать сейчас – и мои позиции на полях станут слабее.

Я заговорила – и, пока говорила, мои мысли витали далеко, далеко от нашей игры.

Я думала об Эрике Строме, который ещё совсем недавно целовал меня, и держал в своих объятиях, и обещал, что вернётся из Стужи.

Он не сдержал слово – а значит, и я тоже свободна от любых обещаний. Я осталась одна, и никто, кроме меня, не защитит нашего ребёнка от всего, с чем он может столкнуться в своём необыкновенном будущем.

И в этом мне необходимы сильные союзники.

Я говорила – но лицо Эрика упорно продолжало стоять перед глазами. Лицо, знакомое до мельчайшей чёрточки... Как скоро я начну забывать его? Прямо сейчас в моей памяти он был живым, и я подумала: это потому, что я всё ещё не могу осознать его смерть.

Может быть, тогда, в Стуже, стоило обернуться. Подойти ближе к огненной воронке, наклониться над бездной, чтобы раз и навсегда принять: его нет и наши мечты не сбудутся. Никогда мне не быть его женой, никогда не увидеть, каким бы он сделался, перестав быть препаратором. Никогда, никогда.

Я вспомнила сон, о котором Эрик рассказывал мне, видение, посетившее его в детстве под Арками в лабораториях Лорны.

Огонь. Лёд. И вечное одиночество.

– Ты в порядке? – спросил Биркер, когда я закончила говорить. – Выглядишь плохо.

– Спасибо.

– Любопытно было бы узнать, что ты думаешь обо мне на самом деле, – задумчиво произнёс он вдруг. – Впрочем, для этого ещё будет время. Да и мнение твоё не раз поменяется – так что не всё ли равно?.. Так или иначе, я вовсе не хочу мучить тебя, добрая девушка из Ильмора. Мне интересно твоё предложение. Но у меня есть условия. Как ты понимаешь, они касаются ребёнка.

– Мне нужна его безопасность, – быстро сказала я. – Если...

– Погоди, погоди, – рассмеялся он. – Я думал, мы обсуждаем мои условия. Ох, Сорта. До чего всё это забавно, ты не находишь? Ты могла бы перевернуть мир вверх дном – прямо сейчас у тебя есть для этого все фигуры на полях. Но ты предпочитаешь сохранить существующую систему и менять её «продуманно»... Потому что и в самом деле веришь? Или потому, что боишься за своё дитя?

Я честно подумала над его вопросом.

– Полагаю, нам всем стоило бы исходить из страха за детей, – сказала я наконец. – Мне хочется верить, что в будущем – мир, который даст им больше возможностей влиять, чем тот, в котором жили мы сами.

– А кто-то другой предпочёл бы всё-таки хорошенько ударить по полям – и сформировать этот новый мир самостоятельно, – вкрадчиво заметил Биркер. – И плевать, что такие, как мы, не слишком хорошо представляют себе, как этот дивный мир должен выглядеть... ведь нас породила прежняя Кьертания. Интересно, как бы этот кто-то отнёсся к твоему решению?

Не плакать – я ведь решила больше не плакать. Совсем плохо было бы нарушить данное себе обещание на глазах у будущего мужа – того, перед кем точно никогда нельзя будет показать слабину.

Эрик просил меня не делать этого, и всё же я подтолкнула эликсиры в жилах – чуть-чуть – и заставила голос звучать ровнее.

– Не будем говорить о нём. Я хотела бы сделать это частью нашего соглашения.

– Справедливо. Но сейчас – пока соглашение не вступило в силу – поговорить о нём всё-таки придётся. Чего ты хочешь для его ребёнка, Сорта? – Биркер больше не улыбался и говорил сухо, деловито, как будто мы обсуждали прогнозы погодного контроля или показатели дравтовой добычи.

– Безопасность, – повторила я. – Он будет говорить со Стужей. Он нужен тебе, он нужен всем нам... Когда о нём узнают, многие захотят контролировать его... или изучать.

– Ты говорила, появятся и другие, как он.

