Джанин Бичем

Кукла-близнец

First published in 2024 by Firefly Press

25 Gabalfa Road, Llandaff North, Cardiff, CF14 2JJ

www.fireflypress.co.uk

The Doll Twin copyright © Janine Beacham, 2024

The author asserts her moral right to be identified as author in accordance with the

Copyright, Designs and Patent Act, 1988.

All rights reserved.

This edition is published by arrangement with Darley Anderson Children’s Book Agency Ltd and The Van Lear Agency

© Захаров А., перевод с английского языка, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

1 ноября 1920 года

Уна сидела в кабинете Настоятельницы, упершись пятками в пол и держа на коленях побитый чемоданчик. В нём лежали все сокровища, которые ей позволили взять с собой: кусочки коряг, выловленных из моря, книги о маяках и морских животных, коробочка с красками и отцовские часы, которые прислали им из окопов. Чемоданчик когда-то был маминым, и ей очень повезло, что его разрешили оставить. Настоятельница старалась сжигать всё, что хоть как-то связано с жертвами испанки.

Уне ещё никогда не хотелось так сильно покинуть приют, который все называли просто Дом. Тонкие, отсыревшие матрасы, собранные со всех концов страны, потрясённые войной дети, принудительная чистота и постоянное отчаяние. Уна так и не почувствовала себя здесь, среди сухопутных, как дома, хотя и пыталась завести друзей. Настоятельницу все ненавидели и защищали перед ней друг друга. Комбинезон и домотканую одежду Уне пришлось сменить на унылые серые рубашки, а бледные, как у птиц, глаза и странное поведение жутко злили Настоятельницу.

Уна не только вечно наполняла карманы камешками и перьями: её не раз заставали по ночам на крыше, где она переглядывалась со звёздами, словно они её лучшие друзья. Когда её спрашивали, сколько времени, она отвечала «шесть склянок»^[1], а не «три часа». Ещё Уна изъяснялась, по выражению Настоятельницы, «странными словами» вроде «кобальт» или «сталактит». Однажды она убежала прямо навстречу грозе вместо того, чтобы спрятаться под крышей, заворожённая молниями в избитом, израненном небе. Настоятельницу совершенно не удивляло – и она не уставала об этом напоминать, – что никто не хочет удочерять такого странного, непослушного ребёнка.

В Дом иногда приезжали приёмные родители: энергичные мужчины в дорогих костюмах и модных шляпах, женщины в шёлковых или креповых платьях и круглых шляпках клош, под которыми прятались смелые короткие причёски. Поначалу Уна жадно разглядывала незнакомцев. Она крепко сжимала в кулаке, спрятанном в кармане, счастливые пёрышки и молилась о новой семье.

Но прошло уже два года, а забрать её так никто и не захотел. Посетители ничуть не исправили плохого мнения Уны о сухопутных. Один мужчина сунул ей под нос листочек с примерами на сложение и фыркнул, когда она перепутала сложение и отражение света. Женщина, крепко сжимавшая в руках сумочку, презрительно глянула на Уну и пробормотала: «Какие ужасно яркие рыжие волосы! И низенькая такая. Она знает церковные гимны?» Уна не знала, так что женщина удочерила маленькую девочку, которая была дочерью пастора и гимнов знала больше, чем детских песенок. После этого Настоятельница дала Уне прозвище Уна Нежеланная.

А теперь её вдруг зачем-то позвали в кабинет Настоятельницы.

За дверью виднелись тени. Настоятельница многозначительно кашлянула, и Уна вскочила так быстро, что у неё коленки щёлкнули. Когда в комнату вошли Смиты, у неё до боли перехватило дыхание.

Кудрявая миссис Смит широко улыбалась ярко накрашенными губами; она была одета в зелёное твидовое пальто и забавную шляпку с пером. Мистер Смит, в очках и коричневой куртке с заплатами, излучал старомодный уют. Приветствуя Настоятельницу, он снял шляпу, обнажив светлые волосы, кружком торчавшие вокруг лысины. Пара всем видом демонстрировала доброту и хорошее настроение.

Миссис Смит стянула лайковые перчатки.

– Я совершенно очарована нашей встречей, дорогая Уна.

– Привет, юная Уна, – робко пробормотал мистер Смит, устраиваясь в предложенном Настоятельницей кресле.

Сердце Уны сжалось, словно связанное шкотовыми узлами^[2]. Она быстро вытащила из кармана пёрышко и протянула его миссис Смит.

– Оно очень редкое. Это перо баунтисского баклана! – выпалила она.

Настоятельница застонала, но миссис Смит, похоже, была в восторге.

– Я буду тщательно за ним ухаживать, – заверила она. – Мы живём недалеко от моря, знаешь? В большом старом доме. Он даже немного похож на маяк.

– Я фантастически скучаю по морю, – сказала Уна, прижав руки к сердцу. Увидев сердитый взгляд Настоятельницы, она запнулась, но миссис Смит ободряюще кивнула.

– Я скучаю по маяку, где помогала папе, и по крабовым котлетам, и по рыбалке, и по грозам, которые на нас налетали. Моя семья, Вексфорды, всегда заботилась о свете, это был наш главный долг, а остров был таким краси...

– Она довольно грамотно пишет и неплохо разбирается в математике, – перебила Настоятельница.

Миссис Смит приподняла брови.

– Спасибо, госпожа Настоятельница. Мы очень рады это слышать, но нам бы хотелось поговорить с Уной и узнать её получше, понять, как она устроена. Это для нас важнее, чем успехи в учёбе.

Настоятельница нахмурилась, из-за чего Уна разом ещё больше потеплела к Смитам. Настоятельница не любила море и семьи смотрителей маяков, но этой паре, похоже, странности Уны только нравились.

Мистер Смит поправил очки, глянул на Настоятельницу и, понизив голос до ещё более робкого шёпота, признался Уне:

– Я ремонтирую карусели.

– Карусели? С часовым механизмом? – выдохнула Уна. Мистер Смит усмехнулся, а Настоятельница так на него уставилась, словно он только что признался, что на самом деле является укротителем ядовитых змей.

Миссис Смит тоже наклонилась вперёд. От неё приятно пахло пирогом и фиалковым тальком.

– Мы старомодные, – сказала она. – И, боюсь, у нас не будет для тебя сестёр и братьев. Но я знаю, что мы будем тебя любить.

У нас не было собственных детей, и сейчас нам без них очень одиноко в большом старом доме. Я реставрирую антикварных кукол, а Хью занимается каруселями, но, если у нас по дому не будет бегать кто-нибудь маленький, мы скоро паутиной зарастём. Думаю, самый важный вопрос такой: Уна, ты одобришь нас как приёмных родителей? – Она глянула на Настоятельницу и тайком подмигнула Уне. – Математику мы знаем довольно неплохо, да и пишем обычно грамотно.

Уна засмеялась – прямо на глазах у Настоятельницы. Смех, запрещённый в холодно-корректной обстановке Дома, нарушал сразу сотню правил, ибо Настоятельница считала, что смех даже с причиной – признак дурачины. Настоятельница обрадовалась приезду Смитов, и чем скорее они заберут этого ребёнка, тем лучше.

– Я оформлю бумаги, – холодно сказала она.

Уна прижала чемоданчик к груди, чтобы успокоить прыгающее сердце. Смиты удобнее устроились в своих креслах, сияя, как начищенные буйки.

– Я знала, что мы тебя найдём, – сказала миссис Смит Уне. – Наш замечательный милый ребёнок с маяка. Посмотри только на себя. Ловкие пальчики, острые глазки, хорошо справишься с тонкими механизмами. О таком ребёнке мы и мечтать не могли. Ты идеально освоишься в «Копперлинсе».

Глава 2

– Смиты живут в городке под названием Найфли-Стайфлинг, – сказала Настоятельница, стоя у главного входа в Дом. – Уважаемое место, сами Смиты – уважаемые люди. Тебе очень повезло.

Она всем своим тоном пыталась показать, что Уна этого не заслуживает.

– Да ещё и на море. Полагаю, ты к этому как раз привыкла.

Уна вспомнила о Лезвиях, легендарных рифах, на которых погиб не один корабль до того, как там построили маяк. Мама постоянно чистила маяк от песка и соли. Папа заполнял вахтенный журнал, а Уна делала уроки, которые отправляла на большую землю с лодкой, привозившей припасы. Она посмотрела на ворота Дома.

– Да, мэм.

Внутри неё золотой пчёлкой носилось счастье.

«Я уезжаю! О, искры яркие! Я снова буду жить у моря!»

– Постарайся не упустить эту возможность. – Настоятельница поправила накрахмаленный фартук и дала последнее напутствие. – У Смитов большой дом, они хорошо живут. Веди себя послушно, поняла?

Уна чуть не рассмеялась над абсурдностью этого совета. Как будто ей нужно об этом напоминать! Она уже не первый год живёт с прозвищем Уна Нежеланная. О да, она будет послушной. Она, насколько могла, привела себя в порядок – нацепила на кое-как постриженные волосы заколку, подтянула колготки, которые так ненавидела носить, начистила туфли, плюнув на них и яростно растерев рукавом. Ей было совершенно не грустно прощаться с другими сиротами. Только мальчик по имени Тимоти – с красными от постоянных оплеух Настоятельницы ушами – таращился на неё огромными глазами. С Тимоти творились странные вещи, но обычно ему удавалось это скрывать; он рассказал Уне, что ему приснилось, как его отец погиб в окопах, за два дня до того, как им прислали телеграмму с сообщением.

– Слушай, Уна. Держись подальше от этого дома, – шепнул он.

Уна посмотрела на него опустевшим взглядом.

– Почему?

Тимоти покачал головой, прижав подбородок к груди.

– Это плохой дом, – пробормотал он. – Он мне снился. Он опасный.

Кошмары, подумала Уна. Она наклонилась, чтобы обнять его и подбодрить, но он увернулся, словно чайка от акульих зубов.

Настоятельница отошла от двери, и вошли Смиты, готовые увезти свою новую дочку домой.

– Надеюсь, ты будешь с нами счастлива, Уна, девочка, – сказал мистер Смит, поднял её чемодан и помахал на прощание Настоятельнице. – Мы поедем домой на поезде. Ты когда-нибудь раньше ездила в поезде? Интересно будет, а?

– Никогда. Жду не дождусь!

Уна на радостях споткнулась о незавязанный шнурок; Настоятельница фыркнула у неё за спиной, но Смиты только улыбнулись. Сквозь серое облако прорвались солнечные лучи, и Уна вышла из Дома, не оглядываясь.

К радости Уны, в их распоряжении оказался целый вагон в поезде. Смиты посоветовали ей сполна воспользоваться этой возможностью, так что она сидела, неотрывно глядя в окно в поисках чего-нибудь красивого – дерева с красно-золотыми листьями, кошки, дремлющей на карнизе. Ей нравилось гладкое движение поезда, как он легко, почти по-волшебному нёсся мимо городов и полей, пока они сидели в тёплой закрытой комнате. Мимо один за другим проносились дома – одни с красивыми садами и детскими качелями, другие – с террасами и балконами. Она даже увидела автомобиль, мчавшийся по дороге, – блестящую чёрную машину со стеклянными фарами. За рулём сидел водитель в очках и перчатках.

О, как же чудесно было наконец покинуть Дом! И как приятно было со Смитами – уютными, веселыми, так непохожими на погибших родителей – любимых, но иногда крутых нравом.

Миссис Смит сразу же попросила называть их Мать и Отец.

– Меня зовут Мона. Унылое имя, правда? Пусть лучше будет «Мать». Но ни в коем случае не «мама» и «папа» – так называют только настоящих родителей.

Уна вся сияла – наконец-то её понимают.

– Спасибо. Буду тебя так называть... Мать.

– Надо рассказать тебе побольше о нас, – продолжила Мать. – Я предпочитаю работать головой, а у Хью золотые руки. Обожает копаться в моторах. Он бы с радостью купил один из этих модных новых автомобилей, но они очень дорогие, а ещё сильно пахнут и шумят. Тебе будет весело с каруселями, а он порадуется компании – хоть кто-то разделит с ним его хобби.

– Это не хобби, – мягко запротестовал Отец. – Это призвание. Предназначение!

Он открыл газету и слегка улыбнулся Уне. Та ещё больше расслабилась и откинулась на спинку сиденья.

– Теперь, когда у нас есть ты, всё встало на свои места, – сказала Мать, похлопав её по руке. – Ты как раз идеального возраста. И тебе понравится в Найфли-Стайфлинге – это совсем близко от океана. Ты умеешь плавать?

– Да, – ответила Уна, затем, решив, что надо ответить совсем честно, пробормотала: – Не очень хорошо, но нормально.

Папа учил её плавать в редкие спокойные дни на скалах. Плавать учишься очень быстро, когда у тебя вокруг талии обвязана верёвка, чтобы тебя не унесло течение, а ещё ты знаешь, что тут довольно глубоко и сюда временами заглядывают акулы. Спокойный, тихий сухопутный пляж, на который не спеша набегают волны, станет приятной заменой.

– Боюсь, вода в Найфли-Стайфлинге слишком бурная для большинства пловцов, – извиняющимся тоном сказал Отец.

– Но, если хочешь, мы оплатим тебе уроки плавания, – добавила Мать. – У нас довольно много денег.

Она наклонилась и заговорщицки шепнула:

– А ещё я хорошо готовлю. Не замечательно, я не смогла бы стать поваром в отеле «Ритц», но всё-таки обычно к костям добавляю мясо. Тебе больше не придётся есть эту ужасную еду из Дома!

От одной мысли о домашней еде у Уны потекли слюнки. Увидев её лицо, новые родители рассмеялись.

– Я умею готовить, – поспешно сказала Уна, вспомнив, что взрослым нравится, когда дети помогают по дому.

Мать улыбнулась – возможно, она не поверила Уне, в конце концов, ей всего одиннадцать лет, – и достала из сумочки коробку имбирных коврижек.

– Моё фирменное блюдо, – гордо сказала она. Уна откусила кусочек.

То было самое чудесное, пряное, приторное, приятное для жевания лакомство из всех, что она пробовала. Лишь хорошие манеры не позволили ей слопать коврижку за секунды, как чайке. В узкой груди росли и ширились надежды. Уна очень любила свой маяк, но не могла держать в его тесных комнатах много книг, потому что они быстро покрывались плесенью. Не могла она и разложить свою коллекцию пёрышек, без боязни, что их разнесёт ветром или выбросит чистюля-мама. Может быть, Смиты дадут ей собственную комнату в этом «Копперлинсе». Она согласится на что угодно, лишь бы ей разрешили остаться с ними.

Когда поезд с грохотом въехал в Найфли-Стайфлинг, по окнам застучал дождь. Уна увидела покосившийся маленький вокзал, голый, открытый всем ветрам. Когда они вышли на платформу, Мать тут же открыла зонтик; на шею Уны приземлилось несколько холодных капель.

– Дом недалеко от станции, – весело сказала Мать, когда они все сгрудились под зонтиком. – А прогулка пойдёт нам на пользу. Мы пройдём прямо рядом с морем.

Когда они вышли на берег, мечты Уны поплавать на тихом пляже тут же испарились. То был тот же самый океан, с которым она познакомилась на маяке, окружённом бурными течениями печально знаменитого моря Железного Сердца. Вода набрасывалась на берег, хлестала пляж, пыталась ухватиться за землю.

Волны выбрасывали на землю водоросли и коряги, торчавшие, словно отметки на могилах; дома, стоявшие вдоль берега, жались друг к дружке, на их окнах виднелась корка соли. Церковь с острым, как игла, шпилем словно вглядывалась в море, пытаясь найти кого-то потерявшегося. Уна заметила, что названия домов похожи на корабельные: «Святая Дева Милующая», «Благополучное Возвращение», «Полярная Звезда». А над дверью почти каждого дома висели железные подковы.

– О, да, это традиция Найфли-Стайфлинга, – объяснила Мать в ответ на вопрос Уны. – Они защищают местных рыбаков, потому что в прошлом они страдали от ужасных штормов и бесчисленных крушений, потому что тут нет маяка. Один здесь есть, подальше к северу, но нельзя же их ставить вообще везде. Надеюсь, ты не возражаешь против местных суеверий?

Она хихикнула.

Уна едва заметно кивнула; рассказы об утонувших моряках были для неё вовсе не шуткой.

Смиты остановились возле здания, которое в первый момент показалось Уне похожим на старую гостиницу на взморье: большое, трёхэтажное, каменное, с высокими печными трубами, рядами узких окон и совершенно заросшим садом. Кирпичи, подумала Уна, напоминают по цвету краску «Зелёная плесень».

– Вот мы и пришли, – сказала Мать. – «Копперлинс». Правда красиво?

– Ох.

Над этой дверью подкова не висела. За окнами, испачканными солью, висели тяжёлые шторы, а входные ворота так визжали на петлях, словно им было больно открываться.

– Как мило, – пролепетала Уна; её язык дёргался, словно выброшенная на берег рыба. Ей казалось, что дом её слушает. «Нет, ничего подобного, глупая ты каракатица. Это как маяк – такой же сильный и суровый, противостоит морю. Ты чего ждала, цветастого коттеджа? Ты теперь живёшь сухопутной жизнью, так что учись её любить».

В самом верхнем окне Уна заметила бледное пятно, похожее на лицо. Она прищурилась, смахнув с глаз капли дождя, но пятно уже исчезло.

Глава 3

– Суровый уголок страны, – заметил Отец, когда ветер чуть не сдул с лица очки. – Вся погода сюда приходит с воды. Бодрит! Я люблю стихию, у которой есть сила. Наверное, ты тоже, да, маленькая Уна?

Он открыл входную дверь и провёл всех в холл, где стоял затхлый запах. Над головой позвякивала длинная, тонкая люстра, напомнившая Уне дрейфующее морское существо.

– Тут довольно прохладно, – призналась Мать, расстёгивая перчатки. – Такой дом довольно трудно отапливать. Но мы решили, что за такие деньги его надо брать.

Уна сняла шапку и шарф. Она заметила, как толстый ковёр приглушает звуки шагов. На стенах висели зеркала в изысканно украшенных рамах, отражая её лицо со всех углов. Уна ещё никогда не бывала в местах, буквально кичившихся своей старинностью и богатством. Совершенно не похоже ни на маяк, ни на чистый родительский домик, ни на ещё более чистый приют. Медные дверные ручки, толстые алые ковры, блестящие канделябры. Хрустальные капельки на люстре напомнили ей о Чудесном Хрустальном Сердце, легендарной красивой линзе для маяка, и Уна сразу же почувствовала укол тоски по жизни, которой лишилась навсегда.

Мягкий диван стоял возле позолоченной клетки, в которой, должно быть, когда-то жила канарейка или экзотический какаду с изумрудным хвостом. Уна нервно напрягла пальцы ног. Похоже, Смиты не просто хорошо живут – они настоящие богачи. У них просто довольно странный вкус в выборе жилья, и они стойки к холоду. Несмотря на элегантные украшения, она чувствовала, что в доме вообще нет тепла. Он промёрз вплоть до своих кирпично-цементных костей.

Уна забрала у Отца чемоданчик и крепко сжала пальцы на ручке. Его вес успокаивал. Она не найдёт в этом доме недостатков. Нужно всего лишь к нему привыкнуть.

В отличие от мягкого ковра в холле, во всём доме были деревянные полы, на которых шаги отдавались эхом. Мать продолжила свой рассказ. Этот дом настолько большой, объяснила она, что они живут только на первом и втором этажах. Третий этаж они оставили в покое. В подвале Отец оборудовал мастерскую, в которой занимался своим хобби – чинил карусели, а у Матери был свой кабинет, где она изучала антиквариат. Она показала его Уне – книжные шкафы, стол, старинные украшения и целые ряды кукол.

– Они достались нам вместе с домом, – объяснила Мать. – Остались от кукольницы, которая здесь жила раньше. Потрясающие, правда? Протирать с них пыль – это долгое занятие, но куклы удивительно хорошо сделаны. Впрочем, они не так хороши, как её лучшая работа – Анимобильные Диковинки.

Эти слова Мать произнесла с большим почтением.

– Автоматоны, или автоматы. Её шедевры – заводные куклы, которые могут двигаться.

Заводные куклы. Уна о них слышала: сложные автоматы, похожие на Железного Дровосека из «Волшебника Страны Оз».

– А здесь есть какие-нибудь? – почти шёпотом спросила она. Это звучало даже ещё интереснее, чем карусели.

– О, кто знает, что тут ещё найдётся? Ну, что о них думаешь?

Улыбка Уны была кривой, как выловленная из моря коряга. Она ещё никогда не видела так много кукол одновременно, и в них не было ни одной механической детали. Фарфоровые куклы с маленькими белыми зубками и губами цвета вишнёвой карамели так недовольно на неё смотрели, словно она прервала важный разговор. Куклы-мальчики в костюмах, кудрявые куклы-девочки в выцветших бархатных платьях, лысые куклы-младенцы с мягкими, растянутыми руками и ногами из кожи шевро^[3]. Куклы в национальных одеждах, куклы в пожелтевших старинных кружевах. Склонённые головы, пухлые пальчики, немигающие стеклянные глаза.

– Они... очень милые, – сумела проговорить Уна.

– Иногда кажется, будто они умеют ходить и говорить. – Мать коснулась пальцем одной из блестящих щёчек. – Но, боюсь, играть тебе с ними нельзя, милая. Это музейные экспонаты.

– Ой, я до них и дотронуться не решусь.

Уна отвернулась от рядов восковых и фарфоровых лиц. Мать открыла пару ящиков.

– Смотри, что осталось после кукольницы! Настоящие сокровища.

Уна уставилась на ряд стеклянных глаз всех цветов – от светло-голубого до карего и тёмно-коричневого. Рядом с ними кучками лежали образцы волос: каштановые кудри, прямые чёрные волосы, похожие на вороновы перья, платиново-блондинистые. Девочку, которая коллекционировала перья крачек и кости пингвинов, это, конечно, не поразило, но тем не менее у Уны по коже побежали мурашки.

Стеклянные глаза в этой роскошной комнате? Она вежливо кивнула, но ничего не коснулась.

– Какая хорошая девочка, – похвалила её Мать. – А теперь давай разложим вещи в твоей спальне.

Волшебные слова. Уна тут же забыла о куклах – настолько она обрадовалась, что у неё наконец-то снова будет своя комната: кровать с пуховыми подушками и мягчайшим стёганым одеялом, гладкий деревянный стол, настоящий камин и красивый книжный шкаф. В ногах кровати – аккуратно сложенные пушистые полотенца, только и ждавшие, когда она ляжет в глубокую керамическую ванну в ванной комнате чуть дальше по коридору.

В спальне пахло сыростью и холодным пеплом, но Уне было всё равно. В её маленьком домике возле маяка за окном было море и запахи водорослей, солёных луж и спёкшихся на солнце камней, поэтому она тут же почувствовала, что здесь рады ей.

Здесь из окна она видела сад – в том числе уродливую гипсовую статую танцующих фей или гоблинов, Уна не могла точно сказать. Она сморщила нос; статуя ей совсем не понравилась.

Её покойная мама Алиса Вексфорд очень обрадовалась бы, увидев эту зелень после стольких лет, проведённых на маяке, где вокруг одни только камни. Маленькие тропинки, никуда не ведущие, влажный мох, цветы, выглядывающие из-под сорняков, которые росли куда быстрее. Птичьи гнёзда, свитые на тонких ветках деревьев, подальше от хищников. Уна могла в любое время открыть окно и послушать, как они поют, и никакая Настоятельница ей бы не запретила.

И, что лучше всего, она слышала океан. Ни один ребёнок, родившийся и выросший на маяке, не мог вынести долгой разлуки с морем.

Едва открыв окно, Уна почувствовала запах водорослевого бульона – океана, хорошенько размешанного грозой, – и услышала шум и грохот волн, прорезаемый криками чаек.

– Я скучала по тебе, старый зверь, – шепнула она морю.

Мать, стоявшая у двери, с надеждой улыбалась Уне.

– Тебе нравится?

– Очень!

– Я так рада. А теперь к делу: если ты не возражаешь, я как можно скорее запишу тебя в местную школу. Сначала, конечно, мы дадим тебе несколько дней, чтобы обустроиться. Школа здесь хорошая, много новых лиц. Уверена, ты хорошо справишься с уроками.

– А, ну... – ответила Уна, потянув за серую манжету рукава. – Я знаю о фокальных плоскостях и узлах. Но я никогда не училась в настоящей школе. Только в заочной, и ещё нас кое-чему учили в приюте.

Она сомневалась, что в нормальных школах рассказывают о свечной мощности, размерах торговых судов и морских скоростях. Сухопутные школьники точно не едят пирог «Обломки кораблекрушения».

Мать только отмахнулась.

– Это совершенно неважно, Уна, милая. Уверена, ты будешь очень прилежно учиться, а Хью тебе поможет. Математика – его сильная сторона.

– Давай покажем ей погреб, – сказал Отец, привстав на цыпочки. Уна с радостью вспомнила, что хобби Отца – ремонт каруселей.

Погреб оказался больше, чем ожидала Уна. Отец открыл его огромным ключом, висевшим возле двери, и объяснил, что раньше здесь держали дорогое вино. Дверь была железной и запиралась ещё и на засов, что напомнило Уне о маяке.

– Пришлось потратить немало времени, чтобы избавиться от запаха вина, – с горечью сказал Отец. Он постучал по крепкой двери. – Кто-то очень хотел, чтобы не украли ни одной бутылки!

Теперь в погребе стоял приятный для Уны запах опилок и банок с краской, а для освежения воздуха имелся электрический вентилятор. Отец с гордостью показал на карусель.

– Что думаешь?

Если бы Уна была из тех девочек, что любят повизжать, Смиты бы тут же оглохли. Но она лишь шагнула вперёд и погладила руками разноцветную резную поверхность.

Карусель была ярко-алой, с облупившейся золотой краской, потёртыми кожаными сиденьями и прыгающими пони. Эти цвета в наборе красок назывались «Цирковой шатровый красный» и «Золото королевской короны». Витые золотистые столбики, похожие на ячменный сахар, закрепляли лошадок на месте; вокруг блестела дюжина отполированных зеркал.

– Неплохо, а? – Улыбающееся лицо Отца чуть дёрнулось, выдавая его гордость. – Пришлось её полностью разобрать, чтобы доставить сюда. Ты ведь поможешь мне восстановить её во всём великолепии? Это будет твоим особым проектом, раз уж ты замечательно разбираешься с маяками. Готов биться об заклад, ты хорошо обращаешься с машинами, юная Уна.

– Я?

Собственная карусель, которую можно раскрасить и отреставрировать? Маяк всегда красили только в белый цвет, а это – великолепие цветов, музыки, веселья, фантазии.

А потом Отец протянул Уне руку и, вместо того чтобы показать ей механизмы, помог забраться на лошадку и взяться за выцветшие поводья. Он дёрнул рычаг, заиграла дребезжащая цирковая музыка, ожили лампы, осветившие лицо Уны, и лошади начали свой мерный бег по кругу и вверх-вниз.

Уна так широко улыбалась, что даже щёки заболели; она прислонила голову к столбику цвета ячменного сахара, надеясь, что это будет продолжаться вечно. Она никогда не станет «слишком взрослой», чтобы кататься на карусели, даже если доживёт до девяноста лет.

Мать и Отец стояли, держась за руки, и радостно смотрели на Уну. Сердце Уны танцевало, словно солнечные зайчики на океанских волнах. Каждый раз, когда она проезжала мимо Смитов, она видела одно и то же выражение лица: счастье, что они наконец обрели дочь, о которой так долго мечтали.

Глава 4

С самого рождения Уна хорошо знала, насколько опасна жизнь на море. Её колыбельку сделали из досок разбившегося корабля, мебель тоже была сколочена из обломков, выброшенных на берег. Кухонный стол, испачканный свечным жиром, когда-то принадлежал капитану. Мама Уны его ненавидела.

– Не могу есть за столом мертвеца, – постоянно жаловалась она мужу.

– Это напоминание, – спокойно отвечал мистер Вексфорд. – В нас бьётся пламенное сердце Вексфордов, и мы должны всегда, всегда поддерживать огонь.

Он цитировал семейный девиз:

Из-за этого Уна всегда спала чутко и, слыша по ночам стук или скрип на третьем этаже «Копперлинса», просыпалась, озадаченная, и долго ещё раздумывала, что может быть его причиной. Может быть, там наверху поселились крысы или совы? Ей не хотелось спрашивать об этом новых родителей – вдруг они оскорбятся или расстроятся. Дом был старым, а старые дома издают странные звуки.

Утром она убеждала себя, что эти звуки – даже те, которые напоминали падение обуви с полки или шёпот, – издавали деревья, бьющиеся ветками в окна.

Ночью после приезда Уна, проснувшись, увидела в лунном свете Мать, которая сидела рядом с кроватью и зарисовывала её лицо. Увидев, как Уна, заморгав, повернулась к ней, Мать наклонилась и потрепала её по плечу.

– Прости, что разбудила тебя, дорогая. Ты, наверное, подумаешь, что я старая и сентиментальная, но я хочу нарисовать портрет нашей новой счастливой семьи, а если я буду зарисовывать тебя во сне, тебе не потребуется сидеть и позировать. До сих пор не могу поверить, что у нас теперь есть такая дочь, как ты.

Уна улыбнулась Матери, и внутри разошлась сильнейшая волна любви, потому что она понимала, что чувствует Мать. Иногда Уне и самой хотелось проверить, действительно ли её родители спят в своей постели, просто чтобы убедиться, что они действительно есть, что всё это не привиделось. Ей до сих пор иногда снились кошмары о приюте и о смерти настоящих родителей – о горе, которое принесла ей Великая война.

Она всегда просыпалась с чувством благодарности за то, что теперь о ней заботятся Смиты и она нашла себе дом, о котором так долго мечтала.

В первый день в новой школе, через несколько дней после прибытия, Уне показалось, что она похожа на корабль, приближающийся к печально знаменитым рифам, Вексфордским Лезвиям. Смиты до отказа набили её коробочку для еды гостинцами, уверяя, что она тут же заведёт себе друзей. Ей нужно прилежно учиться, особенно естественным наукам, ибо она очень умная девочка, которая разбирается в часовых механизмах, а они рассчитывают на её помощь в починке карусели.

У Уны уже руки чесались – ей не терпелось поскорее успокоить раздражённые шестерёнки и утихомирить сварливые колёсики, – но сейчас в её груди с каждым шагом росла тревога.

По пути в школу – идти было недалеко, родители объяснили, где нужно свернуть, – она встречалась взглядами с прохожими: женщиной, выгуливающей собачку, почтальоном, доставлявшим газеты, – и замечала их испуганные ответные взгляды. Они не здоровались с ней, и Уна была готова поклясться, что они поспешно уходили, лишь бы поскорее оказаться от неё подальше.

«Сухопутные», – подумала Уна, вытирая потные ладони о юбку.

У ворот школы кричали, смеялись и о чём-то спорили дети, но Уне сразу стало не по себе, когда её смерили странными взглядами. Она, понятное дело, была для них чужой – с новым портфелем, лентой в волосах, завязанной двойным узлом каррик, – и Уна не могла отделаться от мысли, что в их глазах, как и в глазах взрослых прохожих, было опасение, словно она больна чем-то заразным.

У неё засосало под ложечкой, но она сказала себе, что надо быть смелой и сильной, как настоящий Вексфорд на рубеже земли и океана. Без этого ей не выжить в сухопутной школе, в этом прочном, скучном кирпичном здании, из которого даже не видно моря.

«Да ладно тебе, Уна, – укорила она себя. – Оно и должно выглядеть скучным. Это же школа. Поддерживай огонь, глупая каракатица».

– Глянь-ка, какие волосы!

Уна подскочила. К ней обратилась девочка, на вид её ровесница, с потрясающими чёрными кудрявыми волосами, которые спускались до середины спины. Девочка выглядела неопрятно и, похоже, наслаждалась этим, но, что ещё важнее, в её голосе звучал искренний восторг, а взгляд был тёплым и дружелюбным.

– Ага, они всегда были такими рыжими, – объяснила Уна. – Папа говорил, что они как сигнальный огонь.

– Ой, да не надо меня дурачить. – Девочка по-прежнему восхищённо таращилась на неё. – Причёска! Такая современная. Такая оригинальная! Ты похожа на Коллин Мур^[4].

Уна смущённо потрепала подстриженные под каре волосы.

– Кто такая Коллин Мур?

– Ты не знаешь? Коллин – кинозвезда, джаз-беби, самая замечательная девушка. Носит вот такие платья. Скажи, ты же любишь джаз?

– Э-э... – Познания Уны в музыке в основном ограничивались моряцкими песнями.

– Боже правый, – протянула девочка, от которой исходил едва заметный запах цветочных духов. – Если ты не знаешь ни джаза, ни Коллин Мур, как тебе вообще сходит с рук такая причёска?

– Мама стригла меня на маяке, – объяснила Уна, – потому что иначе волосы путались на ветру. А в Доме Настоятельница ненавидела возиться с волосами, так что говорила всем, что длинные волосы – это магнит для вшей. У меня нет вшей, – поспешно добавила она.

– Маяк! – Девочка присвистнула. – Значит, ты осиротела после войны? Плохо-то как, но мне всё равно нравятся твои волосы. Моя мама меня бы прибила, если бы я так постриглась, правда прибила бы, но однажды я всё-таки сделаю каре и поеду прямо в Голливуд. Буду каждый день есть в Калифорнии свежие апельсины.

Уна не знала, что такое Голливуд. Но хорошо понимала, что это явно не маяк.

– Я бы хотела волосы как у тебя. Это «Штормовой чёрный», – выпалила она и покраснела. Такие фразы особенно не любила Настоятельница и давала ей за них неприятные прозвища. Уна Неуклюжая. Уна Неустойчивая. Уна Нежеланная.

Девочка только рассмеялась.

– Знаешь, если бы тебе пришлось их причёсывать, ты бы их ни за что не захотела. Ненавижу расчёски. Слушай, я понимаю, почему ты решила тут погулять – школа скучная, а учителя занудные, как снулая рыба. И никто из них, скажу тебе, вообще ничего не знает о кино. Мне приходится ехать в другой город, чтобы посмотреть кино, представляешь? А мама говорит, что я слишком много денег трачу на журналы о кино. Но где мне ещё узнать, как стать актрисой? И как носить меха, бриллианты и вечерние костюмы? Сейчас их даже дамы носят, я видела на картинках.

Прозвенел звонок. Уна побледнела.

– Ты учишься в моём классе, – сказала девочка, хватая её под локоть. – Я Мэри О’Коннор. А тебя как зовут? Уна? О, это имя получше, чем Мэри, оно стильное. Уна, девочка с маяка. Если мы опоздаем, я скажу учительнице, что помогала тебе. Ты спасёшь мою шкуру.

Они бегом прибежали в класс. Мэри усадила Уну рядом с собой, не прекращая болтать без умолку. Уну попросили представиться классу и показать что-нибудь, что она умеет.

Мэри была в восторге, когда Уна начала вязать морские узлы. Несколько мальчиков были скаутами, и их очень удивило, что девочка такое умеет – особенно когда она показала узел «Вексфордский юнга», который придумала сама.

Несмотря на это, ей всё равно казалось, что одноклассники и даже учительница избегают её, словно ядовитой медузы. Без Мэри Уна, пожалуй, не справилась бы.

Мэри без всякого стеснения писала ей записки прямо на уроке. В одной она спросила Уну, есть ли у неё домашние животные. Уна покачала головой. Она даже мечтать не могла о том, чтобы попросить питомца, особенно учитывая, сколько всего ей уже дали. В гардеробе была новая одежда – прекрасные, новые, дорогие вещи из магазинов. Они нравились ей меньше, чем старый комбинезон, но Уна очень радовалась тому, что наконец-то избавится от унылых рубашек из приюта. И Мать действительно, как и обещала, оказалась отличным поваром. Всё было совсем не так, как на маяке; во время сильных штормов, когда доставка припасов задерживалась, Вексфордам приходилось есть тушёное мясо альбатроса и яйца чаек. А теперь Отец наполнял карманы Уны ирисками и шоколадками. Уна хорошо понимала, что не надо есть всё, что ей дают с собой, а то её живот набьётся туже, чем фаршированный рождественский гусь.

– Но тебе наверняка скучно в таком месте, как Найфли-Стайфлинг, – сказала Мэри на обеде, когда они сели под вязом. Его длинные ветви расходились во все стороны, словно паучьи лапы, и Уна очень радовалась, что они прикрывают их от посторонних глаз.

– В Найфли-Стайфлинге неплохо, – сказала Уна, которая старалась во всём поддерживать Смитов. – Он рядом с морем, тут намного лучше, чем в Доме. Там я была словно на необитаемом острове. А когда родители умерли, у меня не осталось никого. Даже братьев и сестёр.

– Ах, как жаль, что у тебя нет семьи, но братья и сёстры – это не всегда хорошо, – настаивала Мэри. – У меня есть сёстры, но мы только и делаем, что ссоримся. Если бы у тебя на маяке была ужасная сестра или брат, тебе было бы некуда от них деться.

Уна не смогла не улыбнуться.

– Мэри, – осторожно сказала она, – здешние жители хорошо относятся к приезжим?

– У нас таких мало, скажу тебе, – закатила глаза Мэри. – Всё потому, что тут жутко скучно.

– Я знаю, тут было немало кораблекрушений, – сказала Уна, которой всё ещё хотелось поддержать город. – Люди здесь наверняка знают, что такое потерять родных и близких. Вот почему у них подковы на дверях.

Мэри вздрогнула.

– Нет, не поэтому. Слушай, а что за книгу ты читаешь?

Уна приподняла книгу, чтобы Мэри увидела обложку. Это была её единственная книга, не посвящённая премудростям океана или истории маяков. Она была вся в капельках керосина, а закладками служили перья.

– О-о-ох, балет. – Мэри заглянула ей через плечо. – «Лебединое озеро». Это же мечта – самой увидеть постановку. Тут все старые кошёлки считают, что танцевать балет постыдно, потому что балерины показывают ноги.

Мэри захихикала и высоко взмахнула ногой.

– Я хочу их поразить, а ты? Вот почему я брызгаюсь духами. Они стоили мне целое состояние, но я ни за что от них не откажусь. Побрызгаюсь и пойду на «Лебединое озеро».

– Я бы тоже хотела увидеть балет, но мне не нравится, что произошло с Одеттой и Одиллией. Как принц не смог отличить плохого лебедя от хорошего, хотя он вроде как влюблён?

– Потому что это было заклинание Ротбарта, – пожала плечами Мэри. – Я бы сама лучше научилась танцевать чечётку, или вальс, или новые джазовые танцы. Не смогла бы вот так стоять на цыпочках. Такое мучение.

Она перевернула страницу и открыла иллюстрации к «Коппелии».

– Мои пальцы и так страдают – дома повсюду маленькие дети и игрушечные машинки. А у тебя наверняка настоящий рай. Можно мне как-нибудь переночевать у тебя? Очень хочется хоть немного побыть не дома.

– А ты правда хочешь? – просияла Уна. – Думаю, что можно. Мать и Отец мне разрешат, они самые лучшие и добрейшие люди.

– Ты их зовёшь Мать и Отец? – нахмурилась Мэри. – Они не слишком строгие?

– Нет, ничего такого. Приходи завтра вечером, – безрассудно предложила Уна. – На ужин. Мама устроит целый пир, накормит тебя до отвала.

– Правда можно? А где ты живёшь?

– На побережье. Дом называется «Копперлинс».

Мэри на мгновение изменилась в лице.

– «Копперлинс»? Большой старый дом?

– Да, – удивлённо ответила Уна. – А что с ним такое?

– Да ничего. Ну... Да, я слышала, что кто-то в него переехал, но не думала... Ладно. Ты же здесь. – Мэри быстро пришла в себя. – Мы пойдём к тебе, я останусь на ночь. Никаких проблем.

Глава 5

На следующий день Мэри пошла домой вместе с Уной, захватив с собой пижаму смелого, современного фасона и туалетные принадлежности. Через порог она переступила довольно неуверенным шагом. Блестящая люстра свисала с потолка, почти доставая хрустальными нитями до волос Мэри.

Мэри вздрогнула.

– Да, тут всё выглядит очень старым, – попыталась приободрить её Уна. – Как будто тут гобелены должны на стенах висеть и прочие штуки из музеев. Но тут просторно. А ещё тут антикварные куклы.

– О да, – сглотнув, ответила Мэри. – Их тут правда много.

Она не объяснила, откуда узнала про них, и Уна предположила, что слухи об эксцентричных Смитах уже разнеслись по Найфли-Стайфлингу.

Она обрадовалась, когда Смиты поприветствовали Мэри словно давным-давно потерявшуюся племянницу, и Мать приготовила ей ужин из трёх блюд. Мэри, которая не стеснялась дерзить учителям, с Матерью и Отцом вела себя крайне вежливо и уважительно.

– Как вкусно, – словно автомат, повторяла она после каждого блюда, протирая рот салфеткой. Доев, она прокашлялась. – Уна говорит, что вы только недавно сюда переехали, миссис Смит. Вы знаете что-нибудь об истории этого дома?

– О, раньше тут до самой своей смерти жила кукольница, – ответила Мать, умело нарезая ростбиф. – И меня очень интересуют изобретения, которые она оставила. Но важнее всего нам сделать этот дом гостеприимным для Уны.

Она положила Уне большую порцию картофельного пюре.

– А как дела у твоей семьи, Мэри? Пять братьев и сестёр, боже мой!

После ужина Уна показала Мэри карусель и даже запустила её. Заиграла звонкая музыка. Мэри, как ни странно, не сразу согласилась, но всё-таки медленно обошла старинный механизм кругом и провела рукой по облупившейся краске и резным гривам.

– Волшебно, – выдохнула она. – И мистер Смит разрешает тебе помогать ему в работе? Красить её и прочее?

– Он разрешает мне что угодно с ней делать, если осторожно.

Уна обрадовалась, что Мэри не стала смеяться над каруселью; она любила её больше всего в «Копперлинсе». Отец попросил Уну помочь ему с починкой механизмов, и Уна с гордостью ловко чистила и полировала колёсики и шестерёнки, чтобы они работали более гладко. Некоторые пружины доставили ей немало головной боли, но она справилась.

– У тебя очень ловкие пальцы, – хвалил её Отец. – И острые глаза. Какое же ты чудо, юная Уна.

– Тебе просто невероятно повезло, – сказала Мэри. – Моих братьев и сестёр от этого было бы не оттащить. Тебе надо попросить у родителей пони, готова поспорить, они тебе его купят.

Мысль о пони, продирающемся через заросший сад, вызвала у Уны смех.

– Нам придётся держать его на третьем этаже.

– А что там вообще на третьем этаже? Туда, наверное, целая ярмарка с аттракционами влезет.

Потолок над ними заскрипел.

Девочки замолчали и переглянулись. Уна нарушила тишину нервным смешком.

– Наверное, это Мать, готовит для тебя спальню.

– Точно, – кивнула Мэри, и её напряжённые плечи немного расслабились. – Э-э... Может, на улицу выйдем? Хочу посмотреть на сад.

На улице Мэри явно развеселилась.

– Это же Арденский лес! – воскликнула она, раздвигая руками папоротники.

Уна даже забыла, что новую одежду надо беречь, и забралась на дерево, царапая ладони о кору и ветки. Она нашла брошенное птичье гнездо и аккуратно убрала его в карман пальто. Коллекция перьев и ракушек, к сожалению, сильно истощилась с тех пор, как она покинула маяк.

Вернувшись в дом, они обнаружили, что Мать положила на пол в комнате Уны запасной матрас и тёплое одеяло. Там они и устроились – ели сладости, играли в лудо^[5], читали журналы, хихикали над фотографиями кинозвёзд.

Мэри взяла с собой любимую парадную одежду: платье с бахромой и скрученную повязку на голову, украшенную бисером и перьями. Она научила Уну танцевать, скрестив руки над коленями, и пела джазовые песни. Уне понравился джаз; то была волнующая, неистовая музыка. Музыка, лучившаяся жизнью.

Уна, в свою очередь, научила Мэри показывать своё имя семафорными сигналами. U – обе руки в стороны и вверх, N – наоборот, обе руки в стороны и вниз, A – как стрелки на часах, показывающие без двадцати семь. Мэри тут же превратила все эти сигналы в танцевальные движения.

– Представь, каково сейчас в Нью-Йорке и Голливуде! – нараспев проговорила Мэри. – Свет, камера, мотор! Когда я стану кинозвездой, я буду таинственной красоткой, в моём взгляде спрячутся тайны. Или, может быть, я буду играть в пьесах Шекспира, скажем, в «Буре». Там есть сцена с бурей, ты наверняка о них много знаешь. У вашего маяка случались жуткие кораблекрушения?

– Когда мы поддерживали огонь – нет, – с гордостью ответила Уна. – В основном надо было всё полировать и чистить, вовремя пополнять запасы масла и посменно дежурить. Папа никогда особенно не нуждался в сне.

– А гости у вас бывали?

– Каждые несколько месяцев приезжал начальник Морской комиссии. Всегда командовал, требовал строго соблюдать правила. Ещё однажды приехал стоматолог.

То было настоящее событие – стоматолог долго тыкал в зубы и дёсны Уны острыми инструментами. Она плакала горючими слезами, но в конце концов стоматолог объявил, что зубы у неё здоровые. После этого она всегда ужасно сочувствовала рыбам, попадающимся на крючок.

Но Мэри и слушать не желала о стоматологах.

Вместо этого Уна рассказала ей о Чудесном Хрустальном Сердце, как говорят – самом ярком маячном прожекторе из всех, что когда-либо сделали. По рассказам, передающимся в семьях смотрителей маяков Англси из поколения в поколение, это была специально изготовленная линза Френеля^[6], маленькая, но достаточно мощная, чтобы поток света от неё уходил в океан на несколько миль. Кто-то говорил, что её создали знаменитые стеклодувы братья Чанс, люди, «спасшие миллионы судов», и Хрустальным Сердцем хотел владеть каждый смотритель маяка. Но, по иронии судьбы, оно погибло в кораблекрушении. По крайней мере, так говорят.

Девочки болтали и шептались, пока не уснули, слушая шум прибоя и ожидая дождя. На окнах появлялись солёные разводы, ветер бился в стёкла, а затем всё-таки полил дождь.

Ночью Уну кто-то растолкал.

– Хм-м? – промычала она.

– Я хочу домой, – шепнула Мэри.

Уна включила прикроватную лампу.

– Сейчас? Почему? – всё ещё не до конца придя в себя, спросила она.

Мэри уже натягивала пальто прямо на пижаму, дрожа всем телом, её лицо было бледным и напряжённым.

– Тут было... я услышала музыку. И что-то здесь увидела.

– Что увидела?

Когда глаза Уны привыкли к полумраку, она оглядела спальню, ожидая увидеть паука или мотылька. На улице шёл дождь, так что никаких теней в лунном свете быть не могло.

– Это было... – Мэри сглотнула. – Прости, Уна.

Она надела ботинки и сложила своё красивое платье.

– Я просто... не могу остаться.

– Но сейчас же ночь на дворе, – проговорила Уна срывающимся голосом. – И дождь идёт. Ты вся промокнешь, если пойдёшь домой.

– Возьму у вас зонтик или плащ. Мы не запираем входную дверь. Скажи родителям, что мне очень жаль, но просто сильно захотелось домой.

И Мэри поспешно спустилась на первый этаж. Поражённая Уна шла за ней по пятам.

– Я разбужу Мать и Отца. Приготовлю тебе горячего молока, или какао, или ещё что-нибудь.

– Нет. Нет, спасибо.

На глаза Уны навернулись слёзы. Новая подруга не выдержала даже одной ночи у неё дома.

Она открыла Мэри дверь, холодный дождь тут же хлестнул в лицо. Мэри, похоже, ничего не заметила; Уна была уверена, что та выбежала бы на улицу, даже если бы там свирепствовал буран или циклон.

Уна отчаянно взмолилась:

– Я останусь с тобой. Мы поспим на кухне или в гостиной. До рассвета всего несколько часов.

– Будь здесь осторожнее, Уна, – шепнула Мэри. А потом убежала в темноту, расплёскивая лужи.

Когда уставшая, расстроенная Уна вернулась в спальню, она не заметила ничего необычного – пока не посмотрела на прикроватный столик. Птичье гнездо, которое она аккуратно туда положила, исчезло.

* * *

Уна упрямо дожидалась Мэри у ворот школы. Ей ужасно хотелось с ней поговорить. Объяснять внезапное бегство подруги родителям было крайне неприятно. Особенно разочарована была Мать, хотя, конечно, она всячески постаралась это скрыть.

– Надеюсь, дело не в моей готовке, – пошутила она. – Бедная девочка, так затосковала по дому, когда в первый раз пошла в гости. Не нужно было вот так убегать в дождь; она могла погибнуть по дороге. Что теперь её родители о нас подумают?

Отец ничего не сказал, но сочувственно потрепал Уну по руке и протянул ей ещё один кусок тоста. Он, наверное, думал, что девочки на самом деле поссорились, и ей самой, пожалуй, хотелось, чтобы это действительно было так. Помириться с подругой после ссоры можно, но что делать, если она не может вынести даже одной ночи у тебя в гостях?

Перед школой Уна поискала пропавшее гнездо, предположив, что Мэри случайно смахнула его на пол, когда уходила. Но его нигде не было. Она перерыла весь гардероб, раскидав по полу постельное бельё и бормоча, что нельзя быть такой беспечной. В конце концов она свирепо сказала себе, что это просто гнездо, и попыталась прибраться в комнате до того, как Мать увидит весь этот беспорядок.

Мэри вбежала в ворота школы почти перед самым звонком.

– Мэри! Тебе лучше? – Уна тут же подошла к ней. – Твои родители не ругались, что ты так поздно пришла?

– Нет, они и не заметили ничего, – нервно засмеялась Мэри. – А зачем им ругаться? У меня дома полный тарарам, я же говорила. Но, надеюсь, твои родители ничего тебе не сказали. Ты ни в чём не виновата.

– Они... всё было нормально, – сказала Уна, борясь со смятением. – Я сказала, что тебе очень захотелось домой.

– А. Хорошо. Ну, значит, разобрались, да? – Мэри закинула портфель на плечо. – Ты математику сделала? Миссис Коуви очень строго проверяет уроки, она однажды заставила меня сто раз писать предложения, просто потому...

– Но, Мэри, что ты увидела?

– Ничего, – ответила Мэри, отводя глаза. – Пойдём, мы опоздаем.

На какое-то жуткое мгновение Уне показалось, что поведение Мэри – просто притворство, хитрый розыгрыш. В животе похолодело. Но нет, Мэри бы так не поступила. Уна вспомнила её широко раскрытые глаза, перепуганное лицо, пальто, которое она сначала надела наизнанку. Как она шептала о том, что увидела. О музыке.

Мэри коснулась руки Уны, и та подпрыгнула.

– Ты не виновата. Мне просто сейчас не очень хорошо, понимаешь?

Она выдавила улыбку.

Страхи Уны тут же развязались, как морские узлы. Она была готова развесить плакаты с благодарностью по всему Найфли-Стайфлингу. Мэри по-прежнему её подруга. Случилось некоторое недопонимание, но о нём можно забыть.

Глава 6

В тот день Уна вернулась домой рано, потому что бойлер в школьной котельной сломался и в классах стало ужасно холодно. Она открыла дверь и обрадовалась – в доме, казалось, было чуть теплее обычного. Увернувшись от свисающих нитей люстры, она пересекла холл, ожидая почувствовать в воздухе запах имбирных коврижек, или тостов с корицей, или фруктового пирога. Но, как ни странно, ничего из этого не было.

Уна прошла с портфелем на кухню. Там было чисто прибрано, горел огонь, стояли чайные приборы, но Матери не было. Решив, что она наверху, в своём кабинете, Уна спустилась в погреб, чтобы поискать Отца, но и его там не было.

Её сердце забилось чаще. Она торопливо взбежала на второй этаж, бросила портфель в своей комнате и прошла к кабинету Матери. Её не было ни там, ни в спальне Смитов. Куда они делись?

Уна враз похолодела. Она чувствовала себя одинокой и брошенной, и это чувство мешало ей думать. Ей показалось, что сам дом немало позабавила её тревога.

Изо всех сил сдерживая нарастающую панику, Уна уже собиралась бежать обратно вниз, но тут услышала скрип половиц наверху, на третьем этаже. А потом визг несмазанных дверных петель.

Кр-р-х. Бум.

Она уставилась на потолок, притворяясь, что на самом деле только что не подскочила от неожиданности и вообще не нервничает. Родители, должно быть, наверху. Она должна была это понять.

По крайней мере, она надеялась, что это родители.

Уна вышла на лестницу, ведущую на третий этаж. Её ноги двигались медленно и неохотно, и она прислушивалась очень внимательно, подпрыгивая каждый раз, когда слышала хоть какой-то звук.

На площадке появилась тень. Уна застыла на месте.

А потом она увидела слегка испачкавшуюся в пыли Мать, державшую в руке что-то похожее на детали от кукол. Мать вздрогнула, заметив девочку на лестнице.

– Уна! Боже, что ты делаешь дома так рано?

Вздохнув с облегчением, Уна всё объяснила. Мать с улыбкой извинилась, отвела её на первый этаж и начала так быстро сновать по кухне, словно Уна умирала с голоду.

– Бедняжка, а у меня для тебя даже ничего не готово! Мы с Хью собирали старые вещи на третьем этаже. Пожалуйста, не ходи туда, хорошо? Там так грязно и пыльно, и мы даже не уверены, безопасно ли. Вот, милая, выпей какао и расскажи, как прошёл день.

Уна была рада поговорить о школе, хотя, конечно, о неловком разговоре с Мэри она предпочла умолчать. Теперь она была уверена, что Мэри или ошиблась, или ей приснился очень реалистичный кошмар. А пропавшее птичье гнездо, наверное, упало в вещи Мэри, когда она торопливо собиралась.

Тем не менее беспокойство тяжёлым камнем лежало в животе. Уна не могла не задуматься. Пожалуй, всё-таки стоит осмотреть дом тщательнее. И доказать себе, что в «Копперлинсе» нечего бояться.

* * *

Уне было очень неловко, когда она тайком пробралась в кабинет, хотя Мать и не запрещала ей туда заходить. Это была низость, вполне ожидаемая от сироты из приюта.

К счастью, в кабинете было тихо. Куклы сидели на своих местах, разглядывая её стеклянными глазами.

По шее Уны побежали мурашки. Глубоко вдохнув, она стала осматривать внушительные ряды пахнущих плесенью книг, картины маслом на оклеенных коричневыми обоями стенах, крепкий мраморный камин. И двери, и половицы скрипели, за плинтусами шуршали мыши.

Уна быстро ушла из кабинета. Она решила, что снова возвращаться в свою комнату, на кухню или в погреб не нужно. Ещё сильнее чувствуя себя шпионкой, она прошла в спальню Смитов, но и там не нашлось ничего страшного или пугающего. Портрет на стене изображал старомодную пару с серьёзными лицами; они были настолько молоды, что трудно было поверить, что сейчас они стали солидными, надёжными Матерью и Отцом. Ещё в спальне были одежда, книги, несколько украшений и полированное овальное зеркало, за которым ничего не пряталось. Уна даже заглянула под кровать, но нашла там только пару тапочек и пыль. Все остальные комнаты на этом этаже были аккуратно, чисто прибраны и выглядели совершенно нормально.

Так что оставался только третий этаж.

Даже воздух на лестнице казался холодным и меланхоличным. Уна бывала на третьем этаже лишь один раз, когда её туда ненадолго сводил отец.

«Чего боишься, каракатица? – сказала она себе. – Почему скулишь при виде пыльных комнат? Тебя что, паутина теперь до слёз доводит? Ты же Вексфорд! Поддерживай огонь, чтоб тьму прогнать. Искры яркие, ты раньше спокойно сидела даже при штормах с трёхметровыми волнами».

Итак, наверх. Гостевые комнаты, тихие, заставленные накрытой мебелью. Потолки высокие до высокомерности, окна узкие и продолговатые. Любой звук отдавался эхом. Лампочки светили настолько тускло, что Уне пришлось раздвинуть плотные шторы, и из-за поднявшегося облака пыли она начала чихать. Коридоры были такими длинными, что по ним можно было устраивать забеги. Но она не решалась нарушать тишину даже слишком громким дыханием.

Ещё раз вдохнув застоявшегося воздуха, она вошла в одну из спален. Судя по облупившимся обоям, это когда-то была детская: выцветшие изображения голубого неба и птиц, цветов и деревьев. «Незабудка синяя», – подумала Уна. Было легко представить здесь кресло-качалку, колыбельные, лампы, треск огня в камине. На полу валялись игрушки, которые наверняка очень любил когда-то живший здесь ребёнок: юла, мягкий вязаный кролик, оловянные солдатики, кубики, зелёный резиновый мячик. Сейчас, впрочем, всё это выглядело грустно; то была пустота давно заброшенного места.

Уна осторожно закрыла дверь.

Возле другой двери она остановилась, положив руку на ручку, но не решаясь открыть. Узкая комнатка между спальнями, возможно – кладовка для мётел. Или, может быть, комната для няни или кормилицы, которая должна жить рядом с детской.

Из кладовки послышался шорох.

Уна отдёрнула руку, словно обжегшись, сердце колотилось. «Мыши. Крысы. Ты просто услышала, как они копошатся. Вот и всё».

– Уна! – позвала снизу Мать. – Где ты? Пора ужинать.

Уна была готова расцеловать Мать за то, что та вмешалась именно сейчас. Она бросилась вниз по лестнице с такой скоростью, словно была на маяке и папа секундомером замерял, как быстро она бежит.

За ужином Уна постаралась успокоиться и продемонстрировать аппетит. Она старательно глотала большие куски еды и изо всех сил следила за разговором своих новых родителей, обсуждавших погоду и картину, которую начала писать Мать («Скрытые таланты!» – сказала она Уне, подмигнув). Это был тот самый портрет новой семьи. Она была хорошей художницей и очень ловко управлялась с мягкими карандашами, которыми нарисовала себя, мужа и Уну.

Уне понравился наполовину законченный портрет, стоявший в столовой, но ей казалось, что её саму нарисовали непохоже. Слишком красивое платье, слишком аккуратная причёска, слишком пустое выражение лица. Но она ни за что не станет критиковать работу Матери.

Когда Мать аккуратно накрыла картину тканью, в столовой внезапно погас свет.

– Ой-ой! – воскликнул Отец, отодвигая кресло. – Такое бывает в дождь.

– Утомительно, – согласилась Мать. – К счастью, я запаслась свечами.

Она на ощупь дошла до буфета, нашла спички и зажгла три свечи. По кухне тут же заплясали тени, и Уна невольно сглотнула.

Она терпела темноту, пока не услышала тихий, жутко знакомый шорох прямо за стеной комнаты.

– Мы можем поиграть в карты? – выпалила она.

– Конечно, – ответила Мать. – Ты довольно бледна, милая. С тобой всё хорошо?

– О, да, – соврала Уна.

– Наверное, тебе стоит пойти поспать, – предложила Мать. В свете свечи она выглядела странно, словно вместо щёк у неё осталось пустое место.

Мысль о том, что придётся идти по лестнице в темноте, пугала Уну, но она не хотела, чтобы родители считали её забитым, беспомощным ребёнком.

– Наверное, стоит, – ответила она и зевнула.

– Тогда спокойной ночи, – ласково ответила Мать. – Осторожнее на лестнице.

Она не поцеловала Уну, но тепло в её улыбке было таким искренним, что Уна просияла.

Покинув родителей, Уна поднялась по лестнице, держась для уверенности за стену, осторожно наступая на каждую скрипучую ступеньку. Лестница ещё никогда не казалась настолько невозможно высокой. Когда она добралась до второго этажа, её спина была мокрой от пота; она доковыляла до своей комнаты и стала искать фонарик на каминной полке.

После пугающей минуты, которая, как показалось, длилась намного дольше, он нашёлся на прикроватном столике. Уна подняла его и включила, убеждая себя, что Мать, должно быть, просто переложила его, когда вытирала пыль. На позолоченном ручном зеркальце на комоде виднелся отпечаток пальца, хотя утром оно было совершенно чистым. Уна пригляделась. Это, наверное, отпечаток Отца или Матери, сказала она себе, но зеркальце всё равно дрожало в её руке. Она нашла платок и оттёрла отпечаток.

– Вот, – громко сказала Уна в тишине. – Так лучше.

Привычку к опрятности ей привили и на маяке, и в Доме. Особенно в этом постарался папа, который настаивал, что любая неаккуратно лежащая вещь может помешать вовремя взбежать по лестнице наверх, чтобы поддержать огонь. Уна всё аккуратно разложила и разгладила, потом поставила свой чемоданчик обратно к кровати.

Она где-то с полчаса читала при свете кособокой свечи. Глаза болели от усталости, но она не могла закрыть книгу, понимая, что после этого останется один на один с темнотой. Лишь когда веки уже настолько отяжелели, что сосредоточиться не получалось, она с неохотой отложила книгу. Уна положила фонарик на прикроватный столик, дважды щёлкнула выключателем, чтобы удостовериться, что батарейки работают, и задула свечу.

Ночью она проснулась, услышав музыку карусели.

Глава 7

Она была едва слышна, но Уна точно знала, что музыка ей не чудится. Внизу, в погребе, работала карусель. Уна лежала в полной темноте с колотящимся сердцем, отчаянно желая, чтобы музыка остановилась.

«Это Отец, – пыталась уверять она себя. – Отец проверяет, не повредилась ли карусель, когда выключился свет. Так оно и есть. Не выдумывай лишнего».

Мелодия всё играла и играла. Невинный звенящий мотив, который долетал до второго этажа и от которого у Уны взад-вперёд бегали мурашки. Она представила себе мерно покачивающихся пони на карусели, с жеманными глазами и длинными ресницами, которые во тьме уже не невинны и очаровательны, а превращаются в злобных и ужасных созданий, хотящих ей навредить.

Уна знала мелодию и измученно ждала, когда же музыка наконец-то остановится и стихнет. Пожалуйста, пусть она прекратится, взмолилась она. Хоть бы она включилась просто из-за проблем с электричеством.

Музыка звякала, словно металлический дождь, замедляясь, пока каждая нота не стала касаться последней. Всё медленнее и медленнее. Наконец-то.

Молчание.

А потом она заиграла снова, ещё громче, словно насмехаясь над страхом Уны. Так громко, словно орган в церкви. И это уже была не милая карусельная мелодия, а зловещая, угрожающая, с резким, колючим стаккато, и сбежать от неё было невозможно.

Скоро ведь проснутся родители и пойдут посмотреть, в чём дело? Она прислушалась, надеясь услышать их шаги. Может быть, это они запустили карусель? Но зачем настолько поздно ночью?

Уна как-то заставила себя двигаться. Она дотянулась до фонарика и включила его, держа глаза закрытыми, пока они не привыкли к яркому свету. Каждую минуту она молилась, чтобы музыка просто прекратилась. Ей хотелось снова лечь спать, а утром сказать себе, что ничего страшного не случилось.

Открыв глаза, она оглядела комнату. Пусто. Воздух заполняла лишь несмолкаемая музыка. Свет помог – любой свет бы помог, – но сейчас тени были особенно чёрными, а фонарик был далеко не настолько ярким, чтобы у неё перестали дрожать руки.

Уна три раза глубоко вдохнула и выдохнула. Казалось, ей понадобилось несколько часов, чтобы сесть в постели, найти хоть маленькую искорку храбрости и просто сдвинуться с места.

Сначала она нашарила халат в ногах кровати. Даже при свете фонарика надеть его оказалось нелегко – так сильно она дрожала. Следующим гигантским шагом стало выбраться из постели и надеть тапочки. Музыка продолжала звенеть и дребезжать, но Уна пыталась не издать ни звука. Она задела тапочкой прикроватный столик; раздался глухой стук, и по её шее скатилась капелька пота.

Крепко сжимая фонарик, она на цыпочках дошла до двери. По крыше яростно стучал дождь, почти заглушая музыку. Дверь заскрипела и открылась; она опустила фонарик, чтобы движущееся пятно света не испугало родителей.

Дверь спальни была закрыта. Они спали очень крепко, и, похоже, музыка их не разбудила. Уна могла войти в спальню и попросить их узнать, в чём дело, но, возможно, это их разозлит. Они подумают, что их новая дочь нервная и боязливая, настоящая обуза. И такого ребёнка лучше вернуть обратно в приют.

Уна встала на лестничной площадке и прислушалась. Музыка всё ещё играла. Останавливаясь на каждой ступеньке и держась за перила, она спустилась вниз.

Мелодия стала ещё громче, когда она добралась до железной двери погреба. Уна слышала её даже сквозь тяжёлую дверь. Она заставила себя протянуть руку и повернуть ручку. Заперто.

Заперто – но музыка всё равно играла.

Ключ висел в обычном месте, на стене. Сделав над собой новое усилие, она сняла его, вставила в замок и повернула. Дверь открылась.

Она дрожащими руками направила фонарик на карусель.

Тени превратили головы пони в полые черепа, которые таращились на неё пустыми глазами. Милые изогнутые головки, казалось, широко раскрыли рты от страха. А золотые столбики больше напоминали огромные иглы, пронзившие их спины.

Огоньки карусели мигали, от яркого света перед глазами Уны заплясали цветные пятна. Она смотрела и смотрела на кружащихся пони, пока карусель не остановилась. Крепко сжав фонарик, Уна направила его на рычаг, запускавший карусель.

Там никого не было.

Уна хотела позвать на помощь, но у неё настолько пересохло в горле, что она потеряла голос. Она заставила себя обойти карусель вокруг, обшаривая лучом фонарика каждый уголок. По коже бежали мурашки.

Никого. Ничего.

Резко развернувшись, она опрометью выбежала из комнаты, оставив дверь открытой, и взлетела по лестнице. Дыхание застревало в груди, ноги громко стучали по лестнице, в пальцах покалывало. Она дважды спотыкалась о полы халата и падала на ступеньки коленями.

В спальне родителей по-прежнему было тихо. Уна запрыгнула под своё стёганое одеяло, выключила фонарик и прислушалась.

В «Копперлинсе» стояла полная тишина. Дождь почти закончился, лишь в водосточных трубах ещё шуршала вода. Уна свернулась в кровати, обхватив руками ушибленные колени.

В Доме несколько детишек клялись, что по ночам пол подметает привидение и они слышали непрерывное «шурх-шурх» его метлы. Они жутко его боялись, но Уна ни разу не слышала привидения и на самом деле его не боялась.

В семьях смотрителей маяков на Англси обожали рассказывать истории о призраках; заметным исключением были только Вексфорды. Папе Уны было не до привидений. Уна убедила себя, что странное поведение карусели – просто механическая ошибка. Но, так или иначе, ей нужно всё это терпеть, а то Мать и Отец решат, что она слишком чувствительная, странная и напряжённая.

Она вгляделась в тёмную линию между шторами. Линия имела едва заметный серый оттенок – цвета «Перо моевки». А потом мысли Уны наконец-то перестали гоняться друг за дружкой, и она, совершенно измученная, всё-таки забылась сном.

С утра Отец читал за столом газету, а Мать жарила яйца с беконом. Электричество снова работало, холодильник жужжал, солнечный свет был ярким и радостным. Уна неуверенно остановилась в дверях.

– Ночью был сильный дождь, – улыбнулся Уне Отец. – Хорошо для сада.

– Съешь немного джема, милая, – сказала Мать. – Ты хорошо спала?

Уна медленно опустилась на стул.

– Отец, тебя ночью разбудил дождь? – наконец спросила она.

– Меня? Я спал как убитый, – ответил Отец. Помолчав, он добавил: – А ты? Ты какая-то бледная.

– Я... вчера немного замёрзла, – сказала Уна. Чтобы не показать, что у неё дрожат руки, она намазала джемом кусочек тоста.

– О, милая, я принесу тебе ещё одно одеяло, – обеспокоенно сказала Мать. – Тёплое, шерстяное. Может быть, стоит заказать побольше дров тебе в комнату?

Отцу идея не понравилась.

– Этот камин не стоит разжигать слишком сильно. Я не уверен, выдержит ли труба.

Слова Уны замерли на языке. Она ещё слишком хорошо помнила Дом, так что не станет говорить ни о какой музыке, или шорохах, или о чём-либо странном. С родителями нужно очень осторожно выбирать, что говоришь, а то они отправят её обратно.

Отец вытянул вперёд руки, сцепив пальцы и вывернув ладони наружу.

– Я сегодня собираюсь работать с каруселью. Хочешь мне помочь, юная Уна?

– Спасибо, но я сегодня хотела готовить, – быстро сказала Уна. – Может быть, пирог «Обломки кораблекрушения». Рыба и сливки с сыром, с хрустящей корочкой.

– Звучит очень вкусно и по-морскому, – с интересом сказала Мать. – Обязательно уберись потом за собой, милая. Я буду наверху, в кабинете. Наведу справки об одном историческом кукольном домике.

– М-м... – Уна сглотнула. – Отец, а карусель работает? Мне показалось, что я услышала, как она ночью играет музыку.

Вот так. Зареклась – и тут же сказала.

– Играет ночью? – Отец выглядел явно изумлённым. – Надеюсь, что это не так. Проверю сегодня.

– Я... я, по-моему, не заперла дверь, – сказала Уна. – Я ходила посмотреть.

– Ничего страшного, – весело ответил Отец. – Вряд ли грабители смогут унести что-нибудь размером с карусель.

– Уне, наверное, приснился сон, – мягко добавила Мать. – Я в полусне чего только не слышу. Дом так скрипит!

– Да, он немного скрипит, – сказала Уна, крутя в руках вилку. В глубине души она злилась из-за того, что они ей не поверили, – и в то же время ощутила от этого и облегчение.

«Только вот мне ничего не приснилось, – подумала она. У неё перед глазами всё ещё стояла крутящаяся карусель. – Я видела её, я слышала её, и у этого должно быть какое-то рациональное объяснение. Обязательно должно».

Глава 8

Той ночью Уна ещё долго лежала в кровати, изо всех сил напрягая слух в ожидании музыки. «Копперлинс», однако, упорно хранил молчание. Уна хотела выиграть игру в выжидание, но в какой-то момент усталость всё-таки одолела её, и она глубоко заснула.

Ей приснилось, что она снова на маяке. Волны бились о Лезвия. Но где же папа? Она хорошо умела определять его приближение по звуку – размеренная походка, ровная даже при самом ураганном ветре. Он получил прозвище Пунктуальность, потому что это было его любимым словом. Папа опускал Уну, обвязанную ремнями, на верёвке, и она красила маяк.

– Искры яркие, Уна, машины – это величайшее изобретение человечества! Смотри, как они спасают жизни.

А потом они с Уной гордо разглядывали маяк. Она скучала по его запаху краски и скипидара, по спокойствию и уверенности, которые чувствовала рядом с ним. Она ещё сильнее прислушалась. Когда же он придёт?

Но звук, который она услышала, был прерывистым, жёстким, неправильным.

Она полностью проснулась и резко села в постели. Вокруг было темно.

Шаги.

Шаркающие шаги на третьем этаже, прямо над потолком её комнаты.

Это не могли быть Мать или Отец – точно не в это время. В ушах застучало; она посмотрела наверх, отслеживая звук шагов. Неизвестное существо пересекло комнату и остановилось. Уна попыталась вспомнить, что находится прямо над ней. Спальня? Она вся обратилась в слух, ища хоть намёка на то, что там происходит.

Что бы это ни было, оно сумело прогнать из дома храбрую и умную Мэри. Эта мысль настолько разозлила Уну, что она отбросила одеяло. С трудом забравшись в халат, она схватила фонарик и влезла в тапочки. После очередного скрипа её сердце затрепыхалось, словно мотылёк, бьющийся в стекло.

Она включила свет на лестнице и, собрав волю в кулак, поднялась наверх. После каждого шага она останавливалась, стараясь не издать ни звука, задерживая дыхание. Шаги прекратились, но она остановилась в коридоре и прислушалась, напрягая все чувства.

Она открывала двери каждой комнаты, включая одну лампочку за другой, вздрагивая при виде своего отражения в зеркалах. А потом ей пришлось заставить себя выключить свет. Её тень размытым пятном плясала на стенах, пальцы оставляли влажные от нервного пота отпечатки на выключателях. Она подошла к кладовке.

Просто открой её, подумала Уна. Это чулан, заросший пылью и паутиной, и больше ничего. Она глубоко вдохнула и ещё раз напомнила себе, что она Вексфорд. Папа бы сказал ей, что ни один Вексфорд, видевший шторм или кораблекрушение, не испугался бы простой двери.

Она повернула ручку, подняла фонарик и направила луч в комнату.

Обои были тёмно-серыми и чёрными, с парчовым узором в виде плюща. Свет фонарика заставил блестеть всё, что отражало свет: ручку метлы, старые медные часы с треснутым циферблатом, старинную лампу. Медленно перемещая луч фонарика, она вздрагивала при виде угрожающих теней, которые отбрасывали простые вещи. Портновские ножницы напомнили ей птицу с острым клювом. Она почувствовала запах пыли и чего-то металлического, под ногой скрипнула половица.

Луч фонарика, холодный и бледный, как молния, упал на заросшую паутиной фигуру у дальней стены кладовки. Уна уже видела ножницы, так что сначала подумала, что это манекен портного. Но у портняжных манекенов обычно не было голов.

Уна подошла ближе. Она что, видит своё отражение в каком-то старом зеркале? Она уже была готова отвернуться, но, словно по ужасному принуждению, посмотрела вперёд.

На Уну смотрело её собственное лицо.

Кукла со стеклянными глазами, размером с настоящего человека. Нет, больше, чем кукла: у неё и волосы, как у Уны, и глаза, как у Уны. Они не просто похожи: это точная копия.

Сердце Уны наполнилось ужасом. Она со всех ног выскочила из комнаты, как спугнутый зверь. Тяжело дыша и размахивая фонариком, она пробежала по коридору с лестницы и кубарем с неё скатилась, почти не дотрагиваясь до перил. Добравшись до своей комнаты, она запрыгнула в кровать и с головой спряталась под одеялом, тихо всхлипывая.

Этого не существует.

Забудь, что ты видела.

Утром этого уже не будет.

Уну разбудил яркий дневной свет. Перед глазами всё ещё стоял туман, а в памяти моргало, словно сломавшийся маяк. Что произошло?

Свет. Вспышка.

Дверь. Лицо.

Копия. Моя.

Она вспомнила.

Что это вообще такое? Почему оно здесь? Что, если это не просто безжизненная кукла? Что, если это оно включило карусель, стащило старое птичье гнездо, перекладывало вещи в комнате Уны с места на место? Если оно может двигаться... эта мысль пугала даже больше, чем её внешность.

– Может быть, это фетч, – прошептала она. Уна читала об этом в маминой книге, одной из немногих на маяке, не попорченных плесенью. Уна иногда видела, как Алиса Вексфорд жадно перечитывала фольклорные истории из этой книги, когда скучала по прежней сухопутной жизни.

Фетч – это визит от твоего двойника, предупреждение о грядущей смерти. Мысль крутилась в голове Уны, словно морской змей. Как ещё объяснить, откуда здесь взялась кукла с её лицом?

А потом она вспомнила: Мать говорила, что раньше этим домом владела кукольница, от которой остались все эти странные куклы. Это определённо одна из них – автоматон, или... как там её... Анимобильная Диковинка. Мать почему-то не знала, что на третьем этаже осталось одно из этих созданий.

Но как объяснить, почему она выглядит в точности как Уна? И как объяснить звуки, которые слышала Уна? Что это вообще такое?

Она с трудом поднялась, оделась и почистила зубы. Даже самые простые движения давались с большим усилием, но ей нужно было поскорее вернуться к нормальной жизни. Позавтракать. Съесть яичницу, которая окрасит её тарелку жёлтым цветом, оттенка «Стремление к счастью». Успокоиться, увидев совершенно нормальных родителей.

Из зеркала на неё смотрело испуганное, бледное, напряжённое лицо.

Мать и Отец сидели на кухне, обсуждая погоду, свою работу и статью о найфли-стайфлингском церковном хоре в местной газете. Уна ковырялась вилкой в еде, чувствуя, как её секрет стремится вырваться наружу.

Расскажи им. Ты должна им рассказать. Не будь бесхребетной медузой, Уна Вексфорд.

– А у тебя какие планы на день, Уна? – наконец спросила Мать, наливая чай.

Уна вздохнула.

– Мать?

– Да, Уна?

Ну, давай. Скажи.

– ...Я нашла на верхнем этаже куклу. Размером с человека.

Мать замерла, крепко держа чайник. Её спина напряглась, словно она занервничала. Потом она осторожно поставила чайник на стол и разгладила скатерть.

– Куклу размером с человека, милая Уна? Ты уверена?

Уна кивнула.

– Боже, здесь просто целая куча кукол! Правда, Хью?

– Ещё что-то из вещей кукольницы? – Отец зашелестел газетой. – Гм, полагаю, она оставила после себя немало старого мусора, Мона. Ну, и всяких красивых вещей тоже, – спешно поправился он, заметив строгий взгляд Матери.

– Это не старый мусор, – поправила его Мать. – Если от неё остались антикварные куклы и они никому не перешли в наследство, значит, они меня интересуют. И Уну тоже, если они с редким заводным механизмом. Где она была, Уна?

– М-м, наверху, в кладовке, – просипела Уна. – И... ну... она очень похожа на меня.

– А ты можешь её мне принести, чтобы я на неё посмотрела?

Желудок Уны сделал сальто в животе.

– Да, хорошо, – сумела ответить она.

И ничего, что кукла размером с человека и, скорее всего, тяжёлая. Ей не хотелось и близко к ней подходить.

Она хотела попросить родителей пойти с ней, но это показалось глупостью. Что такого сложного, наверняка спросила бы Мать, в том, чтобы просто принести им старую куклу?

Она поднялась наверх. Сейчас день, светит солнце. И электричество в доме есть. Она справится.

Быстро поднявшись на третий этаж, Уна попыталась убедить себя, что её задача действительно простая. Пройти мимо ряда дверей, перетерпеть затхлый запах, холод, эхо шагов. Вот и дверь кладовки.

Она остановилась. Прислушалась. Пожалела, что не взяла фонарик – в качестве оружия, на случай, если придётся им кого-то ударить.

Она могла соврать. Прямо сейчас спуститься вниз и сказать, что ошиблась.

Но она не могла так поступить. Нужно показать всё родителям. Может быть, они найдут, как всё логично объяснить.

– Ну хорошо, – дрожащим голосом проговорила она.

Уна дёрнула дверь на себя и заглянула в тёмную комнату.

Ничего.

Коробки, ящики. Стопка выцветших книг. Старые часы, метла. Никаких стеклянных глаз. Никаких зеркал с насмешливыми отражениями. Простая голая стена, несколько полок – здесь негде спрятать большую куклу. Если бы она просто упала, то лежала бы на полу или опираясь на полки.

Её щёки горели, словно родители стояли рядом. Она обрадовалась, что их здесь нет, представив, с каким добродушным, ужасным терпением они бы ко всему отнеслись. «В темноте ещё и не такое может привидеться, милая Уна».

Внутри нарастали гнев и смятение. Она же видела это всё. Это была не просто игра теней.

А если куклы здесь нет, где же она тогда?

Она обернулась, почти ожидая, что увидит её за спиной, но там была лишь стена коридора. Теперь придётся или обыскивать все комнаты, или спуститься на первый этаж и признать свою «ошибку». Ни то ни другое её не слишком радовало.

– Я знаю, что ты здесь, – сказала она в пустоту. – Не думай, что ты меня обманула.

Уна торопливо прошла по коридору, заглядывая во все комнаты, но всё было тщетно. Где бы ни была кукла сейчас, она хорошо спряталась.

Уна не смогла заставить себя обыскать все комнаты в доме. Время шло, родители ждали. Она бегом сбежала вниз, ударившись рукой о перила, и вернулась на кухню.

– Простите, – сказала она, натягивая на лицо улыбку. – Я не смогла её найти. Там много мусора... Думаю, она ещё найдётся.

– А, ну... – Мать явно потеряла интерес. – Я, конечно, собираюсь рано или поздно разобраться в комнатах, но когда я заглядывала туда в последний раз, там была целая куча старых запчастей от кукол, которые, по-моему, можно только выбросить. Они выглядят довольно правдоподобно.

Она потрепала Уну по руке.

– Спасибо, что рассказала, милая. Но на третий этаж всё-таки ходи с осторожностью, хорошо? Там очень пыльно и могут водиться крысы.

Уна отпила глоток холодного молока. Это лицо, лицо её точной копии, до сих пор стояло у неё перед глазами. Короткие рыжие волосы, бледные, как у олуши, глаза. А что, если это она переставляет вещи в доме, запускает карусель и до смерти пугает Мэри?

Уна вспомнила отца, который охотно и бесстрашно отправился на войну машин, и решительно стиснула зубы. У неё, конечно, богатая фантазия, но она точно не бредит. Она вернётся на верхний этаж и встретится с этим автоматоном – этой машиной. Она найдёт её.

Глава 9

На следующий день Уна составила план. Если она услышит хоть один подозрительный звук, один шорох, один скрип, то сразу же начнёт действовать. Если эта кукла живёт наверху, она докажет её существование, и Смиты поймут, что Уна – не напряжённая, нервная, странная сиротка. И, что ещё важнее, она узнает, опасна ли кукла. Если она правда может двигаться, это объяснит и странные звуки, и музыку с карусели, и испуг Мэри. Если она разгуливает по ночам, на что она способна?

Она должна защитить свою новую семью. Когда наступили сумерки, она начала готовиться к своей экспедиции, словно солдат перед отправкой на фронт. Она приняла ванну, вычесала из волос колтуны. Почистила зубы, проверила батарейки в фонарике, приготовила тёплую одежду. За ужином она сидела неспокойно и машинально ела, не чувствуя вкуса. Родители ни слова не сказали о таинственной кукле – может быть, они о ней забыли? И, наверное, думают, что и она забыла тоже.

«Поддерживать огонь, чтоб тьму прогнать». Она должна быть готова.

Настало время идти спать. У Уны всё сжалось в животе, когда она пожелала родителям спокойной ночи и пошла в свою комнату. Она приставила к двери стул, чтобы звук его падения сразу же предупредил её, если кукла захочет войти в её комнату. На двери был замок, но ключ наверняка был у Матери, а Уна не знала, где он и как об этом спросить, чтобы не вызвать беспокойство. Она забралась в постель и обхватила руками старый чемоданчик. От этого стало немного уютнее. Что она сегодня услышит: музыку с карусели, скрип или шаги? Если она услышит музыку, то можно будет быстро добежать до погреба и закрыть железную дверь, заперев куклу внутри.

Она беспокойно ворочалась в кровати, ум крутился, словно перегруженный мотор. Она твёрдо решила проснуться в полночь. Уна умела внушать себе необходимость вставать в определенное время – этому её научил папа, потому что на маяке нужно постоянно заводить и проверять механизмы.

– Человеческое тело – это потрясающая машина, – говорил он ей. – Если мы будем хорошо ухаживать за нашими телами и тренировать их, то сможем лучше присматривать за маяком.

Но до того, как наконец по-настоящему заснуть, она несколько раз вздрагивала и просыпалась.

В полночь её ум включился, словно по щелчку тумблера. Она сделала глубокий вдох и прислушалась к тишине. Ничего. Вообще ничего – даже из прохудившегося крана в комнате напротив не капала вода.

Уна встала, оделась и взяла фонарик.

На цыпочках выйдя из комнаты, она глянула на дверь родительской спальни. Свет не горел, никаких признаков того, что они не спят.

А потом она услышала тихий шорох наверху. И скрип.

Отодвинув стул от двери, Уна бросилась по лестнице на третий этаж. Она щёлкнула выключателем, и на площадке зажглась тусклая лампочка. В освещённом коридоре ничего особенного не было. Она прошла к кладовке. Приблизившись к ней, она замедлила шаг, ладони тут же вспотели. Для храбрости включив фонарик, она повернула ручку и направила луч в комнату. Тяжело дыша и водя фонариком от пола до потолка, Уна готовилась в любой момент увидеть свою копию, свой фетч, своё отражение.

Она сразу поняла, что в кладовке что-то переставляли. Метла и ножницы лежали на других местах.

Куклы, впрочем, по-прежнему не было.

Уна разозлённо всплеснула руками, опустила фонарик и замерла.

На полу валялась кучка чаячьих перьев, которые она собрала на маяке.

В «Копперлинсе» Уна вела себя как хорошая, послушная дочка. В школе она часами сидела, разложив вокруг себя книги о машинах и местной истории, оставляя закладки и делая пометки. Она лихорадочно рисовала эскизы с колёсиками, шестернями и проводами. Через несколько дней после того, как Уна нашла в кладовке перья, они с Мэри снова сидели под деревом на обеде. Мэри вырвала у неё из руки остро заточенный карандаш.

– Прекрати, – приказала она. – Хватит уже прятаться за книгами, поговори со мной. Что происходит?

– Ничего. – Уна пожалела, что не умеет врать.

– Уна, у тебя мешки под глазами!

Уне пришлось всё рассказать. Секрет разъедал её изнутри, словно ржавчина.

– Так, – не без труда начала она. – Однажды ночью у нас выключился свет.