– Да. Неизвестно сколько. Неизвестно когда. Нужно будет понять, как их искать и как учить.

«И как контролировать».

– До тех пор он – наш лучший способ узнать, чего она хочет. И договариваться.

– Через пять лет? Десять?

– Мать всегда поймёт своё дитя, – сказала я, от всей души надеясь, что это и в самом деле так. – Так много времени нам не понадобится. Прямо сейчас я слышу её через него. Я думаю, эта связь будет сохраняться какое-то время, даже когда он родится.

Биркер задумчиво кивнул:

– И ты, значит, решила, что это делает его настолько желанным призом, что назвать его Химмельном – лучший способ обезопасить?

– Дело не только в этом...

– Разумеется. – Биркер прикрыл глаза, и на миг его лицо скривилось, как от боли, – возможно, ему и в самом деле было больно. – Хорошо. Он будет моим, если ты так хочешь. Время есть. Ребёнок родится до срока, но выживет. Лекари и кропари всё подтвердят, разумеется. С учётом моего состояния... да и твоего, госпожа препаратор, это вряд ли вызовет вопросы. Под предлогом заботы о его здоровье мы покажем младенца двору позже положенного.

– Спасибо.

– Это не всё, Сорта. Я не причиню вреда этому ребёнку – и могу тебе в этом поклясться...

– Мне понадобится что-то повесомее клятв.

– Конечно. Уверен, я найду способ предложить тебе более весомые гарантии...

– Хорошо. Потому что если с ребёнком что-то случится, я уничтожу тебя. – Я и сама не ожидала, что однажды произнесу нечто в этом роде с таким ледяным спокойствием. – Я знаю всё о древних, об их вековой связи с Химмельнами. Не забывай об этом. Если же и со мной что-то случится, препараторы убьют тебя.

Глаза Биркера потемнели, но он рассмеялся:

– Вот видишь? Тем более благополучие ребёнка в моих интересах. И всё же не стоит начинать нашу счастливую семейную жизнь с угроз, Сорта. Он будет Химмельном, и я не причиню ему вреда, но на этом всё. Мне нужны будут встречные гарантии: трон унаследует наш с тобой ребёнок. Не ребёнок Строма. Наш сын – или наша дочь. Ты пройдёшь реабилитацию – сразу же, как позволят кропари. Ты на это согласна? Уверен, вместе мы придумаем достойную причину, почему править будет не старший из детей. Говорящий со Стужей – звучит ответственно. Вряд ли можно справляться с этим и с управлением Кьертанией одновременно.

«Наш с тобой ребёнок».

Окна задребезжали от внезапного порыва ветра, и я вздрогнула. В самом деле, забавно. Продумав, как мне казалось, всё до мелочей, я не подумала о самом простом, очевидном.

О том, что буду чувствовать.

Но я была препаратором – а значит, привыкла думать о своём теле как об инструменте, который можно использовать. Отдавать, не жалуясь – и после не горюя об утраченном.

– Хочешь принудить меня? – спросила я, просто чтобы выиграть время. – Звучит жестоко, не находишь?

Биркер пожал плечом:

– Это ведь ты ехала сюда, строя планы на этот брак. Разве нет? С тем же успехом я мог бы обвинить тебя в принуждении. Кроме того... ты ведь хотела весомых гарантий безопасности, не так ли? Вот тебе одна для начала. Наши дети, а значит, и мы станем связаны... Сорта. Я не причиню ему зла, если он будет говорить со Стужей, а его брат или сестра воссядет на верхнем троне. Твой сын – или твоя дочь. Это в наших общих интересах... подумай сама. Я проделал такой путь. И согласиться на то, чтобы не иметь настоящего наследника? Ты и в самом деле хочешь обречь на такое будущего супруга? Разве это не звучит жестоко? Ведь мы поклянёмся на незримых святынях согревать друг друга даже в самый страшный холод. – Он насмешливо покачал головой, но его взгляд был напряжённым.