– А, у нас тоже, – засмеялась Мэри. – Ничего нового. Пришлось найти свечи, а малышня слишком испугалась, чтобы пойти спать, так что папа рассказывал сказки, а я пела им эстрадные песни. Хочешь послушать? Я пела...

– Мэри, что ты видела той ночью в моей комнате?

Её подруга замолчала. Дерево над ними отбрасывало тёмные, холодные тени, а ветер о чём-то шептался с листьями.

«Ты спросила у меня, что происходит, – подумала Уна. – Не хотела знать – не надо было спрашивать».

– Ничего. – Мэри разломила остатки своего бутерброда. – Мне приснился сон, вот и всё. Мне всё время в темноте мерещатся привидения и мертвяки.

– Ты не видела, скажем... куклу, у которой видны шарниры? – Уна провела пальцем линию на шее и две – на запястьях.

Мэри позеленела и отпрянула. Оглядевшись вокруг, она прошипела:

– Нет, не видела, прекрати уже! Не говори так громко.

Потом она запустила пальцы в кудрявые волосы – она всегда так делала, когда волновалась.

– Слушай, Уна, если дома всё плохо, можешь пожить у нас. Места у нас особо нет, но можем постелить тебе на диване или на матрасе на полу. Тебе не обязательно дальше жить в этом доме.

– Спасибо, – ответила Уна. – Но... у меня замечательные новые родители, и я должна их защитить. Я должна узнать, что это за кукла, почему у неё моё лицо и почему она разгуливает по дому и пугает нас!

– А ты не можешь попросить родителей переехать? – взмолилась Мэри.

Всё ещё обиженная из-за того, что Мэри отказалась говорить, Уна смерила её недовольным взглядом.

– Нет, они спросят почему. А потом могут отправить меня обратно. Я видела такое в приюте, Мэри. Сирот отправляли обратно, словно непрошеные письма. Даже старшие плакали.

– Ох, – ответила Мэри. – Мне так жаль. Должно быть, это ужасно. Но твои родители не такие. Они ни за что так с тобой не поступят.

– Могут, – пробормотала Уна. – Они могут отправить меня обратно, если подумают, что от меня слишком много проблем. Но проблемы в доме не из-за меня! Что, если эта штука сломает карусель, а Смиты подумают, что это я? Или что-нибудь ещё похуже – она может всё что угодно.

– Слушай, вам надо уезжать. Уф, этот дом, Уна... Поговаривают... ну, если ты, конечно, слышала...

– Расскажи мне.

Мэри напряглась, но взгляд Уны был пронзительнее, чем свет маяка Вексфордов. В конце концов её подруга вздохнула.

– Ну хорошо, – прошептала она. – Но только один раз. После смерти кукольницы дети пробовали на спор забраться в её дом. Чаще всего шторы были задёрнуты, но иногда – нет. Некоторые ребята рассказывали, что комнаты там пыльные и заросли паутиной, а потом видели в окна, что они чисто прибраны. Кресла и стулья передвинуты, книги переставлены с места на место. Как будто там кто-то живёт. Но никто ни разу не видел никого у входа.

Каждое слово казалось Уне тяжёлым камнем, заполнявшим её изнутри.

– А ещё?

– В окне видели лицо. Особенно по ночам. Некоторые дети устраивали истерику и отказывались ходить мимо этого дома. Собаки опускали хвосты или лаяли на дверь. А потом... ну, потом ещё эта музыка.

– Какая музыка? – Ногти Уны впились в её ладони.

– Как на каруселях играет.

Мэри сглотнула, потом продолжила:

– Лет десять назад пропал маленький мальчик, и родители нашли его возле «Копперлинса». Он плакал, потому что услышал музыку и подумал, что к нам в город приехала ярмарка. Когда я увидела, что там действительно есть карусель, я подумала: ну, значит, по крайней мере она правда существует. Может быть, сильный ветер подул в окно и раскрутил её.

Уна резко выдохнула.

– Может быть, – сказала она. – Кто-нибудь заходил в сам дом?

– Ходили слухи, что однажды в дом забрались грабители, но сбежали, ничего не забрав. Как будто их что-то спугнуло. Так что люди повесили над дверями подковы, чтобы защитить себя от того, что живёт в этом доме. Вот такие истории – и теперь, когда я тебе об этом всём рассказала, Уна, больше никогда не говори об этих странных вещах, ясно? От этого станет только хуже.

Подул холодный ветер – хороший повод, чтобы потереть руки, по которым уже бежали мурашки. Музыка с карусели. Призрачное лицо в окне. Меняющаяся обстановка в комнате. Она уже видела это всё сама.

– Спасибо, что рассказала, Мэри, – сказала она. – И за приглашение. Ты очень добра. Я обязательно как-нибудь приду к тебе переночевать. Буду рада.

Мэри с облегчением улыбнулась, но у Уны начало нехорошо крутить живот. Понятно теперь, почему люди на неё странно смотрят, раз уж она живёт в доме с таким прошлым. Удивительно, что Мэри с ней до сих пор разговаривает.

«Нужно узнать больше, – сказала себе Уна. Ветки вяза шелестели и скрипели над головой. – Мне нужно узнать, что это, пока оно не сделало что-то плохое. Пока оно кого-нибудь не покалечило или из-за него меня не отправили обратно».

Мэри увидела, что несколько одноклассников странно на них смотрят, и взяла учебник.

– Так, деление столбиком, – громко сказала она. – Давай попробуем пример номер 12.

Уна твёрдо решила, что не позволит кукле напугать её, но эта решимость продержалась лишь до вечера. Она всё подбегала к окну, смотря на темнеющее небо, на новую луну, похожую на ободок чашки, на тускло поблёскивающие звёзды. Она ещё никогда так не боялась ночи.

Уна тщательно осмотрела вещи в комнате. Никаких странных отпечатков пальцев, никто не перекладывал её книг, расчёсок и ручек. Ничего не пропало. Либо Анимобильная Диковинка не заходила в комнату Уны, либо она стала осторожнее.

Она услышала в коридоре голоса родителей. Мать что-то напевала, сидя в ванне. Вода плескалась, потом с громким журчанием утекала в трубу. Мать, одетая в плотный халат, постельные носки, тапочки и ночной колпак, заглянула в спальню Уны и улыбнулась ей.

– Спокойной ночи, дорогая Уна.

– Спокойной ночи.

Уна забралась в кровать, словно в тюремную камеру. Она не могла отключить ум, не могла перестать прислушиваться. На маяке Вексфорды с гордостью следили за светом и за морем, но это совсем другое. Это куда хуже, чем ожидать шторма. Шторм – это естественно. А вот эта кукла, если её действительно сделала старая кукольница, – какой-то очень хитрый автоматон, но у этой куклы её лицо, а ещё она умеет прятаться от неё. Уна никогда ещё не видела таких шестерёнок, колёсиков и машин.

Она прислушалась. Никакого шороха, никаких шагов. В комнате родителей тихо. Где-то в Найфли-Стайфлинге залаяла собака, потом стихла.

Уна посмотрела на потолок и заставила себя выключить прикроватную лампу. На это понадобились немалые усилия. А потом она снова прислушалась, вытянувшись во весь рост.

Ничего.

– Не играй со мной в игры, ты... ты, Анимобильная Диковинка, – прошептала Уна, стиснув зубы. – Я знаю, что ты здесь. И я узнаю, что ты задумала.

У окна сварливо бормотал ветер, потом закапал дождь. Уна не хотела вылезать из-под тёплого одеяла, но не могла не думать о кукле, которая прячется где-то наверху. Она сердито посмотрела на потолок. Её фонарик лежал на тумбочке.

В уборную Уна пошла с фонариком – хотя и в её комнате, и в коридоре горел свет. Потом она задумалась, не стоит ли всё-таки снова вернуться наверх. На этот раз она дрожала не от страха, а от холода – приближалась осень, а верхний этаж не отапливался. Она забралась обратно в кровать и стала ждать.

Где-то около полуночи она услышала шорох у двери.

Шурх, шурх, шурх.

В полусне она потянулась за халатом и вздрогнула, коснувшись холодного пола босыми ногами. Должно быть, сквозняк не даёт двери нормально закрыться. Она включила лампу, прикрыла глаза, дав им приспособиться к свету, и открыла дверь спальни.

В коридоре, прямо у порога, стояла Анимобильная Диковинка.

Глава 10

Уна отпрянула, взмахнув фонариком. Она ухватилась за него ледяными руками и заставила себя сосредоточиться на кукле.

Дрожа, Уна подошла ближе. Она увидела синее платье, такое же, как у неё – дорогое, купленное в магазине, с кружевной отделкой и чёрным бантом у воротника. Рыжие волосы, подстриженные под каре, но уложенные аккуратнее, чем её растрёпанная подушкой копна. Изящные брови, которые она унаследовала от мамы, прямой вексфордовский нос. Маленькая родинка возле уха, как точка из азбуки Морзе.

Её копия. Кукла-близнец.

Она увидела изящные сочленения на запястьях, шее и коленях куклы – единственные видные в свете фонарика признаки, что она не человек. На её восковом лице виднелись полоски грязи, но в волосах было меньше паутины, чем раньше.

– Так... – протянула Уна тонким, писклявым голоском. – Что ты хочешь?

Бледно-голубые глаза куклы смотрели в пустоту. А потом моргнули.

Уна от изумления чуть не врезалась в стену. Подспудная надежда, что она ошибалась, окончательно исчезла.

Кукла существует. И она двигается.

Движения куклы сначала были довольно тугими, словно у балерины из музыкальной шкатулки, у которой кончается завод. Она склонила голову, напомнив Уне о карусельных лошадках, в полутьме выглядевших ужасными страшилищами. Её суставы согнулись вдоль линий, которые виднелись на её руках, коленях и лодыжках. Комнату заполнило металлическое жужжание.

Уна ещё крепче сжала фонарик и тяжело, отрывисто задышала. Луч осветил лицо куклы, но яркий свет её, похоже, совершенно не беспокоил. Дёргано, шаг за шагом, она вошла в комнату. Стеклянные глаза оглядели все углы. «Она смотрит», – подумала Уна. К горлу подкатила тошнота, но в дрожащие колени откуда-то вернулись силы.

Она встала перед ней. Всё внутри кричало ей, чтобы она позвала родителей, чтобы ударила это чудовище, чтобы сбежала...

– Помоги.

Все нервы Уны натянулись, словно канаты. Вопреки всем инстинктам, она шагнула ближе к кошмарной кукле. Голос куклы совсем не напоминал её собственный.

– Искры яркие, ты умеешь говорить, – пролепетала она. Это обман. Или я теряю связь с реальностью.

Кукла-близнец прошла ещё дальше в комнату.

– Я знаю тебя, – ясным голосом сказала она. – Ты девочка, живущая этажом ниже. Мне надо знать, почему я здесь. Я не знаю. Никто мне не говорит.

Уна хватала ртом воздух, как загнанная лошадь.

– Что ты такое? – спросила она высоким, испуганным голосом. – Почему у тебя моё лицо?

Кукла поднесла восковые руки к носу и щекам.

– Не знаю, – прошептала она. – Не знаю. Помоги, пожалуйста.

У Уны засосало под ложечкой, а голова вдруг стала такой лёгкой, что грозила улететь под потолок. Она силой подавила тошноту.

«Ты Вексфорд, и тебе уже доводилось переживать ужасные вещи, – напомнила она себе. – Помнишь тот шторм, когда волны доставали почти до поручней? Помнишь, когда припасов осталось настолько мало, что маме и папе пришлось, обвязавшись верёвками, собирать мидий со скал? Когда мама получила телеграмму, что папа погиб на войне, и целый день просидела на лестнице неподвижно?»

Храбрость сильнее всего этого. Вексфорды всегда поддерживали огонь.

Не паниковать было очень трудно. Да, автоматоны действительно существуют – восковые фигуры, которые умеют играть в шахматы или предсказывать будущее. Это машины, тонко сделанные и дорогие, прекрасно сконструированные, на удивление правдоподобные.

Но ей никогда ещё не доводилось слышать об автоматоне, даже самой сложной конструкции, который настолько напоминал бы человека. Который умел сам думать, говорить, реагировать, вести диалог. Эта кукла копалась в её вещах. Играла с каруселью. Уна никогда не слышала о механике, настолько искусном, чтобы сделать что-либо подобное, и не представляла, что такое вообще возможно.

– Ты бродишь по дому, – выпалила Уна, но достаточно тихо, чтобы не разбудить родителей. – Я знаю. Моя подруга тебя видела.

Ты была здесь, в моей комнате, украла моё гнездо.

– Почему ты выглядишь как я? Почему ты ходишь и говоришь?

Кукла осмотрела свои шарнирные руки, разгибая и сгибая пальцы, как будто впервые их видит.

– По-моему... по-моему... кукольница научила меня говорить, – запинаясь, ответила она. – Та, что сделала меня. Моя пластинка памяти плохо работает, но я помню голос. Я тогда ещё не видела. Мой механизм, наверное, долго не работал.

– Кукольница? Но она же умерла много лет назад, – возразила Уна. – Она никак не могла сделать тебя похожей на меня.

Живая Диковинка накрутила на палец локон волос. Цвет – точно как «Ржавый гвоздь» из набора красок, с отвращением подумала Уна. Мой цвет. Волосы как сигнальный огонь.

– Да, – ответила кукла. – Да, я понимаю, что это невозможно. Но я должна быть копией другого человека. Это моё назначение.

– Значит, ты скопировала меня? И бегала ночью по дому?

– Я не знаю, кто я и почему я здесь, – умоляющим тоном сказала кукла. – Ты должна мне помочь. Ты девочка, которая живёт этажом ниже и спит в этой комнате. Как тебя зовут?

– Я Уна.

Присмотревшись внимательнее, Уна увидела, что пальцы её куклы-близнеца жёсткие, словно деревянные. Жужжание усилилось, кукла уставилась на себя.

– Что это? – прошептала Анимобильная Диковинка. – Почему это происходит?

Уна чуть не засмеялась; она тоже хотела понять почему. Мысли в голове отчаянно крутились, она вспоминала всё, что знала об автоматонах. Работая с каруселью, Отец рассказывал об автоматической копии королевы Марии-Антуанетты, которая умела играть на цимбалах.

– Удивительно, что умели делать уже в то время, – сказал Отец, меняя шестерёнку в механизме карусели. – Представь, что бы получилось, если бы такой изобретатель поработал над этой каруселью. Лошади, наверное, тогда крутили бы головами и ржали.

Тем не менее все эти автоматоны, эти золотые павлины и серебряные лебеди, оставались лишь забавными игрушками и могли двигаться лишь в течение недолгого времени. Потом у них кончался завод, и они останавливались. Королева Мария-Антуанетта не испугалась бы своей копии-автоматона, потому что она не была живой.

Кукла неуклюже шагнула вперёд, Уна отшатнулась.

– Не подходи ко мне!

Она – живая кукла – послушалась. Внутри неё по-прежнему что-то жужжало, глаза быстро моргали.

«Мои глаза, – ошеломлённо подумала Уна. – Её волосы точно такие же, она даже в таком же платье, как я. Может быть, она украла их из моего гардероба! Боже, Мэри и Тимоти были правы, этот дом...»

– Я правда похожа на тебя? – тихо спросила кукла?

– А ты что, в зеркало не смотрелась?

Неправдоподобие всего происходящего жгло разум Уны, словно раскалённой проволокой. Она продолжала говорить, хотя все инстинкты кричали ей: «Беги». Перед глазами вставали жуткие картинки: кукла заглядывает в комнату Уны через окно, а потом лепит своё восковое лицо, словно пластилин.

Кукла не ответила на её вопрос. Она провела восковыми пальцами по лицу, потом безуспешно попыталась подтянуть рукава платья, чтобы спрятать под ними шарниры, будто боясь гнева Уны.

– Я не люблю зеркала, – пробормотала она, её взгляд остановился на комоде Уны. Уна вспомнила отпечаток пальца на ручном зеркальце, и, увидев что-то в её лице, кукла отступила.

– Как тебя зовут? – спросила Уна, по-прежнему сжимая в руке фонарик. – Тебя вообще как-то зовут? Мать рассказывала об Анимобильных Диковинках.

– Анимобильная Диковинка, – повторила кукла, на её лице появилось облегчение. – Да. Звучит знакомо. Это моё имя?

– Анимобильная Диковинка, – пробормотала Уна. – Может, будем звать тебя Ани? Полное имя очень уж громоздкое.

– Ани, – согласилась кукла, и кисть её руки сделала полный оборот вокруг шарнира. – Да, я могу быть Ани.

– Не делай так рукой, хорошо? – Уна вздрогнула. – Из чего ты сделана?

– Из металла? – неуверенно ответила Ани. Она протянула ей руку ладонью вверх, и Уна, несмотря на все опасения, коснулась её прохладной кожи, на ощупь похожей на что-то среднее между воском и настоящей человеческой плотью. Ани улыбнулась ей белыми зубами, точно такими же, как у Уны – даже внизу, как и у неё, один был кривой. – Я не совсем такая, как ты, да?

С трудом сдерживая дрожь, Уна показала на открытые сочленения на запястьях Ани.

– Пожалуй, да. А почему они такие? Потому что ты не закончена?

Ани покачала головой и спрятала искусственные суставы под одеждой.

– Теперь я вижу, что они выглядят странно, правда, Уна?

– Может быть, это часть твоей конструкции. Наверное, Мать должна знать.

Уне стало интересно, что бы сказала Мать, увидев Ани. Наверное, она или закричит, или упадёт в обморок на радостях.

– Сколько ты уже гуляешь по дому? Ты, наверное, находишься здесь много лет.

Ани потёрла запястья.

– Я спускалась только для того, чтобы посмотреть на разные вещи и узнать, что ты принесла снаружи. Перья – я люблю перья. Я иногда смотрю на птиц из окна. Ещё мне нравится большая музыкальная машина с лампами и шестерёнками, внизу, в тёмной комнате. Она так красиво кружится.

– Это карусель, – сказала Уна.

– Да. Карусель. Я хожу на неё смотреть, но только ночью. Я никогда не выходила наружу, – добавила Ани, тоскливо взглянув на окно. – Я хочу, но не смею. Это запрещено.

– Выйти на улицу? – Уна и представить себе такого не могла. – Нельзя! Люди в Найфли-Стайфлинге... они знают, что в «Копперлинсе» творится что-то жуткое.

«Говорящий, двигающийся автоматон вроде Ани приведёт в ужас любого, – подумала она. – Я бы всю кровать обвешала подковами, если бы думала, что они смогут меня от неё защитить».

А потом она почувствовала укол вины. Эта кукла, Анимобильная Диковинка, – машина. А Уна любит машины. Её папа, если бы не погиб, очень бы ей заинтересовался. Её ужас постепенно уходил. Трудно было бояться машины, которая ведёт себя так, как будто сама перепугана.

Ани стояла спиной к полузакрытой двери, подняв ладони к лицу. Откуда-то изнутри слышалось жужжание механизмов.

– Что такое «Копперлинс»?

– Ты столько здесь прожила и не знаешь? Так называется этот дом. Мои новые родители недавно его купили.

Кукла коснулась виска, словно пыталась заставить пластинку памяти работать лучше. Она прошла к окну, отодвинула штору и выглянула наружу.

– А твои новые родители знают об Анимобильных Диковинках?

– Мать знает. – Уна надеялась, что этот их разговор никто не слышит. – Я сейчас не могу их разбудить. Может быть... может быть, я им всё расскажу утром. Ты можешь прятаться на третьем этаже, пока я не расскажу?

– Да, могу, – серьёзно ответила кукла-близнец. – Но, пожалуйста, разреши мне спуститься вниз. Я хочу выйти наружу. Я не хочу прятаться.

– Тогда зачем ты пряталась?

Уна вспомнила, как кукла тайком ходила по дому, прячась в тенях.

Ани озадаченно уставилась стеклянными глазами в стену.

– Голос сказал мне, что я должна.

– Какой голос? Кукольницы?

– Да, – неуверенно ответила Ани.

Уна вспомнила рассказ Мэри о лице, которое видели в окне, о переставленных вещах в комнатах. Похоже, Ани ходила по дому очень осторожно – ей приказали держаться подальше от посторонних глаз. По крайней мере, кукольнице удалось ей это внушить.

– Можно мне спускаться вниз днём? – упрямо спросила Ани.

– Нет! Прости, но нет. Тебя могут увидеть. Мои родители или ещё кто-нибудь. Я знаю, каково это – жить взаперти, я сама несколько лет провела в приюте, – но ты должна и дальше прятаться.

Ани эти слова сильно удивили; её выражение лица, как показалось Уне, она скопировала у неё самой.

– Но ты же вернёшься, Уна? Ты мне поможешь?

– Да, – ответила Уна. Хотя ей совсем не хотелось делать ни того, ни другого.

Ани улыбнулась и неуклюжим шагом прошла к двери. Она достала что-то из кармана, и Уна узнала гнездо, которое сняла с дерева.

– Извини, что я это забрала, но оно такое красивое, – восторженно прошептала Ани. – Птица откладывала туда яйца. Ты можешь принести мне ещё что-нибудь такое? Снаружи?

– Хорошо, – пообещала Уна. На шее у неё выступили капельки пота.

– Спасибо, Уна, – сказала кукла-близнец и осторожно закрыла за собой дверь. Из коридора послышалось слабое жужжание, потом постепенно стихло, когда кукла поднялась по лестнице и вернулась в свою комнату на третьем этаже.

На негнущихся ногах, словно она сама превратилась в Анимобильную Диковинку, Уна подтолкнула к двери кресло, чтобы оно предупредило её, если кукла вдруг захочет вернуться. А потом её начало трясти от осознания того, что же произошло. Её зубы застучали, и она ощутила на внутренней стороне щеки солёный привкус крови.

Она упала на кровать и зарылась лицом в подушку. Когда она наконец-то провалилась в сон, какие-то голоса в нём шептали ей о металлических суставах и стеклянных глазах. О незнакомке с её лицом. О кукле-близнеце.

Глава 11

– Уна, да что с тобой такое? – шепнула Мэри.

Уна вздрогнула и уронила ручку. Учительница уже дважды отругала её за невнимательность, но мысли всё равно блуждали. Как можно думать о существительных и глаголах после того, что она увидела прошлой ночью?

Нужно скорее всё рассказать Мэри. Перед школой времени не было – Уна прибежала с опозданием после бессонной ночи, – но внутри неё теснились тысячи слов. Она заново переживала не только ночные события, но и мучительную попытку вести себя перед Смитами как ни в чём не бывало. Звуки работы карусели из погреба (Отец с утра пошёл чинить механизм) так её напугали, что она пролила молоко на школьный сарафан.

– Выглядишь ужасно, – прошептала Мэри. – Это всё потому, что ты... ну, знаешь... девочка из «Копперлинса»?

Страх перед «Копперлинсом» нисколько не ослаб и, как показалось Уне, даже распространился; страх кружился в классе, словно туман, поражая одноклассников. Они избегали её, шептались, собравшись стайками, когда Уна была рядом, а учителя обходили её бочком по большому кругу. Уне показалось, что к ней относятся как к рыбьим кишкам, которые остаются на камнях при отливе. Но теперь, когда она знала, в чём именно причина такого отношения, ей трудно было упрекать других.

– Не только, – шепнула в ответ Уна.

Она тайком нарисовала пальцем невидимую линию на запястье другой руки. Мэри так резко вдохнула, словно её ударили линейкой по голове.

– Мисс О’Коннор! – рявкнула учительница. – Что я говорила о болтовне в классе?

– Уне плохо, мисс, – громко ответила Мэри. – По-моему, у неё сейчас завтрак обратно вылезет. Она съела слишком много тостов с джемом, и...

Учительница едва заметно вздрогнула.

– Ради бога, выведи её на улицу.

Схватив Уну за руку, Мэри вытащила её из класса и отвела к вязу на детской площадке. Земля была сырой после дождя и вся в сухих листьях, но девочкам было всё равно.

– Что случилось?

– Мэри, я видела её этой ночью в своей комнате. Куклу-близнеца. Она разговаривает.

– Она... что?

– А ещё думает и говорит. Той ночью ты увидела её. Почему не сказала мне? Искры яркие, Мэри, ты видела её – механическую куклу с моим лицом.

Мэри застонала и запустила пальцы в волосы.

– Прости, Уна, но я слишком перепугалась. Я поверить не могла, что все рассказы – на самом деле правда. А ты была так счастлива в своей новой семье, и я надеялась, что ничего плохого не случилось.

– Ну, тебя не в чем упрекнуть, – согласилась Уна. – Она меня испугала до смерти. Удивительно, что ты не закричала.

– Но я всё равно сбежала. – Мэри пожала плечами, но её щёки были уже не такими бледными.

– Я тоже сбежала, когда в первый раз её увидела, – призналась Уна.

– Но ведь ты осталась в доме! Ну ты смелая. Это ж всё равно что волку в глаза посмотреть! Что произошло? Что она сделала?

– Она говорила, по-настоящему говорила со мной, Мэри. Её зовут Анимобильная Диковинка, я никогда ничего подобного раньше не видела. Она, похоже, один из тех автоматонов кукольницы, которые умеют ходить и говорить. Но у неё моё лицо.

– Как это возможно? Кукольница же умерла много лет назад? – Мэри передёрнуло.

– Я не знаю. Она сказала что-то типа того, что её назначение – быть копией. Ты должна рассказать мне всё, что люди знают о «Копперлинсе». Всё.

Мэри потянула вниз свою длинную кудряшку.

– Уна, я уже рассказала. Все в Найфли-Стайфлинге знают о кукольнице. Я знаю только то, что сама там почувствовала. Ты должна уйти из этого дома.

Уна была в смятении.

– Я... я обещала ей помочь. Узнать, кто она такая, исправить её память. Это не значит, что ей можно доверять, но она ничего плохого мне не сделала. Она тоже боялась, как будто не знала, что она вообще такое.

Мэри опёрлась спиной о дерево и на мгновение потеряла дар речи.

– Она боялась? Господи, Уна, обязательно расскажи о ней родителям. Покажи им. В этом доме живёт зло, я это чувствую. Он похож на красивый глазированный торт, в котором прячутся опарыши. Твои родители недавно переехали в город, так что не относятся к рассказам серьёзно.

– Им придётся, если они увидят Ани.

– Ани? У неё ещё и имя теперь есть? – Мэри вытаращилась на неё. – Она точно с тобой что-то сделала. А твои родители ничего о ней не знают? Ты должна им рассказать. Вдруг они увидят её и подумают, что это ты?

– Уверена, они заметят разницу, – сказала Уна и вдруг поняла, что совсем в этом не уверена. – Я им расскажу. Когда придумаю, как бы это сделать, чтобы не перепугать их до смерти. И когда побольше поговорю с ней, узнаю, что она такое. Опасна она или нет.

На её ладонях выступили капельки пота.

– Больше никому об этом не рассказывай.

– Я не расскажу, поверь. – Её подруга потёрла лицо ладонями и вздохнула. – Честно тебе скажу, ты смелее меня, Уна. Я бы не смогла жить под одной крышей с этой штукой.

– Девочки, вы уже готовы вернуться на урок? – крикнула миссис Коуви из открытого окна. – Вы уже довольно долго гуляете.

– Ой. – Мэри схватила Уну за руку. – Береги себя, Уна. Потому что, если эта кукла тебя хоть пальцем тронет, я сверну её восковую шейку.

– У нас для тебя сюрприз, милая Уна, – сказала Мать.

Душа Уны мгновенно ушла в пятки, она выронила портфель.

– Боже, не смотри на меня так. Это же просто украшения. – Мать показала на гостиную. – Зайди и посмотри.

Всё ещё дрожа, Уна прошла мимо больших напольных часов в комнату.

На одном кресле лежала кучка рождественских венков. Прямо на ковре лежала коробка ёлочных игрушек и мишуры, а рядом другая коробка, с бумажными фонариками, гирляндами и алой бархатной лентой. Уна коснулась роскошной, мягкой ткани. «Театральный красный», – подумала она.

– Я увидела их в каталоге и не смогла не купить, – радостно сказала Мать. – Я понимаю, что до декабря ещё далеко, но ты можешь повесить их в любое время. Мы раньше никогда не старались украшать дом, но теперь, когда здесь живёшь ещё и ты, всё должно измениться. Ты – наш ранний подарок на Рождество, Уна. Ты живёшь с нами уже почти две недели, и нам нужно это отпраздновать.

Она ненадолго замолчала.

– Тебе же здесь нравится, милая? Конечно, тебе ко многому приходится привыкать – к новой школе, к новой семье, – но в последнее время ты какая-то очень тихая. Как будто тебя что-то беспокоит. Знаю, мы не самые интересные родители, но...

– Вы чудесные родители. Спасибо вам, – сдавленным голосом ответила Уна. Она так беспокоилась из-за того, что может не угодить Смитам, а теперь оказывается, что это они боятся быть недостаточно хорошими для неё!

На маяке Вексфордов праздников никогда не устраивали. День рождения Уны был в середине зимы, и тогда семья ела булочки в форме морских узлов и пирог «Обломки кораблекрушения», а проходящие корабли посылали ей поздравления семафорными сигналами. На Рождество они никогда не развешивали мишуру (от неё слишком большой беспорядок, как говорила мама), а настоящую ёлку достать было трудно. Вместо этого Уна украшала выброшенные морем коряги разноцветными водорослями, вязала и рисовала подарки для родителей и пекла сладкие пирожки с запасёнными сухофруктами. Чопорный начальник Управления маяков, мистер Спиндрифт Блоксон, церемонно выпивал стаканчик, чтобы отметить этот день. Ну а в Доме праздников не бывало никогда.

– Спасибо, – снова повторила она, и Мать просияла. – Можно мне на Рождество испечь сладких пирогов? Я научилась их печь на маяке и знаю рецепт наизусть. – Вспомнив, как хорошо готовит Мать, она поспешно добавила: – Конечно, если вы захотите.

Она не хотела даже намекать на то, что ей может не нравиться стряпня Матери.

Но Мать просто лучилась радостью.

– Какая славная идея. Конечно, конечно можно! Напиши мне список ингредиентов – на случай, если что-то придётся заказывать.

– Обязательно, – обещала Уна. – А где Отец?

– Внизу, возится с каруселью, – весело ответила Мать. – Она ему нравится куда больше, чем вся эта болтовня об украшении комнат. Ну что, Уна, милая, хочешь развесить бумажные фонарики? Или гирлянды? Они такие красивые.

Уна раздумывала, стоит ли этой ночью сходить к Ани и что именно можно рассказать родителям об Анимобильной Диковинке. Это слишком большой секрет, чтобы скрывать его от них. Меньше всего на свете ей хотелось украшать дом, но всё-таки нужно было показать, что она ценит предусмотрительность родителей.

Она послушно развесила фонарики по кухне, наклеила бумажные снежинки на окна и затолкала засушенные растения за рамы зеркал, а ленту завязала узлом «Вексфордский юнга». Она не решилась зайти только в кабинет. Уна не могла заставить себя развешивать украшения под стеклянными взглядами кукол. Она всерьёз боялась, что, если она повернётся к ним спиной, они тут же соберутся толпой позади неё.

Настало время ужинать. Уна съела идеально обжаренный бифштекс с молодым картофелем и зелёной фасолью, потом кусок шоколадного торта со взбитыми сливками. В саду тихо шелестел дождь, шлёпая по уродливой скульптуре с феями. Уна готовилась ко сну. Она не решалась подниматься наверх, пока Мать и Отец не уснут, так что забралась в постель и начала читать книгу о техническом обслуживании маяков, надеясь, что родители заснут раньше неё и можно будет тихонько выйти.

После ужина она тайком собрала в небольшую коробку инструменты из погреба, которыми можно будет проверить механизмы Ани. Если пластинка памяти Ани сломалась, может быть, её удастся починить.

Уна очень надеялась, что она об этом не пожалеет.

А потом она заснула, сама того не желая.

Её разбудили дождь, гром и скрипящие звуки на верхнем этаже.

Уна уставилась на потолок. Вот бы можно было просверлить в нём дырки, чтобы увидеть, что задумала Анимобильная Диковинка. Внутри расползался страх, и она гневно стиснула зубы. Как Ани смеет по-прежнему гулять по ночам? Как она смеет по-прежнему пугать Уну?

– Ох, вот бы просто выключить твой механизм, – прошептала она, обращаясь к потолку. – И я выключу, если ты не перестанешь так делать. Сначала попросила тебе помочь, а потом опять гуляешь! Я тебе всё скажу, что об этом думаю!

Шорох. Скрип.

Уна, уже не чувствуя никакой усталости, набросила халат, взяла коробку с инструментами и быстро, быстрее даже, чем на маяке в сильный шторм, взбежала по лестнице – включая свет, игнорируя высящиеся вокруг тени.

Ани в кладовке не было. Но в старой детской комнате горел свет, и Уна с колотящимся сердцем заглянула внутрь.

Глава 12

Кукла-близнец сидела на полу среди кубиков и мячиков, над головой слышались раскаты грома. Живот Уны неприятно скрутило, словно она увидела внезапно ожившую игрушку.

– Ты что делаешь? Ты должна прятаться. Как я смогу тебя починить или как-то помочь, если ты вот такое творишь?

Ани быстро подняла голову. Она уже была не такой грязной, и паутины на ней не было. Даже платье выглядело свежее, словно она старательно разглаживала складки.

– Ой, Уна! Рада тебя видеть. Ты разве не любишь грозы?

– Люблю, – высоким голосом ответила Уна. «Не бойся, ты, ведёрко трюмной воды, – приказала она себе. – Ты не боишься, а просто... просто удивлена».

– Они свирепые и сильные. Мне так хотелось бы выйти наружу. Я хочу быть полезной, – беспокойным тоном добавила Ани. – Может быть, такими и должны быть Анимобильные Диковинки.

– Но тебе нельзя наружу. Ты мощный, затейливый автоматон, говорящая кукла. Наверное, даже самая затейливая из всех. Тебя надо отдать в музей. Хотя, наверное, ты в самом деле могла бы быть полезной.

Уна вспомнила, как папа любил машины, как он верил, что они смогут эффективно покончить с войнами. С какой радостью он уезжал на войну, одевшись в форму, как помахал Уне, словно просто уплывал на день за припасами. Она задумалась, не лучше ли отправлять на войну заводных солдат – тогда не будут гибнуть люди. Или тот ужасный грипп, который убил маму... Автоматические медсёстры и врачи будут лечить людей, не боясь заразиться сами. Да, автоматоны точно могли бы помочь человечеству, если бы человечество не стремилось использовать машины только как оружие.

Ани, похоже, обрадовалась тому, что может быть полезной, но её бледно-голубые глаза снова напомнили Уне о самой пугающей черте Анимобильной Диковинки.

– Мне всё-таки интересно узнать, почему у тебя моё лицо. Какой в этом смысл? Есть птицы, которые подражают звукам, есть животные с естественной маскировкой, например карликовые морские коньки. Они так делают, чтобы их не съели хищники. Ты тоже скопировала моё лицо для самозащиты? Но от чего тебе защищаться?

– От людей в Найфли-Стайфлинге? – неуверенно предположила Ани.

Уна хрипло засмеялась.

– Тогда зачем тебе выглядеть как я? Я нездешняя, а они не любят нездешних. Я ребёнок с маяка, который живёт в страшном «Копперлинсе».

Ани поднесла руки к скопированному лицу.

– У меня не должно быть такого лица?

– Нет, не должно, потому что оно моё, – голос Уны был таким холодным, что от него замёрзло бы машинное масло. Она всё ещё злилась на Ани за то, что та её пугает. – Я единственный ребёнок, у меня не было сестры, и я не понимаю, почему у тебя моё лицо. Это глупость какая-то.

– Может быть, это значит, что я как-то связана с тобой? – предположила кукла-близнец. – Мне нужно узнать больше о тебе.

Уна плюхнулась на пол детской комнаты. Это было так необычно – кто-то заинтересовался, искренне заинтересовался её жизнью на маяке. Настоятельница, самая сухопутнейшая из всех сухопутных людей, просто ненавидела эти рассказы, а Смиты, несмотря на интерес Отца к механике, жили совсем не такой жизнью, как Уна раньше. Она не хотела задевать их, рассказывая о своей прежней жизни, с какой бы симпатией они к ней ни относились. Мэри интересовалась прошлым Уны, но куда больше она интересовалась Голливудом, или как там называется это место.

Уну вдруг охватила тоска по дому, она резко вдохнула, чтобы не всхлипнуть. Потоком хлынули воспоминания, словно объятие из прошлого. Она буквально слышала, как папа рассказывает ей сказки и учит моряцким песням, а мама с тоской рассказывает о цветочных полях и солнечных деревнях – обо всём том, с чем ей пришлось расстаться, переехав на маяк.

– Искры яркие, Уна, поддерживай свой огонь, – пробормотала она.

Ани терпеливо слушала, а Уна боролась со странным чувством, что она говорит сама с собой. Она рассказала о семьях смотрителей маяков на побережье Англси, о том, как война разрушила их мир. Её папе не обязательно было идти на войну, потому что смотрители маяков обеспечивали безопасность страны, но он всё равно записался добровольцем, оставив жену и дочь работать одних.

Стеклянные глаза Ани заблестели от горя. Неужели она ещё и плакать умеет?

– Война – это, похоже, очень плохо, – проговорила она. – И опасно. Но вот поддерживать заводной огонь, чтобы он всегда работал и защищал других? Это прекрасная и благородная задача.

– Это очень тяжело, – согласилась Уна, но её сердце лучилось гордостью настоящего Вексфорда. – Папа говорил, что у нас вместо крови масло и керосин. Каждый синяк на ноге и локте – это награда за нашу работу. У моей семьи был девиз: «Поддерживать огонь, чтоб тьму прогнать».

– Поддерживать огонь, – повторила Ани. – Да. Мне нравится.

Она с громким жужжанием наклонилась вперёд.

– Твой механизм звучит как-то нехорошо. Мне надо посмотреть, не нужно ли тебя починить, или почистить, или смазать.

В Уне заговорил опыт работы на маяке, хотя даже её пугала мысль о том, что придётся работать с таким дорогим и сложным механизмом, как Ани. Она подняла с пола коробку с инструментами.

– Ой... пока не надо, – сказала кукла-близнец, похлопав себя по туловищу, в котором, очевидно, пряталось множество шестерёнок и проводов. – У меня на спине есть панель. Наверное, там и находится мой механизм.

Она потёрла шарнирные суставы на запястьях.

– Можешь рассказать мне больше о маяках?

Уна не могла пройти мимо такой возможности. Она знала о самых знаменитых в мире маяках, от высоких, стремящихся в небо, до приземистых и прочных. «Ад адов» в Бретани, терзаемый Атлантикой, старинный деревянный маяк из Японии. Циконенг, который накрыло цунами после извержения Кракатау, и телеграфная станция на мысе Кейп-Рейс, которая услышала сигнал SOS от «Титаника» после того, как корабль столкнулся с айсбергом и начал тонуть. Уна очень любила слушать все эти истории, но никогда их не рассказывала никому, кроме чаек. Она рассказала Ани о Чудесном Хрустальном Сердце, пропавшей легендарной линзе. Эта линза Френеля с искусно сделанными призмами, концентрировавшими свет, освещала море на двадцать миль вокруг; маленькое, но мощное сокровище среди маячных прожекторов. Которое, как это ни печально прозвучит, сейчас наверняка лежит на самом дне моря Железного Сердца.

Ани была заворожена.

– Маяки такие опасные, – сказала она, когда Уна прервала рассказ, чтобы перевести дыхание. – Но люди всё равно строят их и живут в них. Почему?

– Чтобы помогать другим! – Ответ казался Уне очевидным. – Папа рассказывал мне историю о том, что сказал французский король французскому пирату, который попытался разрушить маяк. «Франция воюет с англичанами, а не с человечеством».

Ани улыбнулась, глядя на ближайшее занавешенное окно.

– Да, – сказала она. – Мне это нравится.

Она с жужжанием согнула и разогнула восковые пальцы. Уна внимательно смотрела за ней.

– Знаешь, Мать и Отец – Смиты – они же обожают старые куклы и автоматоны. Удивительно, как они тебя тут не нашли.

– Я с ними не знакома, – сказала Ани. – Но хочу их узнать. Можно, Уна?

Её стеклянные глаза заблестели.

– Ты можешь показать меня своим новым родителям? Я не хочу, чтобы они меня боялись.

Уна потёрла замёрзшие руки.

– Может быть, завтра, – неуверенно ответила она. – Завтра можешь спуститься вниз. Когда я объясню им, что ты такое. Я попыталась один раз им рассказать, когда в первый раз открыла дверь кладовки.

– Ты испугалась, – печально сказала Ани. – Я не хотела тебя напугать. Я спущусь вниз и узнаю больше об Анимобильных Диковинках.

– Да, – ответила Уна, её горло сжалось. – Это будет замечательно. А что там насчёт твоей пластинки памяти? Можно мне на неё посмотреть?

Она не знала, не испугается ли Ани этого вопроса.

Ани поднесла руку к голове.

– Пластинка вот здесь, под волосами. Она плохо работает, но я не уверена, можно ли с этим что-то сделать. Кукольница была очень искусна.

– Если ты так боишься, я ничего не буду делать. А то ещё испорчу что-нибудь, – холодно проговорила Уна. Она, конечно, не могла сама собрать Анимобильную Диковинку, но ей было неприятно слышать, что она недостаточно «искусна» для часового механизма Ани.

– Если хочешь, можешь посмотреть, – сказала Ани и, подняв волосы, показала на маленький выступ – крышку.

– Может быть, её надо прочистить, – предположила Уна, хотя, конечно, ей не слишком понравилась мысль о том, что придётся снимать верхнюю часть головы. Тем не менее рассмотреть механизм будет интересно. Ани, конечно, потрясающая, но она точно не сможет отремонтировать себя. По крайней мере, самые главные части.

– Я при этом выключусь, – сказала Ани. – Не бойся, если я перестану жужжать.

Уне это совсем не понравилось, но она была Вексфордом. Она кивнула, нащупала углубления в черепе Ани и нажала на них пальцами.

Верхняя часть головы отделилась, и Уна увидела замысловатый механизм пластинки памяти с маленькими лампочками и проводами. У неё перехватило дыхание. Она не решилась ничего трогать, разве что нанесла немного машинного масла. Работала она с крайней осторожностью: если бы хоть что-то отвалилось, она бы вряд ли смогла приставить это обратно без чертежа или инструкции.

Она быстро закончила работу и надела крышку обратно на голову Ани. К облегчению Уны, её кукла-близнец снова зажужжала и вернулась к жизни.

– Так лучше, – сказала она. – Спасибо, Уна.

– Твоя память вернулась?

Ани задумалась.

– Нет, но, возможно, для этого потребуется время. Можешь прийти завтра? Ты ведь устала, да? Тебе надо отдохнуть.

Уна кивнула, сдерживая зевок. Собрав инструменты, она пожелала кукле спокойной ночи.

«Не надо так бояться», – твёрдо сказала она себе, на цыпочках спускаясь обратно на второй этаж. Ани не опасна, ей просто одиноко. Она Анимобильная Диковинка, чудесное изобретение. В ней нет ничего страшного.

Глава 13

Город накрыло туманом с моря, и налетевшие серебристые чайки кричали на Уну, словно это она во всём виновата. Она только что вернулась из школы, и все классы там больше напоминали морозилку. Даже для ребёнка с маяка, пережившего не один зимний шторм, это было тяжело. Зайдя на кухню, вся продрогшая от ветра, она обнаружила на столе целых восемнадцать тарелок свежих имбирных коврижек и чашку горячего шоколада.

– Искры яркие, – проговорила она, уставившись на Мать. – Это всё для меня?

– Гм? – ответила Мать, снимая варежки-прихватки. – Да, конечно, Уна, милая.

– Но их же так много!

– Правда? – Мать удивлённо подняла брови. – О боже.

Она захихикала.

– Да, я правда немного увлеклась. Мне просто не хочется видеть тебя голодной после того, как ты столько лет провела в этом ужасном Доме. Может быть, ты раздашь их друзьям в школе?

– Да, могу. Спасибо.

У Уны была всего одна подруга, но Мэри и её братья и сёстры сметут коврижки мгновенно. Сладости источали потрясающий запах, и живот Уны заурчал, едва Мать протянула ей тарелку. Бедная Ани, подумала она. Она не может есть. Даже не может почувствовать вкус имбирной коврижки.

– Я, кстати, не забыла о сладких пирогах Вексфордов, – добавила Мать. – Я вроде бы купила всё, что тебе нужно, так что можешь приготовить их в любое время.

– Спасибо. Как-нибудь этим займусь.

Подув на пальцы, Уна взяла коврижку в виде лица с зубами из миндаля и глазами из вишни в карамели. Что-то в миндальной улыбке её пугало, и она отложила коврижку. Ей нужно просто рассказать родителям об Анимобильной Диковинке. Она ещё раз прокрутила фразу в голове.

«Её зовут Ани. – Хорошее, непринуждённое начало. – Она очень похожа на кукол, о которых вы рассказывали, только более современная. Она умеет думать и знает язык. Может вести разговор. А, и ещё у неё моё лицо, но в этом же нет ничего странного, правда?»

– Как дела в школе, милая?

Уна вскочила с кресла, облив рубашку горячим шоколадом. «Коричневый Гато», – печально подумала она. Этой краской ей доводилось рисовать нечасто, но на синей рубашке она выглядела просто ужасно. Она поспешно вытерла пятно и постаралась не вспоминать реакцию Мэри на рассказ о встрече с Ани в детской комнате. Мэри весь день периодически спрашивала Уну: «Как ты можешь ей доверять?»

Вошёл Отец, перепачканный краской. От него пахло скипидаром.

– Добрый день, новая дочь, – сказал он и поцеловал Уну в лоб. – Добрый день, дорогая жена.

Он громко чмокнул Мать в щёку. Та засмеялась и отмахнулась.

– Чем ты занимался весь день, Хью?

– Карусель капризничает, Мона, – объяснил Отец, усевшись за кухонный стол и потянувшись. – Она очень старая, вот в чём проблема. Она прочная и надёжная, но вот чинить заржавевшие части очень трудно. Мне пришлось заменить кое-что из того, что ты покрасила, Уна, девочка, – извиняющимся тоном добавил он. – А ещё у меня побаливает спина, так что придётся пока прекратить работу. Может быть, ты меня подменишь?

– Хорошо, – ответила Уна. – Я придумала для неё новый дизайн. Нашла идею в одной из своих книжек.

Протерев шоколадное пятно губкой, она порылась в портфеле, достала оттуда альбом для эскизов и показала его Смитам: яркая красно-золотая гамма, как в балете «Щелкунчик». Вьющиеся ленты, мыши с саблями, падающий снег, сладости ярких цветов.

– Что думаете?

– Очень хорошо, – одобряюще ответил Отец. – Пойдёшь прямо сейчас над ней работать?

– Позже, когда полностью закончу, – обещала Уна.

Потом она вспомнила о своём плане – рассказать об Ани. Она попыталась набраться смелости, но сердце ёкнуло. Да что с ней не так? Она же Вексфорд! Хранительница маяка, которой доверяли носить банки с ртутью и керосином, изобретательница морского узла, а не просто какая-то бесформенная капля свечного жира, которая не может и слова поперёк сказать Настоятельнице.

– Э-э, – начала она. – Я снова нашла куклу. Ну, ту, с третьего этажа.

Мать, отмывавшая тарелку, застыла на месте и встревоженно переглянулась с Отцом.

– Кукла... про которую ты говорила, которая похожа на тебя? – спросила она. Отец потёр подбородок и обеспокоенно посмотрел на Уну.

«Они не верят мне, – подумала Уна, враз упав духом. – И не зря».

– Как славно, милая, – ответила Мать – как-то слишком радостно. – Ты с ней поиграла?

– М-м... н-нет, – ответила Уна.

– О, Уна, я тебя не ругаю. Тебе, конечно, очень интересно в этом старом доме. Но, пожалуй, кукол всё-таки оставь в покое. Они, знаешь ли, могут быть ценными. Хью, дорогой, ты что, съел весь торт? Я собиралась оставить немного к чаю на завтра.

– Вроде ещё пара кусочков осталась. – Отец постучал себя по животу и подмигнул Уне.

– Да ладно тебе, Хью. Ты так сам станешь размером с дом.

Из открытого окна доносилось шипение и ворчание моря, холодный ветер трепал страницы альбома Уны.

«Бесполезно, – подумала она. – Придётся показать им саму Ани. Но когда? Искры яркие, нельзя же ждать до ночи. Может быть, сначала попросить Ани лечь, как будто она спит? Если она войдёт через дверь, особенно вот так, с моим лицом, это может слишком сильно их потрясти».

– Какими красками ты собиралась красить карусель, юная Уна? – спросил Отец, копаясь в коробке с кистями.

– Сейчас принесу, они у меня в комнате, – сказала Уна, пользуясь поводом поскорее уйти. Она взбежала вверх по лестнице, чтобы взять тюбики с «Вулканическим рубиновым» и «Цветом площадки для гольфа». Она открыла чемоданчик и отодвинула в сторону коряги и перья, ища нужные цвета.

Их не было. Все краски пропали.

Уна снова всё обыскала, сердце забилось сильнее. Она не могла их потерять. Она знала, что не могла. А это значит, что в её чемоданчике копались либо Мать и Отец, либо Ани спустилась с третьего этажа и стащила её вещи, пока Уны не было дома.

Уна закрыла чемоданчик.

Значит, Ани хочет, чтобы её представили Смитам? Ани, которая вроде как обещала не спускаться с третьего этажа «Копперлинса»? Уна не собиралась тащить свою «совершенно невинную» куклу-близнеца вниз, точно не сегодня. Этой воришке лиц, этому странному металлическому чуду придётся подождать.

Шурх-шурх.

Уна перевернулась на живот. Она пыталась уцепиться за сон, удержаться в мире мягкой подушки. Дорогая подушка, милая подушка. Намного мягче, чем в Доме. Если она будет лежать неподвижно...

Шурх.

В полусне она вернулась обратно на маяк, услышала вой ветра и быстрые шаги папы по металлической лестнице. Начиналась буря, и нужно было обязательно поддерживать огонь. В худшем кошмаре, который видела Уна, море Железного Сердца изо всех сил било по маяку, разбивало окна, срывало его с фундамента, бросало Уну прямо в жадную зубастую пасть Лезвий. Что там папа говорил Уне? Что-то важное о Вексфордах и темноте...

Тихий стук в дверь. Уна не забыла подпереть её креслом. Она подумала, может, ей притвориться спящей, чтобы Ани оставила её в покое. Но нельзя забывать и о родителях.

Дверь заскрипела, когда Ани толкнула её. По спине Уны побежали мурашки. Она нашарила лампу на прикроватной тумбочке и включила её.

– Уна, – шепнула кукла-близнец из-за двери.

Уна отбросила одеяло, торопливо подбежала к двери и отодвинула кресло. Пусть Ани думает что хочет об этом препятствии. Образ её собственного лица, склонившегося над ней во сне посреди ночи, был хуже любого кошмара.

Ани хмурилась и, судя по металлическому жужжанию её механизма, из-за чего-то тревожилась. Но в комнату она вошла настолько тихо, что Уна вполне могла бы проспать её визит. «Во сне мы так уязвимы», – подумала Уна, лихорадочно ища взглядом оружие в руке куклы-близнеца. Нет... Ани ведь не собирается на неё напасть?

«Но она может, – сказал тихий, холодный голос в голове Уны. – Если захочет».

Уна щурилась от яркого света, но Ани не моргала. Она нервно стояла у кровати, на её запястьях ясно виднелись механические суставы.

– Уна, я разве не должна была встретиться со Смитами? Я не хочу больше от них прятаться. Они должны знать, что я здесь.

– Я забыла, – соврала Уна. – Сейчас уже ночь, они спят. Может, в следующий раз?

– Пожалуйста, Уна. – Стеклянные глаза Ани блестели. – Я приготовила для тебя сюрприз. Чтобы поблагодарить за помощь.

Уна натянула халат и прошла к лестничной площадке.

– Нет, не наверх, – шепнула Ани, когда Уна встала на лестницу, ведущую на третий этаж. – Вниз.

Уна слишком устала, чтобы злиться. Вниз? Ани же знала, что ей нельзя на первый этаж.

Любопытство всё больше снедало Уну, когда Ани провела её мимо кухни, к погребу. Ани улыбнулась ей, потом открыла дверь, включила свет и спустилась туда, где их ждала карусель.

Ещё до того, как увидеть карусель, Уна поняла, что сделала Ани.

Все планы Уны оказались расстроены – расстроены картиной, написанной украденными красками. Корабли на море. Огромные волны. Маяк. Яркий, словно звезда, прожектор: Чудесное Хрустальное Сердце. Ани словно взяла все рассказы Уны и перенесла их на карусель. Картина получилась очень красивой, и на неё ушли почти все краски Уны.

– Тебе нравится? – с надеждой улыбнулась Ани. – Я и не знала, что умею рисовать, но это так красиво. Всё кажется таким свежим и новым.

– Но это... я не хотела, чтобы ты... ты не спросила! – выпалила Уна. Ей хотелось бросить что-нибудь в Ани; будь карусель размером с музыкальную шкатулку, она бы бросила именно её. Видеть, как кто-то другой расписал её любимую игрушку, было оскорблением. Уна потратила не один день на одно-единственное изящно поднятое лошадиное копыто, много времени провела с изогнутой шеей и раздутыми ноздрями, а Ани просто взяла и закрасила её работу, словно это была просто стена.

– Ой.

Кукла-близнец враз помрачнела, вызвав у Уны странное ощущение, словно она смотрит в зеркало. Не совсем, конечно: Уна всегда была перепачкана краской после того, как работала на маяке или на карусели, а на Ани не было ни пятнышка краски – ни на восковом лице, ни на платье.

– Я просто подумала, что если что-нибудь для них сделаю, то Смиты меня полюбят. Они будут знать, что я полезна.

– Ты спустилась на второй этаж – днём – и стащила мои краски. Тебя видели Мать или Отец?

– О, нет, – быстро ответила кукла-близнец. – Уверена, я была очень осторожна.

В дверях появились тени.

– Уна? – сонным голосом спросила Мать откуда-то из глубин своего халата. – Что происходит? Сейчас глубокая ночь. Мы услышали голоса и...

А потом она увидела куклу-близнеца.

Глава 14

Мать изменилась в лице, увидев, что перед ней стоят две одинаковые девочки.

– Что? – пролепетала она. – Что происходит?..

Отец надел очки. Он уставился на Ани, на хорошо заметные сочленения на её запястьях и шее.

– Мать, Отец... это Ани. – Уна с большой тревогой разглядывала их, жалея, что одета в халат и тапочки, а её волосы растрёпаны. Ани выглядела такой аккуратной, такой презентабельной, такой непохожей на Уну Вексфорд.

– Не бойтесь, – добавила Уна, когда глаза Матери раскрылись ещё шире. – Она кукла, автоматон, Анимобильная Диковинка. Не знаю, откуда у неё моё лицо, но она... м-м-м... она – машина. Её изобрела кукольница.

Ани застыла на месте, как и Смиты. Всё выглядело очень странно. Уна боялась, что кукла-близнец повернётся и убежит обратно в свою кладовку.

А потом кукла-близнец улыбнулась и вздёрнула скопированный подбородок.

– Мистер и миссис Смит, я Ани, – ясным голосом сказала она. – Я Анимобильная Диковинка. Меня сделала кукольница, которая жила здесь, в «Копперлинсе».

Мать, похоже, утратила дар речи. Отец снял очки, энергично протёр их и надел обратно.

– Потрясающе, – прошептал он, несмело шагнув вперёд.

Мать встала рядом с ним, внимательно рассматривая лицо куклы-близнеца, её суставы, выражение лица.

– Боже, – прошептала она.

– Она пряталась в кладовке наверху, – сказала Уна, вдруг почувствовав, словно её стёрли из комнаты. – Наверное, много лет. Она... она немного покрасила карусель. Она очень талантливая.

– Святые небеса, – проговорила Мать, разглядывая роспись. – Ты ведь никому о ней не рассказывала, да, Уна?

– Я... нет, – соврала Уна. О Мэри она не скажет ничего.

– Какая находка, а, Уна? Настоящая Анимобильная Диковинка!

– Тебе нравится, что она моя копия?

– Дорогая, она настоящее чудо, – сказала Мать. Ани выпрямилась, её глаза заблестели. – Какое прекрасное, изысканное изобретение! Посмею предположить, что она научилась копировать твоё лицо – наверное, бессознательно, это умеют все Анимобильные Диковинки. Они хорошо подражают человеческому поведению.

– Анимобильная Диковинка, – задумчиво протянул Отец, сцепив пальцы под круглым подбородком. Его глаза блестели, Уна сразу вспомнила взгляд Пунктуальности Вексфорда, разглядывавшего новую линзу Френеля. – Кукольники и часовщики столетиями стремились сделать настолько правдоподобный автоматон. А ты его нашла, Уна. Она намного совершеннее, чем я считал возможным.

Уна тревожно переводила взгляд с родителей на Ани. Восхищение – это, конечно, лучше, чем крики и обмороки. Правда?

– Что нам с ней делать, Хью? – Мать схватила Отца за руку. – О, милый, просто подумай. Если о ней узнает хоть один коллекционер кукол, у дверей тут же выстроится очередь. Музеи, университеты. – Она вздрогнула. – Нет, мы должны её оставить. Спрятать в безопасном месте. Я не смогу отказаться от такой редкости.

Отец почесал подбородок.

– Возможно, ты права, Мона, – сказал он таким же восхищённым и алчным голосом, как и жена. – Кукольница умерла много лет назад, и мы теперь владеем этим домом и всем его содержимым. Анимобильная Диковинка должна принадлежать нам.

– Ты прав, – сказала миссис Смит и так энергично закивала головой, что с неё упал ночной колпак. – О... а ты что думаешь, Уна?

– Я... рада, что она вам понравилась, – пролепетала Уна. – Да, её нужно держать в тайне от всех. Если, конечно, вы не возражаете, что она будет похожа на меня.

– Дорогая, это же самое чудесное в ней! – воскликнула Мать. – Сходство с настоящим живым человеком. Ты же воспользовалась материалами из моего кабинета, да, Ани? Стеклянные глаза, кукольные волосы?

Ани коснулась своих подстриженных локонов, её лицо было испуганным.

– Наверное, да, миссис Смит.

– Мы должны держать тебя в доме, Ани, – сказала Мать и отступила на несколько шагов, чтобы рассмотреть куклу во весь рост. – Жители Найфли-Стайфлинга суеверные и будут тебя бояться. Очень глупо с их стороны, но мы должны уважать их чувства. Ты же будешь за ней присматривать, да, Уна? Она ни в коем случае не должна выходить наружу, ты поняла?

– О, да, я знаю.

Это должно быть понятно кому угодно.

– А ты будешь прятаться, правда же, Ани?

– Я сделаю, как вы скажете, миссис Смит.

– И, Уна... – Мать повернулась к ней, лучезарно улыбаясь, несмотря на накрашенные губы. – Ты так замечательно справляешься с механизмами карусели. Если ты будешь очень, очень осторожна, может быть, сможешь присматривать за Ани? Отремонтировать её, если потребуется? Отец хорошо разбирается в часовых механизмах, но с такими машинами ты работаешь просто бесподобно. Я точно знала, что твои умения нам пригодятся.

Уна кивнула, пытаясь чувствовать себя польщённой, а не усталой и измученной. Она должна радоваться, сказала она себе. Всё прошло очень хорошо. Даже, можно сказать, исключительно хорошо.

Потом Мать объяснила Ани, что она не должна зажигать свечи, чтобы не устроить пожар, но ей, конечно же, можно остаться на ночь в погребе. Семье нужно отдохнуть, но они обязательно навестят Ани завтра.

– Иди спать, Уна. А ты, Ани, пожалуйста, больше не шуми.

Выходя из комнаты, Уна глянула на своё отражение в зеркалах карусели. Глаза покрасневшие и с синяками, кожа бледная, волосы растрёпанные. Она выглядела усталой, унылой, неловкой.

Ани же, напротив, буквально светилась изнутри. Её голубые стеклянные глаза блестели, волосы были идеально уложены, восковое лицо – такое же милое и деликатное, как у кукол из кабинета Матери. К горлу Уны подкатил тяжёлый комок. Ани – потрясающее изобретение, а вот Уна – второсортная дочь, совершенно заурядная сиротка. Теперь Уна стояла в тени, а Ани позировала, подобно сверкающей звезде в ночи.

Мэри О’Коннор споткнулась о длинную водоросль. Её глаза широко раскрылись от ужаса.

– Она понравилась твоим родителям? Они встретили говорящую, ходячую машину, которая выглядит точь-в-точь как ты, и не перепугались?

– Да, именно так я и сказала.

Уна настолько обрадовалась реакции Мэри, что ей стало уже совсем не стыдно выдавать секреты. Заброшенный пляж казался самым безопасным местом для разговоров, а свирепый, солёный ветер и волны успокаивали её не меньше, чем мокрый песок и острые камни под ногами.

Мать и Отец были заняты дома, а Ани пряталась.

«Нельзя, чтобы её кто-либо увидел, – таким был вердикт Матери. – Ты ходи дальше в школу, милая Уна, но никому не говори об Ани. Да, конечно, тебе можно погулять с Мэри после школы. Она такая милая, живая девочка».

– Очень странно, – проговорила Мэри. – Не хочу оскорбить твоих родителей, но они что, не заметили, что она механическое чудовище?

Уна не смогла сдержать смеха.

– Они изумлены тем, насколько она замечательная – они обожают механических кукол, а это Анимобильная Диковинка. Они просто в восторге. Разве это не лучше, чем бояться её?

Мэри нахмурилась.

– Они не должны ей доверять. В этом доме всё не так.

Уна вспомнила о подковах, прибитых над дверями других домов в Найфли-Стайфлинге.

– Ты думаешь, что кукольница была злодейкой? Ну, та дама, которая тут раньше жила?

– Скорее всего, – сказала Мэри, убирая с лица растрёпанные ветром волосы. Она отскочила назад, уворачиваясь от шипящей волны. – У неё точно были не все дома, иначе она бы не делала таких странных кукол.

Уна вдохнула морской воздух.

– В Найфли-Стайфлинге есть кто-нибудь, кто может рассказать нам побольше о ней? Мне нужно узнать больше об истории Анимобильных Диковинок. И о мастерице, которая сделала Ани. Она жила одна? Как она умерла?

Неужели она была такой же, как папа Уны, смотритель маяка, одержимый точными механизмами?

– Дело вот в чём: кто согласится поговорить со мной, когда все так боятся «Копперлинса»? Ты выросла тут, в Найфли-Стайфлинге, Мэри, ты должна знать его историю и людей, с которыми можно о ней поговорить. Кто-то обязательно должен помочь.

Уна не понимала, как целый город может молчать о части собственной истории, словно корабль, не обращающий внимания на острые рифы под килем. Сухопутные!

– Так, давай посмотрим, – пробормотала Мэри, потом заговорила в нос с сильным акцентом: – Итак, я умная, элегантная женщина-вамп, девушка, которая может потрясти любого мужчину, девушка, которая хочет узнать правду.

Она перекинула через плечо воображаемый шарф и оттянула пальцами нижнюю губу, на которой виднелись следы помады.

– Что же мы можем сделать? Знаю! Мы поговорим с моим папой. Он всю жизнь прожил в этом городе. Пойдём, пора уже тебе зайти в гости, девочка с маяка. Моя семья хочет с тобой познакомиться.

Глава 15

Дом Мэри, «Воронье гнездо», был настоящим домом-праздником: флаги в спальнях, куры во дворе, пушистые кошки, свернувшиеся на подушках. Везде был полный беспорядок, младшие братья и сёстры Мэри жутко шумели, играя в карты, или в кукол, или в крепости, расставляя доски, которые постоянно падали. В камине трещал огонь, с кухни пахло картофельным супом.

Уне очень захотелось переехать сюда, стать частью этой тёплой, любящей семьи, смеяться над шутками и дразнилками. Они относились друг к другу так же просто, как к побитой, но уютной мебели. Уна представляла, как играет в прятки с малышами, печёт печенье с добродушной миссис О’Коннор и тайком таскает к себе в кровать кошек.

А потом на её фантазии тенью легло чувство вины. Как можно быть настолько вероломной к новым родителям? Теперь её дом – «Копперлинс». И она любит «Копперлинс». Ну, в основном. В «Вороньем гнезде» нет ни тёмных коридоров, ни Анимобильной Диковинки.

Отец Мэри пожал Уне руку. Он показался ей похожим на кузнеца: широкоплечий, с густыми косматыми волосами и угловатым, почти квадратным лицом.

– Значит, это ты девочка, живущая в «Копперлинсе»? Вот бы нам дом такого размера.

– О, ваш дом замечательный, – улыбнулась в ответ Уна. Вокруг его глаз виднелись смеющиеся морщинки, он был таким же спокойным и уверенным в себе, как и его дочь.

– Так, пап, – сказала Мэри, потянула Уну за руку и усадила её рядом с собой на мягкий диван. – Не заговаривай ей зубы. Она хочет узнать местную историю, а ты знаешь о «Копперлинсе» всё.

– Что, неужели потому, что я такой древний старик? Или, может, потому, что я знаю и скучную историю с цифрами и фактами, и глупые россказни детишек? Я не хочу напугать бедную девочку. Я знаю, что за люди живут в этом городе.

Он горестно покачал головой, плюхнулся в кресло, скорчил гримасу и вытащил из-под себя игрушечную машинку.

– Так, значит, «Копперлинс». Когда я был маленьким, этого дома уже все боялись. Мы на спор заставляли друг друга подбежать к входной двери и дотронуться до неё. – Он улыбнулся этому воспоминанию. – Я боялся до жути, но хотел впечатлить ту девочку... не твою маму, Мэри, я тогда ещё не был с ней знаком...

– Па-а-ап!

– Прости. – Мистер О’Коннор покрутил большими пальцами. – Так, давайте посмотрим... Роузи, Фрэнсис! Хватит драться, играйте кубиками вместе... ах да, мы брали друг друга на слабо – кто не испугается подойти к «Копперлинсу», особенно ночью, и заглянуть в окно. Однажды настала моя очередь, я прошёл через ворота, по тропинке... я цепенел от ужаса. – Он улыбнулся, словно извиняясь. – Потом подошёл к окну. И увидел, что внутри горит свеча.

– На первом этаже? – Мэри, хмурясь, наклонила голову. – Ты никогда мне об этом не рассказывал, папа.

– Правда? В общем, я весь затрясся от страха. Да, на первом этаже. Так вот. – Он понизил голос. – Я подумал, что кто-то переехал в дом, и если меня поймают на частной территории, то потащат в тюрьму, так что бросился наутёк. Но утром я просто не смог не вернуться туда. И что вы думаете? Дом заперт, тихий, как могила, вообще ничего не шевелилось. Я рад, что не рассказал ничего друзьям, они бы меня засмеяли. Сейчас мне кажется, что это был просто какой-нибудь бродяга, который тайком пробрался в дом, бездомный бедолага, и я рад, что ничего никому не рассказал тогда, потому что у него могли бы быть неприятности.

– А ты не видел кук... кого-нибудь внутри? – настаивала Мэри.

– Нет, это было тридцать с лишним лет назад. Дом пустовал с тех пор, как умерла та кукольница. Меня тогда не было на свете, что бы моя дочь ни говорила о том, что я помню ещё Тёмные века.

– И вы никому раньше не рассказывали об этой ночи, мистер О’Коннор? – вставила Уна.

– Нет, – ответил он. – Если это был не бродяга, то, наверное, кто-то приглядывал за этим домом. Может быть, смотритель или какой-нибудь потомок той женщины, что там жила. Не моё это дело, правильно? А твои родители довольны жизнью? На самом деле хорошо, что кто-то купил этот дом и поселился в нём. Нет, я бы не стал беспокоиться об этом месте. Так ты же останешься на чай, правда? Можешь позвонить маме и папе по телефону и сообщить.

– У нас пока нет телефона, – слегка растерянно ответила Уна.

– Наверное, он им просто не нужен, – беспечно сказал мистер О’Коннор. – Но это полезное изобретение, особенно если нужно срочно позвать на помощь.

– Так, ладно, пап, – сказала Мэри, обняв его за плечо. – Может, чаю?

Чаепитие превратилось в приятный хаос. Маленькие дети перемазали волосы вареньем, Мэри без умолку говорила о фильме, который она хочет посмотреть («Мне нужен билет на автобус, пап, это важно для моей карьеры»), а миссис О’Коннор отламывала кусочки поджаренного хлеба для кошек. Уну спросили о её жизни до приюта, и она поставила солонку на кувшин для молока, чтобы объяснить, как работают маяки. Даже шумные младшие дети заинтересовались рассказом о Чудесном Хрустальном Сердце семи морей, пропавшем ярком прожекторе, потрясающем изобретении. Они задавали смешные вопросы – например, почему маяки не красят в зелёный или фиолетовый или держала ли семья Уны в доме коров.

Она уже давно так много не смеялась. Как же приятно было положить локти на стол и есть яблочный пирог со свежими сливками, шутить вместе с людьми, которые не смотрели на неё странно, потому что она была из «Копперлинса». Ей нравилось смотреть, как миссис О’Коннор вяжет свитер прямо за столом, и ей стало очень тепло от аплодисментов всей семьи, когда она развеселила раскапризничавшегося малыша, надев себе на голову чехол для чайника.

После чая Уна и Мэри помогли убрать со стола, а посуду вымыл сам мистер О’Коннор. Уна вытерла тарелки, а Мэри со страдальческим лицом вышла в сад и стала крутить скакалку для братьев и сестёр. («Если ты хочешь билет на автобус, дорогая, тебе придётся на него заработать».) Уна не могла не вспомнить тихие дни в «Копперлинсе», постоянное тревожное желание угодить, пугающие вечера, когда она прислушивалась к шагам Ани. О, вот бы в Дом за ней приехали не Смиты, а О’Конноры...

Нет, твёрдо сказала она себе. Смиты не виноваты в том, что они старше и давно утвердились в своих взглядах и что у них нет других детей. Как ты смеешь искать у них недостатки после того, как они забрали тебя из приюта и были к тебе так добры?

– Давно хотел тебя спросить, Уна, – сказал мистер О’Коннор, по локоть погрузивший руки в мыльную пену. – В ту ночь, когда Мэри рано пришла с ночёвки у тебя дома... Она почти ничего не объяснила, сказала, что плохо себя чувствует, но я знаю Мэри. Что-то пошло не так, да? Она выглядела очень испуганной.

Уна замолчала.

– Прости, – сказал мистер О’Коннор и прокашлялся. – Я слишком любопытный и лезу не в своё дело.

– Нет, ну... это очень необычный дом, – нашлась Уна, – и я совсем на неё не обиделась за то, что она испугалась.

– Ах. – Мистер О’Коннор аккуратно поставил поднос на сушилку. – Мне совсем не нравится представлять себе, как ты живёшь в этом доме совсем одна. Ты и так уже пережила приют, а сейчас за тобой присматривает только эта чокнутая парочка... прости, твои приёмные родители. Нет, я знаю, что про «Копперлинс» всякое рассказывают, я сам в детстве пересказывал все эти истории. Мэри сказала, что с тобой даже в школе плохо обращаются. Так что знай: если тебе когда-нибудь понадобится помощь, смело обращайся к нам, хорошо?

– Хорошо, – ответила Уна. – Спасибо.

Ей ужасно хотелось обнять его – она никого ещё не обнимала с тех пор, как потеряла своих настоящих родителей, Вексфордов. Он был настолько весёлым и расслабленным, и это точно не будет «изменой» Смитам. Однако он так за неё беспокоился, да ещё и упомянул испуг Мэри, что она, сама того не желая, выпалила совершенно незапланированный вопрос:

– Мистер О’Коннор, что вы знаете о моих новых родителях?

– О, совсем немного. Они здесь новенькие, – ответил мистер О’Коннор с неожиданной нервозностью. – Прости, я не должен был называть их чокнутыми. А теперь хватит уже посуды, иди лучше спаси Мэри от этой толпы, хорошо?

Уна решила, что он очень тактичен, и улыбнулась, показывая, что не оскорбилась его словами. Она нашла Мэри и отвела её в тихое место в саду (не самая простая задача, когда повсюду носятся маленькие дети). Нужно было поговорить.

Глава 16

– Ну, что думаешь? – тут же спросила Мэри. – Папа видел в доме свечи. Это не могла быть кукольница, значит, это точно Ани. Ходила по дому. Думаешь, она там так и бродила все эти годы?

Она вздрогнула.

– Скорее всего. Неудивительно, что Ани странноватая, – пробормотала Уна.

– Странноватая! Ну вот, опять начинается, ты её жалеешь. Ты что, не боишься за своих родителей, которым приходится жить вместе с Анимобильной Диковинкой? Она всё это время там была, а они и не знали.

Уна задумалась. Она в самом деле боялась, но не того, что считала Мэри. Она больше не опасалась, что Ани сделает больно её родителям. Боялась она того, что родители полюбят Ани больше, чем её. Она почувствовала себя кем-то из маленьких О’Конноров, топавших ножками, когда их просьбы не исполняли сразу же.

– Берегись, Уна. Тебе не стоит быстро засыпать – вдруг твоя кукла-близнец проберётся в комнату и незаметно нападёт на тебя? Она уже заходила так, помнишь? Ты не можешь ей доверять.

К ним прилетел резиновый мячик, брошенный кем-то из хихикающих младших братьев, и Мэри бросила его обратно.

– Пойдём, – сказала она Уне. – Найдём, где поговорить, чтобы нам не мешали эти стихийные бедствия.

Они пошли в кафе под названием «Ветролом», которое порекомендовала Мэри.

– Если ты ещё голодна, тут делают потрясающий апельсиновый пирог, я готова его есть каждый день. Пирог, который можно съесть в одиночку, – это настоящая роскошь, скажу я тебе. А сейчас у меня ещё и карманные деньги в кои-то веки есть.

– У меня тоже. Я расплачусь, – предложила Уна. Она, конечно, уже наелась, но апельсиновый пирог звучал заманчиво, к тому же она ещё никогда не была в кафе.

Кафе «Ветролом» оказалось красивым зданием, выкрашенным в белый с синей окантовкой. У входа висели корзины с цветами. Уне очень понравилось слышать колокольчик, когда открывается дверь. Несколько столов были заняты женщинами, поглощавшими бутерброды. Мэри сбросила пальто и кивнула продавщице за прилавком. Уна села напротив, взяла меню и задумалась, стоит ли заказать вместе с пирогом ещё и мороженое.

Она постепенно поняла, что на неё таращатся. Посетители украдкой глядели на неё, они даже перестали есть и пить. Продавщица сжала губы и разглядывала Уну, словно магазинную воришку.

Мэри ничего не замечала, пока владелица кафе не подошла к их столу.

– Боюсь, у нас закончились пироги, – вежливо, но твёрдо сказала она.

– Закончились? – Мэри уставилась на неё. – Но, миссис Меррилл, они же у вас никогда не заканчиваются. А что посоветуете вместо них?

Миссис Меррилл опустила глаза, и у Уны загорелись щёки. Она поняла, что происходит.

Миссис Меррилл заговорила тише.

– Жаль так говорить, Мэри, но ты должна осторожнее выбирать себе компанию. Люди, знаешь ли, многое поговаривают. А этот дом... ну, ты понимаешь, о чём я.

Мэри стиснула зубы, её глаза вспыхнули.

– О, отлично понимаю. Что ж, тогда больше не будем вам мешать, миссис Меррилл. – Она медленно поднялась на ноги. – Пойдём, Уна. Уверена, мы найдём какое-нибудь местечко получше, чтобы потратить деньги.

Уна, не разбирая дороги, вышла вслед за ней. Они пошли по улице куда глаза глядят.

– В городе нет других кафе, но какая разница. Как она посмела! Фу! – кипятилась Мэри. – Не беспокойся из-за неё, Уна. Здешние люди бывают очень глупыми.

– Я не могу жаловаться, – печально ответила Уна. – Ты же видела... ну, её. Ани. Ты тоже испугалась.

– Но ты-то не Ани! Нечестно, что с тобой так обращаются. Пирогов у них нет, значит, – фыркнула Мэри. – Пойдём ещё куда-нибудь. В бакалейную лавку! Купим целый пакет ячменного сахара и съедим его, проходя мимо кафе.

– Нет, не надо, – взмолилась Уна. – Не сейчас. Я лучше пойду домой. Не хочу видеть их лица.

– Ладно, хорошо. Но это просто ужас. Ты осиротела на войне. Все только и твердят, как это ужасно, даже здесь многие потеряли близких, а с тобой всё равно обращаются как с изгоем. – Мэри замолчала. – А твои родители знают?

Уна покачала головой.

– Ну, может, тебе стоит им рассказать.

– Нет, – сказала Уна. Налетевший с моря ветер щипал лицо. – Нет, я не хочу их беспокоить. По-моему, их сейчас больше интересует Ани. Они знают, что я хорошо разбираюсь в машинах, а она очень ценная, поэтому им нужно, чтобы я за ней присматривала.

– А, ещё и это, – с сочувствием протянула Мэри. – Моя семья тоже заставляет меня присматривать за братьями и сёстрами. «Они же ещё маленькие, будь для них хорошим примером», бла-бла.

– Именно, – слабо улыбнувшись, ответила Уна. – Бла-бла.

Мэри задумалась.

– Нам всё-таки нужно узнать побольше о «Копперлинсе». Подожди... Как насчёт миссис Эрминтруды Уилкинс? Она библиотекарь и любит поговорить – наверное, потому, что в библиотеке часто тихо, как на кладбище. Она точно знает что-нибудь о кукольнице. Мы её разговорим, особенно если ты ей расскажешь о маяках. Она любит жуткие истории, а на нашем побережье разбилось немало кораблей.

– Она точно не попытается меня выгнать? – Уна до сих пор злилась из-за того, как с ней обошлись в кафе.

– Надеюсь, что нет, – сказала Мэри. – Она всегда рада с кем-нибудь поболтать. Сейчас уже поздно, может, сходим в понедельник утром, после школы?

Уне очень хотелось сказать «нет». Она уже устала, что с ней обращаются как с экспонатом кунсткамеры. Но она никогда раньше не бывала в библиотеке. На маяке было очень мало места для книг, а мама постоянно жаловалась из-за плесени на учебниках. К тому же из-за поведения Ани и жителей Найфли-Стайфлинга необходимость узнать побольше о «Копперлинсе» становилась всё более неотложной.

– Хорошо, – согласилась она. – В понедельник сходим к миссис Уилкинс.

Лёжа в кровати, Уна прислушивалась к рёву океана снаружи. О, как же он сегодня избивал берега! Надвигалась гроза, а Уна очень любила грозы. Вспышка молнии подтвердила её предчувствие. Она практически чувствовала запах водорослей. За шумом океана слышался скрип «Копперлинса», дверей и окон, на которые налетал свирепый ветер. Капли дождя стучали по карнизам и стекали по желобам. Ветер ворчал в саду, дёргая деревья за ветки и срывая листья. Облака скрыли луну.

Она перевернулась на другой бок, прислушиваясь к раскатам грома, и услышала новый, загадочный звук. В полудрёме она не могла понять, что это. Он сливался с шумом начавшегося дождя.

Что-то скрипнуло – то ли дверная петля, то ли половица, – потом послышались тихие щёлкающие звуки. Уне очень не хотелось снова просыпаться, но что-то в голове предупредило её, что сделать это нужно обязательно.

Щелчки стали быстрее. Это что, ветка бьётся в окно или жук – об пол? Она заставила себя открыть один глаз.

И поняла, что совершенно забыла поставить перед дверью кресло.

В комнате было темно, но Уна сразу почувствовала, что рядом кто-то есть, а потом и увидела бледные восковые пальцы. Жужжание усилилось, и Уна проснулась окончательно. Образ куклы-близнеца, которая подкрадывается к кукольнице, чтобы убить её, вдруг показался Уне настолько реальным, что она поспешно потянулась к лампе на прикроватной тумбочке. Не только для того, чтобы включить свет, но и, если понадобится, отбиваться ей, как оружием.

Глава 17

Ани стояла у гардероба, повесив на руку несколько платьев на вешалках. Стеклянные глаза блестели на свету. Она наклонила голову к Уне и едва заметно улыбнулась, словно эти полуночные похождения – совершенно обычное дело.

– Ты что делаешь? – прошептала Уна.

– Извини, – шёпотом ответила кукла-близнец с мольбой в широко раскрытых глазах. – Я просто хотела померить одежду. Не собиралась тебя будить.

– Посреди ночи? – Уна вскочила с кровати, отобрала у неё платья и засунула обратно в гардероб. – А меня можно было спросить сначала? Зачем лезть в комнату тайком?

– Я не хотела тебя беспокоить. Я Анимобильная Диковинка, и Смиты говорят, что я должна учиться подражать тебе. Стать более человечной.

– Подражать – это не значит воровать мои вещи, – Уна против своей воли повысила голос. Она пыталась дышать ровнее. Ей совсем не хотелось, чтобы их спор услышали родители.

Ани впервые по-настоящему нахмурилась.

– Ты сейчас не носишь их, Уна. А ещё тебе не нравятся платья с рюшечками. Я это вижу. – Ани задумчиво замолчала. – Мне тоже не нравятся рюшечки, но раз уж я должна тебе подражать...

– Какая разница, нравятся они мне или нет? Иди обратно в свою кладовку.

– Что ты делаешь? – Ани уставилась на Уну. Та полезла под кровать за чемоданом.

– Не твоё дело.

Уна развернула свой старый любимый комбинезон и надела его, радуясь, что его изначально купили на вырост. Сейчас в одних местах он уже был слишком коротким, в других – слишком тесным. Заплатанный, испачканный краской комбинезон, который Уна почти всё время носила, пока жила на маяке, гуляла по острову, разглядывала природу и море. От него до сих пор едва заметно пахло керосином и перьями. Там и тут виднелись пятнышки краски «Лунное сияние». Они говорили «Это Уна» лучше любого платья.

– Можешь остаться и сколько угодно мерить мою одежду. Я пойду на улицу.

Она убрала волосы за уши. Волосы уже немного отросли и щекотали загривок. Откопав в комоде ножницы, Уна подровняла кончики волос – даже сзади, где она их не видела. Ани тихо вскрикнула, протестуя, но Уна пропустила вскрик мимо ушей. Она подмела с пола обрезки волос и выбросила их в корзину для бумаг.

Освещая путь фонариком, Уна спустилась вниз. Вдалеке ревел океан. Она прошла на кухню за мощным фонарём и ключом от входной двери. На тарелке лежал фруктовый пирог в глазури. Уна взяла один ломтик и откусила от него огромный сладкий кусок, потом на цыпочках вернулась в холл. Хрустальные нити люстры нависали над ней, когда она снимала с вешалки пальто.

– Я пойду с тобой.

Уна подпрыгнула. Как Ани умудрилась так тихо спуститься по лестнице? Она стояла за её спиной – с идеальной, как всегда, причёской и хорошо видимыми шарнирными сочленениями на руках.

– Нельзя. – Уна надела пальто. – Иди обратно на третий этаж и не вздумай наябедничать Матери и Отцу. Ябедничать – это самая большая низость, она противоречит кодексу хулиганов.

Об этом она узнала, пока жила в Доме.

– Я должна пойти с тобой, – настаивала Ани. – Смиты – Отец и Мать – говорят, что я должна учиться у тебя. Что это моё назначение. Подражать человеческому ребёнку, пока не начнёт получаться идеально, – скучным голосом повторила она, словно эту фразу её заставили выучить наизусть. – Я должна прятаться, сказали они. Только вот... мне не очень нравится прятаться.

– А мне не нравится, что ты ведёшь себя как я! – резко ответила Уна. Её очень разозлило, что Ани сказала: «Отец и Мать». – Ты сложная, дорогая машина! Самая редкая в мире! Соль в воздухе тебя повредит, а любой, кто по-настоящему тебя рассмотрит, перепугается.

– Но я буду осторожна, – взмолилась Ани, широко раскрыв глаза. («Мои глаза», – с горечью подумала Уна.) – Я прикроюсь одеждой, чтобы соль меня не повредила. И их я тоже спрячу, – Ани показала на суставы на руках, тут же её выдававшие.

– Если ты сломаешься, во всём обвинят меня, – сказала Уна. В глубине души, впрочем, гордость шептала ей, что дочь смотрителя маяка должна справиться с любым, даже самым дорогим механизмом.

– Пожалуйста, Уна! Я хочу увидеть океан. Хочу выйти наружу! Я ужасно хочу его увидеть. Я не могу всё время сидеть взаперти. Море Железного Сердца – я хочу увидеть его своими глазами.

Уна сердито глянула на неё.

– Почему ты выглядишь и ведёшь себя в точности как я? – резко спросила она. – У тебя моё лицо и всё остальное. Ты же могла скопировать кого угодно. Ты могла стать удивительно красивой, если бы захотела.

– Но мне нравится твоё лицо. Пожалуйста, не злись, Уна. Я должна пойти с тобой. Пожалуйста! – голос Ани стал громче и выше, Уна вздрогнула.

– Тише говори, – прошипела она.

Хмурясь, она протянула Ани тяжёлое пальто.