Планируя свой союз с Биркером Химмельном, я рассматривала возможность, что он окажется неспособен на близость с женщиной.

Однако я с самого начала понимала, что это только возможность. Почему тогда тело будто сковало льдом? Не к месту вспомнились потные руки Рамрика Ассели на моём теле – кажется, тысячу лет назад... А потом – совсем другие руки и жар, поглощающий все мысли.

Но стоит ли печалиться? Строма больше нет, а ни в ком другом я никогда не обрела бы того же.

«Эрик, Эрик, почему ты оставил меня одну? Если бы ты был здесь, мы нашли бы другой путь. Мы нашли бы сотню иных путей – если бы только ты был здесь, со мной».

Биркер внимательно наблюдал за мной, и в его взгляде мне почудилось сочувствие.

– Ты, видимо, рассчитывала на что-то другое, Сорта? Уж извини, что я оказался не настолько плох, как тебе бы хотелось. Конечно, это, возможно, не доставит тебе большого удовольствия и будет непросто, но нет преграды для истинно любящих сердец.

– Почему ты так уверен, что сумеешь стать отцом? – прямо спросила я.

– А почему ты думаешь, что я мог бы оставить настолько важный вопрос без точного ответа? – Биркер подвинул к себе чашку остывшего кофе, повертел в здоровой руке. – Вопросы наследования слишком серьёзны, чтобы предоставить всё случаю. Заверений лекарей мне было недостаточно. Я убедился в их правоте несколько лет назад, у меня есть прямое доказательство.

На блаженный миг ушли все чувства, кроме удивления.

– У тебя есть ребёнок? Но чей? И где?

Биркер отставил чашку и погрозил мне пальцем:

– Он в безопасности, а значит, в безвестности, девушка из Ильмора. Он останется моим маленьким секретом. Не стоит принимать этого незаконнорождённого в расчёт. Он даже не в Кьертании – и, в отличие от твоего, моего имени не получит.

За окном высоко запели птицы. Хлопнула створка под порывом ветра, и до нас донёсся запах цветов. Биркер вздохнул:

– Брак есть брак – и, если хочешь стать моей женой, что ж, я не против. Более того, я за. Эта перспектива куда приятнее других союзов, которые я рассматривал. Но тебе придётся взять на себя не только права, но и обязанности. У нас будет ребёнок – и он унаследует трон и те права, которые будут к нему прилагаться в этом новом прекрасном мире, который ты надеешься построить. Наш старший сын, Говорящий со Стужей, будет жить в почёте и получит многое. Но не верхний трон – на это я не пойду. Если тебя это не устраивает – что ж, можешь ославить меня и всех Химмельнов, вместе взятых, во всех газетах прямо сейчас... и придумать новый план. Уверен, ты отлично справишься и без меня.

Тишина – никаких голосов. Никто не придёт на помощь, не подскажет ход – в этой новой игре я остаюсь на полях одна.

Но разве не этого я хотела?

Влияние. Безопасность. Власть... Все возможности сделать всё, чтобы жертва Эрика не оказалась напрасной.

Сделать всё, чтобы моя семья – ребёнок, сёстры – больше никогда не нуждалась ни в чём.

Я протянула руку через стол, коснулась ладони Биркера, и наши пальцы переплелись.

Первое прикосновение не было неприятным, и я ощутила парадоксальное облегчение – как будто лишь оттого, что его кожа оказалась сухой и тёплой, всё делалось не так уж плохо.

– Вот и хорошо, – сказал Биркер, пожимая мою руку. – Думаю, мы станем отличной парой – если, конечно, переживём ближайшие недели. Нам обоим нравятся игры, мы оба ищем влияния, но... о, я знаю, что с тобой мне нечего бояться. Сейчас ты, наверное, думаешь, что сможешь контролировать меня, не так ли?

Масло на блюде заветрилось. Меня мутило, и я поспешно отвела взгляд от еды.

– Всем нам не помешает рядом кто-то, кто будет сдерживать наши дурные порывы.