– Ладно, пойдём. Но немного пройдёмся и сразу домой. Скоро начнётся ливень.

Широкая, искренняя улыбка стала самым человечным выражением, которое Уна видела на скопированном восковом лице Ани. Кукла надела пальто и накинула на голову капюшон, потом завернулась в шарф и надела варежки.

– Так достаточно, Уна?

Она протянула руки, словно выставляя одежду на проверку.

– Да, пожалуй, – ответила Уна, оглядев её с головы до ног. По крайней мере, никто не увидит шарниров на шее, запястьях и коленях.

Уна открыла входную дверь. Остановившись на пороге, Ани посмотрела на ветреное небо и закрыла глаза.

– А-а-ах, – прошептала она, вытянув руки.

– Не отходи от меня далеко, хорошо? Не делай никаких глупостей. Фонарь я не включу, пока мы не выйдем за ворота.

Они осторожно пошли по дорожке, Уна покосилась на окна «Копперлинса». Шторы оставались неподвижными, и она с облегчением отвернулась. Тучи закрывали почти всё небо, но несколько звёзд всё же виднелись, а потом показался и молочно-белый, полуслепой глаз луны.

Когда Уна открыла входные ворота, Ани удивила её, остановившись и сделав полный круг, словно наслаждаясь видами мира. Она посмотрела в небо, упиваясь его блестящей огромностью. Её улыбка изменилась: почти незаметная, очень личная, восторженная. Её движения были гладкими, жужжание – почти неслышным. Ночь, похоже, подходила ей намного лучше, чем день.

Уну растрогал её восторг.

– Ты знаешь планеты? Знаешь, что у звёзд есть названия?

– Нет! Ой, я хочу знать их все! Вот эта как называется? – Ани показала на звезду настолько яркую, что сердце останавливалось.

– Венера. Это планета. Маленький мир, как Земля. Но нам надо дойти до пляжа. Там небо лучше видно.

– Жду не дождусь, – выдохнула Ани. – Я слышу море. О, Уна, пойдём скорее!

Запах водорослей усилился, когда они забрались на дюну и оказались прямо перед бурным, шипящим океаном. Порыв ветра тут же ударил Уне в лицо. Пенистые волны жадно тянулись к берегу. От воды отражался лунный свет. Песок жалил Уну в щёки, пока у неё не потекли слёзы, а ветер был настолько сильным, что казалось, на него можно опереться. Она снова стала настоящей Уной Вексфорд, с верёвками в карманах и маяком за спиной.

А потом она услышала тихий смех. Ани стояла на самом берегу океана. Она вытянула руки, закрыла глаза и отдалась на волю ветра. Капюшон сдуло с головы, обнажив рыжие волосы, точно такие же, как у Уны. Она сжимала и разжимала кулаки.

– Ани! Отойди от воды!

Кукла-близнец не ответила.

– Ани! – резко сказала Уна, направив луч фонаря на куклу. – Делай, как я говорю, хорошо? Я здесь в безопасности, а ты – нет. Ани!

Восторженная Ани разглядывала то звёзды между облаками, то пенистые гребни волн. Она приложила руки к груди, туда, где у человека находится сердце.

– Обожаю! – воскликнула Ани и по-настоящему засияла – от неё исходил золотисто-белый свет, словно Анимобильная Диковинка спрятала под пальто фонарь.

Изумление Уны оказалось недолгим: Ани пошла прямо в море.

Глава 18

– Выйди из воды!

Ани словно пребывала в трансе.

Сердце разъярённой Уны окружили грозовые тучи, а глаза метали молнии. Она бросилась к воде и вытащила куклу обратно на берег.

– Да что с тобой? – наконец сумела выговорить она. – Провода водой размыло, что ли? Ты машина! Солёная вода тебя убьёт!

– Отпусти меня, – пробормотала Ани. – Я должна быть там. Там корабли, там люди, которым нужна помощь...

– Ты о чём вообще? – Уна была в таком отчаянии, что всерьёз раздумывала, не отвесить ли кукле пощёчину. – Это же море Железного Сердца. Тебе даже на улицу нельзя выходить, не то что в море.

– Море Железного Сердца? – Ани повернула голову к ней, её голубые глаза блестели в свете фонаря. – Оно так называется?

– Его так называют смотрители маяков. Нельзя поворачиваться к морю спиной.

– Я люблю слушать его из дома. Меня что-то заставило его нарисовать. На карусели. Извини, что я забрала твои краски. Я думала, что тебе понравятся картины.

Уна пожала плечами.

– Они хорошие, – грубо сказала она.

– Уна, а то место, где ты жила раньше, пока не переехала сюда, – оно было у моря?

– Нет, – горько ответила Уна. – Приют был не у моря. Я так по нему скучала. И никто этого не понимал.

– Тебе, наверное, было одиноко.

Уна посмотрела на неё.

– Да. Но я не была заперта, как ты, в темноте.

– Мне это не нравилось, – сказала Ани. – Я знаю, что должна прятаться подальше от людей, но я хочу быть на свету.

Её механизмы весело зажужжали.

– Здесь темно, но это другая темнота. Хорошая. А ты моя подруга, правда же, Уна?

Вопрос застал Уну врасплох. Ани страдала от ужасного одиночества. Уна ощутила себя мелочной. Как она до такого опустилась? Ани любила море, и рисование, и карусель – точно так же, как она.

Это стоило ей сильного укола гордости, но она достала из кармана кусок верёвки.

– Когда в семьях смотрителей маяков дают обещание или дарят подарок, они завязывают морские узлы. Я покажу тебе узел «Вексфордский юнга». Он мой, я его сама придумала. Если я тебя ему научу, ты станешь моей подругой.

– Спасибо, Уна. – Ани лучезарно улыбнулась.

– Подержи фонарик, пожалуйста.

Ани послушалась. Уна показала ей узел, потом отдала верёвку и забрала фонарик. Ани быстро училась – уже через несколько минут она тоже смогла завязать «Вексфордского юнгу».

– Молодец!

«Ани теперь ещё и это хорошо умеет», – подумала Уна, затем опять отругала себя.

– Ты научила этому узлу и свою подругу, ту, которую я напугала? Прости меня, пожалуйста, Уна.

– Ничего страшного, – ответила Уна. – Мэри испугалась, но... может быть, однажды вы встретитесь, и она поймёт, что ты не чудовище.

– Она умеет завязывать узел?

– Я попыталась ей показать, но она завязала им волосы. – Уна улыбнулась от воспоминания, потом провела лучом фонаря по берегу. – Смотри, ракушки! Я знаю все их названия. Можешь забрать одну с собой. Говорят, если поднести ракушку к уху, можно услышать шум моря.

– Правда?

Ани взяла маленькую ракушку, размером с ноготок, и поднесла её к уху. Уна рассмеялась.

Смех прервала тень, бегущая по берегу.

Вздрогнув, Уна направила на неё фонарь. Это была всего лишь бродячая собака – худая, с коричневой шерстью. Её глаза ярко блестели на свету.

А потом собака увидела Ани и тут же ощерилась. Утробно зарычав, собака бросилась прямо на неё. Ани рухнула на песок, взмахнув восковыми руками.

– Нет! – закричала Уна. – Плохая собака!

У неё пересохло в горле, по коже от страха побежали мурашки. Она любила собак, но не подумала о том, как животные могут отреагировать на Ани – существо, которое похоже на человека, но не пахнет человеком.

Собака жевала ступню Ани, словно игрушку. Ани не чувствовала боли, но смотреть на это было ужасно. Ани попыталась оттолкнуть собаку, её механизмы громко жужжали от испуга.

– Уходи! – закричала Уна. Она попыталась найти ошейник, чтобы оттащить собаку, но ошейника на ней не было. Она упёрлась в собаку плечом. – Плохая собака! Сидеть! Фу! Место!

Собака продолжала грызть Ани, потряхивая её в зубах, словно косточку. В отчаянии Уна запустила в неё фонарём и попала в заднюю ногу. Собака завизжала и отбежала в сторону.

– Прости, но я не могла иначе, – крикнула Уна собаке.

Дрожащими руками подобрав фонарь, она попыталась поднять Ани.

– Ты как? Она тебе не сделала больно?

– Нет. Но что-то не так. – Ани отчаянными жестами показывала на свою восковую ногу. И Уна поняла, в чём дело: лодыжка куклы-близнеца заканчивалась бахромой из проводов и пустым ботинком.

Собака отгрызла Ани ступню.

– Нет!

Уна обвела фонарём мокрый песок.

– Сюда, собачка, сюда! – крикнула она, но какая собака послушается человека, который только что запустил в неё фонарём? Собака бросилась наутёк по берегу, и Уна ни за что не смогла бы её догнать.

Она отчаянно осматривалась в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы помочь, и луч фонарика упал на предмет характерной формы.

Пропавшая ступня Ани. Собака бросила её на берегу, у самой кромки воды.

Уна бросилась к воде, и в этот момент налетела новая волна. Она сбросила пальто и вбежала в воду по колено; холод пробирал даже через комбинезон. Она вслепую потянулась, нащупала что-то похожее на провода, потянула и вытащила со дна пучок водорослей.

– Нет! – Уна вышвырнула их обратно в море. Она с трудом удерживала равновесие среди волн, понимая, что, если зайдёт ещё хоть немного дальше, её собьёт с ног. – Не лезь ко мне, старый зверь, – пробормотала она, обращаясь к морю Железного Сердца. Онемевшие пальцы казались деревянными, ботинки превратились в мёртвый груз. На берег налетела очередная волна, с шипением разбросав пену по песку.

Что-то врезалось в Уну, отростки обхватили ногу, словно щупальца медузы. Промокшая уже по шею, она сунула руку в воду.

И поймала ступню, запутавшуюся в пучке проводов. Чуть не заплакав от облегчения, она выбралась из воды за мгновения до того, как налетела новая волна. Ани ползла к ней на четвереньках, балансируя на одной ноге и двух руках, словно неуклюжее насекомое.

– Отойди, Ани!

Зубы Уны стучали, она кое-как натянула пальто. Когда Ани села на песок, Уна протянула ей оторванную ступню.

– Ой, Уна, спасибо! – Механизмы внутри Уны вращались так быстро, что грозили перегревом. – Я видела собак только из окон, я не знала, что они могут так себя вести.

– Придётся тебя чинить, – простонала Уна, смотря на ужасное месиво из проводов на лодыжке Ани.

– Да, но я уверена, что ты справишься, – сказала Ани с беспокойством в голосе. Жужжание механизма усилилось ещё, а шестерёнки так скрипели, что пальцы Уны инстинктивно дёрнулись в поисках канистры машинного масла.

– И суставы твои, и всё остальное. Искры яркие, они, наверное, все песком забились.

Уна вспомнила, как мама ненавидела песок и соль, из-за которых механизмы маяка требовали постоянного ремонта и обслуживания, и ощутила укол сочувствия.

– Я всё сделаю, – сказала Ани.

– Нет, я тебе помогу. Ты не сможешь сама починить всё.

Ани упёрлась в плечо Уны и пошатнулась, пытаясь удержать равновесие.

– Прости. Это я виновата. Я не должна была идти с тобой.

– Ничего страшного, – ответила Уна. Она сейчас думала только об одном – как скорее доставить Ани домой. Идти с хромой куклой в темноте, по песку, с хлюпающими ботинками – не самая лёгкая задача.

Кукла зашаталась и обхватила Уну за талию, словно они участвовали в очень странном забеге на трёх ногах.

– Ты им расскажешь? – встревоженно спросила Ани. – Ну, Смитам?

Уна старалась об этом не думать. Рассказать родителям, что она сводила Ани погулять и серьёзно её повредила? Они вообще станут после такого с ней разговаривать? Скорее всего, посадят на поезд и отправят обратно в приют.

– Им не обязательно знать, – пропыхтела Уна. – Если нам удастся починить твою ногу...

«Пожалуйста, пусть всё получится», – взмолилась она.

Они ковыляли по дорожке, там ветер уже не был таким яростным. На коже Уны пот мешался с песком. Она совершенно выбилась из сил, ноги отказывались идти. Она никогда ещё не была так рада видеть ворота «Копперлинса».

Ани опёрлась о ворота, Уна открыла их. Потом они кое-как добрались до входной двери и рухнули на полированный пол холла.

– Надо тебя починить. – Зубы Уны наконец-то перестали стучать – от прогулки, на которой пришлось тащить за собой куклу, она согрелась. Она сбросила мокрый комбинезон и скомкала его. – Сейчас, переоденусь в сухое и поищу инструменты.

– Спасибо, – сказала Ани, вытряхивая песок из одежды и волос. Уна сбегала в свою комнату, бросила там комбинезон и, дрожа от холода, натянула свитер, пижамные штаны и тапочки. На цыпочках спустившись обратно вниз, она сложила в коробку гаечные ключи, кисти и отвёртки и вернулась к Ани.

Ани убрала кистью песок, а Уна распутала провода на её лодыжке и ступне. Было просто удивительно наблюдать, как умно и спокойно помогает кукла-близнец. Она напоминала Алису Вексфорд, пришивавшую пуговицу к рубашке.

Сначала они избавились от всех следов соли и песка – нелёгкая задача, учитывая, сколько у Ани было разных сочленений и суставов. Уна подмела с пола песок и выбросила все улики в кухонное ведро. Вернувшись в холл, Уна услышала, как натужно жужжат механизмы Ани, и тревожно задумалась, сможет ли их починить.

– Можно открыть панель у тебя на спине? Я не хочу ничего ещё сильнее сломать, но если там есть шестерни и колёсики, их, скорее всего, надо смазать, а любая песчинка может тебя сломать насовсем.

Ани неловко потянулась к панели.

– Думаю, это не нужно, – сказала она и отвернулась от Уны, сложив руки за спиной, словно защищаясь. – Голос... кукольница... говорил мне, что я должна быть осторожной. Механизмы сильнее жужжат, когда холодно или сыро. Думаю, всё будет хорошо, если я просто останусь в доме и отдохну.

Уна сомневалась, что всё будет так просто, но она совсем не хотела испортить механизмы Ани, копаясь в них.

– Так... если Мать или Отец узнают, нам придётся тебя починить, – предупредила она Ани. – Особенно если внутрь попали соль или песок.

– Мою спину прикрывала одежда, – возразила Ани. – С ней всё будет хорошо. Пожалуйста, почини мою ногу.

– Подержи вот этот провод, – попросила Уна. Ани выполнила просьбу, и Уна, взяв пассатижи, аккуратно поставила провод на место и скрутила его с такой же ловкостью, с какой завязывала сложные узлы.

Вскоре она забыла обо всём, кроме работы, не замечая ни боли в спине, ни рези в глазах, ни усталости в пальцах. Люстра светила тускло, так что Уне пришлось нелегко, но она не могла держать фонарик и одновременно работать обеими руками, к тому же она уже привыкла к подобным трудностям на маяке. Папа всегда говорил Уне, что хороший смотритель маяка должен уметь его ремонтировать даже в полной темноте. Ани всё это время сидела неподвижно, не издав ни звука, так что единственным звуком в холле оставалось ровное дыхание Уны.

Прошло, казалось, несколько часов, прежде чем ступню удалось поставить на место – сустав отремонтировали, как у настоящей куклы. Ани согнула ногу, осторожно встала, сделала несколько шагов и улыбнулась. Глаза Уны резало от усталости, но жужжание стихло.

У Уны всё получилось. Похоже, Ани снова цела и работает нормально.

Глава 19

– Спасибо тебе ещё раз, – сказала Ани.

– Ну, ты тоже помогла.

– Я не только про это. За то, что сводила меня наружу. – Ани положила руку на грудь. – Это... увидеть океан – это было чудесно, Уна, я никогда этого не забуду.

– Тебе это правда понравилось? – спросила Уна, довольная, несмотря ни на что.

– Да, но ты, должно быть, очень устала – так долго не ложилась, чтобы помочь мне. Тебе надо поспать. А я останусь в погребе с каруселью.

Уна поднялась на негнущихся ногах и пошатнулась. Колени болели. После ночного приключения она сама казалась себе Анимобильной Диковинкой.

– Спокойной ночи, Ани.

– Спокойной ночи, Уна. Я не расскажу Смитам, что случилось. А если они узнают, то скажу, что я сама виновата.

– Ох. Спасибо.

Ани осторожно прошлась на починенной ноге по коридору, мимо кухни, и остановилась у двери в погреб.

– Только виноватой всё равно сделают меня, – пробормотала Уна, поднимаясь по лестнице. Она представила себе реакцию родителей. «Уна Вексфорд! Ты водила Ани к морю! Как ты могла быть такой безответственной? Мы тебе доверяли. Пожалуй, самое время вернуть тебя в приют». А кукла-близнец будет, как полагается, грустной, моргать скопированными глазами и хлопать скопированными ресницами. Она, может быть, даже будет протестовать, но Смиты не послушают. Уна задрожала – причём вовсе не от холода.

Она не должна была поддаваться на уговоры. Не должна была разрешать Ани выходить на улицу. Она сделала большую ошибку, поступив с ней по-доброму.

– Думаю, нам нужно что-нибудь сделать вместе сегодня утром, – весело сказала Мать за завтраком в воскресенье. – Может быть, приготовишь свои сладкие пирожки, Уна? Да, до Рождества ещё несколько месяцев, но мне не терпится их попробовать.

– А я посмотрю, – сказал Отец, отодвигая кресло.

Уна просияла. Она спускалась на первый этаж, тревожась из-за Ани, боясь, что та рассказала Смитам об их ночной вылазке. Но Смиты, к облегчению Уны, были совершенно спокойны. Ани не выдала их. Ей можно доверять, она правда считает Уну подругой.

Уна прошла вслед за Матерью на кухню и увидела Ани, одетую в фартук. Та выжидательно улыбалась Уне.

Ани при свете дня, со Смитами. Не прячется. Словно ещё один член семьи.

Кукла, похоже, была довольна. Её голубые глаза моргали и блестели, она сгибала и разгибала восковые пальцы.

– Ой! – воскликнула Уна, не в силах скрыть изумления. – Ани... Ани должна быть здесь?

– Я хочу, чтобы она посмотрела, как мы готовим, – сказала Мать, растянув накрашенные губы в улыбке. – Она не сможет научиться человеческому поведению, всё время сидя взаперти. Может быть, она даже сможет немного подражать тебе – твоим жестам и так далее. Лучше уж пусть учится у тебя, чем у нас, скучных взрослых.

– Но разве ей не опасно готовить?

Жара, пыль с пола и липкое тесто могут повредить дорогой часовой механизм. А есть она и вовсе не может – зачем ей готовить?

«Ой, да дай ей просто сломаться, – сказал гадкий тихий голосок в голове Уны. – Тогда Смиты уже не будут так с ней носиться».

– Мы все поможем Ани, – сказал Отец. – Ты ведь поможешь, Уна? А если она где-то и ошибётся, неважно.

Уна сумела улыбнуться в ответ. «Хотя бы в этом я хороша», – подумала она. На маяке она готовила сладкие пирожки на каждое Рождество из тщательно запасённых ингредиентов.

– Хорошо, – ответила она. – Раз уж Ани хочет...

Ани послушно кивнула.

– Это, похоже, интересный процесс. Может быть, он поможет мне с памятью.

– Жаль, что ты не сможешь их попробовать. Они сладкие, и пряные, и маслянистые, – сказала Уна. Ей стало даже интересно, как существо, не чувствующее вкуса, сможет готовить.

– Начнём, – сказала Мать и ловко разложила по столу всю необходимую утварь и ингредиенты. Тарелки, ложки, каменная банка с сухофруктами, сливочное масло, мука. Она подбросила дров в печь, Уна тоже надела фартук. Она написала рецепт, и Отец попросил Ани его прочитать («Она и читать умеет», – вздрогнув, подумала Уна) и отмерить ингредиенты.

– Два стакана муки – наполни их с горкой, Ани. Вот, молодец, умная девочка. Потом сахар. Масло надо разрезать на маленькие кусочки.

– Это могу сделать я, – сказала Уна.

– Пусть Ани сделает, – ответила Мать, отодвигая миску от Уны. – А ты можешь... гм... посыпать мукой стол. Покажи Ани, как пользоваться ситом. Ани, мы наденем тебе чистые резиновые перчатки, чтобы защитить запястья.

Надев перчатки, Ани аккуратно и медленно нарезала масло. Уна показала, как разбивать яйца и отделять желток от белка, ожидая, что Ани зальёт весь стол. Ани вместо этого несильным ударом разбила яйцо об край тарелки, просунула большие пальцы в скорлупу и аккуратно собрала желток в одну половину.

– О, молодец, – обрадовался Отец. Мать прижала руки к сердцу.

– Как легко у тебя получается, – выдохнула она. – Такая точность. Прямо как Уна. Её полная копия.

Уна очень хотела, чтобы Ани уронила яйцо, или пролила молоко, или хотя бы поковырялась в носу обсыпанным мукой пальцем. Она повернула миску на столе – Ани сделала то же самое. Просыпала половину чайной ложки муки – Ани повторила за ней.

– Такая наблюдательная, – прошептала Мать.

– Да, очень хорошо, – пробормотал Отец, не сводя глаз с Ани.

Когда Ани аккуратно просеяла муку на масло, Смиты чуть не зааплодировали. Она получала столько внимания, что Уна по сравнению с ней казалась невидимкой. Уна раздражённо пошла смазывать противень маслом, уверяя себя, что её сладкие пирожки будут лучше. Нет, они будут настоящими шедеврами. Она раньше пекла их на маяке. Рецепт принадлежит Вексфордам, а не Ани.

Обе девочки слепили из теста шарики и выложили их на стол. Вооружившись скалкой, Уна показала, как раскатать тесто в золотистую пластину, и начала вырезать из неё кружки и звёзды. Ани безупречно подражала ей, а Уна, которую всё больше злили похвалы родителей в адрес Анимобильной Диковинки, резала свои фигурки небрежно и неровно, а кусочки фруктов падали на стол или на пол.

– Ничего страшного, милая, – утешила её Мать, словно Уне было пять лет. – Хочешь, Ани приготовит тебе ещё порцию?

– Нет, – почти прорычала Уна. – Я всегда их так делала. Это сладкие пирожки Вексфордов.

Она хватила формой для пирожков по столу с такой силой, что от неё остался след.

Ани встревоженно взглянула на неё, но Мать погладила куклу-близнеца по рыжим волосам. Ани широко улыбнулась ей, словно наслаждаясь похвалой.

Когда пришло время печь пирожки, сразу оба противня в духовке не поместились. Уна не удивилась, когда Мать поставила первым противень Ани. Поскольку духовка была горячая, поставить противень в неё попросили Уну, и та с трудом поборола искушение уронить его на пол.

– Я приберусь, девочки, – сказала Мать. – Ани, я так горжусь тобой! Твой первый в жизни урок готовки, а ты сделала всё идеально. Что думаешь, Хью?

– Потрясающе, – сказал Отец, улыбаясь Ани. – Просто чудо. Кукольница была гением.

Ани скромно улыбнулась в ответ.

– Спасибо.

Уну оставили стоять у стола, словно ненужную столовую утварь.

Мать внимательно осмотрела Ани.

– Твоё лицо вроде бы чистое. Уна, милая, ты не могла бы посмотреть, не повредились ли у Ани провода? Нам не нужны никакие заминки.

Уна даже не ответила. Она молча вывела Ани в гостиную.

Ани зажужжала, судя по всему, проверяя свои механизмы.

– Вроде бы всё работает. Лучше проверь проводку в суставах на запястьях. Я могу снять кисти рук, если хочешь.

Уна кивнула и с трудом подавила тошноту, когда Ани именно так и сделала. Вместо руки появился спутанный пучок проводов. Уна обрадовалась, увидев, что ничего не порвалось и не сломалось.

– Если твои пальцы двигаются нормально, значит, всё в порядке, – сказала она. – Но, конечно, если сыплются искры или идет дым, это плохой знак. Давай я посмотрю другую руку.

Ани покорно послушалась. Уна осмотрела провода, потом сказала Ани, что руку можно ставить на место. Она отступила на несколько шагов. Ей вдруг стало обидно, что Ани столько лет провела в этом доме и до сих пор хорошо работает.

– Не знаю, зачем мне вообще напрягаться, – в конце концов пробурчала Уна. – Ты же и так идеальная.

Ани вздрогнула.

– Уна, я просто хочу делать всё хорошо.

Уна открыла рот, готовая сказать какую-нибудь колкость. «Не разыгрывай передо мной спектакль. Ты сделала всё возможное, чтобы их впечатлить». Но тут из кухни вышла Мать.

– Ани, по-моему, твои пирожки готовы. Они выглядят чудесно! Уна, можешь теперь поставить в духовку свои.

Уна вернулась на кухню. Пирожки Ани действительно выглядели чудесно. Она поставила свой противень в духовку, стараясь даже не смотреть в сторону пирожков Ани, которые Мать поставила охлаждаться.

– Я отнесу один пирожок Хью. Ани, можешь мне помочь всё убрать?

Ани послушалась, и Уна почувствовала себя брошенной. Она ушла обратно в гостиную, чтобы не видеть Мать и Ани вместе, и попыталась почитать книгу.

Через полчаса она почувствовала запах гари.

Она вбежала в кухню и увидела, что из духовки идёт черный дым. Надев прихватки, она вытащила из духовки почерневшие пирожки и с грохотом швырнула противень на столешницу. На кухне было пусто, но Мать уже посыпала красивые, золотистые пирожки Ани сахаром. А вот пирожки Уны были безнадёжно испорчены.

Она разглядывала почерневшие комки теста, и тут в кухню вошла Мать.

– О господи, Уна, – вздохнула она. – В следующий раз получится лучше!

Глава 20

В понедельник в школе Уна рассказала всё Мэри.

– Она умеет готовить, – выпалила Уна, и Мэри широко-широко раскрыла глаза.

– Боже, – проговорила Мэри. – Надеюсь, миссис Уилкинс поможет.

Они убежали из школы сразу после последнего звонка. Почти у самой библиотеки их застал внезапный дождик, и по ступенькам они поднимались уже промокшие и под порывами жестокого ветра. Библиотекарша, дородная женщина в зелёном платье, вздрогнула, когда дверь резко распахнулась. Уне представилось, как она пытается сделать потише рёв океана, чтобы он не нарушал затхлую тишину библиотеки.

Среди книжных шкафов – довольно печального вида, пыльных и выцветших от времени – не было видно ни единого посетителя, но Уна всё равно сняла пальто и вытерла ноги. Мэри скинула мокрую куртку и пробормотала под нос слово, за которое в школе её явно ждала бы розга.

– Вы ищете что-то конкретное?

Библиотекарша вдруг оказалась совсем рядом с Уной, неслышно подойдя к ней по видавшему виды ковру. Вязаное платье обтягивало её внушительную фигуру, волосы были собраны в строгий пучок, глаза-бусинки прятались под торчащими бровями. На карточке с именем было написано «Миссис Уилкинс».

– Меня интересует история Найфли-Стайфлинга, – неуверенно начала Уна. Она была внутренне готова к тому, что библиотекарша узнает в ней девочку из «Копперлинса».

Миссис Уилкинс сложила руки и перешла на энергичный, дрожащий шёпот.

– История Найфли-Стайфлинга? Двадцать четыре ужасных кораблекрушения? Да-да, я могу вам всё о них рассказать. Скалы и рифы всегда были кошмаром моряков. Тёмные ночи, ужасающие крики, тела, выброшенные на берег... иногда ночью можно услышать голоса призраков, застрявших в ужасном прошлом.

– Уна раньше жила на маяке, – сказала Мэри, которую избранная миссис Уилкинс тема совсем не побеспокоила. – Она знает кучу таких рассказов.

– Дочка смотрителя маяка из Англси? – Миссис Уилкинс ахнула, словно ей принесли на тарелке алмаз. – Расскажи мне всё, Уна. Ты из семьи, которая говорит, что видела русалку?

– Нет, – ответила Уна, с трудом сдержавшись, чтобы не скривиться. Её давно удивляли представления о русалках как о романтичных красавицах, которые весь день только и делают, что причёсывают волосы. Любой ребёнок, выросший на маяке, знал, как опасны сирены и гарпии, которые заманивают моряков на верную смерть. Уна не понимала, как можно любить сирен. – Вексфорды известны тем, что работали на одном из самых суровых участков побережья Англси. Наш девиз – «Поддерживать огонь, чтоб тьму прогнать». Это важнее всего, от огня зависят жизни. Я много об этом думала в войну, когда папа ушёл.

Она сглотнула.

– Это значит быть смелой, а не просто вовремя зажигать и ремонтировать маяк. Сохранять спокойствие и надежду.

– Да-да, конечно, прямо как смотрительница маяка на острове Последней Надежды. – Глаза миссис Уилкинс заблестели. – Главного смотрителя и его помощника смыло в море во время ужасного урагана, и вдова хранителя осталась одна, её лицо было изранено битым стеклом, но она поддерживала огонь во время того шторма. Кристаллина Дафти, легенда острова Последней Надежды. Она поддерживала свет маяка всю ночь.

– О, да! – воскликнула Уна. Она много вечеров ложилась спать поздно, чтобы послушать истории. – Кристаллина. Я никогда с ней не встречалась, но она до сих пор присматривает за маяком Последней Надежды одна.

– А что ты ещё можешь рассказать мне, милочка? Может быть, о других семьях? Как они вообще живут в таких пустынных, одиноких, открытых всем ветрам местах?

Уна постаралась рассказать миссис Уилкинс как можно больше. Та записывала подробности в блокнот, а Мэри корчила рожи, стоя у неё за спиной.

– Прекрасное прибавление к нашей истории. Спасибо большое, мисс Вексфорд. А я могу что-нибудь сделать для вас взамен?

– Э-э, да, – ответила Уна. Она говорила так долго, что ей очень захотелось пить. – Я надеялась узнать что-нибудь о кукольнице, которая жила в «Копперлинсе».

Брови миссис Уилкинс дёрнулись, лицо враз похолодело. Она посмотрела налево, потом направо, как будто в тихой библиотеке повсюду прятались соглядатаи.

– Не хочу пересказывать дурацкие истории. Их и так слишком много в Найфли-Стайфлинге.

– Но, миссис Уилкинс, Уна же рассказала вам всё о маяках, – вмешалась Мэри. – Будет справедливо, если вы теперь расскажете ей что-нибудь из нашей местной истории.

– Что ж... если вы обещаете, что ни слова не скажете вашим друзьям в школе, хорошо? А то у меня будут большие проблемы с начальством. – Улыбка вернулась на лицо миссис Уилкинс, когда девочки наперебой закивали. – Ну хорошо. Владелицей «Копперлинса» когда-то была мисс Глориэтта Люмьер.

– Мисс Люмьер? – ахнула Уна. Мэри озадаченно взглянула на неё, и Уна поспешно объяснила: – Люмьер – это фамилия одной из семей смотрителей маяков.

– Да, конечно, – сказала миссис Уилкинс. – Сейчас о ней говорят редко, но я знаю о её прошлом. Она нездешняя, и это ей совсем не помогло.

– Она выросла на маяке... и стала делать кукол? – недоверчиво спросила Мэри.

– О, именно так всё и было! Она делала очень занятных кукол. Анимо... что-то там – вот как она их звала. Она приехала из-за границы – вроде бы из Франции, – и людям было очень непривычно видеть, как женщина живёт одна, да ещё и делает восковых и заводных кукол.

– Но з-зачем... – заикаясь, спросила Уна, – она переехала в Найфли-Стайфлинг?

– Потеряла семью, насколько я поняла, – трагичным тоном сказала миссис Уилкинс. – Говорят, из-за горя она стала странной. Прибыла сюда на корабле, с сундуками, полными ужасных кукольных деталей – рук, ног, глаз и так далее. Купила этот дом, потому что он был дешёвым и недалеко от моря.

– Значит, она жила одна и делала кукол, – сказала Уна. – А что с ней случилось? Она так и умерла в «Копперлинсе»?

– Бедняжка. У неё мало кто гостил, она почти никуда не ходила, так что когда она заболела, никто об этом не узнал. Она, должно быть, пролежала целую неделю в постели, прежде чем кто-то забеспокоился и пошёл её проведать. По комнате были разбросаны детали кукол.

Миссис Уилкинс вздрогнула.

– Посмею сказать, те, кто это увидел, после уже не оправились. Её похоронили на церковном дворе, а дом много лет стоял заброшенным, потому что никто не хотел в нём жить.

Уна толком не расслышала последних нескольких фраз. Она всё ещё пыталась уложить в голове то, что кукольница, создавшая Ани, была из семьи смотрителей маяка.

– А могу я узнать, почему вас, девочки, это интересует? – Миссис Уилкинс говорила уже не доверительным, а отстранённым тоном. – Новые жители «Копперлинса», как говорят, довольно странная парочка, эти Смиты или как их там, и я слышала, что они удочерили девочку. Вы её не видели? Она знает что-нибудь об этих странных куклах?

Уна посмотрела на Мэри и сглотнула.

– Это я. Я там живу, – сказала она. – Но я не видела там ничего необычного. Просто дом. Очень-очень нормальный дом.

Миссис Уилкинс наклонилась очень близко к Уне, обдав её неприятным запахом изо рта.

– Береги себя. Я когда-то ходила мимо этого дома в школу, когда была маленькая, – пробормотала она. – Иногда видела в окне лицо. Не привидение кукольницы, нет-нет, – это было одно из её созданий. Из-за него мне кошмары снились. А ещё я однажды видела тени, двигающиеся за шторами. Если у вас на двери не висит подкова, то кукла заберётся к вам в дом и убьёт вас во сне.

Мэри прокашлялась.

– А в Найфли-Стайфлинге хоть кого-нибудь убили после того, как умерла кукольница?

Библиотекарша смерила её холодным взглядом.

– Может быть, и нет, мисс О’Коннор, но каждый раз, когда я прохожу мимо этого дома, я чувствую, как за мной наблюдают. Будто кто-то хочет схватить меня и утащить.

Мэри помрачнела.

– Как замечательно, – проговорила она и взяла Уну за руку. – Спасибо вам, миссис Уилкинс. Вы нам очень помогли.

Уна отошла от библиотекарши, потащив за собой Мэри. Дождливая, жутко холодная улица вдруг показалась ей куда привлекательнее, чем библиотека.

Мэри натянула капюшон.

– Бедная Глориэтта Люмьер, – проговорила она. – Но как она умерла? Думаешь, она действительно болела или Ани что-то с ней сделала?

– Что значит «что-то с ней сделала»?

– Она могла её убить. Задушить подушкой.

– Мэри! Ты говоришь прямо как миссис Уилкинс, – сказала Уна, но по спине побежали мурашки. Она представила Ани, такую кроткую на вид, которая подкрадывается к своей создательнице, держа подушку восковыми пальцами. Тогда, конечно, у Ани не было лица Уны – это могла быть бесформенная маска или чьё-нибудь совершенно другое лицо. Жутко, отвратительно – но может ли это быть правдой?

Нет. Нет, конечно нет.

– Такие рассказы хуже трюмных вод, – добавила Уна, стыдясь того, что себе представила. – У нас нет ни единого доказательства, что Ани кому-то сделала больно. А Мать и Отец думают, что Ани замечательная.

– Уна. Ты живёшь в доме с живой восковой куклой. Что, если она думает, что дом на самом деле принадлежит ей, а вы все – кучка... как там это слово... захватчиков или вредителей? Что, если однажды утром вас всех найдут мёртвыми на полу?

Уна изо всех сил попыталась не представлять себе этого.

Они пересекли ещё одну улицу, опустив головы, чтобы дождь не бил в лицо. Они направлялись вниз, к берегу и «Копперлинсу». Уна не сводила глаз с окон на третьем этаже, с толстыми, неподвижными шторами.

– Она хочет выйти из этого дома, – прошептала Уна. – У неё есть чувства, Мэри. Да и почему бы ей этого не хотеть? Я помню, каково мне было в приюте. Нельзя было выйти ни в плохую погоду, ни чтобы нормально посмотреть на звёзды. Когда ты живёшь на маяке, ты привыкаешь, что над тобой всегда висит целое звёздное небо, как на картах. Ты не просто смотришь за закатом – ты часть этого заката.

Мэри обдумала её слова и нахмурилась.

– Уна, она кукла, и люди её жутко боятся. Она неестественная. Как она сможет жить среди людей? Она столько времени провела одна – вряд ли это сказалось на ней хорошо. Я всё равно считаю, что она опасная. Эй, ты меня слушаешь? Ты должна за ней приглядывать.

Глава 21

Уна лежала в кровати, обхватив руками подушку, и смотрела в потолок. Порывы ветра били в окна и завывали в печной трубе. Вой звучал насмешливо – именно таким Уна всегда представляла себе море Железного Сердца.

Кому-у ну-у-ужен ребёнок с маяка?

– Ой, да замолчи, – сказала Уна ветру. Почему его нельзя просто поймать и завязать узлом? Она хотела пойти куда-нибудь, куда не может пойти Ани. Куда-нибудь, где она не увидит изумление и восторг родителей, когда Ани сделает ещё что-нибудь.

После визита в библиотеку Уна осторожно поговорила с родителями о кукольнице, мисс Люмьер. Мать и Отец внимательно слушали, но не проявили особого интереса к прошлому мастерицы.

– Бедняжка, такая одинокая кончина, – сказала Мать. – Но она была гениальна и, может быть, просто не хотела, чтобы её отвлекали от работы над этими потрясающими Анимобильными Диковинками. После того как ты нашла Ани, Уна, я пошла искать бумаги кукольницы. Я просмотрела старые книги в кабинете и нашла одну, которую раньше отложила в сторону как слишком уж причудливую, – какая же я была глупая! В этой книге есть кое-какие записи, но, к сожалению, никаких планов или чертежей. Я должна показать их тебе, милая. Интересно, – задумчиво добавила она, – как ей удалось сделать черты лица такими детализированными и подвижными? А суставы и сочленения – вот это сложно... Не понимаю почему, но они всегда были частью конструкции. Что думаешь, Хью, дорогой?

– Да, в самом деле, – с интересом ответил Отец. – Вот бы нам поговорить с каким-нибудь часовщиком, настоящим экспертом по автоматонам. Но я знаю, что нам нельзя, Мона. Мы не можем никому рассказывать об Ани. Это слишком рискованно. Может быть, восковую внешность можно улучшить, в мире придумали ещё что-нибудь новенькое? Ани умеет подражать и учиться – это так умно придумано. Смотри, как быстро она научилась готовить и рисовать! Она словно всегда знала, как всё это делать. Уже сейчас её выражения лица стали более естественными, и она лучше освоила язык. Можно почти поверить, что она настоящий человек.

Дискуссия продолжалась целый вечер. Они только и говорили о том, насколько Ани похожа на человека и что ещё можно в ней улучшить. Уна ела без аппетита. Она уже видела, как её отец – смотритель маяка – стал настолько одержим машинами, что пошёл добровольцем в армию специально для того, чтобы увидеть, как их применяют на войне, и его застрелили в грязных окопах. А теперь её новые родители тоже заинтересовались машиной – и этот интерес был не менее горячим, чем у Пунктуальности Вексфорда.

Ани околдовала Смитов, вскружила им голову, приблизила к себе.

У Уны всё сжималось в животе, когда она слушала радостный разговор родителей. Неужели это и есть план Ани? Секрет, прятавшийся за голубыми стеклянными глазами? Притворная милая невинность и послушание? Она что, хочет занять место Уны?

– Ты поработаешь над Ани завтра после школы, да, милая? – наконец спросила Мать у Уны, и та подпрыгнула от неожиданности.

– Да, конечно, – ответила она, закусив губу. А потом попыталась улыбнуться, словно это было самое лучшее предложение в мире.

На следующий день после полудня Уна долго работала над суставами Ани, пытаясь сделать её движения более гладкими и похожими на человеческие. Ани терпеливо сидела, пока Уна размышляла, бормоча себе под нос, и пробовала разные инструменты на самих суставах. А потом Уна аккуратно сняла крышку с головы Ани и посмотрела на её пластинку памяти. Ани после этого отключилась и стала такой же безжизненной, как манекен в магазине. Уна обращалась с пластинкой с крайней осторожностью, боясь повредить и без того не очень хорошо работавшую память Ани. Отец следил за процессом и задавал немало вопросов заинтересованным тоном. К удивлению Уны, к нему присоединилась и Мать – и задавала чуть ли не больше вопросов, чем муж.

– Что ты пытаешься сделать, милая? Это не сломает механизм?

– Я могу поставить сюда новый, более прочный металлический сплав, – объяснила Уна, поглощённая работой. – Мы недавно начали использовать его на маяке. Он нержавеющий и более долговечный.

– О, понятно! Так, нам нужно купить больше деталей, если тебе они нужны, Уна. Я составлю список.

Мать достала из кармана лист бумаги и начала писать. Она тщательно записывала все подробные объяснения Уны, её не удивляли ни клапаны, ни ходовые пружины, ни рычаги, ни моторы. Она, похоже, искренне хотела улучшить Ани, и Уна была рада помощи, хотя, конечно, объяснять всё, что она делает – иногда даже по два раза, – оказалось довольно утомительно.

Мать даже попросила показать, как проводить некоторые процедуры («на случай, если Ани понадобится ремонт, а ты будешь занята в школе, милая»). Она держала при себе записи кукольницы и несколько полезных чертежей, которые Уна сделала, чтобы объяснить работу механизмов Матери. Мать называла себя «растяпой», но при этом на удивление хорошо разбиралась в сложных проводах и шестернях.

– Наверное, это всё потому, что я изучала антикварные куклы и кукольные домики, – пошутила она. – С каруселью я определённо справляюсь хуже, чем Отец.

– Ну, карусель – это же совсем другое, а? – спросил Отец, чуть подтолкнув Уну локтем. Она выдавила улыбку, стараясь не вспоминать, как Ани перекрасила карусель, сделав её своей. Если бы Уну сейчас спросили, на какую краску она похожа, она ответила бы «Ревнивый зелёный».

Она скучала по работе с каруселью вместе с Отцом, но сейчас он был слишком заинтересован механизмами Ани. К тому же это всё равно было бы уже не то. Картины Ани были прекрасными, намного лучше, чем смогла бы нарисовать Уна. Наверное, если бы на картинах не было изображено всё то, что Уна любила и о чём часто говорила, ей было бы чуть спокойнее. Маяки, Чудесное Хрустальное Сердце, море! Почему из всего, что она могла нарисовать, она изобразила именно то, что так дорого Уне?

Пытаясь прогнать неприятные чувства, Уна предложила проверить механизмы, спрятанные за панелью в спине Ани, но тут запротестовали даже Мать и Отец.

– Кукольница оставила несколько записок, – объяснила Мать, её голос был спокойным, но твёрдым. – Она недвусмысленно сказала, что внутреннее устройство слишком сложное и с ним не должен работать никто, кроме неё самой. Ани слишком ценна, чтобы рисковать поломкой.

Уна с удовольствием послушалась. Она лишь надеялась, что после того, как закончит работу над Ани, родители наконец потеряют интерес к Анимобильной Диковинке. И что Ани сама не станет отнимать у Уны родительское внимание. Смиты вообще замечают, что она ревнует их к Анимобильной Диковинке? Она молилась, чтобы это было не так. Иначе они могут испугаться, что Уна захочет специально повредить Ани или разломать её на куски. «По крайней мере, – подумала Уна, – я точно никогда не опущусь до такой низости. Я не смогла бы намеренно сломать замечательный часовой механизм, даже если бы это были просто карманные часы, а Анимобильную Диковинку вроде Ани и подавно».

Когда Уна закончила с механизмами и снова включила Ани, автоматон осталась очень довольна новыми, гладко работающими суставами. Постоянное жужжание стало тише – и Уне стало не по себе, когда она подумала, что теперь ей будет ещё легче тайком ходить по дому.

Но когда родители встали по сторонам от Ани, словно она бесценный музейный экспонат, они стали восторгаться тем, как хорошо работают её локти после того, как над ними поработали. Как замечательно Уна перепаяла хрупкую пластинку памяти. Она сияла всё ярче, когда ей говорили больше комплиментов и с гордостью трепали по голове. Она купалась в похвалах Смитов и сказала себе, что новая, улучшенная Анимобильная Диковинка – это её долг перед жившей давным-давно кукольницей, мисс Люмьер, потомком одной из семей смотрителей маяков на Англси.

Внимание Смитов к Ани не может и не будет длиться вечно. Рано или поздно они вспомнят, что Уна – их настоящий, любимый ребёнок.

Глава 22

На следующее утро за завтраком Мать и Отец были в отличном настроении. Ани, конечно, никогда не присоединялась к ним в столовой, потому что не могла есть. Это радовало Уну; завтраки, обеды и ужины со Смитами были её любимым временем дня.

– Какие у тебя планы после школы, милая? – спросила Мать, наливая чай. – Проведёшь время с Мэри?

На ней был цветастый фартук; она, как всегда, ярко накрасила губы и тщательно уложила волосы.

«Она выглядит так, словно каждый день ходит в салон красоты», – подумала Уна. На самом деле даже жаль, что её родители так редко выходили из дома. Они ещё не стары, они энергичны, веселы и разговорчивы. Отец был робок, это видел каждый, но он даже на прогулки не выходил.

– На улице хорошо, – осторожно сказала Уна. – Не хочешь погулять после школы, Отец? Сходим на пляж?

– Нет! Нет, милая, спасибо. В другой раз, – ответил Отец, шелестя газетой. – Я потянул мышцу в ноге, когда работал с каруселью, и она до сих пор побаливает. Но ты, конечно, сходи, подыши свежим воздухом.

– Я, наверное, похожу по магазинам, – сказала Уна. Мать давала ей карманные деньги. Можно будет пополнить запас красок и бумаги или купить книги и игры. До сих пор она избегала магазинов, потому что люди обращались с ней странно.

– Замечательная идея, – ответила Мать. – Может быть, купишь что-нибудь для Ани? Чтобы хоть как-то скрасить то, что она всё время сидит взаперти.

– Ох, – протянула Уна, чувствуя укол обиды. – Да. Я куплю ей книгу.

– Как мило! – лучезарно улыбнулась Мать. – А сможешь, когда вернёшься, сделать что-нибудь с жужжанием Ани? Опять стало громче, она шумит как автомобиль. Я бы, наверное, даже сама могла её починить, ты ведь мне показала как, но это ужасно неудобная работа, и ты справишься намного лучше.

– Да, Мать. Я справлюсь. – Уна вздохнула про себя. Она устала работать над механизмами Ани, особенно после происшествия с ногой, но, конечно, Матери она такого сказать не могла. А ещё она была совсем не уверена, что с жужжанием механизмов стоит что-то делать. Если Ани разгуливает по «Копперлинсу» по ночам, то лучше пусть её будет слышно.

После уроков она смело пошла прямо в центр Найфли-Стайфлинга. Она прошла мимо магазина игрушек, где в витрине сидело множество кукол.

Уна замерла, увидев их. Они стояли в ряд и таращились на неё стеклянными глазами. Наклонённые головы, напряжённые позы, невыразительные маленькие личики. Уна на мгновение с ужасом подумала, что все они следят за ней взглядами.

Пройдя мимо банка, она взвесила на ладони горстку монет. Похоже, у Матери в кошельке всегда были деньги, да и одежда у неё была красивая – но, как ни странно, она никогда не ходила по магазинам или в банк. Еду и прочие товары доставляли прямо на порог, равно как и бельё из прачечной. Они были богаты, но не наняли ни экономку, ни горничную. Должно быть, Мать не любит суеверных горожан и считает, что лучше ни с кем лишний раз не общаться, чем иметь прислугу, несмотря на все удобства.

Прогнав тревожные мысли, Уна купила себе и Ани книги, а также замечательную фетровую шляпку, в которой Мэри наверняка будет похожа на кинозвезду, – отличный ранний рождественский подарок. После некоторых раздумий она купила ещё и профессиональный на вид набор красок для Ани. Нет, она не поддастся ни ревности, ни страхам и предрассудкам Найфли-Стайфлинга. Ани – это замечательное изобретение, но именно что изобретение. Ни больше ни меньше.

Уна поднималась на холм, по дороге, ведущей к «Копперлинсу», и вспоминала, что рассказывала Мэри О’Коннор в школе. Усевшись под деревом на обеде, она подробнее пересказала события последних дней.

Мэри невольно прикрыла рот рукой.

– У неё отвалилась ступня?

– И мы её починили.

– Ты её починила? Правда? Как?

– Там была куча проводов, но это мало отличалось от того, чем я занималась на маяке. Однажды у нас сломался радиопередатчик, и я помогала папе его чинить.

Мэри уставилась на неё.

– Это всё очень здорово, что ты так умеешь, пойми меня правильно. Но... зачем ты её починила? Ты уверена, что это хорошая идея?

– Да, я понимаю. – Уна потёрла глаза в попытке хоть немного спрятать синяки под глазами. – Но я не могла оставить её в таком состоянии – у меня были бы большие проблемы, если бы Мать и Отец это увидели. К тому же ей очень понравилось гулять. А ещё я не хочу бояться машины. Я всю жизнь чинила механизмы.

– Но... гулять с ней, Уна? Она просто давит тебе на жалость, чтобы ты давала ей больше и больше свободы. Берегись, она точно что-то задумала. Она милая и невинная только внешне.

– Больше я с ней гулять не буду, – парировала Уна. – После того, что произошло, – точно нет! И это я виновата, что выпустила её на улицу. Я не знала, что на неё накинется собака.

– Твои новые родители слишком добры, как и ты, и они не видят правду, – заявила Мэри. – Им и в голову не приходит, что Ани себе на уме. И что она может что-то задумать.

– Они не виноваты. Они почти не бывают в городе, – возразила Уна. – Они не видят, как люди со мной обращаются, и не слышат рассказов.

По крайней мере, подумала Уна, они снова обратили на неё внимание, когда она починила Ани. Несмотря на все усилия, она всё равно злилась из-за того, что родители так много внимания уделяют кукле-близнецу. Даже если Ани совершенно безобидна, она всё равно, сама, может быть, того и не желая, крадёт Смитов у Уны.

Мэри посмотрела на свою еду, потом снова повернулась к подруге.

– Уна, какой бы она ни была... ну, кукольница, эта мисс Люмьер, – то, что после неё осталось, неестественно и нехорошо. Мне всё равно кажется, что с «Копперлинсом» что-то не так. В этом доме что-то хочет тебе навредить.

– Ты опять говоришь как миссис Уилкинс из библиотеки.

– Не шути об этом, Уна! – Мэри показала пальцем, и Уна только сейчас заметила, что и над дверью школы висит подкова. Уна сглотнула, Мэри схватила её за руку. – Когда люди боятся, они могут сделать и что-нибудь похуже, чем просто нагрубить тебе. Кто-нибудь может сжечь ваш дом.

– Они не посмеют, – проговорила Уна. У неё враз исчез всякий аппетит.

– Ты можешь переехать к нам, – шепнула Мэри. – Если всё станет совсем плохо. Хотя бы на несколько дней, пока не найдёшь, где поселиться.

Уна посмотрела на обед, который Мать дала ей с собой в школу: сандвичи с помидорами, сыр, яблоко, кусок фруктового пирога.

Смиты были добры к ней. Но именно сейчас ей больше всего на свете хотелось последовать совету Мэри. Уйти и не оглядываться. Кто вообще в своём уме станет жить в доме вроде «Копперлинса», по которому разгуливает Анимобильная Диковинка? Даже Дом и ужасная Настоятельница казались лучшим вариантом.

Но Вексфорды никогда не бежали в страхе. «Поддерживать огонь, чтоб тьму прогнать». Уна представила, как был бы разочарован её покойный папа. Нельзя давать буре победить. А ещё она обещала помочь Ани. Она сделала для Ани узел дружбы Вексфордов.

– Просто приходи с чемоданом одежды, – настаивала Мэри. – Или даже без него. Уходи оттуда!

– Я подумаю, – невесёлым тоном пообещала Уна. – Но если я уйду, родители уже не примут меня обратно.

– Ты жила с ними всего несколько недель. А по дому ходит Ани, у которой твоё лицо. Если бы она выглядела как-то иначе, было бы не так плохо, но есть в ней что-то слишком жуткое.

– Если станет хуже, я убегу, – пробормотала Уна. Но ей невыносима была сама мысль о том, что Ани может выжить её из дома. Может быть, именно на это кукла и рассчитывает. Уна всё ещё не до конца доверяла кукле-близнецу.

Чёрные кудри Мэри развевались на ветру.

– Все знают, что это ужасный дом. Все в Найфли-Стайфлинге, даже те, кто никогда не видел Ани. Я знаю, что твои родители заботятся о тебе, но они не понимают. Приглядывай за ней, Уна. Рано или поздно ты узнаешь, что она такое на самом деле, и я боюсь представить, что тогда случится.

Глава 23

На следующий день Уна открыла дверь и вошла в холл, по которому вчера развесила рождественские украшения, сильно напоминавшие блестящие водоросли. На стенах висели красные и фиолетовые ленты, завязанные огромными бантами. Она вернулась из школы позже обычного после прогулки с Мэри по берегу.

Мэри очень ругалась на одноклассников, презиравших Уну. «Девчонку из Копперлинса» всегда последней брали в игры, хотя Уна неплохо с ними справлялась; она быстро научилась играть в хоккей на траве с помощью Мэри, но чаще всего ей приходилось тщетно ждать, когда кто-нибудь отпасует ей мячик, а забитым ею голам никто не радовался. Мэри из-за этого жутко злилась и была готова буквально прожечь всех взглядом.

Уна очень радовалась тому, что Мэри ей так верна, но боялась, что рано или поздно её заставят выбирать между прежними друзьями и Уной. Уне трудно было поверить, что в таком случае Мэри выберет её. Мэри всю жизнь прожила в этом маленьком городке, и она не сможет поссориться сразу со всеми.

После этого Уна совсем пала духом и отчаянно нуждалась в поддержке новых родителей. На маяке она чувствовала себя нужной и особенной: она была ребёнком из семей смотрителей маяков, связанных друг с другом с запада на восток и с севера на юг – брачными узами, работой, общей историей. Если в Найфли-Стайфлинге и дальше все будут её избегать, сможет ли она убедить Смитов переехать? Может быть, они решат, что для неё и Ани будет лучше, если они навсегда расстанутся с «Копперлинсом» и его историей?

Уна отнесла портфель из холла в кухню и с силой поставила его на деревянный стол, так, что даже чашки задребезжали. Из духовки пахло свежими булочками, и у неё потекли слюнки. Вот ещё одно, чем, к сожалению, никогда не сможет насладиться Ани: прекрасные запахи. Она никогда не узнает, какая эта радость – откусить кусочек свежей, только что испечённой булочки.

Когда стол затрясся, с него на пол упал кусочек бумаги. Уна подняла его и нахмурилась. Тонкие кусочки картона, напечатанное на машинке письмо. «Круиз... каюты... билеты...»

– Уна, милая! – В кухню быстрым шагом вошла Мать, её красная помада сегодня была яркой, как предупреждающий сигнал. – Боже, я уж подумала, что ты потерялась где-нибудь в Найфли-Стайфлинге. Не делай так больше.

Она приложила руку к груди.

– Извини, Мать. – Спрятав руку за спиной, Уна аккуратно положила бумажку обратно на стол. Она заметила, что Мать пристально смотрит на стол, и неискренне улыбнулась. – Можно мне булочку, пожалуйста? Я только пришла, а они пахнут так вкусно.

– Конечно! Ты какая-то усталая, Уна. Иди присядь в гостиной, а я принесу тебе всё на подносе. Уходи, уходи. – Мать в шутку шлёпнула её по руке.

Уна не решилась посмотреть, что произошло с письмом и билетами. Она вышла в холл и посмотрела на вешалки для пальто и шляп возле двери. Обычно на них висела только её одежда.

Сегодня на подставке для шляп была серая мужская твидовая кепка, а на вешалке висело чёрное пальто. Рядом с ним стояли ботинки. Она так устала, что сразу этого не заметила. Значит, Отец куда-то выходил.

Осмотрев «улики» в коридоре, Уна поспешно прошла в гостиную. Она устроилась в мягком кресле возле камина и прислушалась так старательно, что у неё уши заболели. Кухонную дверь отсюда было не видно, но Уна умела слушать очень внимательно. Любой ребёнок на маяке должен был развивать слух, чтобы заметить первые признаки шторма в лёгких дуновениях бриза или рокоте волны, готовой налететь на скалу, на которой ты стоишь.

Она услышала шёпот родителей.

– Ты должен был это убрать подальше. Оставил у всех на виду – это очень безрассудно с твоей стороны, Хью.

– Прости, дорогая Мона. Я думал, ты захочешь сразу же на них посмотреть. Мне казалось, ты будешь довольна.

– Ну, я, конечно, рада, что ты справился без проблем, Хью, но можно быть всё-таки и поосторожнее.

Мать, похоже, смягчилась. С кухни по-прежнему доносился запах булочек, а вскоре на пороге появилась Мать, весело улыбаясь и держа в руках поднос.

– Вот и ты! Надеюсь, ты не обиделась, что пришлось так долго ждать, Уна, милая. Я ещё приготовила тебе замечательное какао.

Уна выпила какао и съела булочки – и всё это время раздумывала над бумагами, которые увидела. Это как-то связано с Ани?

Когда вошёл отец со своей кружкой какао, Уна не смогла не спросить:

– Ты сегодня выходил, Отец?

– О, – протянул отец, моргая по-совиному. – Ну, да, да, выходил. По поручению, ну, твоей матери.

Прежде чем Уна успела спросить, что это за поручение, Отец закрыл лицо газетой. Она хотела было подняться в свою комнату, но вместо этого ноги сами понесли её в кабинет Матери.

Старинные куклы серьёзно разглядывали её в полумраке. Уна отвела взгляд и обошла комнату, снимая с полок книги и открывая ящики. Ряды разноцветных стеклянных глаз, очень напоминавших леденцы, располагались рядом с тщательно сложенными кучками волос для париков. Уна взяла парик с тёмными кудрями, потом со светло-соломенными волосами.

– Уна? – позвала Мать, и Уна так быстро захлопнула ящик, что чуть не отхватила себе палец. Живот так скрутило, словно внутри завязалось сразу несколько морских узлов: обезьяний кулак, сложный выбленочный узел и сразу несколько шкотовых.

Придя в себя, она торопливо сбежала вниз. Она надеялась и молилась, что одержимость родителей наконец-то пройдёт. Что они перестанут постоянно твердить ей об Ани.

– Пойдём в столовую. У меня для тебя есть особенный сюрприз.

Уна прошла вслед за матерью и остановилась как вкопанная.

Ани сидела за столом и ела печенье.

Она откусила кусочек, прожевала и проглотила его. Мать поставила рядом с её тарелкой стакан молока и улыбнулась Уне.

– О, привет, милая, – сказала она. – Здорово, правда? Ани присоединилась к нам за чаем.

Уна хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

– Но... как? – пролепетала она. – Ани же не может есть.

– О, она не может переваривать пищу, – сказал Отец, показывая вилкой на куклу-близнеца. – Но посмотри – это очень хитро придумано.

Ани осторожно улыбнулась Уне – похоже, она на самом деле была рада её видеть. Она показала, как всё работает, откусив и проглотив ещё один кусочек печенья. Когда она открыла рот, крошки исчезли.

– Куда оно делось? – Уна села за стол, крутя в руках уголок скатерти.

– Вот сюда, – сказала Ани, показывая на шею. Она нажала на свою восковую кожу, и открылась маленькая крышка, под которой виднелись стальные механизмы, шестерёнки, крохотные колёсики и осцилляторы. Уна изумлённо и с любопытством уставилась на неё. Ани осторожно просунула палец в отверстие и извлекла оттуда мягкий клеёнчатый мешочек. Она перевернула его, и на стол высыпались крошки.

Мать и Отец дружно зааплодировали.

– Ты не говорила, что так умеешь, – обвиняюще проговорила Уна.

– А она и не умела! – сказал Отец. – Мы с Моной подумали, что это можно устроить, так что поработали над ней вместе, пока ты была в школе. Сложная задача – никто ведь не хочет разломать такой тонкий механизм, правда? – но теперь она стала ещё больше похожа на человека.

– Да, пожалуй, – выдавила из себя Уна. Ани улыбнулась ей и неловко стряхнула крошки с тарелки.

– Почему вы хотите, чтобы она вела себя как человек? – не сдержавшись, спросила Уна у родителей.

– Потому что она Анимобильная Диковинка, дорогая, – ответила Мать, тщательно складывая маленький мешочек. – Именно этого хотела кукольница, и мы пытаемся закончить её чудесный труд. Конечно, ты тоже проделала замечательную работу, у тебя такие ловкие пальчики, ты настоящее дитя маяка, но мы хотим улучшить её сами, чтобы не утруждать тебя. Представь: однажды Ани сможет сойти за настоящего человека! Только посмотри на неё.

Уне совсем не хотелось это себе представлять. Мать смотрела на Ани с таким восхищением, словно она была великим произведением искусства из музея. Отец, опершись локтем на стол, радостно смотрел, как Ани устанавливает клеёнчатый мешочек обратно себе в шею. При виде этого уже самой Уне стало трудно глотать.

– Ой-ой, поосторожнее с жидкостями, юная Ани, – сказал Отец, отодвигая от неё стакан с молоком. – Не будем экспериментировать. Они могут испортить твои внутренности. А теперь попробуй съесть ещё немного еды, только помедленнее.

Ани посмотрела на Уну, и её рука дрогнула над тарелкой.

– Давай, милая, мы ждём, – подбодрила её Мать. Она оттолкнула булочку Уны в сторону и восторженно уставилась на Ани. – Кушай, кушай.

Ани всё ещё колебалась.

– Ты справишься. Ты умная девочка, – ворковала Мать.

Лицо Уны вдруг пошло красными пятнами.

– Ей не обязательно учиться есть. Это не так важно.

Мать удивлённо посмотрела на неё.

– Я не думала, что ты будешь так возражать, Уна. Но, с другой стороны, ты действительно становишься какой-то тихой, когда Ани в комнате.

Отец неловко прокашлялся. Гладкие восковые пальцы Ани коснулись тарелки, внутри у неё снова что-то зажужжало. Будь она человеком, подумала Уна, Ани бы покраснела. Может быть, она и этому научится. Это лишь вопрос времени.

– Неважно, – проговорила Уна, борясь с подкатившим к горлу комком. – Я устала. Мне надо пойти наверх, полежать в ванне.

Мать и Отец переглянулись.

– Очень хорошо, милая, – медленно ответила Мать. – Но тебе придётся привыкнуть, что Ани тоже живёт в этом доме. Ей нужно учиться. Мы хотим, чтобы она стала идеальной Анимобильной Диковинкой.

Уна опустила взгляд на тарелку. Сунув руку в карман, она достала оттуда пёрышко, спасённое из мокрого комбинезона, и стала крутить его в руках. По столу рассыпались песчинки.

– Уна, – резко сказала Мать. – Пожалуйста, не надо песка. Он может повредить часовому механизму Ани.

Уна, не сказав ни слова, убрала перо обратно в карман и смела песчинки себе в ладонь. Ани нервно провела пальцами по механическим суставам запястий.

– Уверена, несколько песчинок мне не повредят, – прошептала она.

– Ани, милая, ты – чудесное изобретение, но в записях кукольницы говорится, что у тебя много слабых мест, – елейным голосом сказала Мать. – Не забывай, ты очень, очень хрупкая. Я не хочу видеть в этом доме песок – кто знает, что он сделает с твоими механизмами.

И это после того, как Уна помогла Ани пережить прогулку на целом песчаном пляже! Комок в горле сжался ещё сильнее, и, к её ужасу, по щеке скатилась слеза.

– Боже, – протянул Отец, укоризненно глядя на жену.

Уна с шумом отодвинула кресло.

– Я не испорчу Ани, – выпалила она срывающимся от боли голосом. – Это не я сую ей в рот еду. Но, наверное, на мне сейчас где-то есть песок, так что я пойду наверх и не буду путаться у неё под ногами.

– Уна! – испуганно вскрикнула Мать. – Я не хотела... Пожалуйста, сядь.

Уна уже с трудом помнила, когда в последний раз ослушалась приказа Настоятельницы, а со Смитами вообще ещё ни разу не спорила. Сказать им такое, да ещё и уйти из-за стола – это так же грубо, как кричать им прямо в лицо. Уна унесла накопившееся раздражение и стыд с собой на второй этаж. Пусть они увидят, что у Уны тоже есть эмоции, что это она здесь человек!

Она взбежала по лестнице и ворвалась в свою комнату, утирая глаза. Она уже пожалела о своём поведении. Ани не станет грубить Смитам или перечить им – по крайней мере, у них на глазах. Они явно предпочитали Ани, а не этого непослушного человеческого ребёнка с маяка.

Глава 24

Ей уже почти удалось справиться со слезами, когда послышался тихий стук в дверь. Уна вытерла лицо рукавом и в последний раз всхлипнула.

– Не хочу с тобой разговаривать, – просипела она.

– Уна, пожалуйста.

Уна прождала с минуту, потом всё-таки встала и дёрнула дверь на себя. В коридоре, ощупывая сочленения на запястьях, стояла Ани, её идеальная копия. Её волосы блестели, а щёки были круглыми и гладкими, как фарфор. Никаких покрасневших глаз.

– Уходи, Идеальный Ребёнок, – отрезала Уна.

– Уна, послушай. Я знаю, что Мать и Отец... – Ани осеклась, увидев свирепый взгляд Уны. – Ну, то есть мистер и миссис Смит – твои родители – очень интересуются Анимобильными Диковинками, но я не хочу заменять тебя.

– Если ты не хочешь меня заменить, почему тогда копируешь меня? – закричала Уна. – Почему выглядишь точь-в-точь как я?

– Я не могу с этим ничего поделать! – закричала кукла-близнец. – Я даже не помню, как скопировала твоё лицо.

Она заломила руку и жутковатым жестом прокрутила кисть полностью вокруг своей оси. Её голова склонилась в сторону, а механизмы громко зажужжали.

– Моя память... она улучшается, но я всё равно многого не помню. Мне нужно вернуть себе то, о чём я забыла, – особенно после того, как я пряталась тут так долго.

– Тебя все в городе боятся. – Уна взяла с кровати подушку и прижала её к себе. – Ты их кошмар. Над дверями вешают подковы, чтобы не впустить тебя.

Восковое лицо Ани дрогнуло.

– Но я не хочу пугать людей. Или расстраивать тебя. Я знаю, что ты не очень меня любишь, хотя ты добрая. И показала мне узел Вексфордов.

– Да нормальная ты, – пробормотала Уна, чувствуя укол совести. Она вспомнила и узел, и то, как терпеливо Ани помогала ей после происшествия на пляже. – И, наверное, они всё-таки не уделяют тебе внимания больше, чем мне. Они же не переселят тебя в мою спальню, правильно?

Механизмы Ани зажужжали громче. Она нервно огляделась.

– Что? – резко спросила Уна.

– Ты... можешь разозлиться, если узнаешь...

– Что узнаю?

Кукла-близнец опустила голову.

– Мать... миссис Смит... считает, что мне надо перебраться в комнату попросторнее. Это будет полезно для моих механизмов.

– Куда? – У Уны пересохло в горле. Она отбросила подушку в угол. – Покажи мне.

Ани печально повела её на верхний этаж. А там – не в кладовку, а в детскую комнату.

Уна вошла в детскую, и у неё затряслись колени. «О нет, – с каждым ударом говорило её сердце. – О нет».

Детская преобразилась. Роскошное розовое стёганое одеяло лежало на кровати, куда более красивой, чем у Уны. На комоде стояла эмалированная шкатулка с украшениями, бархатные подушки уютно лежали на мягком кресле. В ростовом зеркале отражались гардероб и ваза со свежими цветами. У Уны внутри всё сжалось и скрутилось невообразимыми узлами.

Она открыла гардероб и увидела целый ряд блестящих миткалевых^[7] платьев, шерстяных пальто, шёлковых лент для волос и кружевных нижних юбок. Ани молча стояла рядом, опустив глаза.

Уна рухнула на кровать, на глаза снова навернулись слёзы.

– Ты злишься? – спросила Ани.

– А ты как думаешь? – У Уны потекло из носа, и она утёрла его рукавом. У Ани никогда не текут сопли. Да, могут порваться провода или искривиться шарниры, но ничего неприятного, что может произойти только с человеком. – Мать и Отец сделали всё это для тебя.

– Это просто комната, – тихо проговорила Ани. – Красивее, чем кладовка, но это всё равно место, где я должна прятаться. Они считают меня дорогой редкостью, которая достойна похвалы только тогда, когда я подражаю тебе. Ты единственная, кто не хочет, чтобы я была копией. Ты относишься ко мне не просто как к шестерёнкам и металлу. Ты водила меня гулять. Ты показала мне мир за пределами «Копперлинса»!

Уна снова оглядела красивую комнату. Сама Ани, похоже, считала её всего лишь роскошной тюрьмой.

– Но тебе разве тут не нравится? – всхлипнула она. – Разве это не твой дом?

Ани ткнула себя пальцем в сустав на запястье, её голос вдруг стал холодным и печальным.

– Мой дом? Я много лет пряталась, по ночам выглядывала из окон, пыталась вспомнить, кто я такая. Смиты добры ко мне, но я не хочу, чтобы они держали меня здесь, словно сокровище из коллекции. Моё место не здесь. Я хочу выйти наружу, даже если там соль, песок, опасность. Если кто и может здесь кому завидовать, то это я – тебе.

Уна сглотнула.

– Я всегда хочу на улицу, – призналась она. – Вот почему я никуда не могу вписаться. Я жила в маяке на острове, и это был мой мир. Я не сухопутная и никогда ею не была.

Ани взяла руку Уны своими бескровными восковыми пальцами.

– Я знаю, как трудно бывает жить в твоём мире, – прошептала она. – Твои родители умерли, и ты находилась в том ужасном Доме с Настоятельницей, ещё была война, про которую ты рассказывала.

Она закрыла глаза.

– Машины, которые они использовали... как вообще люди могут использовать машины, чтобы делать друг с другом такие ужасные вещи? Я хочу поддерживать огонь, как Вексфорд, – помогать людям, спасать жизни, как твоя семья, а не прятаться в доме и быть чужой копией. Поддерживать огонь – это то же самое, что поддерживать надежду. Ты для меня – надежда. Надежда на то, что я смогу быть не просто куклой в музее. Мне всё равно, что я Анимобильная Диковинка: я хочу быть собой.

– Я понимаю, – пробормотала Уна. Вдалеке ревело море. – Это так больно – жить рядом с морем, но не на маяке. Если я живу не на маяке, я тоже не знаю, кто я. Следить за морем – вот что должен делать любой Вексфорд. Жить взаперти в приюте, далеко от моря – это было всё равно что стоять в твоей кладовке. Без всякой надежды, что дальше будет лучше.

Ани закивала, потом посмотрела на свои шарниры.

– Теперь меня никогда больше не выпустят на улицу. Я должна тщательно следить за своими суставами и механизмами, иначе я сломаюсь. Голос... кукольница... – теперь уже её голос дрогнул, она сжала восковые кулаки, – настаивал, что я должна обслуживать свои механизмы. Я как карусель в погребе, кружусь и кружусь, бесполезная, потому что меня прячут от всех. Я хочу... хочу делать то, что мне самой нравится, а не что говорят Мать и Отец.

Уна улыбнулась.

– Из-за этого могут быть большие проблемы. Как у меня были в Доме, когда я лазала на крышу. Это было чудесно. Так же весело, как прыгать на кровати.

– Прыгать на кровати? – озадаченно спросила Ани. – Зачем так делать?

Уна забралась на кровать с ногами и пошатнулась – пружинам матраса это явно не понравилось.

– Потому что это весело! Ты как будто летишь. Попробуй.

– Что? Я не могу!

– Почему? Ты же сделана из металла, а не из бумаги. Когда я чиню машину, я обязательно проверяю, всё ли правильно сделала, – с гордостью заявила Уна. Она помогла Ани тоже залезть на кровать, вытянув руку для равновесия, и они стали прыгать по красивому одеялу. Ани сначала испуганно пискнула, но где-то через минуту осторожно отпустила Уну и стала прыгать уже сама. Уна со смехом схватила подушку и бросила её в грудь Ани.

– А это зачем? – Ани перестала прыгать и изумлённо уставилась на неё.

– Бой подушками! Давай, можешь тоже меня ударить.

Бум. Перья полетели во все стороны. Пружины матраса возмущённо скрипели.

– Это прямо как на пляже! – воскликнула Ани. – Мне очень понравилось гулять на улице. Быть свободной.

По лестнице застучали шаги, и в дверях появилась Мать.

– Ани! Перестань! Слезай немедленно!

Девочки скатились с кровати, вокруг них всё ещё летали перья. В комнате стало тихо – Ани даже не жужжала. Уна ещё никогда не видела Мать такой разгневанной.

Глава 25

– Уна, я очень рада, что ты подружилась с Ани, – сказала Мать, её ноздри раздувались. – Но Ани – очень важное изобретение! Нельзя, чтобы она повредилась. Ты знаешь, как трудно заново сделать восковое лицо для куклы? Как это долго? Как дорого? Это... это просто ужасное обращение с дорогой машиной!

– Прости, Мать, – пролепетала Уна.

– И меня тоже прости, – вставила Ани. – Это я виновата.

– Ты тоже должна лучше понимать, Ани. Отдохни и проверь, не разболтались ли твои шарниры. Если разболтались, Уне придётся их починить.

Ани извиняющимся взглядом посмотрела на Уну.

– Прости, – ещё раз сказала Уна.

– Извинениями делу не поможешь, – отрезала Мать настолько холодно, что Уна застыла на месте.

Мать сделала над собой усилие, чтобы успокоиться.

– Извини, Уна, милая. Это стало настоящим испытанием для моих нервов – я сделала перестановку в старой детской, чтобы Ани могла жить в уютном и безопасном месте. Она красивая, уникальная Анимобильная Диковинка. Если ты не можешь осторожно с ней обращаться, лучше оставь её в покое.

Лицо Уны вспыхнуло.

– Почему вы не рассказали мне, что сделали для неё комнату?

Мать повернулась, возвышаясь над Уной, словно башня. Атмосфера в комнате стала такой же зловещей, как надвигающаяся буря за окном.

– Разве мы подарили тебе мало подарков, Уна? Разве у тебя нет своей комнаты? Неужели это так плохо с нашей стороны – выделить Ани свою комнату в этом большом доме? Мы не ожидали от тебя такого... поведения.

Она шагнула ближе к Уне, сложив руки на груди. Её взгляд был совершенно холодным и сосредоточенным, даже ещё более пугающим, чем у Настоятельницы.

– И это непозволительно. Совершенно непозволительно, мисс Вексфорд. Всё понятно?

В комнате повисла звенящая тишина.

– Да, – прошептала Уна.

– Хорошо, – сказала Мать. Она поправила постельное бельё и взбила подушки. – Потому что нам совсем не хочется отправлять тебя обратно в приют. Пожалуйста, убери все эти перья, и мы забудем обо всём, что произошло.

Она широко улыбнулась накрашенными губами, словно только что похвалила девочек, и вышла из комнаты.

Ни Ани, ни Уна не могли смотреть друг на дружку. Уна, не сказав ни слова, быстро навела порядок и вернулась в свою комнату. В её ушах до сих пор звенела угроза Матери. Её ещё никогда так не ругали после того, как она уехали из Дома, где была Уной Непрошеной, Необязательной, Неважной.

Нежеланной.

В ту ночь Уне приснилось, как Ани спит в её комнате, одетая в её одежду, а потом идёт в её школу, чтобы подружиться с Мэри.

– Ты намного лучше, чем Уна, – заявила Мэри из сна, улыбаясь Ани. – Я рада, что ты её заменила. Ты моя идеальная подруга.

Мать и Отец пришли на церемонию вручения школьных наград и громко аплодировали, когда Ани получала один приз за другим. И никто не обращал внимания на кукольные суставы на её руках. Все любили Ани, обожали её, подбадривали её. А Уна исчезла, ненужная и забытая, как выброшенная игрушка.

Мать не заметила, что у Уны глаза на мокром месте, когда та вернулась из школы. Уна рассказала обо всём Мэри, но у них не было времени обсудить всё произошедшее. А сейчас Ани сидела за столом с недоеденной булочкой на тарелке, опустив голову и сложив восковые руки на коленях. Отец копался отвёрткой в каком-то часовом механизме, не обращая внимания на остывший чай. Уна съела свою булочку, не сказав ни слова кукле-близнецу.

– Ещё булочку, Ани, милая? – спросила Мать.

– Нет, спасибо, – пробормотала Ани. Она безучастно толкала крошки туда-сюда по тарелке.

В окна бился ветер. Ани вдруг резко подняла голову.

– Идёт гроза, – сказала она.

Мать резко посмотрела на неё.

– Да, и именно поэтому ты останешься дома – здесь приятно, сухо и безопасно.

– Можно мне пойти погулять? – спросила Уна. Она только что вернулась домой, но ей хотелось сходить к Мэри и хоть ненадолго побыть с семьёй О’Конноров. Там ей было спокойно и уютно.

– Наверное, – безразлично ответила Мать. – Но обязательно вернись к ужину.

– Вернусь, – обещала Уна и попыталась улыбнуться. Ани провожала её умоляющим взглядом до самой двери.

Гроза налетела вместе с порывом ветра, рассыпая по улице капли дождя и дёргая ветки деревьев. Сверкнула ослепительная молния. Уна подняла голову, открыв лицо дождю, и попыталась убедить себя, что она благодарна Смитам за то, что они её удочерили. Забрали из приюта. Она теперь в безопасности. Она сухопутная. Нельзя убегать к Мэри и жить у неё дома только потому, что её один раз отругали. Потому, что она немного скучает по дому.

Ей нельзя скучать по маяку. Совсем. Теперь она купит зонтик и будет держаться подальше от такой погоды, как все нормальные люди в Найфли-Стайфлинге.

Нет, она не пойдёт изливать душу Мэри. Она пойдёт домой и сама со всем справится. Поможет на кухне, покажет, какая она послушная дочь.

Чтобы вернуться в «Копперлинс», ей пришлось пересечь, наверное, целую сотню луж. Дождь превратился в мелкую изморось, отовсюду капало, везде хлюпало. Тошнотворно милая статуя фей в саду выглядела в дождь совсем иначе: у крыльев фей были острые края, пальцы выглядели длинными и костлявыми. Они напомнили Уне о маминых руках. Мама постоянно убиралась на маяке, и эта привычка лишь усилилась после того, как погиб её муж, – и она не отказалась от неё, даже подхватив грипп, который свёл её в могилу. Уна держала маму за правую руку, когда она умерла; в левой руке та сжимала мокрую тряпку.

Уну вдруг охватила непреодолимая тоска. По всему, что она помнила на маяке: белым пузырькам пены, лопающимся в сложенных лодочкой руках, горю по погибшим морским конькам или чайкам. По подзорной трубе отца, которая приближала корабли и китов, по рассказам о пиратских сокровищах, лежащих где-то на дне.

Она любила Смитов, она не могла их не любить. Но Отец больше не расспрашивал Уну о работе с каруселью. Мать перестала при каждом удобном случае совать ей угощение. Карусель стояла в погребе, холодная и безмолвная, блестящая, красивая и неподвижная, одинокая, как куклы в кабинете Матери.

Сейчас, когда дул просто свежий ветер, а не штормовой, а по щекам стекали последние капли дождя, Уне очень захотелось залезть на какую-нибудь крышу. Крыша «Копперлинса» была высокой и покатой, а Уна была очень устойчивой. Она окинула взглядом самое высокое дерево в саду, оценила прочность веток и полезла вверх, вдыхая запах мокрой земли и листьев.

Пунктуальность Вексфорд говорил, что у неё в жилах течёт морская вода. Забравшись повыше, Уна почувствовала, что внутри неё целый океан. Ветер по-прежнему дул, руки и ноги болели от напряжения, и она кое-как устроилась на самой толстой, обвитой плющом ветке прямо напротив кабинета Матери.

Она заметила в комнате какое-то движение. Мать сидела за письменным столом. Уна покрепче ухватилась за ветку, надеясь, что её не заметят и не отругают за испачканную одежду. Мать осматривала одну из старинных кукол, периодически записывая что-то в книжку.

Уну вдруг охватила решимость. Она поговорит с Матерью, расскажет ей все свои страхи. И Мать всё исправит. Она послушает Уну, утешит её и объяснит, что, конечно же, они её любят, что Ани её не заменит, что она просто очень дорогая и важная. «Глупенькая Уна, – представила она нежный голос Матери. – Ты правда думала, что мы отошлём тебя обратно?»

Мать потянулась за другой книжкой, и Уна тепло улыбнулась, смотря, как она перелистывает страницы, погружённая в свой учёный мир.

Увлекшись книгой, Мать нахмурилась и рассеянно потянула рукав. Она осмотрела своё запястье, поворачивая руку туда-сюда. Уна смотрела на неё через окно с расстояния десяти футов, а зрение у неё было острым, как у морского орла. Она знала, что не ошиблась.

На запястье Матери был шарнирный сустав.

Как у Анимобильной Диковинки.

Глава 26

Уна задрожала всем телом, отчаянно пытаясь не вскрикнуть. Мать слегка потянула за руку для проверки, потом вернулась к чтению. Уна сидела на ветке неподвижно, незамеченная, пока Мать не встала и не ушла из комнаты.

Уна соскользнула с дерева, исцарапав ладони корой. Дрожа, она прислонилась к стене дома и обхватила себя замёрзшими руками.

Мать – Анимобильная Диковинка. И Отец, скорее всего, тоже.

Она торопливо открыла и закрыла за собой входную дверь, стащила ботинки и взяла их в руку. На цыпочках она поднялась по лестнице, держась за полированный поручень. На площадке второго этажа было темно, но Уна не решилась включить свет. Она шла медленно, её била дрожь. Рождественские украшения на стенах больше напоминали заросли плюща. Нитка мишуры оторвалась и сползла на лестницу, поблёскивая, словно привидение.

В конце коридора Уна остановилась.

На стене висел законченный семейный портрет, написанный Матерью. Уна подошла поближе.

Она всегда считала, что постановочные портреты выглядят натянуто и неестественно, словно попытка заморозить людей во времени. Этот карандашный портрет, однако, был нарисован очень умелой рукой. Вот Мать сидит и улыбается, её тёмные волосы блестят, на губах ярко-красная помада. Отец стоит, положив руку на плечо жены. Он выглядел таким же добродушным и рассеянным, как в жизни, из кармана торчала отвёртка, на руке было пятно от масла. Уна, прерывисто дыша, наклонилась ещё ближе, чтобы внимательнее разглядеть картину.

Была на портрете и Уна – с голубыми, как у олуши^[8], глазами и неловкой улыбкой. Свет от лампочки падал в основном на родителей, а нарисованная девочка пряталась в тени, ниже Смитов. Мать изобразила её замечательно, очень похоже. Но с одним маленьким различием.

На запястьях виднелись едва заметные карандашные линии.

Уна дрожащими руками коснулась картины, и на пальцах остались следы от грифеля.

Мать нарисовала на картине не Уну, а Ани. Семью кукол. Семью Анимобильных Диковинок.

Уна побежала на третий этаж, к новой спальне Ани.

– Ани? Это я. Нам надо поговорить, это важно!

Никто не ответил. Дверь была заперта. Уна подёргала ручку, потом хватила по двери кулаком, готовая выбить её с разбегу.

– Ани? Ты здесь?

– Ей надо отдохнуть, Уна.

Она взвизгнула от неожиданности и так быстро развернулась, что коридор расплылся перед глазами. У лестницы стоял Отец, добродушно улыбаясь.

– О. Привет. – Уна сглотнула. – Ты... ты меня напугал.

Отец туже затянул шарф на шее. Он всегда носил шарфы. Почему Уна раньше этого не замечала? Она не смогла не глянуть на его запястья – они были спрятаны под рукавами пальто и перчатками без пальцев. Он заметил её взгляд.

– Ты не должна её беспокоить, – сказал он, глядя на Уну из-за очков. – Ей сейчас нужно спокойствие и безопасность. Ты замечательно с ней поработала, Уна. Она стала гораздо лучше. Наконец-то научилась контролировать жужжание. И мы тебе за это очень благодарны. Умная, маленькая девочка с маяка.

Он наклонил голову, и его глаза заблестели, как стекло.

– Я всегда считал, что у тебя пальцы настоящего часовщика.

– Спасибо, Отец, – ответила Уна, её сердце колотилось. – Я, ну, подумала, что над ней нужно ещё немного поработать.

– Нет-нет. – Он тепло улыбнулся и прищурился. – Мне не хватает твоей помощи с каруселью. Может быть, поработаем над ней вместе?

Уна лихорадочно раздумывала над ответом.

– Может, не сейчас? – спросила она. – Мне надо делать уроки. Задали ужасно много по орфографии.

– Жаль. Было бы хорошо.

Отец помолчал немного, потом просиял.

– Мать приготовила твои любимые лакомства. Может быть, спустишься на первый этаж и поблагодаришь её?

Уна прислонилась к стене. В доме действительно стоял сладкий запах имбирных коврижек.

– Уна, дорогая, – послышался снизу голос Матери. – Приходи есть!

Уна медленно спустилась на кухню.