– Полностью согласен. Но вот кто сдержит твои? Уж точно не я, Сорта. Твои порывы всегда будут в моих интересах. Я играю лучше тебя. Ты сама знаешь: в ту нашу встречу ты победила лишь потому, что я поддавался. Я и сейчас поддамся тебе, но хочу убедиться, что ты понимаешь, во что ввязываешься.

Должно быть, он хотел впечатлить меня или напугать – но я чувствовала только усталость.

– Понимаю. Но рядом со мной тоже будут люди, которые сдержат меня, если понадобится. Мои друзья. – Последние слова жалко повисли в воздухе, и Биркер сочувственно улыбнулся.

– У таких, как ты или я, Сорта, друзей не бывает. Бывают другие игроки, бывают фигуры, но друзья?..

– Не будем об этом, – сказала я, думая о Гасси и Унельме, о Строме – обо всех тех, кого я навсегда потеряла.

Те, кто остался, – союзники, одетые в чёрное и белое? Нечто большее – те, кто разделил мою судьбу.

– Как скажешь. В самом деле, это будет очень интересно. – Он довольно сощурился. – Как там было в «Принце-ястребе», помнишь? «Любой, кто ищет власти, ранен. Но каждый, кто приходит к ней, убит». Ты мечтаешь о прекрасном новом мире – и погляди, кто будет его строить. – Биркер тихо засмеялся.

В открытое окно подул ветер, принося с собой запах кислицы и влажной земли.

Всё это время наши руки привыкали друг к другу, но теперь разъединились. Биркер откинулся на спинку кресла, и я почувствовала: он устал.

– Хорошо ли, плохо ли, но, может, право делать это и есть счастье. Почему бы и нет? Наверняка всё равно никто не знает. Вот ты, добрая девушка из Ильмора... ты знаешь, что это такое – счастье?

Я подумала несколько мгновений:

– Счастье – это что-то недолгое.

Он улыбнулся:

– Ты нравишься мне, Сорта. Сразу понравилась. Для брака это уже немало. Мы поможем друг другу – и поможем Кьертании.

Помедлив, я спросила:

– Тебя совсем не волнует, что... – И осеклась, но он понял.

– Нет. Это меня совсем не волнует. Мы оба не ищем любви. Но то, что ищем, может, найдём друг в друге. А он – ведь это о нём ты спрашиваешь – меня не тревожит. Ты слишком умна, чтобы годами тосковать по нему.

Биркер часто бывал прав – за последующие годы мне не раз представлялась возможность в этом убедиться, – но на этот раз он ошибался.

Эрсон. Нижний город

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

В кабинете было совсем темно, только слабо мерцали валовые лампы, расставленные по углам. Эрсон, которого Унельм Гарт прозвал Крысой, понятия не имел, как Белый Верран вообще что-то различает в этом вечном полумраке.

Но, конечно, ему и в голову не пришло бы поинтересоваться.

Белый Верран предложил ему самокрутку – Эрсон принял почтительно, но не решился закурить. Почти сразу отступил от тяжёлого стола из тёмного дерева на несколько шагов – в мнимую безопасность у двери.

– Ты принёс новости, – сказал его хозяин негромко. – От нашего крылатого друга... и покровителя.

– Да, господин Верран, – сказал Эрсон, старательно избегая взгляда владетеля Нижнего города. Собственно, он пытался смотреть себе под ноги, и только. Так было спокойнее всего. – Мне передали... и я сразу к вам. Как приказывали.

– И?

– Ваш друг просил передать, что шлёт почтительный привет повелителю Нижнего города, – скороговоркой выпалил Эрсон. – Он собирается переправить оставшуюся часть оговорённого в ближайшее время – тем же путём, что прежде. И ещё – он благодарил вас и просил передать, что отменяет свою последнюю просьбу.

Свет одной из валовых ламп дрогнул, и на тёмных стёклах очков Веррана дернулись и заплясали огоньки.

– Вот как, – сказал он, и невозможно было определить по голосу, доволен он или разочарован. – Новый штрих к его портрету. Важный штрих, не так ли?

Эрсон с готовностью кивнул – на всякий случай.

– Да, – медленно продолжил Белый Верран. – В конце концов, он ещё молод. Ничего. Это пройдёт. Так или иначе... как жаль, что мы слишком поторопились исполнить его приказ. Чрезмерная исполнительность бывает опасна, не так ли? Но теперь ничего не поделаешь.

– Поторопились? – растерянно повторил Эрсон. – Но ведь мы же не...

– Поторопились, верно, – повторил Верран весомо, и он умолк. – Но, быть может, это и к лучшему. Ссориться со мной сейчас он не станет, а однажды... я уверен, вздохнёт с облегчением и не раз поблагодарит нас – и счастливый случай – за то, что всё случилось так, как случилось. Да, ты, Эрсон, лично выполнил приказ, и дело было сделано. Быстро и чисто. Ты меня понял?

Эрсон закивал. Он и в самом деле начал понимать.

– Судьба есть судьба, – заметил Верран негромко. – Фокусник – тот, из препараторов, – был там, вместе с ней. Всё случилось так быстро – оставлять его было нельзя. Верно?

Эрсон осклабился. Теперь он понял.

– Верно, господин Верран, никак нельзя.

– Тебе не понадобилась ничья помощь, не так ли?

– Нет. Я своё дело знаю.

Белый Верран вздохнул:

– На самом деле, тот парень из препараторов пришёлся мне по душе. Слёзы на глаза наворачиваются, как подумаю, до чего талантливых и молодых приходится порой пускать в расход. Но я не люблю, когда из меня делают дурака. И никто не любит, верно?

Эрсон снова кивнул.

– Хорошо, что мы с тобой солидарны. Всегда приятно встретить родственную душу. Иди. Убедись в том, что дело и в самом деле сделано. А позже... я объясню нашему крылатому другу эту досадную накладку. Он поймёт. В конце концов, мотыльки – такие лёгкие создания. Того и гляди, унесёт сильным ветром. С поддержкой – другое дело.

– Вы не раз доказывали своим, как ценна ваша поддержка, – рискнул сказать Эрсон, но Верран промолчал. Разговор был окончен.

Эрсон вышел из кабинета, пятясь, а оказавшись в коридоре, поскрёб татуировку в виде головы вурра – как всегда, когда приходилось задуматься над новой задачей.

Эта, впрочем, будет несложной – а с учётом Фокусника даже приятной.

Хмыкнув, он прикурил подаренную Белым Верраном самокрутку и, погасив каблуком искру, упавшую на потёртую ковровую дорожку, направился в сторону выхода.

Унельм. Лудела

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Всё было готово к тому, чтобы покинуть Кьертанию – совсем как в его самых смелых мечтах.

Парящий порт провожал его – именно отсюда Унельм и мечтал однажды отбыть навстречу удивительным странствиям и невиданным приключениям.

И с момента, как он увидел Омилию, в его мечтах и снах всё время – с большей или меньшей степенью зримости – присутствовала и она. Вдвоём они раз за разом улетали прочь от Химмельборга, беззаботные и влюблённые. Целовались на фоне алеющего заката, стоя на открытой палубе парителя. Смеялись над чем-то вместе, глядя в круглое оконце тесной каюты.

Прямо сейчас всё это сбывалось наяву – но он вовсе не чувствовал лёгкости, всегда сопутствовавшей решению в фантазиях.

Вэл обещал позаботиться, чтобы все его деньги дошли до тех, кому предназначались. Омилия, не слушая возражений, отделила часть сокровищ из своих запасов и, завёрнутыми в бархат с гербом Химмельнов, передала для его семьи в руки Олке. Тот нахмурился, но с неохотой признал, что придумает, как превратить серебро, кость и драгоценные камни в деньги.

Родители и Сверчок будут обеспечены, причём хорошо. Сверчок утешит родителей – им всегда хотелось иметь ещё детей, это Ульм знал наверняка. В конце концов, его самого они и так видели бы раз в год – и это в лучшем случае. Даже окончив службу, Унельм бы точно не вернулся в Ильмор...

Он будет писать им письма – так часто, как сможет. Однажды он увидит их снова. Непременно увидит.

Почему же так смутно было на душе? Почему все эти мысли, бежавшие по кругу – в одну сторону, потом в другую, – так сильно напоминали попытку самоуспокоения... оправдания?

Снова и снова Унельм вспоминал разговор с матерью по дороге к гостинице и, хотя она почти напрямую сказала ему, что отпускает, чувствовал себя всё хуже и хуже.

Это было непривычно. Обычно Унельму Гарту так легко было отбросить всё лишнее, запрятать мешающие жить тревоги или сожаления подальше, чтобы переключиться мыслями на что-то новое, удивительное, радостное... Почему именно теперь, когда эта способность так нужна, она ему изменила?

– О чём задумался, красавчик из Ильмора? – Лудела подошла к нему неслышно, и в её голосе, в знакомом шутливом прозвище звучала печаль.

Они с Омилией нашли временный приют в выходящей окнами на Парящий порт служебной квартире, ключ от которой достался Луделе от Мела.

Несколько часов назад Лудела поколдовала над его рукой, предварительно обколов её эликсиром, и избавила его от разъёма на запястье. Она подтвердила догадки самого Ульма: без привычных эликсиров ему предстояли несколько не самых приятных недель, но дозы были небольшими, да и принимал он их не так долго, чтобы это успело нанести серьёзный ущерб. Через месяц или около того, если он не будет забывать обрабатывать шов как следует, о его прошлом препаратора будет напоминать только длинный белый шрам.

Немногие отделываются столь малым.

Лудела также осмотрела его пальцы, повреждённые в Вуан-Фо, заново обработала их и зафиксировала твёрдым лубком.

Бо́льшая часть фокусов теперь не выходила или выходила криво – но что с того? Это тоже не навсегда – в этом Унельм старался не сомневаться.

Судно, на котором они с Омилией должны были улететь, отбывало всего через пару часов. Спустя сутки они прибудут в Авденалию – страну, где волшебству учат в школах начиная с малых лет, как в Кьертании учат решать задачи или отличать одного снитира от другого. Страну зелёных холмов и древних удивительных созданий, живших теперь лишь в легендах. Поговаривали, впрочем, что они покинули её не навсегда. Страну крылатых коней и весёлых смелых людей, рыжеволосых, рослых, зеленоглазых.

В представлениях Ульма о ней сплетались реальность, вымысел и слухи – ему не терпелось воочию увидеть всё, стоило мыслям о родителях отступить хоть на мгновение... Но как только они возвращались, мечты об Авденалии уступали место чувству вины.

В небольшой записке Лио написал, как можно будет связаться на месте с его друзьями, – у него, видно, на любом континенте хватало друзей и знакомых, готовых помочь путникам на первых порах.

Несмотря на отречение, Омилия всё ещё оставалась Химмельн, а значит, представляла для Тиаты интерес – поэтому возвращаться в Вуан-Фо в ближайшее время точно не стоило.

Что с того? Перед ними лежал открытым, как книга, весь мир... и пусть пока Унельм понятия не имел, что будет дальше, несмотря на сумрачное настроение, владевшее им прямо сейчас, он не сомневался: они найдут, что с этим миром делать.

Кроме того, Омилия не вечно будет оставаться Химмельн. Там, куда они отправятся, никто не будет знать, кем она была когда-то, и они будут по-настоящему свободны.

При одной мысли об этом у Унельма перехватывало дыхание. Когда-нибудь он решится предложить Мил стать его женой. Возможно, стоит поторопиться с этим, пока он не успел слишком напортачить.

До тех пор шрамы на запястьях объединили их так, как однажды – он твёрдо верил в это – свяжут священные браслеты.

– Унельм! – нетерпеливо позвала Лудела. – Ты уснул? О чём ты думаешь?