– Привет, милая, – сказала Мать. Её твидовую юбку прикрывал накрахмаленный розовый фартук. Уна села за стол, изо всех сил стараясь не таращиться на неё. Почему она раньше ничего этого не замечала? Что родители почти не едят. Что Мать всегда готовит с большой осторожностью и надевает огромные прихватки на руки.

Мать поставила на стол тарелку со свежим угощением. Пряничные человечки с вишнёвыми губами и глазами из смородины. Горло Уны сжалось.

– Ты не голодна, дорогая? – Мать повесила полотенце на дверь духовки. – Мы хотим тебя наградить за то, что ты такая замечательная девочка и помогла нам с Ани. Она сегодня утром уже практически не жужжала. Она идеальная Анимобильная Диковинка.

Накрашенные губы Матери растянулись в очень широкой улыбке.

– Ты такая умная, милая Уна.

Она погладила Уну по голове, и та с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть.

На самом деле неважно, что Мать и Отец оказались Анимобильными Диковинками, сказала она себе, с ужасом понимая, что запястья Матери прикрыты. У них есть причины скрывать эту тайну даже от приёмной дочери. В Найфли-Стайфлинге все ужасно боялись подобных машин, а Смитам нужно казаться как можно более похожими на людей. Будучи Анимобильными Диковинками, они научились подражать людям и теперь хотели, чтобы и Ани научилась тому же самому.

Но Уна не могла сказать им, что всё знает. Эта мысль вызывала у неё жуткую панику, особенно когда она вспоминала портрет на втором этаже.

– Мать, – тихо сказала она. – Надеюсь, с Ани всё хорошо. Я постаралась сделать её идеальной.

Мать повернулась и улыбнулась ей.

– И ты это сделала, милая девочка. Вот почему мы приготовили для тебя особенный сюрприз.

– Сюрприз?

– Да, мы отправляемся в путешествие, – сказала Мать, её глаза блестели. – Замечательно проведём время втроём. Нам будет так весело!

Мать начала в подробностях расписывать подарок, не замечая потрясённое молчание Уны.

– Маленький пароходик, увеселительное судно. Мы пройдём вдоль берега и обратно, как в круизе. Так славно. Твоей подруге Мэри очень понравилось бы! Солнце, игры на палубе, песни. На корабле есть даже фортепиано, представляешь? И бальный зал!

Она начала тихо напевать.

– О, а еда, Уна! Каждый день – настоящий пир. У них работают шеф-повара, которые готовы приготовить любое блюдо и днём и ночью. Представляешь? С нами будут обращаться как с королями. Скажешь: «Приготовьте мне трёхэтажный шоколадный торт» – и они приготовят! Разве не здорово? Ты не рада?

– Рада, – ответила Уна, заставляя себя улыбнуться. – Я всегда хотела выйти в море на корабле.

Мать усмехнулась.

– Значит, вот и настало время. Хочешь посмотреть, какую красивую одежду я купила для путешествия?

Она отвела Уну наверх и показала ей целый набор новых шляпок с вуалями, туфель на каблуках, невероятно длинных бус и ожерелий и дерзкое, украшенное бисером шифоновое вечернее платье цвета, который в наборе красок Уны назывался «Серебряные колокольчики». Белые зубы Матери ярко блестели в зеркале, когда она с улыбкой укладывала волосы и мерила новые серьги.

– Я купила тебе новое платье в моряцком стиле, Уна, милая.

– Прекрасно, – сказала Уна. Мать снова провела ладонью по её волосам.

– Удивительно, как они растут и растут, – тихо сказала она, накрутив локон на свой палец. – Это... так интересно.

По спине Уны побежали мурашки. Мать убрала руку.

– Я уже сложила для тебя книги, а Отец возьмёт с собой справочники по механике, и мы будем лежать в шезлонгах, загорать на солнце и читать.

В животе Уны всё связалось тройным узлом.

– А Ани с нами не поедет? – беспечным тоном спросила она.

Мать пропела тихую мелодию.

– Ани? – не менее беспечно ответила она. – О, нет. Нельзя так рисковать – море может быть неспокойным. Она останется дома, в безопасности – вдруг её захочет кто-нибудь украсть? Какой-нибудь коллекционер или человек, который хочет, чтобы его развлекал автоматон. Нет, она останется в своей комнате.

– Ох.

– Солнце и песок и коктейль в моей руке, – пропела Мать. Она закружилась в своём новом платье, пряча руки в белых перчатках по локоть. Уна невольно посмотрела на колени Матери, спрятанные под чулками, и её лодыжки, спрятанные под шнурками туфель. Она всегда носила или чулки, или постельные носки. – Корабль отплывает завтра вечером, Уна, так что ты должна к тому времени собраться. Не забудь взять шерстяное пальто – в открытом море будет холодно. Ляг спать пораньше, чтобы быть готовой к плаванию. Хорошо, милая?

– Разве Ани не будет одиноко, если она останется тут одна? – спросила Уна, стараясь контролировать голос.

– Одиноко? Какая глупость. Ани – машина. Она ничего такого не почувствует, – сказала Мать, и её глаза заблестели. – Можешь завтра не ходить в школу, я отправила записку с объяснениями. А теперь иди в свою комнату, дорогая. Мне нужно собрать твой чемодан.

Глава 27

Уна достала свой старый чемоданчик с шёлковой подкладкой, который с такой радостью собирала, уезжая из приюта. Она методично рассортировала свой гардероб. Новое синее пальто, платье с плиссированной юбкой, пара туфель, щётка для волос с зеркальцем. Хлопчатобумажные платья для тёплой погоды. Она аккуратно всё сложила в чемодан, бросила туда же несколько пар носков и белья и мешочек с туалетными принадлежностями. А потом защёлкнула замки на чемодане и уставилась в стену.

Весь вечер родители преследовали её по пятам. Отец убеждал прокатиться на карусели. Мать совала ей еду.

– Ещё курицы, Уна, милая? Свежая молодая картошка с мятой! Ежевичный пирог!

Уна старалась изображать аппетит и даже просила добавки.

После ужина Уна вернулась в свою комнату вместе с Матерью. Она взбила подушки, суетилась, даже принесла горячего какао. А потом Мать поцеловала её и закрыла за собой дверь. От неё пахло фиалковым тальком, скрывавшим запах воска.

Уна, затаив дыхание, подождала, пока шаги Матери не стихнут вдали. А потом потянула за ручку двери. Закрыто.

На глаза навернулись слёзы. Она пихнула дверь плечом, но тщетно. Пока она думала, чем бы сломать или взломать замок, послышался неожиданный звук: кто-то постучал в дверь «Копперлинса» снаружи.

Подбежав к окну, Уна прижалась лицом к стеклу. Она не видела, кто пришёл, но услышала тихие голоса.

– О, здравствуйте, миссис Смит. Я знаю, уже поздно, но я просто хотела навестить Уну. В школе она всегда выглядит ужасно усталой, наверное, слишком много уроков задают, вот я и подумала – может, ей захочется немного со мной поболтать? Я могу помочь ей с домашними заданиями.

Мэри! Уне очень захотелось разбить окно, схватить подругу за руку и убежать как можно дальше от «Копперлинса». Но окно было заперто, а стучать по нему кулаком она не решилась. Мать может услышать.

– Прости, Мэри, но Уне нехорошо, – вежливо ответила Мать. – Ужасно болит голова, наверное, она простудилась. И, боюсь, сейчас уже очень поздно. Может быть, зайдёшь в другой раз? Я скажу Уне, что ты приходила.

– Жаль. С вами всё хорошо, миссис Смит? С вашим мужем и... со всеми?

Пауза.

– Всё хорошо, Мэри. Не буду держать тебя тут на холоде. Хорошего вечера!

Дверь закрылась. Уна в отчаянии вглядывалась в окно; она увидела Мэри, которая медленно, освещая себе путь фонариком, прошла обратно к воротам. И в последний момент рискнула оглянуться на освещённое окно Уны.

Уна отчаянно затрясла головой, замахала руками, беззвучно произнося слова. Мэри удивлённо раскрыла глаза, потом помрачнела, поняв, что происходит. На лестнице послышались шаги Матери.

Когда Мать открыла дверь спальни, Уна уже сидела за туалетным столиком. Мать подозрительно взглянула на неё.

– Уна, милая, приходила твоя подруга, но я отправила её домой. Мы слишком заняты подготовкой к путешествию, а когда мы вернёмся, у тебя будет много времени, чтобы с ней поговорить.

– О, хорошо, – сказала Уна и взяла со столика книгу, словно раздумывая, брать ли её с собой. Она надеялась, что Мать не заметила её волнения. – Я отправлю ей открытку.

– Какая замечательная идея.

Мать закрыла за собой дверь и снова заперла её.

Уна на цыпочках прошла обратно к окну, но Мэри у ворот уже не было.

Маяк надежды, ярко вспыхнувший в душе Уны, тут же потух. Она присела у кровати и крепко прижала к себе чемоданчик, из карманов посыпались счастливые перья и ракушки, которые она так долго хранила. Ну а что могла сделать Мэри? Позвонить в полицию и сказать, что Смиты собираются поехать с дочерью в круиз?

Уна услышала далёкий грохот моря Железного Сердца и подумала об Ани, которая годами стояла, запертая в кладовке, и о кораблях, которые сейчас пытаются пройти мимо Лезвий. Мистер О’Коннор сильный, но даже если он сумеет выбить дверь, он не может просто взять и увести Уну с собой без объяснений. Чем дольше Уна думала, тем больше ей хотелось узнать, сколько Ани знает о Смитах. Знала ли она, что они Анимобильные Диковинки? Если да, то она с самого начала врала Уне. Плела против неё заговор.

Уна начала доверять Ани, несмотря на всю ревность, и от одной мысли о подобном предательстве ей стало дурно. Какую же она сделала глупость, так надолго задержавшись в «Копперлинсе». Что теперь с ней будет?

Уна взяла карандаш и лист бумаги и написала записку для Мэри. Она бросит её в саду, когда выйдет из «Копперлинса», и будет надеяться, что Смиты этого не заметят, и молиться, что Мэри вернётся и найдёт записку раньше, чем её унесёт ветром или размоет дождём.

Уна надеялась завтра утром сбежать или хотя бы как-то доставить письмо Мэри. Она держала его наготове в кармане. Смиты же выпустят её погулять, правильно?

К сожалению, Мать и Отец разрешили ей выйти из спальни, но всё равно не отходили от неё ни на шаг. Они следили, как она завтракает. Мать ждала возле ванной, пока Уна мылась. Девочка надеялась увидеть Ани, но её, похоже, тоже заперли в комнате. Потом Отец отвёл Уну в погреб, сказав, что ему нужна помощь с каруселью. Едва она вошла внутрь, он закрыл железную дверь, запер её ключом снаружи и задвинул засов.

– Это чтобы не было сквозняков, Уна, – сказал он из-за двери.

Она тут же бросилась к двери, перепуганная до смерти, готовая расплакаться. Уна толкала дверь, била по ней кулаками, потом пошла искать что-нибудь в комнате, что помогло бы выбраться. Ничего, ни один известный ей инструмент в этой комнате, не справлялся с железной дверью. Петли были крепкими, как на маяке. Замок сопротивлялся всем попыткам вскрыть его, инструменты ломались, как трухлявые ветки. Электрическая лампочка моргала, словно насмехаясь над её страхом. На карусель, так красиво расписанную изображениями волн и Чудесного Хрустального Сердца, было больно смотреть. Она превратилась из приятной связи между ней и Отцом в напоминание обо всём, что она потеряла. Уна погладила пальцами изображения маяка, чаек и волн.

А потом наконец заплакала.

Что, если Смиты так и оставят её здесь? Прошло, казалось, уже несколько часов с тех пор, как её заперли. Ани могла бы ей помочь, но Смиты знают, как разобрать Ани и сделать её беспомощной. Мэри может прийти ей на помощь, но когда? Её подруга наверняка ужасно беспокоится. Если она вернётся в «Копперлинс», то наверняка будет требовать встречи с Уной. Именно на это она надеялась больше всего.

Когда за дверью послышались шаги, её сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Засов отодвинули, и дверь открылась.

За ней стоял Отец, с улыбкой смотря на её заплаканное лицо.

– Как тебе карусель, Уна, девочка? Покрасила ещё что-нибудь? Нет? Ладно, нам пора ехать. Выходи.

Она послушалась, надеясь, что сумеет сбежать. Но её чемодан был в руках у Матери, а на улице Смиты шли по обе стороны от неё, словно охраняя заключённого.

За воротами стоял носильщик с тележкой. На ней уже лежал длинный, перевязанный верёвками ящик, на котором было большими чёрными буквами написано «ХРУПКОЕ». Сердце Уны ушло в пятки, руки задрожали. Ани. Что ещё там могло быть, кроме Ани?

Отец положил чемодан Уны на тележку, и она воспользовалась моментом, чтобы бросить сложенное в несколько раз письмо для Мэри на дорожку «Копперлинса».

– Мисс, – начал было носильщик, – вы уронили...

– О, мой носовой платок, спасибо, – выпалила Уна, спешно извлекла платок из кармана и взмахнула им. Мать подозрительно глянула на неё, но, к счастью, не заметила скомканного листа бумаги на дорожке. Носильщик с тележкой направился в сторону вокзала. Судя по его лицу, он рад был поскорее оказаться подальше от «Копперлинса».

Они не спеша дошли до вокзала. Уна задумалась, не стоит ли закричать, но людей вокруг было мало, и она подозревала, что Смиты найдут, как заставить её замолчать, если она попытается хоть пискнуть. Мать держала её до боли крепко.

В поезде всё было так же, как в прошлый раз. В их распоряжении был целый вагон. Уна хотела прижаться лицом к стеклу, найти в Найфли-Стайфлинге хоть кого-нибудь, кто мог бы ей помочь, но Смиты усадили её посередине сиденья и наблюдали за каждым её движением.

Поездка была долгой и неторопливой. Уна с горечью вспоминала, насколько же другой была предыдущая поездка, когда Смиты только везли её в «Копперлинс». Ей хотелось выть от отчаяния из-за всего, что она видела за окном, даже от прекрасных красно-золотых осенних деревьев. Она мечтала, чтобы поезд сломался, чтобы окна разбились, чтобы в вагон ворвался кондуктор и выгнал их на ближайшей станции. Она бы с удовольствием схватила большой гаечный ключ и разломала прекрасный двигатель локомотива, если бы это спасло её из рук Смитов.

Она так сильно впилась ногтями в ладони, что потекла кровь. Но поезд ехал и ехал себе вперёд, не останавливаясь.

Глава 28

До пристани, продуваемой всеми ветрами, они добрались днём. Им вернули чемоданы, а ящик носильщики отнесли на борт. Уна крепко схватилась за чемодан, когда Мать повела её к трапу. Отец тоже шёл рядом, весело рассказывая о конструктивных особенностях парохода.

Уна отчаянно оглядывала пассажиров, собиравшихся в очередь, чтобы подняться на борт «Попутного ветра», надеясь, что её родители как-то выдадут себя и все поймут, что они – машины. Она часто задышала, ожидая странных взглядов или тревожных перешёптываний. Может быть, сползёт манжета или перчатка, обнажив характерный шов от шарнирного сустава. Или солёный воздух, который так пагубно действует на машины и которого нужно всеми силами избегать, заставит их споткнуться, или затрещать, или заскрипеть. Она надеялась, что воздух хоть как-то на них подействует. Здесь у неё преимущество, потому что она человек.

Но никто на них даже не покосился. Мать была одета в отороченные мехом перчатки и пальто с воротником из такого же меха, Отец тоже надёжно прикрылся пальто и костюмом. Их походка была очень естественной, Мать крепко сжимала руку Уны. В воздухе пахло солью и дымом парохода, над водой кричали чайки.

– Мы не уезжали так далеко с тех пор, как посетили Дом, чтобы удочерить тебя, Уна, милая, – сказала Мать. – Помнишь? Кажется, это было так давно.

Уна настолько старательно пыталась сдержать дрожь, что икнула от натуги.

На пристань выехал грохочущий грузовик, и грузчики начали доставать из кузова тяжёлые ящики и коробки. Отец и Мать внимательно следили за ними, стоя, несмотря на солёный ветер, у самых поручней. Мать подтолкнула локтем Отца, увидев, как на борт заносят их ящик.

Сердце Уны сжалось. Смиты не сводили глаз с ящика всё то время, что его несли по трапу, а потом взялись за руки и довольно улыбнулись друг другу.

Уна хорошо понимала, что в этом ящике. Но зачем Смитам протаскивать Ани на борт тайком? Они что, ещё не уверены, что она идеальная Анимобильная Диковинка и сможет так же хорошо обмануть людей, как они сами? Если Ани – враг Уны и в сговоре со Смитами, зачем её запирать и прятать? Они что, больше ей не доверяют?

Эта мысль подарила Уне хоть каплю надежды. Какую бы страшную судьбу ни уготовили Смиты для Уны, у неё, возможно, есть подруга, которая сможет прийти на помощь.

– Билеты у меня, – сказал Отец, раскрывая бумажник. – Наша каюта на штирборте^[9]. Пойдём, познакомимся с этой старой посудиной.

Мать по-прежнему крепко сжимала руку Уны, когда они поднялись по трапу. Заиграл духовой оркестр, приветствуя пассажиров. На палубе у них забирали багаж и предлагали отдохнуть и прогуляться. На корабле была кают-компания, где пассажиры могли отдохнуть, довольно тесная столовая и «роскошные спальные места», сильно похожие на аккуратно прибранные шкафы. Родители Уны оплатили две соседние каюты – одну себе, одну Уне. Через маленький, покрытый коркой соли иллюминатор виднелась вода, бившаяся о борт парохода.

Длинный ящик лежал на полу каюты Смитов. Из-за размеров втиснуть его туда удалось не без трудностей. Уна сжала искусанные до крови губы, думая, как чувствует себя Ани, которую снова спрятали в полной темноте. Её снедало беспокойство. Может быть, сама Ани и не желает зла Уне, но она её двойник, её близнец. Если Смиты хотели иметь дочь – Анимобильную Диковинку, такой же автоматон, как они сами, то что они собираются сделать с Уной?

– О, наш дополнительный багаж. Цел и невредим! – весело сказал Отец. Уна старалась не смотреть на него, не показать, что она злится или боится.

– Пойдём, милая. Давай уйдём из этой каюты и насладимся прекрасным круизом.

Мать вытолкнула Уну в коридор и отвела её по лестнице на верхнюю палубу.

Оркестр играл весёлые марши. Уна прошла мимо фотографировавшихся семей, пожилых пар, которые неспешно прогуливались под руку, детишек, которые носились туда-сюда по лестнице и кричали: «Дульси, слезай отсюда!» или «Капитан тебя поймает и выкинет с корабля, Альфред!».

Не прекращая улыбаться, Смиты нашли столик в столовой и заглянули в меню. Они тихо обсуждали блюда и цены, как будто по-настоящему собирались есть. Уна окинула взглядом другие семьи, собравшиеся вокруг них, – молодые и старые, добродушные и высокомерные. Никто не обращал внимания на Смитов. Чета замечательно вписывалась в обстановку. Они были идеальными Анимобильными Диковинками.

Корабль дрогнул, Мать приподняла голову и радостно улыбнулась. Они наконец отошли от берега и направились в открытое море. Огни города постепенно исчезали вдали и в конце концов превратились в маленький кружок на горизонте, похожий на алмазный браслет.

– Лучше не играй пока с другими детьми на борту, Уна, – сказала Мать. – У тебя потом будет на это очень много времени.

– По-моему, у меня начинается морская болезнь, – ответила Уна.

– О нет! – Мать осторожно раздвинула чёлку Уны и ощупала её лоб. Её восковая ладонь была холодной. – Да, ты в самом деле довольно горячая, – обеспокоенно проговорила она. – Как ужасно. Тебе очень плохо?

– Да, – прошептала Уна.

– О нет, – сказала Мать и села чуть прямее, её руки нетерпеливо подёргивались. – Может быть, тебе стоит пока исчезнуть... то есть побыть подальше от всего этого шума и суеты?

– Я отведу её в каюту, – сказал Отец, поднимаясь на ноги. – Полежи немного, Уна, девочка, и всё с тобой будет отлично.

– Не задерживайся надолго, Хью, – распевно проговорила Мать. – Обязательно убедись, что с нашей юной леди всё хорошо!

Отец довёл Уну до каюты, не спуская с неё глаз.

– Бедное дитя, – сказал он. – Бедная маленькая крошка. Не хочешь выпить водички?

– Можно немного лимонада? – спросила Уна самым слабым голоском, на какой была способна, и свернулась на постели. – Спасибо, Отец.

– Хорошая девочка. Сейчас, поднимусь наверх и принесу. Надеюсь, скоро тебе станет лучше. Не хочу, чтобы ты пропустила всё веселье.

Отец ушёл, его шаги вскоре стихли в коридоре.

Уна открыла дверь каюты и услышала приглушённые голоса на палубе: смех, детский визг. А потом она открыла каюту Смитов, которая, к счастью, оказалась не заперта. На полу лежал нетронутый ящик с Ани. Уна бросилась к нему. Ани была заперта в темноте, совсем одна. А Уне нужно обязательно узнать, что известно Ани. Она невиновна – или же замешана в злодейском сговоре?

– Ани? Ты меня слышишь?

Тишина. На лбу Уны выступил пот. Она потянула за верёвку, потом толкнула крышку.

– Ани, мы на корабле. Издай хоть какой-нибудь звук, не знаю, хоть пошурши!

Ани вообще в сознании? Она работает? Осталась ли она собой? У Уны возникло тошнотворное чувство, что Мать или Отец сломали её пластинку памяти, превратив её в бездумную машину. Или, может быть, её повредили, пока везли в ящике?

Снова вернулся прежний страх: что, если Ани знала всё с самого начала и тоже участвует в заговоре? Уна представила, как кукла-близнец добровольно заходит в ящик, ехидно улыбаясь в ожидании гибели Уны. Она заменит меня. И эту замену сделают тайком: от одной девочки избавятся, другая выйдет вместо неё – ловко, как партнёр в танце.

Когда Уна убрала руку с крышки, изнутри раздался стук. Уна ахнула.

– Ани? Ты меня слышишь? Мы на корабле!

Ещё один громкий стук.

Уна наклонилась к ящику и быстро-быстро заговорила.

– Ани, Мать и Отец... ты ведь знаешь, что они такие же, как ты? Они Анимобильные Диковинки. Я видела запястье Матери. Ты знаешь, что они запланировали?

Ящик молчал.

– Я поверить не могу, что раньше этого не заметила, но всё так и есть. У них такие же суставы, как у тебя. Кукольница – мисс Люмьер – наверное, сделала и их тоже. Они – Анимобильные Диковинки, которые перепугали всех в Найфли-Стайфлинге. И я очень их боюсь, Ани. По-моему, они хотят оставить тебя и избавиться от меня. Вот зачем тебя сюда привезли. Ты... ты хотела этого?

Из ящика послышался шорох, потом он сильно затрясся. Уна вздрогнула, не зная, что сейчас чувствует Ани. Если Анимобильная Диковинка и правда хочет от неё избавиться, то она совершила ужасную ошибку. У неё был выбор: оставить Ани в ящике или помочь ей вылезти наружу, а потом уже разбираться с последствиями.

Она начала развязывать узлы на верёвке.

– Подожди немного, Ани.

Её пальцы сосредоточенно работали. Ни одному узлу ещё не удавалось одержать победу над Уной Вексфорд – она развязывала узлы с такой же лёгкостью, как и придумывала их.

– Что хорошо на этом корабле, Ани, так это то, что на борту много людей – и команда, и пассажиры. Если я тебя вытащу, люди увидят нас вместе. Подумают, что мы близнецы. Мать и Отец не посмеют ничего сделать при свидетелях. Надеюсь... надеюсь, что ты – до сих пор ты.

Стиснув зубы, она развязала последний упрямый узел.

Крышка с грохотом открылась и полетела на пол. Восковые пальцы Ани потянулись к горлу Уны.

Глава 29

Уна испуганно вскинула руки, но Ани заключила её в крепкие объятия.

– О, Уна! – Если бы Ани была человеком, можно было бы сказать, что она всхлипнула. – Мне так жаль! Я должна была догадаться. Должна была понять. Когда я отказалась лезть в ящик, Мать разозлилась. Отец пытался за меня заступиться, но это не помогло. Я подражала тебе, потому что они говорили мне это делать, но я хотела только одного – стать твоей подругой. Они навсегда запрут меня в «Копперлинсе», а тебя больше не будет!

– Это не твоя вина. – Уна дрожащими руками обняла Ани. – Я просто рада, что смогла тебя выпустить. Я знаю, что тебе не нравится сидеть взаперти в темноте... А это что такое?

Уна прикрыла глаза от золотистого света, заполнившего маленькую каюту. Сначала она подумала, что у Ани с собой фонарь. Но нет – свет исходил от самой Ани, из сочленений её суставов.

– Искры яркие, да ты светишься, – потрясённо проговорила Уна. – Ты и на пляже так делала. Что произошло? Отец или Мать повредили твой механизм?

Ани уставилась на золотой луч, освещавший комнату, потом осмотрела свои запястья.

– Я не знаю, что это такое, – пробормотала она. – Это всё потому, что я больше не жужжу? Мне не кажется, что я сломана.

– Может быть, такое происходит с Анимобильными Диковинками, когда они долго стоят в полной темноте? – предположила Уна. У неё уже руки чесались проверить пластинку памяти Ани.

– Я не помню, чтобы такое случалось, когда меня держали в кладовке в «Копперлинсе», – задумчиво ответила Ани. А потом заметила иллюминатор.

– Море! – восторженно воскликнула она. – О, Уна, это море!

– Да, старый серый зверь, – согласилась Уна. – Но... Ани, как мы сможем вывести тебя на палубу, если ты светишься? Ты можешь прекратить?

Ани попыталась прикрыть запястья рукавами.

– Попробую, – с тревогой ответила она. – Если я надену много одежды, наверное, получится.

Она снова выглянула в иллюминатор.

– Темнеет. В темноте я чувствую себя бодрее.

Уна вспомнила ту ночь на пляже, когда Ани светилась, – похоже, она в самом деле лучше работает ночью. Может быть, из-за того, что столько времени провела в темноте?

Она достала из чемодана пальто Матери и накинула его на плечи Ани, прикрыв матросское платье, точно такое же, как у Уны. Кукла-близнец всё ещё светилась, но уже не так ярко. Возможно, в сильно освещённой комнате этого бы не заметили, но снаружи уже темнело, и скрыть это будет сложнее. Уне очень хотелось, чтобы Ани могла это как-то контролировать. Может быть, оно само пройдёт? У них не было иного выбора, кроме как смешаться с пассажирами.

– Пойдём. Иди за мной наверх, пока не вернулся Отец.

Они торопливо прошли по коридору. Ани коснулась рукой переборки корабля.

– Здравствуй, – с любовью сказала она. – О, я всегда мечтала увидеть настоящий корабль!

Она прижалась щекой к переборке, словно пытаясь услышать сердцебиение.

– Привет, море, – шепнула она. – Я знаю, что ты здесь. И ты тоже знаешь, что я здесь.

Одно из запястий засветилось жёлтым.

– Ани, надо идти!

Они поднялись по узкой лестнице на палубу. Уна остановилась и огляделась. Прежде всего она хотела избежать встречи со Смитами.

– Сюда, – решила она. – Надо сначала выйти на палубу.

Она злилась из-за рассеянности Ани. Та остановилась, чтобы посмотреть на фотографии моряков, висевшие в рамках на стене. Потом коснулась спасательного круга.

– Какое умное устройство, – пробормотала она. – Никакого металла, и воздуха как раз достаточно, чтобы удержать человека на плаву.

– Ани, пойдём!

«И это она ещё спасательные шлюпки не видела, – подумала Уна. – Может быть, дело во всех этих историях, которые я ей рассказывала, но она ведёт себя прямо как...»

Её мысли прервались, когда она открыла дверь. На пароход спустился густой туман. Они оказались в безлюдной части палубы, недалеко от кормы.

– Правые шканцы^[10], – встревоженно протянула Уна.

– О, посмотри на дымку... воздух... туман? – Ани опять взялась за своё. Практически сияя, она подбежала к поручню. – Здесь могут быть рифы, Уна. Здесь может быть опасно!

Она снова начала жужжать – хотя Уне казалось, что она починила её раз и навсегда.

– Ани, прекрати, – взмолилась Уна. – Или мы...

На палубе послышались шаги, потом на плече Уны сомкнулись жёсткие пальцы.

Идеально уложенные волосы Матери теряли кудрявость. Восковое лицо было напряжённым, взгляд – каменным, помада стёрлась, обнажив тонкие, суровые губы.

– Так-так, – холодным, металлическим тоном проговорила она. – Ты оказалась коварной, бесстыдной и вероломной, Уна. Что нам делать с таким ребёнком?

– Неблагодарная, – проворчал Отец. Его суставы скрипели в тумане – он пытался удержать вырывавшуюся Ани. Его очки покосились, волосы стояли дыбом. – Непослушная девочка, Ани. Зачем ты вылезла из замечательного ящика? Ты – наша Анимобильная Диковинка, и нам нельзя тебя никому показывать. Нет-нет. Пока нет. Так говорит Мать.

– Мы закричим, – пригрозила Уна, хотя страх так сжал ей горло, что она едва могла даже шептать. – Я знаю, что вы собираетесь сделать.

– О, даже так, Уна? – Пальцы Матери ещё крепче сжали её плечо. – Мы столько для тебя сделали, а ты нам вот так отплатила. Я ненавижу туман и морскую воду, но я приехала сюда ради тебя, девочка с маяка.

– Я расскажу всем, кто вы такие! На корабле полно людей!

Мать резко вдохнула, Отец сжался и опасливо оглядел палубу. Придя в себя, Мать наклонилась ближе к лицу Уны. Взгляд был стальным, угрожающим.

– Кто мы такие, Уна? Мы твои родители. И ты должна слушаться Мать.

– Как она узнала? – спросил Отец, поёжившись. – Как она узнала, Мона? Клянусь, я ей ничего не говорил.

– Молчи, Хью! Она слишком сообразительная.

Мать окинула Уну холодным взглядом.

– Да, мы такие же, как Ани, – тихо сказала она. – Но ты же сохранишь нашу тайну, правда, Уна, милая? Не обязательно говорить об этом кому-то. Ты же понимаешь.

– Да, ничего не говори, – пробормотал Отец. – Вернись в нашу каюту, Ани, там тепло, сухо и нет этого влажного, солёного воздуха. А мы отведём Уну на ужин.

Он не сводил глаз с Матери, ожидая её одобрения.

– Нет!

Уна оглядела палубу, ища хоть кого-нибудь, хоть одного матроса. Но здесь не было ни пассажиров, ни команды, ни земли внизу. Лишь тёмное, волнующееся море.

Мать подтащила Уну к поручню, её перчатка съехала, обнажив шарнир.

– Уна, милая, – протянула она. Воздух был холодным, но у неё изо рта не вырвалось ни облачка. – Я очень жалею, что так вышло. Поторопись, Хью.

Отец отвёл Ани в сторону.

– Не расстраивайся, Ани. Так надо.

– Никто не смотрит, – сказала Мать с улыбкой, напоминавшей не то ножи, не то молнии. – Давай.

Сильные руки схватили и подняли Уну. Её вскрик заглушило шумом двигателя. Не сказав больше ни слова, Смиты швырнули её за борт.

Крик Уны растворился в свисте ветра, громких нотах оркестра, а потом исчез под гладью ледяной воды. Она с головой погрузилась в море Железного Сердца.

Уна так и не научилась хорошо плавать – даже после всех папиных уроков на маяке. Однажды Настоятельница разрешила детям-сиротам сходить к ужасно холодному озеру и заставила плескаться у берега, пока они все не продрогли и не начали кашлять. Но это было в тысячу раз хуже. Океан вышиб из неё дух.

Всплыв на поверхность, она увидела тёмную воду, борт корабля, пузыри. Всё её тело было охвачено паникой и ужасом, она отчаянно махала руками и хватала ртом воздух, а корабль постепенно удалялся. Одежда Уны тянула её вниз мёртвым грузом, она почти мгновенно выбилась из сил. Она поняла, что сейчас утонет.

Нечто упало в воду рядом с ней. А потом чья-то рука подтащила трепыхавшуюся Уну к чему-то твёрдому. Гладкая поверхность, округлая, жёсткая, окрашенная белым и оранжевым. Спасательный круг с «Попутного ветра».

За который держалась Ани.

Уна была слишком потрясена, чтобы понять, что происходит. А потом увидела на палубе разъярённое лицо Матери и изумлённое – Отца. Ани не только бросила Уне спасательный круг, но и прыгнула вслед за ней.

– Помогите, кто-нибудь! – закричала Уна, но она едва дышала от холода, и никто бы её всё равно не услышал за шумом двигателя. «Попутный ветер» неспешно двигался вперёд в тумане, оставляя за собой пузырящийся след. В тускнеющем свете Уна увидела Мать и Отца. Их лица были мрачными, безмолвными, механическими.

Они отвернулись, оставив Уну и куклу-близнеца на милость безжалостного открытого моря.

Глава 30

Уна закашлялась и выплюнула морскую воду. Она вся дрожала от холода. Ей было хорошо известно, что погружение в такую холодную воду может вызвать шок и быстро убить человека. У тонких часовых механизмов Ани не было ни единого шанса.

Зубы Уны стучали.

– З-зачем ты так сделала? Ты о чём думала?

Ани дёрнула ногой и крепче уцепилась за спасательный круг.

– Я бы ни за что не осталась с ними.

– Но ты же з-здесь не в-выживешь!

Ани не ответила. «Попутный ветер» исчез в тумане, вокруг остались лишь мерно плескавшиеся волны. Плюх. Плюх. Уна скинула обувь, но она уже продрогла до костей и с трудом боролась с усталостью, подступавшей словно тёмная туча.

– М-может, п-придёт другой корабль, – прошептала она. А может быть, их окружат акулы. Уна прислонилась щекой к спасательному кругу. Ей было холодно, так холодно, но она должна была бороться, спасти Ани и себя.

Она Вексфорд. А это море Железного Сердца, она знает, какое оно капризное, какое жестокое, задумчивое и зловещее. Она чувствовала голод моря, которое хотело утянуть её в глубины. В нём утонуло столько людей – а смотрители маяков спасли из него немало душ. То был самый старый враг всех смотрителей маяков, и теперь он ей отомстит.

Но пока он лениво приподнимал и опускал двух девочек, играя с ними, словно кошка с добычей.

Ани опустила голову на спасательный круг рядом с головой Уны, из её глаза текла маслянистая слеза.

– Уна, – прошептала она.

– Да?

– Прости, что напугала тебя.

У Уны кольнуло в сердце.

– Ты... н-не хотела.

Ани зажужжала. Как ни странно, этот звук становился всё громче, хотя она была погружена под воду. Из её тела исходил бело-золотистый свет, озаряя и море, и туман.

– К-к-как ты это д-делаешь?

– Не знаю, – пробормотала Ани. – Это здесь, – она подбородком показала себе на грудь. Её голос звучал спокойно, почти мечтательно. – Я должна защитить нас. Я должна спасать людей. Я должна быть смелой. Я должна быть яркой.

Она закрыла глаза.

– Я высокая, как скала, крепкая, как камень. Я буду поддерживать огонь, чтоб тьму прогнать.

Уне становилось всё труднее думать. Она придвинулась поближе к Ани, от которой почему-то исходило тепло, и проводила взглядом яркий луч, которым Анимобильная Диковинка освещала воду.

Спать... ей так хотелось уснуть, забыться, сбежать от холода. Но нет, это же зов сирены, зов сна! Не засыпай, Уна. Поддерживай огонь, чтоб тьму прогнать.

Она снова была на маяке. Мама оттирала до блеска окно, пока у неё не заболели руки. Папа рассказывал о своей семье: его дедушка умер на посту, отказавшись уехать с маяка в лютую зиму, и холод убил его. Его тётя вышла в море на вёсельной лодке в бурю и спасла сорок человек после кораблекрушения. Пост на маяке Сурового острова, которого все боялись: ветры напевали зловещие песни через дырки в каменной кладке, контрабандисты нападали на смотрителей, чтобы не потерять богатства, награбленные с погибших кораблей. Столько историй... о, если бы не было так холодно... но она Вексфорд, она может не спать столько, сколько горит свет. Поддерживай огонь.

А потом сквозь туман Уна услышала восхитительный, знакомый звук. Колокол. Туманный колокол. Уна с трудом открыла глаза.

– Ты это слышала, Ани?

Звезда на горизонте. Темнота на мгновение, короткая вспышка, долгий свет. А потом всё повторялось, снова и снова.

– Ани, – прошептала Уна. – Это маяк.

Ани с трудом повернула голову. В бледном свете, исходящем от её металлического тела, Уна увидела, что у неё из глаза по-прежнему течёт масло.

– Это... твой маяк?

– Дай-ка посчитаю.

Уна знала целую дюжину сигналов разных маяков на побережье, все они отличались друг от друга. Она отсчитала секунды – вот темнота, вот вспышка...

– Остров Последней Надежды, – наконец выдохнула она. – Это маяк на острове Последней Надежды.

– После-е-е-е-е... – странным, протяжным тоном проговорила Ани. – После-е-е-едней.

Её свет стал тусклее, но всё ещё пробивался сквозь туман.

Борясь с хваткой моря, усталый ум Уны начал считать: прилив, погода, скорость течения. Если они с Ани смогут удержаться... совсем недалеко земля. Скалы, рифы – и земля.

«Поддерживай огонь», – подумала Уна.

Поддерживай огонь.

Чтоб тьму прогнать...

Как холодно.

Она снова впадала в забытьё. Белые лучи света раз за разом прерывали её дремоту, и ей очень хотелось, чтобы они наконец-то исчезли.

Сильные руки. Поднимают её. Кто-то, кряхтя от натуги, кладёт её на сухую доску.

Доска. Дерево. Шлюпка. Море Железного Сердца угрюмо билось в борт.

– Не возьмёшь, – прошептала Уна, стуча зубами. – Не возьмёшь, старый зверь.

– Нет, – ответил ей тихий голос. – Старик Железное Сердце тебя не возьмёт. Не сегодня.

Уна не чувствовала ног, её одежда насквозь промокла. От соли щипало кожу. А потом она вспомнила.

– Ани!

Ярко сверкнул луч маяка, и рядом с Уной плюхнулась Ани, опутанная водорослями, с песком в волосах и проводами, торчащими из суставов. Уна напрягла все силы и преодолела несколько дюймов, разделявших их. Ани не пошевелилась, но Уна держалась за её ледяную руку, пока внутри Ани не вспыхнул огонёк.

– Я смогла, – пробормотала Ани, и свет внутри неё потух.

– Присядь-ка, девочка.

Сильные руки подняли Уну на ноги. Её ужасно клонило в сон, она пыталась протестовать, но руки настаивали. Одеяла, странная ночная рубашка, тепло. Огонь, согревающий лицо.

Окончательно проснувшись, она откинула грубое одеяло. Рядом с ней на корточках сидела суровая, высокая женщина в комбинезоне и морских сапогах, её лицо в свете лампы казалось коричнево-золотистым, одну щёку пересекал жуткий шрам. За окном было по-прежнему темно и туманно, но более бледный оттенок серого на небе («Цвет серого шторма», – подумала Уна) подсказал ей, что скоро рассвет.

Она была в маленькой комнатке, очень похожей на старый дом Вексфордов. Лампы на столах, карты на стенах, запах масла и металла. И женщина. Уна знала историю. О ней знал каждый ребёнок, выросший на маяке.

– Миссис Кристаллина Дафти?

– Она самая. Зови меня Кристаллина.

Её морщинистое лицо было спокойным и серьёзным, но в уголках губ пряталась улыбка.

– Так-так. Я, конечно, находила в море самые странные вещи, но ничего похожего на вас двоих. – Она вежливо пожала руку Уне. – Очень рада спасти тебя и твою, э-э, сестру.

– Спасибо.

Повернувшись, Уна увидела завёрнутую в одеяло Ани, прислонившуюся к креслу у огня. Она была сухой и довольно чистой, но совершенно безжизненной, как обычная кукла.

– Ани? Ты можешь говорить?

Ты ещё работаешь?

Ни единого движения. Уна умоляюще повернулась к Кристаллине.

– Я должна ей помочь! У вас есть керосин или инструменты? Пассатижи, проволока, что-то такое?

Смотрительница взглядом ответила ей «конечно же» и начала сновать по комнате, открывая шкафы и расставляя по столу бутылки.

– Ты из семьи смотрителя маяка, по тебе сразу видно. Ты из клана Либерти Флотсам или, может быть, из Каставеев?

– Я Уна Вексфорд, а это Ани.

– Вексфорд! С маяка у Лезвий. – Кристаллина присвистнула. – Отлично разбираешься в узлах, я сама постоянно вяжу «Вексфордского юнгу». Очень жаль твою семью. Прости за бестактный вопрос, но разве у Вексфордов был не один ребёнок? Или я ошибаюсь?

– Это долгая история. Она моя подруга.

Уна поднялась на колени, потом попыталась встать во весь рост. Она не упала – получается, море Железного Сердца в этот раз потерпело полное поражение. Так тебе, зверь! Она начала осторожно рассматривать Ани, проверяя суставы, ища любые признаки того, что она пришла в себя.

– Поддерживай огонь. Оставайся сильной, Ани, прошу тебя.

– Я понимаю, что ты хочешь ей помочь, но тебе нужно поесть, Уна. Съешь немного моих тостов, когда будет время. Я готовлю джем из морского инжира; он очень терпкий на вкус, но такая еда унылой не бывает, правильно? А твоя подруга... я счистила с неё песок и соль, но много всего попало под ту панель на спине.

Уна изумилась спокойствию Кристаллины.

– Она... очень правдоподобный автоматон, Анимобильная Диковинка.

– Так и думала, – пробормотала смотрительница. – Крайне интересно. Видела, как она светилась, словно маяк.

Уна уставилась на неё.

– Вы что, не хотите узнать, откуда мы взялись? Как тут оказались? Вы кому-нибудь о нас рассказали?

Кристаллина встала, скрипя коленями, прошла к столу и ловко прикрутила фитиль лампы.

– Мне было важнее, чтобы вы обе выжили. Дотащить вас обеих сюда было нелегко, особенно её – она тяжёлая, как медная. Сюда плывёт рыбацкая лодка – я повесила сигнальный флаг на случай, если тебе понадобится врач. Так положено по правилам, когда я кого-то спасаю.

– О. Да, конечно.

Послышался чей-то голос снаружи. Кристаллина посмотрела на них обеих, затем зна́ком показала Уне ей помочь, и они осторожно отнесли Ани на маленькую кухню. Кристаллина накрыла куклу-близнеца скатертью, потом вывела Уну на улицу.

Мужчина с большим врачебным чемоданом храбро пробирался среди камней, его лицо было слегка зеленоватым. Уна обрадовалась, не узнав его: это значило, что он ничего о ней не расскажет.

– Это пациент? – спросил он у Кристаллины, тяжело дыша. – Я доктор Мерроу.

– С ней вроде бы всё неплохо, – улыбнулась Кристаллина. – Даже, можно сказать, получше, чем с вами. Я успела вовремя её спасти и известила по радио семью.

Уна украдкой взглянула на неё. Она солгала, даже не задумываясь.

– Отлично! Давай тебя осмотрим.

Доктор Мерроу прошёл вместе с ними обратно на маяк. Он прослушал сердце Уны стетоскопом, заглянул в глаза и уши, задал несколько вопросов.

– У тебя сильная конституция, – наконец сказал он. – Куда лучше, чем у меня – у меня при самом слабом ветерке начинается морская болезнь. Ей удивительно повезло. Об этом напишут в газетах!

Уну затошнило от одной мысли об этом. Кристаллина положила ей руку на плечо, успокаивая.

– Я не хочу никакой шумихи и уверена, что её семья будет рада просто тому, что она жива и невредима. Спасибо, что приехали. Я буду за ней присматривать.

– Её не нужно подвезти на большую землю? В лодке есть место.

– За ней приедет семья. Не хотите чаю с имбирём?

– С удовольствием, – ответил врач. Уна помогла заварить чай, стараясь не смотреть на неподвижную фигурку Ани на кухне. Она тоже нуждалась в осмотре, и Уна ужасно страдала, понимая, что сейчас каждая минута на вес золота.

Врач допил чай и отправился обратно к лодке. Кристаллина помахала ему на прощание и вернулась на кухню. Она кивнула Уне.

– Твоей подруге Ани врач не нужен. Полагаю, ей полезнее будет кто-то, кто родился на маяке и хорошо разбирается в механизмах.

Уна кивнула, уже не в силах справиться с нетерпением.

– Вы мне поможете?

Кристаллина, шурша комбинезоном, осмотрела суставы и провода Ани.

– Я в этих автоматах не разбираюсь, но вот с механизмами справлюсь не хуже тебя. Посмотрим, что у нас получится, а?

– Да, мэм.

Взяв лучшие пассатижи и отвёртку из тех, что были у Кристаллины, Уна аккуратно сняла панель со спины Ани. Кристаллина присвистнула, увидев сложные шестерни и храповики.

– Ани, мы кое-что из тебя достанем, хорошо? Из-за этого ты, наверное, будешь работать медленнее, но мы потом всё поставим обратно.

Ответа не было. Прикусив язык, Уна заглянула внутрь механизма.

– Это ещё что такое? Камень?

– Надеюсь, что нет, – ответила Кристаллина.

Уна взяла фонарик, включила его и направила луч на механизм Ани. Вот так она и узнала тайну куклы-близнеца.

Глава 31

В груди Ани вращалось хрустальное сердце. Миниатюрная линза Френеля, отбрасывавшая радужные лучи. Маленькая и мощная, с любовью встроенная создательницей, чтобы эта Анимобильная Диковинка, Ани, могла поддерживать огонь.

– Искры яркие, – прошептала Уна.

Кристаллина присмотрелась поближе.

– Это то, что я думаю?

– Ани! Ты Чудесное Хрустальное Сердце семи морей! – На глаза Уны навернулись слёзы. – То самое, которое все считали пропавшим. Его изобрела Глориэтта Люмьер, когда жила в «Копперлинсе». Ты даже нарисовала его на карусели. Как будто всё знала.

Кристаллина медленно расплылась в улыбке.

– Нам всем было интересно, что же случилось с Глориэттой Люмьер. Думали, что она навсегда оставила жизнь смотрителя маяка, и, если честно, осудить её за это трудно. Ани знает, что за неё на любом маяке отдали бы целое состояние?

Уна покачала головой.

– Она ничего не подозревала. Но, думаю, Смиты знали. Ну, они ведь тоже автоматоны. Анимобильные Диковинки.

– Смиты? Теперь уже я что-то не понимаю. Нет, потом расскажешь. Как чувствует себя линза после того, как поплавала в море Железного Сердца? Твоей подруге будет больно, если мы её проверим?

Уна окинула кристалл опытным взглядом ребенка с маяка.

– Её нужно очистить. Это неотъемлемая часть Ани, и необходимо, чтобы она работала нормально.

Кристаллина протянула ей коробку с инструментами.

– Что ж, приступай, юная мисс Вексфорд. Мы её починим, и она станет яркой, как морской закат.

Уна держала коробку, словно драгоценный сундук, полный жемчужин. Она осмотрела Ани, которая превратилась в настоящую развалину: промокшие, свалявшиеся рыжие волосы, спутанные провода, струйки масла на щеках.

– Вексфорды поддерживают огонь, – пробормотала Уна и приступила к работе.

К тому времени, как Уна и Кристаллина закончили свои труды, восход уже раскрасил небо персиковыми и янтарными цветами. Они отполировали и очистили хрустальное сердце Ани, вычистили кисточками песок, поправили маленькие шестерёнки и колёсики, добавили, где нужно, крохотные капельки масла. Всё это время Уна боролась со страхом, что Ани теперь так и останется просто бессловесной куклой с пустыми глазами. Живот скручивало во все более причудливые узлы.

– Почему она похожа на тебя? – тихо спросила Кристаллина.

– Я раньше думала, что Ани меня копирует. Она много чего не помнила после того, как долго простояла взаперти. А теперь мне кажется, что её такой сделали Смиты – моя приёмная семья, – ответила Уна и скорчила гримасу, вспомнив Мать, которая зарисовывала её лицо. А ещё ящики, полные стеклянных глаз и волос разных цветов. Она потёрла руку, оцарапанную об острую шестерню. – Они такие же, как она. Они хотели, чтобы она стала их дочерью вместо меня.

Кристаллина застыла на месте.

– Они... хотели заменить тебя? Избавились от тебя? Бросили в море?

– Ани прыгнула вслед за мной. Пожалуйста, никому не рассказывайте, что она такое, – взмолилась Уна. – Смиты... они попытаются её вернуть. А что будет с Ани, если хоть кто-то, кроме семей, живущих на маяках, о ней узнает?

Смотрительница кивнула.

– Полагаю, она должна быть собственностью семьи Люмьер, но её ближайшие родственники умерли, а мы все даём клятву поддерживать огонь. Дай ей время, и она наверняка снова заработает.

Уна посмотрела на куклу-близнеца, по-прежнему безмолвную и неподвижную. Это было невыносимо. Она встала и выглянула из окна на небо и розовеющие облака, глубоко, громко вздыхая, радуясь, что она жива, что пережила крещение в море.

Кристаллина поднялась наверх, чтобы проверить прожектор маяка, дав Уне возможность осмотреться. Маяк был поменьше, чем у Вексфордов, – он стоял на высокой скале острова Последней Надежды, – и усыпан маленькими приземистыми окошками. Неподалёку от маяка располагался маленький огородик, защищённый большими камнями. Уна увидела довольно большие заросли прибрежного кустарника, в которых можно было бегать, валуны, на которые можно было забираться, и курятник с шестью своенравными, диковатыми, растрёпанными ветром курами. На верёвке висела стираная одежда, и Уна сразу вспомнила, сколько раз мама пыталась сушить бельё снаружи и сколько вещей в результате пропали в море. Ещё там был колодец со свежей водой, хорошо ухоженная шлюпка и рыболовные сети. Никаких признаков, что здесь жили дети, она не нашла, – даже на крохотном кладбище, где похоронили погибшего Архимеда Дафти. За всей территорией хорошо ухаживали, но всё-таки для одного смотрителя это была очень большая работа.

Внутри маяка Уна нашла аккуратные, подробные рисунки кораблей, сделанные Кристаллиной, засушенные цветы, корзину с шитьём и домашнюю мазь от боли в мышцах. Поднявшись по лестнице, она увидела тот самый туманный колокол, который позвал их в ночи, и погладила его в знак благодарности. Потом она посмотрела и на сам прожектор, большую линзу Френеля, похожую на огромный алмаз, созданную знаменитыми братьями Чанс, стеклодувами, которых уважали все смотрители маяков. Вид был просто потрясающий: белые перистые облака в заполненном птицами небе, туман уже ушёл, а в воздухе пахло свежестью.

– И снова здравствуй, мисс Вексфорд, – сказала Кристаллина, полировавшая линзу. – Как твоя подруга?

– Пока что отдыхает.

Кристаллина перешла к стеклянным призмам.

– Думается мне, обычно ей отдых не нужен. Она могла бы дежурить всю ночь.

– Для этого она и сделана, – согласилась Уна. – О, смотрите, пеликаны! Они такие величественные, эти пеликаны. Чайки бывают невероятно грубыми. Хотя, – с неохотой признала она, – пеликаны ничем не лучше, когда дерутся за рыбьи кишки.

– Давно уже хочу сделать обсерваторию для птиц, – сказала Кристаллина. – Я тут каких только птиц не видела. Альбатросы, олуши, ту́пики.

– У меня когда-то была целая коллекция перьев.

Уна с тоской подумала об обсерватории.

Снизу послышался испуганный голос:

– Уна! Где ты? Ты здесь?

– Ани! – Уна бросилась вниз по лестнице. Лишь благодаря годам практики она не споткнулась и не полетела вниз головой. – Ани! Оставайся на месте, не двигайся. Подожди, пока я спущусь.

Ани не послушала её – она с трудом поднялась до половины лестницы и крепко её обняла.

– О, Уна, я думала, ты утонула.

– Нас спасла Кристаллина. Ну, на самом деле ты нас спасла, – сказала Уна и помогла Ани спуститься обратно вниз. – Мы сейчас на маяке Кристаллины. Как ты себя чувствуешь? Я так рада, что ты опять говоришь! Я боялась, что ты сломалась насовсем.

– Я отключилась – наверное, чтобы спасти мои механизмы, – ответила Ани. Она покрутила кистью руки, потом пошевелила пальцами. – Спасибо, что ты всё починила. Я, наверное, ужасно выглядела.

Уна широко улыбнулась ей.

– Мы с Кристаллиной узнали кое-что ещё. Ты – Чудесное Хрустальное Сердце семи морей! Внутри тебя – прожектор.

Ани поднесла руку к груди и широко раскрыла глаза.

– О чём ты? Чудесное Хрустальное Сердце... здесь?

– Помнишь, я рассказывала тебе о кукольнице? Её звали Глориэтта Люмьер, она из семьи смотрителей маяка. Мне кажется, она сделала тебя специально, чтобы ты помогала спасать жизни. Чтобы помогала смотрителям.

– Поддерживать огонь, – пробормотала Ани. – Чтоб тьму прогнать. Но как же я оказалась в «Копперлинсе» вместе со Смитами?

– Мисс Люмьер купила «Копперлинс» и построила там свои Анимобильные Диковинки, – объяснила Уна. – Она создала и Смитов, и тебя.

– Но Смиты не похожи на меня, – возразила Ани. – Правда ведь? В них нет Чудесных Хрустальных Сердец.

Уна вздрогнула от одной мысли об этом.

– Может быть, мисс Люмьер сделала их первыми, для практики. Наверное, мы никогда уже не узнаем. Но я уверена, что она и представить не могла, что они с тобой сделают.

Ани не услышала последних слов – настолько увлечённо она разглядывала всё вокруг.

– Мы правда на настоящем маяке?

– Здесь тебе самое место – ты отчасти линза, отчасти часовой механизм. Тут замечательно, правда же? Остров Последней Надежды.

Ани выглянула из окна на море Железного Сердца, которое в это утро накатывало на остров ленивыми волнами – обманчивого чернильно-синего цвета, с белой пеной.

– Дом, – проговорила Ани. – Дом.

Кристаллина спустилась по лестнице и улыбнулась ей.

– Добро пожаловать на остров Последней Надежды, Ани. Рада, что ты проснулась.

Уна спросила, преисполненная верой в лучшее:

– Можно нам здесь остаться? Если Смиты узнают, что мы живы, нам будет грозить большая опасность.

Тёмные глаза Кристаллины перестали блестеть.

– Уна, я обязана следовать правилам. Да, врачу я солгала. Но вот Управление маяков... ты и сама знаешь, насколько там всё строго. Я была обязана сообщить им, что нашла на берегу двух потерявшихся детей. Они, конечно, захотят узнать подробности и спросят, как связаться с твоей семьёй. Если твои приёмные родители об этом узнают и захотят тебя забрать, мне нельзя будет прятать тебя от них.

Ани сжала пальцами сустав на запястье, Уна печально кивнула. Она вспомнила начальника Управления маяков Спиндрифта Блоксона, который очень любил повторять: «Поддерживайте священную веру в маяки!» Мистер Блоксон не доверял женщинам – смотрительницам маяков, а ещё он вёл себя крайне официозно. Он, конечно же, сразу сообщит о девочках куда следует.

– Управление маяков сообщит о нас на корабли? – прошептала Уна.

Смотрительница сжала губы.

– Придётся надеяться, что до Смитов сообщение не дойдёт. Или они решат, что безопаснее будет ничего не делать.

Уна сглотнула и кивнула. Она молилась, чтобы новость об их спасении не дошла до «Попутного ветра», чтобы Смиты просто вернулись домой в «Копперлинс» и жили там дальше так же, как жили всегда. Чтобы они никогда не пришли искать куклу-близнеца.

Глава 32

Смотрители маяков никогда особо не пили спиртного. В семьях рассказывали немало историй о смотрителях, которые забывали, что они на высоте седьмого этажа над уровнем моря. Подвыпивших каменщиков, которые осмеливались попивать бренди, разливая цемент или складывая кирпичи, обливали морской водой из вёдер и заставляли всё переделывать – иначе из-за них в конструкции маяка могла возникнуть фатальная слабость. Однако грог «Чернила кальмара» был фирменным напитком семьи Дафти, и Кристаллина всегда держала при себе бутылочку.

Когда пришло сообщение, что Смиты хотят забрать девочек, что они очень рады узнать, что их дочери живы, и наняли лодку, чтобы привезти их, Кристаллина достала из запаса «чернил».

Лодка пришла лишь через несколько дней после сообщения. К счастью для Уны, какое-то время на море стояла плохая погода, и идти на лодке к маяку было рискованно. К сожалению, непогода довольно быстро закончилась, словно море Железного Сердца хотело их наказать.

Снаружи послышался звук лодочного мотора. Смотрительница и девочки вышли на берег и увидели вдалеке облако вонючего дыма и нескольких моряков, махавших им с лодки. Кристаллина обняла Уну за плечи.

– Всё нормально, – твёрдым голосом ответила Уна. – Мы должны вернуться и встретиться с ними. Иначе мы всегда будем бояться, что они нас найдут.

– Мне всё равно очень жаль. Но я всегда следую правилам. Если я не буду этого делать, у меня отберут маяк. Они очень обрадуются, если я совершу хоть одну ошибку. А вы готовы. Вы знаете, что вас ждёт.

Уна кивнула и закусила губу – так сильно, что почувствовала солёный вкус крови.

– Кристаллина... когда вы спасли нас, вы покинули маяк?

Кристаллина погладила Уну по голове.

– Да, я оставила его. Я знаменита тем, что никогда не оставляю прожектор без внимания, но мой долг – спасать людей на море. Как я могла дать вам утонуть? Только не рассказывайте об этом старику Блоксону, хорошо? Вас выбросило на берег – именно это я ему сообщила.

Лодка подошла ближе, тарахтя мотором, её окна ярко блестели на солнце. Уна поняла, что это рыбацкая лодка, увидев на палубе сети. Их окликнули из громкоговорителя.

– Эй, на берегу! Мы их забираем!

Ани схватила Уну за руку.

– Уна... они увидят, что я такое.

Её голос был испуганным, механизмы внутри жужжали. Уна и Кристаллина бережно отремонтировали её, но из одного глаза по-прежнему текло масло.

Уна сжала её шарнирное запястье.

– Я не дам им заметить, – обещала она.

– Они отвезут нас обратно к Смитам!

– Знаю.

От страха у Уны сжималось сердце, но Вексфорды имели дело с трёхметровыми волнами и пятидневными штормами и бегали по лестницам в любую погоду. Они не отступали перед опасностью.

Она держала Ани, пока лодка не бросила якорь у маленького песчаного пляжа. Кристаллина подошла к лодке вместе с ними, держа корзину с едой. Девочки были одеты в свежепостиранную одежду и одолженные Кристаллиной ботинки, все шарниры Ани были тщательно спрятаны. Кристаллина протянула Уне пару перьев альбатроса.

– Удачи, – тихо сказала она.

Уна привстала на цыпочки и поцеловала её в щёку со шрамом.

Потом к берегу пристала шлюпка, девочек отвезли на рыбацкую лодку и помогли залезть по верёвочной лестнице. Они помахали Кристаллине, высокой и гордой, одетой в комбинезон, шляпу и сапоги. Её улыбка была одновременно и тёплой, и печальной. Она помахала им в ответ и тут же ушла обратно на маяк. Остров Последней Надежды и его единственный страж, храбро сражавшийся с морем Железного Сердца, вскоре исчезли вдалеке.

Ани, Чудесное Хрустальное Сердце семи морей, стояла рядом с Уной. Она не светилась.

У капитана, мистера Томаса, была рыжая борода и морщины вокруг глаз, словно он постоянно разговаривал с солнцем и смеялся. Он был одет в свитер и кепку и, похоже, очень обрадовался, увидев их.

– Привет, девочки! – сказал он. – Смотри-ка, близняшки. Как вас вообще сюда занесло, а? До острова Последней Надежды нелегко добраться!

Уна пожала плечами и улыбнулась, потягивая воду из фляги. Ани спряталась под одеяло. Из её глаза по-прежнему вытекало масло, как бы она ни старалась вытирать лицо. Уне показалось, что капитан это заметил, но она не могла быть уверена. Он весело болтал с ними, даже пошутил, что никогда ещё не вылавливал русалок, да ещё сразу двух.

Уна тайком оглядела лодку. Команда расставляла сети – утренний улов из-за спасательной миссии не удался. В небе лениво парила чайка, другая спикировала к воде и схватила клювом рыбу. Сквозь утренний туман на горизонте появилась земля.

На щеке капитана дёрнулась жилка, когда он глянул на Ани, и Уна поняла, что тот её боится. Он крепче сжал штурвал и начал насвистывать мелодию, изрядно фальшивя. Уна пала духом – она поняла, что он, скорее всего, из Найфли-Стайфлинга.

Прошло несколько часов, и на горизонте медленно, неумолимо возник Найфли-Стайфлинг. Город выглядел серым, сжавшимся под пеленой дождя. Ани сжимала и разжимала кулаки и утирала лицо. Они смотрели на волны, на кувыркающихся чаек, на команду, куда угодно, лишь бы не на приближающуюся пристань.

Они стояли там. Смиты. Мать и Отец, закутанные в шарфы, шляпы и ботинки. Несмотря на холод, из их ртов не вырывались облачка пара.

Мотор лодки стих, рыбаки пришвартовались и спустили трап. Уна горячими, вспотевшими руками ухватилась за поручень.

Они медленно сошли с трапа. Уна стояла неподвижно, как кукла, когда Мать обняла её.

– О небо, мы-то думали, что вы обе утонули! Какими же смелыми и бесстрашными вы были. Мы тут же наняли лодку и отплыли домой, едва услышали новости.

– Давайте скорее вернёмся в «Копперлинс», – сказал Отец, быстро оценив состояние Ани и заметив масло, вытекающее из глаза. – А, это капитан, да? Спасибо вам, сэр.

Капитан едва заметно кивнул. Он отвернулся, явно радуясь тому, что можно поскорее отплыть и больше не видеть этого странного, неестественного ребёнка.

– Пойдём, – сказал Отец. Он потуже затянул шарф и взял за руку Ани. Мать так же крепко схватила за руку Уну, и они пошли под дождём обратно в «Копперлинс».

Мать заперла входную дверь. С люстры, напоминавшей змею, всё так же свисали хрустальные нити. Уне показалось, что Смиты по-прежнему выглядят неаккуратно: обычно безупречные волосы Матери были растрёпаны, колени Отца скрипели и посвистывали, словно спрятанные в них поршни работали на последнем издыхании. Похоже, морское путешествие не очень хорошо на них сказалось.

– А теперь – горячее какао! – сказала Мать, обнажив блестящие зубы в улыбке. – Оно всех нас согреет! Идёмте в гостиную.

В гостиной она усадила девочек в самые мягкие кресла.

– Я принесу тебе какао, Уна, а когда ты попьёшь, Отец найдёт машинное масло и всё остальное, что нужно для ремонта Ани.

Живот Уны урчал от голода, но она игнорировала его. Масло с Ани текло прямо на ковёр.

Мать принесла дымящееся горячее какао на подносе и протянула его Уне.

– Выпей скорее, – сказала она.

Уна посмотрела на сладко пахнущую жидкость.

– Нет, спасибо.

Мать надула губы и обхватила пальцами горячую чашку, даже не вздрогнув.

– Уна, милая, я приготовила его специально для тебя. Пей.

Струйка пота стекла по лицу Уны мимо левого уха.

– Нет, Мать.

– Уна.

Ани протянула руку и выбила чашку из руки Уны.

– Нет, – сказала она. – Она не будет его пить.

– О, Ани, – печально проговорила Мать. На ковре расплывалось большое шоколадное пятно. – Я знаю, ты не хотела этого говорить.

– Нет, хотела, – возразила Ани. – Ты бросила Уну в море. Ты хотела заменить её мной.

– А ты была очень непослушной и прыгнула вслед за ней! – выпалила Мать. – Смотри, в каком ты теперь состоянии. Мы много лет работали, улучшая себя, чтобы стать как можно более похожими на людей. Мы просили тебя подражать Уне до тех пор, пока ты не станешь идеальной Анимобильной Диковинкой. А потом ты прыгнула в гадкий солёный океан и чуть не пропала навсегда.

– Надо было делать, как Мать говорит, – пробормотал Отец.

– Ани – Чудесное Хрустальное Сердце семи морей, – сказала Уна. – Величайшее изобретение кукольницы. Вы же об этом знали, да? Но всё равно держали её взаперти. Не хотели, чтобы её отобрали у вас.

Мать сцепила восковые пальцы. Её волосы были уже не просто растрёпаны, а сдвинуты под странным углом, словно съехавший парик. На её лицо падали тени от ламп, и, когда она наклонилась ближе, Уна отпрянула.

– Я расскажу вам одну историю, девочки. Вы же любите всякие рассказы, да? Тогда слушайте. Давным-давно в одной семье смотрителей маяков в Англси жила молодая женщина, изобретательница, которая научилась делать красивых кукол из воска и металла. Глупышка думала, что однажды её изобретения смогут помочь людям. А потом случилась катастрофа – ужасный шторм, который разрушил маяк её семьи и уничтожил всех, кроме неё. Убитая горем, она забрала всё, что у неё осталось, и переехала в далёкий городок у моря, Найфли-Стайфлинг.

Она знала, что жители Найфли-Стайфлинга потеряли сотни любимых друзей и родных, погибших в море. Там не было маяка, который мог бы их спасти, зато было много опасных рифов. Желая помочь им, она день и ночь работала над своими куклами, создавала диковинки, которые могли бы принести пользу жителям города. Анимобильные Диковинки, которые могли подражать людям, стать их компаньонами и помощниками, всю ночь не спать, присматривая за прожектором маяка и следя за кораблями.

Она сделала их так хорошо, что они умели говорить, общаться и самостоятельно думать. Но, видите ли, она заболела и умерла и перед смертью доверила незаконченную работу двум другим Анимобильным Диковинкам, созданным ею. Они остались одни в её доме, получив в наследство её вещи и деньги, книги и карусель – прекрасную карусель, которую кукольница купила себе и очень любила. А куклы, эти замечательно сделанные Анимобильные Диковинки, знали, что горожане боятся и ненавидят их. Но вот если они научатся выдавать себя за людей, то смогут жить рядом с ними. Как настоящая семья.

Так что им очень хотелось, чтобы третья, незаконченная кукла стала их ребёнком. Эта незавершённая кукла умела говорить и двигаться, но её память работала плохо, а лицо оставалось недоделанным, так что она не могла сойти за человека. Некоторые её механизмы были слишком тонкими, чтобы другая Анимобильная Диковинка была в состоянии их доработать. Так что они заперли её и стали жить в доме – ремонтировали друг друга, учились вести себя как люди, наблюдали за ними при любой возможности, прятались, чтобы однажды убедить всех, что они просто приехали издалека и купили этот дом.

– Я была вам нужна, – прошептала Уна. – Вы не могли закончить Ани сами.

– Да, – голос Матери звучал одновременно нежно и грубо. – Дитя маяка из семьи Вексфордов, семьи, которое разбирается в механизмах не хуже, чем семья кукольницы. Дитя, которое поймёт, как устроен автоматон. Был, конечно, риск, что ты найдёшь хрустальное сердце, но нам пришлось на него пойти. Нам необходим был ребёнок, который отремонтирует нашу маленькую Анимобильную Диковинку. Ребёнок, лицо которого мы тщательно воспроизвели на нашей дочери-кукле, чтобы она стала Уной Вексфорд после того, как настоящая Уна упокоится на дне моря. Какая подходящая судьба, – сказала она, и её глаза блеснули, – для никому не нужного ребёнка с маяка.

Глава 33

Мать коснулась волос Ани, та резко отдёрнула голову.

– Днём, когда ты была в школе, а ночью, когда ты спала, мы работали над нашей милой девочкой.

Ани закрыла рот руками, словно подавившись потерянными воспоминаниями.

– Так это была ты, – проговорила она сквозь холодные восковые пальцы. – Это твой голос говорил мне прятаться, подражать Уне. Я думала – сначала думала, – что это голос кукольницы. А потом стала бояться, что это ты. Ведь ты была так добра со мной. Мне нравилось, когда ты говорила мне, что я хорошая Анимобильная Диковинка.

Она коснулась руки Уны.

– Прости, Уна.

– Я должна была догадаться, – попыталась приободрить её Уна. – Прости, что не доверяла тебе.

– Нам повезло, что память Ани оказалась неисправной, – сказала Мать, улыбаясь ярко-красными губами. – Она нас не выдала.

Уна нахмурилась.

– Вы знали, что Ани по ночам бродит по дому? Заходит в мою комнату, играет с каруселью?

– Нет, – ответила Мать, и улыбка исчезла с её лица. – Это было крайне нехорошо с её стороны. Нам по ночам нужно было заниматься саморемонтом, так что мы не всегда были полностью работоспособны.

Она повернулась к Отцу и смерила его укоризненным взглядом.

– Ты был слишком мягок, Хью. Я хотела запирать Ани в кладовке, но ты сказал, что это не обязательно. Не захотел ты и запереть её в погребе. Ты сказал, что она ни за что не выйдет из комнаты без нашего разрешения!

– Признаю, Мона, я был неправ, – умоляюще ответил Отец. – Но для неё было плохо всё время сидеть взаперти. Её шарниры, провода, даже пластинка памяти деградировали. Смотри, сколько мне пришлось трудиться, чтобы карусель снова заработала.

Мать вздохнула.

– Ну а после этого, конечно, Уна начала везде совать свой нос. Суетилась и шныряла по ночам. Но мы в конце концов услышали, как ты ходишь, – и после этого нашли вас вместе в погребе. Для нас это стало большим ударом. Но всё сложилось как нельзя лучше, правда же? Ани нужно было научиться подражать Уне.

У Уны пересохло в горле.

– Я должна была сбежать, – прошептала она.

Мать шагнула вперёд, её длинные пальцы заскрипели, когда она попыталась их согнуть.

– Я знала, что ты не сбежишь, – промурлыкала она с такой улыбкой, что испугала бы даже акулу. – Ты так хотела иметь семью.

– Мэри сказала, что в «Копперлинсе» поселилось зло, – тяжело дыша, ответила Уна. – Она ошиблась только в одном: какой именно Анимобильной Диковинки нужно бояться.

– О, Уна, как ты жестока, – печально сказала Мать. – Мы любили тебя. Ты хотела найти родителей, и мы забрали тебя из приюта. Я ради тебя научилась готовить. Мы думали, что ты будешь нам благодарна.

Её взгляд снова упал на Ани.

– Мы будем любить тебя, Ани. Найфли-Стайфлинг будет тебя обожать. Они все скажут: каким замечательным ребёнком стала эта Уна Вексфорд. А о ней, – она махнула рукой в сторону настоящей Уны, словно та была просто ненужным обрывком бумаги, – они забудут.

Уна уже знала всю правду о Смитах, но от этого пренебрежительного жеста всё равно больно кольнуло в сердце.

– Как ты смеешь говорить, что Уну забудут? – Ани поднялась на ноги, скрипя суставами. – Как ты смеешь говорить, что её легко заменить? Вы никогда её не замените.

– Очень даже заменим, – ответила Мать, дёрганым движением подняв руку. – Пора Уне немного отдохнуть наверху, в кладовке. А если она не захочет пить какао, нам придётся запереть её наверху на несколько лет. Это станет для неё уроком.

По щекам Ани текли струйки масла, но она смотрела прямо в глаза Матери.

– Вы её не запрёте. А я никогда, никогда не буду вашей дочерью. Я создана не для этого.

– Не глупи, Ани, – сказала Мать. – Создавая тебя, кукольница потерпела неудачу. Она тебя не закончила. Посмотри, что ты с собой сделала. Хрустальное сердце для тебя совершенно бесполезно, так ведь? Надо было его из тебя достать.

Отец встал перед дверью.

– Так, девочки, – дрожащим голосом произнёс он. – Давайте будем разумными. Уне пора наверх.

– Давай! – закричала Уна.

Обе девочки напрыгнули на Мать, свалив на пол столик и кресло. Ани тянула её за волосы, Уна била кулаками. Отец с трудом оттащил их, Мать кричала.

Вывернувшись из цепких рук, Уна и Ани выбежали из комнаты.

– Останови их, Хью! – закричала Мать.

Отец, хромая, встал на пути к входной двери «Копперлинса». Слыша за спиной проклятья, изрыгаемые Матерью, девочки бросились по коридору к двери погреба. Уна захлопнула железную дверь и приставила к ней банки с краской, словно укрепляя дверь маяка перед сильным штормом. У них оставался единственный крохотный огонёк надежды. Если их план сработает...

Смиты забарабанили в дверь кулаками. Ани подбежала и упёрлась в неё руками, но любая незапертая дверь могла остановить Смитов лишь ненадолго. После очередного удара Матери образовалась небольшая щёлочка. Мать просунула руку, воск с пальцев облупился, и Уна увидела лишь стальной скелет.

Ещё три удара, и дверь с грохотом открылась, банки с краской и кресло полетели в сторону. Мать включила свет, но девочек нигде не было видно. Пострадала не только её рука: весь макияж смазался, кудрявые волосы перепутались и частью даже оторвались, по центру одного глаза появилась крохотная трещинка. В воздухе стоял запах горящего металла и масла.

Мать потянула за испорченные волосы и в конце концов сорвала всю причёску с головы, оставшись лысой.

– Кукольница хотела помочь жителям этого жалкого городишки. Помочь этим гнусным, трусливым, глупым людям, которые сторонились её и ненавидели нас. Вешали подковы над дверями, чтобы защитить себя, – как будто это бы им помогло. Перепуганные, хнычущие идиоты...

Из-за карусели вышла девочка. Растрёпанная, перепачканная маслом, в одежде, прикрывающей суставы. Она поправила рыжие волосы, которые лезли в глаза.

– Ани, – выдохнула Мать. – О, Ани. Я прощаю тебя. Прощаю за то, что ты от нас сбежала. Ты можешь быть нашей дочерью. Мы переедем в другой город, в другой дом. Мы станем семьей, далеко-далеко от ужасного океана. Ты будешь нашей, как и должно было быть с самого начала.

Голубые глаза девочки моргнули.

– Но ты заперла меня в комнате, Мать.

Мать шагнула вперёд и протянула к ней руки.

– Это ради твоего же блага, Ани. Чтобы спасти тебя от людей, которые могли тебя украсть. Ты наша идеальная девочка.

Мать шла вперёд, не разбирая дороги, наступая на жестяные и стеклянные банки. По полу растеклась липкая красная краска, перепачкав её туфли, в воздухе стоял едкий химический запах скипидара. Со скамеечки упала коробка со свечами зажигания.

Отец тоже вошёл в комнату и хмуро посмотрел на девочку.

– Мона...

Его жена вдруг напряглась. Разжав объятия, она задрала рукав девочки – и обнаружила под ним мягкую, без шарниров, человеческую кожу.

– Уна! – разгневанно воскликнула Мать.

Уна отскочила в сторону, из-за карусели, покачиваясь, вышла Ани. Уна дёрнула рычаг, и карусель заработала. Заиграла весёлая, дребезжащая музыка, загорелись лампочки. Мать пошатнулась, когда в неё врезалась гарцующая деревянная лошадь. Отец бросился ей на помощь, спотыкаясь о банки с краской. Мать кое-как поднялась на ноги и злобно пнула карусель, Отец страдальчески вскрикнул.

– Не ломай её, Мона! Она моя!

Мать отпихнула его и бросилась вслед за девочками. Её суставы скрипели, голова была совершенно лысой, а сквозь восковую кожу просвечивал металл.

Уна и Ани выскочили в коридор и захлопнули тяжёлую железную дверь прямо перед носом Матери. Та завизжала в ярости. Ключ по-прежнему висел на стене. Уна поспешно заперла дверь и задвинула тяжелый засов.

Из погреба послышались ужасные крики, грохот, треск и скрежет гнущегося металла – Смиты, похоже, вымещали свой гнев друг на друге. За дверью вспыхивали лампочки, лопались провода, трещали искры.

Уже на лестнице девочки услышали последний крик Матери:

– Как ты смеешь убегать? Ты наша дочь, наша!

Уна так и не смогла понять, кого из двух она имеет в виду.

Глава 34

Почти никто в Найфли-Стайфлинге тем вечером не обратил внимания на девочек-близняшек, которые, шатаясь, шли по ветреным улицам, держа в руках побитый жизнью чемодан. На улице было холодно, так что все мысли прохожих были о тёплом очаге, горячем ужине и меховых тапочках.

Девочки были одеты в плотную одежду, одна из них тяжело опиралась на плечо другой. Когда та, что хуже стояла на ногах, спросила: «Мы уже дошли?» – её голос был низким и хриплым, словно она страдала от тяжёлого бронхита. Над головами сияли звёзды, а когда девочки добрели до дома под названием «Воронье гнездо», взошла золотистая луна.

Одна из девочек постучала в дверной молоток, и встретить их выбежала целая толпа детей. Темноволосая старшая сестра сказала им разойтись обратно по комнатам, потом радостно поприветствовала неожиданных гостей, обняла их и поспешно завела внутрь.

Через час работник вокзала, возвращавшийся домой, столкнулся на улице с дюжим мужчиной, который куда-то спешил.

– Всё нормально, мистер О’Коннор?

Тот обернулся, и железнодорожник даже испугался немного, увидев его напряжённое лицо.

– Простите, у вас всё хорошо, сэр? Кто-то из детей заболел?

– Нет, дело не в этом, – ответил мистер О’Коннор и постарался улыбнуться. – Я надеялся, что скобяная лавка ещё открыта.

Железнодорожник засмеялся, но неловко осёкся, поняв, что его собеседник говорит серьёзно.

– Наверное, вам придётся звонить в колокольчик, чтобы мистер Форбс вам открыл, но, думаю, он вам поможет. Раковина опять течёт?

– Вроде того.

– Надеюсь, дома вас ждёт чашечка горячего чая, – сказал работник вокзала.

– О, да, спасибо, – ответил мистер О’Коннор.

Железнодорожник, удивлённый разговором, пошёл дальше. Он не заметил капель масла, которые оставили липкие чёрные следы на дорожке. А потом пошёл дождь и всё смыл, а железнодорожник быстро забыл об этой встрече.

Маяк на скале не спеша вращался, освещённый ярким солнцем, и наблюдал за кораблями, сновавшими туда-сюда. Вдалеке из-под воды показалось семейство китов.

Уна усердно рисовала («Португальский синий» и «Ледово-голубой»), лишь изредка отвлекаясь на птичьи крики. Сверху летели перья, ещё немного – и они начнут искать гнёзда, но прожектор маяка важнее всего.

Скоро она вернётся к занятиям в заочной школе. Её новообретённая «кузина» Ани тоже начнёт учиться. Ещё она напишет письмо Мэри О’Коннор, которая получила в подарок целую коробку разноцветных париков, чтобы работать над актёрским мастерством. Мэри, в свою очередь, рассказывала им в письмах, как идут дела в Найфли-Стайфлинге.

Внизу, в домике, Кристаллина пекла хлеб. Из трубы поднималась струйка дыма. Ани открыла тяжёлую железную дверь, ведущую в прожекторную комнату, и поздоровалась с Уной. Она широко улыбалась и не прятала шарниры на запястьях.

– Кристаллина сказала, что приготовила нам подарки на Рождество.

– Она лучшая, – ответила Уна и нанесла последний тщательно просчитанный мазок на кирпичи. – Как думаешь, что она нам подарит?

– Книгу о ракушках или птицах?

– У нас их уже и так целая куча!

– Да ладно, глупая ты каракатица, – засмеялась Ани. Как и Уна, она была одета в комбинезон и шерстяное пальто, но теперь они уже не были точными копиями друг дружки. Рыжие волосы Уны по-прежнему были подстрижены в каре, а вот Ани теперь носила аккуратную чёрную чёлку. – Ещё у Кристаллины новости со станции снабжения. Либерти Флотсам с Факельного мыса сообщает, что киты идут на юг, и она надеется, что китобои до них не доберутся.

– Я тоже. Ладно, пойдём.

Внизу они встретили Кристаллину. Глубокий шрам совершенно не портил её улыбки.

– Так, подожди. – Она протянула Уне посылку в большой коробке. – Открой и посмотри.

Уна сняла крышку с коробки, убрала скомканные газеты и увидела под ними гладкую, словно атлас, деревянную крышку. Она удивлённо сняла крышку, под которой оказался ящичек размером с небольшой чемодан. Открыв его, она увидела маленький золотистый рычажок и чёрную блестящую вертушку, на которой стояла пластинка.

– Патефон!^[11] – ахнула Уна.

– Пожалуйста, не заиграй его до дыр, – сказала Кристаллина.

Уна, едва дыша, завела патефон и поставила звукосниматель на пластинку. Послышался треск, а потом заиграла весёлая музыка.

– Ай! – воскликнула Кристаллина, затыкая уши.

Девочки завизжали от восторга и пустились в пляс, во всё горло подпевая песне.

– Не так громко! – крикнула Кристаллина. – У меня есть подарок и для Ани.

Уна сделала музыку тише, а Кристаллина открыла вторую коробку, с дырками для вентиляции. Ани присела и подхватила на руки бело-коричневого щенка.

Уна на мгновение оцепенела, вспомнив собаку, набросившуюся на Ани. Но этот щенок облизал лицо Ани, а радостная кукла гладила его по мягкой головке и бархатным ушкам.

– Смотри, у неё кудряшки прямо как узел «Вексфордский юнга»!

Ани тихо жужжала, словно колёсики и шестерёнки внутри неё были смазаны самим счастьем.

– Она очень красивая, – сказала Уна, с благодарностью глядя на Кристаллину.

– Это семья Флотсам прислала, – ответила Кристаллина. – Для наших новых девочек на маяке.

Она выудила из кармана письмо.

– А это тебе, Уна, от той твоей подруги.

Когда Уна наконец смогла оторваться от щенка, она открыла и прочитала письмо.

«Копперлинс», дом у моря, немало пострадал от стихии, писала Мэри. Солёный ветер дул в окна, металлические карнизы проржавели. Дом выглядел отсыревшим и холодным, дорожка заросла сорняками, а сверху её засыпало высохшими листьями. «Я бы обрадовалась, что Смитов больше нет, – писала Мэри, – но иногда я слышу, как играет музыка на карусели. Если Смиты когда-нибудь вернутся, надеюсь, это будет не она».

Миссис Смит. Мать. «Пусть она никогда не вернётся», – подумала Уна.

Именно Мать была главной, а Отец делал то, что она говорит. Может быть, это он выжил в их драке? В конце концов, это он любил карусель, и Уне подумалось, что если он останется один, то будет с удовольствием с ней играть. Может быть, Мать больше не работает, и они в безопасности. Но Уна не могла быть уверена до конца.

Может быть, они починят себя инструментами из погреба. Уна сломала или повредила большинство из них, когда её там заперли, но гарантировать, что у них нет шансов себя починить, нельзя.

Однажды она вернётся в «Копперлинс» и узнает всё сама. Но не скоро. Очень не скоро. Сейчас Уну бросало в дрожь от одной мысли о возвращении в Найфли-Стайфлинг.

Великая война наконец закончилась, они жили в спокойном мире. Люди приходили в себя и жили дальше, им хотелось, как в сказке, жить долго и счастливо. Корабли ходили по морю, не боясь, что их разбомбят, но рифы и скалы по-прежнему никуда не делись, поэтому люди рисковали жизнью, выходя в море Железного Сердца.

– Уна! – позвала её Ани. – Уна Неудержимая! Как мы назовём щенка? Можно назвать её Юнгой. Или в честь тебя. Какое у тебя второе имя? Кристаллина говорит, что у людей есть ещё и второе имя.

Улыбка Уны была яркой, как маяк.

– Перл, – тихо сказала она. – Я Уна Перл.

– Перл, – сказала Ани щенку. – Привет, Перл.

Собачка завиляла хвостом и с любовью посмотрела на Ани.

– Завтра будет шторм, – сказала Кристаллина. – Я это чувствую, а вы, девочки? Искры яркие, старик Железное Сердце завтра будет нещадно избивать остров Последней Надежды, а мимо нас пройдёт как минимум дюжина кораблей. Что мы скажем старому зверю?

– То же, что и всегда, – ответила Уна, и внутри у неё всё затрепетало. Она посмотрела на Ани – её хрустальное сердце вдруг загорелось так ярко, что Уне пришлось прикрыть глаза руками.

– Постой, постой, – засмеялась она. – Ты так меня ослепишь. Сейчас ещё не ночь!

Капитаны кораблей, проходивших мимо их маяка, удивлялись тому, насколько потрясающе ярким и ясным стал свет.

– В первую смену дежурю я, – гордо сказала Ани. – Это и моя работа тоже. Мы будем поддерживать огонь. Дадим морякам надежду пережить шторм.

«Да, так мы и сделаем», – подумала Уна. Прогоним тьму, какую бы форму она ни приняла.

Она улыбнулась подруге – такому же ребёнку из семьи смотрителя маяка, как и она сама, – и они крикнули морю: