Саша

Определенно, вчера его не было.

Она же не сумасшедшая, верно?

Вчера в этом дурацком доме не было ни одного дурацкого заведения. Только облупившийся фасад, стилизованные под античность фрески-сифилитики с отвалившимися носами и немытые стекла в зубастых рамах.

И абсолютно точно – никаких пабов. Какие вообще могут быть заведения в подобном доме? Он же аварийный... Ходи да береги голову, если не хочешь, чтобы гипсовое колено какой-нибудь особенно хрупкой статуи испортило тебе планы на отпуск. Здание под стать названию переулка – Малый Могильцевский. Этакий дом-зомбак в окружении вполне благопристойных московских коробочек.

Кто бы стал открывать тут паб?

И тем не менее – вот дверь. Над ней – деревянная вывеска, выглядящая так, будто бы висит здесь уже пару десятков лет, а не одни сутки. Мода эта хипстерская, что ли? Минимализм, экология? Будь бомжом, но не вреди природе?

Да и название... «Совиное гнездо». Точно хипстеры. Или веганы. Веганский паб! Соевое пиво и стейки из травы!

Хоть бы окна помыли, что ли. Вот уж что точно не изменилось.

Не отводя взгляда от окна, она тянется к коллеге за соседним столом, что-то сосредоточенно, почти зло, отбивающей по клавиатуре. Ровная по бровям челка придает девушке непримиримое сходство с пони, что, естественно, не могло остаться незамеченным во время стандартных офисных покуришек.

– Сонь...

– Мммм...

– Сонь!

– Да, Саша! – Соня-Пони отрывается от своего монитора. Вся злость, которая доставалась компьютеру, резко меняет вектор и окатывает Александру.

– Не злись. Я на секунду. Не знаешь, что за заведение в том доме открыли?

Соня недовольно поджимает губы – мол, ты, простая смертная, своими вопросами глупыми время барское воруешь, – но все-таки бросает взгляд в окно. Всматривается секунду, потом вздыхает:

– Какое заведение?

Не видит она ничего за своей челкой, что ли?

– Ну вон, «Гнездо» это.

Соня секунду непонимающе пялится на облупившийся дом номер пять. Ее лицо приобретает изумительное выражение «я работаю с идиотами» – это когда губы поджимаются, а ноздри чуть-чуть раздуваются, будто бы перед ней лежит что-то очень неприятное, вроде чужого носка, но она героически сдерживает себя, чтобы не начать материться всласть. Наконец она отворачивается обратно к компьютеру, бросая напоследок:

– Оно всегда там было.

Сказала как плюнула. Верблюд, а не пони.

И все-таки странно. Как можно было не заметить этого заведения за те три месяца, что Саша работает в редакции «Здоровой Москвы»? Она тысячу раз в деталях изучила вид за окном, пока разбиралась со всеми этими скучными медицинскими сюжетами. Расшифровываешь очередного индюка для вечернего выпуска программы, ставишь тайм-коды на записи, слушаешь про очередную болячку и нет-нет да и взглянешь в окно на секундочку...

Кстати, о секундочках. Время-то тикает, а сюжет не готов.

Саша снова повернулась к компьютеру и еще раз перечитала уже расшифрованное интервью. На этот раз какой-то аляповатый медитативный лекарь вещал о пользе строгой веганской диеты. По его словам, выходило, что нормальному человеческому организму и вовсе питаться пищей мирской необязательно. На десятой минуте московский гуру уже рассказывал о том, как заменить бифштексы солнечными ваннами.

Саша в три щелчка отправила текст редактору и уставилась невидящим взглядом на сообщение «Письмо доставлено».

Да, не о такой работе она мечтала после красного диплома самого престижного вуза страны. На первом курсе она воображала, что будет самой крутой светской телеведущей, деля пальму первенства как минимум с Собчак, если она еще будет в форме, конечно.

На втором курсе решила, что будет вести свою аналитическую программу – стильную, умную и очень престижную. К ней в гости будут приходить политики и звезды, а она будет небрежно спрашивать их о серьезных, но провокационных вещах, вроде «Как вы относитесь к санкциям? Тяжело ли жить без французского сыра? А ваши дамы как принимают российский коньяк вместо французского?».

На третьем курсе, правда, апломба поубавилось: она была уже согласна на должность корреспондента-путешественника, на глазах у всей страны поглощающего саранчу во Вьетнаме или взбирающегося на Эверест.

На выпускном курсе она решила действовать наверняка и начать «с малого»: место новостного корреспондента на федеральном канале вполне подойдет.

После выпуска и трех месяцев жизни впроголодь на съемной квартире с тремя бывшими однокурсницами она поняла, что идеально пожить всегда успеет, а должность расшифровщика в медицинской программе – это не так уж и плохо. В конце концов, это лучше, чем втихую отсыпать рис у соседок.

Так что теперь она сидит здесь, на первом этаже редакции, где располагаются самые молодые, неопытные и незначительные сотрудники, и разбирает гигабайты чужого бреда о лечении гайморита с помощью яиц, суставов с помощью иглоукалывания и зрения с помощью цветовых пятен. Кстати, свое зрение на такой работе она вполне рискует посадить окончательно.

Правда, во всей этой грустной ситуации есть целых три плюса: парочка адекватных людей из соседнего отдела, расположение офиса в историческом центре города и, наконец, деньги. С этого месяца она даже получила небольшую прибавку к зарплате и теперь может ходить на обед со всеми, а не приносить с собой полуживые макароны!

Кстати, об обеде.

Саша кинула взгляд на часы: «Отлично, без трех минут два. Можно идти». Подхватила легкий бежевый плащ и сумочку, кивнула коллегам, встала из-за стола...

И замерла, глядя в окно.

У «Совиного гнезда» стояли двое. Девушка в плаще до пят, с завязанными в низкий хвост каштановыми волосами, растрепавшимися от ветра, протягивала молодому человеку портсигар. Он, не прекращая что-то быстро ей объяснять, покачал головой и вытянул вперед правую руку, демонстрируя предплечье. Девушка на секунду замерла, не донеся сигарету до губ, потом со злостью выбросила ее и что-то резко сказала ему. Парень попытался взять ее за запястье, но она выдернула руку и, развернувшись на пятках, скрылась в пабе. Молодой человек остался стоять на месте. Он медленно поднял голову и посмотрел...

Саше показалось, что он посмотрел прямо на нее. И от этого взгляда воздух вокруг превратился в парное молоко, пенящееся и жирное. Ей захотелось, нет, ей было физически необходимо поговорить с ним, рассказать о себе все на свете. Все свои маленькие тайны, вплоть до того, как она брала планшет соседки в ее отсутствие и закрывалась в ванной, чтобы...

Парень опустил голову. Наваждение пропало. Саша отшатнулась от окна.

Что это было, черт возьми? Дыхание сбилось, как будто она пробежала километр. Саша с трудом сглотнула. Наверное, это давление. Или солнечное затмение. Или она переела бифштексов за всю свою недолгую жизнь. Как там говорил этот гуру: перейти на фрукты и овощи? Хорошая идея.

– Саш, ты идешь?

«Это Катя, тоже расшифровщица, – подсказал напуганный мозг. – Одна из тех, адекватных. Ты с ней работаешь. Ты с ней дружишь. Обычно ты с ней ешь. И сейчас время обеда. Так что обернись и скажи, что ты готова идти и есть. Все просто».

– Эй, все в порядке? Ты себя нормально чувствуешь?

Катя выглядит взволнованной. Надо ее успокоить.

– Да, все в порядке.

Надо пойти на обед.

– Ты знаешь, я сегодня не пойду обедать. Кажется, я отравилась чем-то. Наверное, яйца на завтрак... несвежие... были.

– Ты уверена? – Катя подходит к ней ближе и прикладывает маленькую ладошку к ее лбу. – Слушай, ты действительно горячая... Может, отпросишься?

– Нет, все нормально. Я просто посижу. Идите без меня.

Катя наконец-то уходит, взяв обещание звонить в случае чего и заверив, что забежит в аптеку за активированным углем. Саша кивает, надеясь, что хотя бы в такт разговору, с трудом дожидается, когда подруга уйдет, и бросается к туалету. Она закрывается в кабинке, прижавшись взмокшей в раз спиной к прохладной створке, и начинает считать про себя. Сердце не успокаивается, к горлу подходит тошнота, внутренности будто скручивает узлом. Четкий квадрат кабинки становится в ее глазах то треугольным, то круглым. Ладони настолько мокрые, что оставляют следы на джинсах.

«Неужели и правда отравилась? Или вирус какой? Свиной грипп, птичий, крокодилий... Или это... сыроедение. Веганство. Нет. Ветрянка. Нет. Венерическое... Что за?..»

Мысли скачут, как дети на батуте, – беспорядочно и опасно. Вдруг в туалете гаснет свет, и это неожиданно и очень страшно. Саша лезет в задний карман джинсов, достает зажигалку и щелкает колесиком. Ничего не происходит. Она щелкает еще раз – ни искорки.

Горло схватывает от догадки. Саша снова щелкает зажигалкой и подносит к ней левую руку. Пальцы обжигает пламя.

«Это не свет выключили, – понимает Саша. Это я ослепла».

Она снова начинает считать про себя.

Она пытается закричать, позвать на помощь, но не может издать ни звука. Все ее тело – один большой камень. Больше она никогда не сможет пошевелиться. Она знает это точно, как и то, что еще немного – и она умрет.

Через восемьдесят три секунды так и происходит.

Александра

А еще через две минуты – часы прямо перед глазами, она упала очень удачно – Саша приходит в себя. Она лежит, опираясь спиной на закрытый – слава всем богам, позор какой! – унитаз. Ее правая нога подогнута, туфля слетела; левая пятка по неведомой причине попала в щель между дверью и полом и теперь робко выглядывает из кабинки. Обуви на ней тоже нет. Падая, она, видимо, задела держатель с туалетной бумагой и теперь валяется в белых лентах, как курица под майонезом.

Стыд заставляет вскочить с пола как можно скорее. Саша суетливо сматывает и вешает туалетную бумагу, находит правую туфлю и выходит из кабинки.

Лишь уже отыскав вторую туфлю, поправив волосы и покрутившись перед зеркалом, Саша понимает, что чувствует себя просто великолепно.

Нет, не так. Это не ощущение свободы от приступа боли. Не просто хорошее самочувствие здорового человека. Она чувствует себя так, как никогда в жизни.

Это как решиться на прыжок с парашютом и пережить первые три секунды страха, а после наслаждаться безграничной высотой и свободой.

Или как разгадать какую-то загадку, над которой билось все человечество.

Или как первый раз взаимно влюбиться.

В голову лезут одни банальности, но в одном она уверена совершенно точно: чем бы ни был этот странный приступ в туалете, он стоил того, что она чувствует сейчас.

И нельзя, ни в коем случае нельзя, никому говорить об этом. Это огромный секрет, которым должна обладать только она.

Саша выходит из туалета с ощущением острой тайны за пазухой. Ей хочется поделиться со всем светом, это желание почти физически колет ее при каждом шаге; но она никогда не сделает этого. Серое офисное пространство становится сродни средневековому замку; столы и компьютеры превращаются в лабиринт, коллеги – в чудовищ и воров, жаждущих отнять ее секрет. Саша пробирается к своему столу, стараясь не расплескать это чувство сокровенного...

– Макарова! Где Макарова?

Ну твою же мать. А вот и главный злодей.

К ней меж столов и принтеров пробирается Вадим Игоревич – самодовольное, сильно дезодорированное чудовище, по прихоти судьбы играющее роль начальника. Худой мальчишка, на котором пиджак висит, как на вешалке, получил место только благодаря папочке – режиссеру программы. Таланта ноль, мозгов и того меньше, но апломба – хоть на каравай мажь. Требует обращаться к нему на «Вы» и считает себя героем-любовником. Слава богу, Сашей он никогда не увлекался. И что ему только понадобилось?

Сзади Вадима семенит Катя. А вот и ответ.

Начальник окидывает Сашу пристальным взглядом.

– Макарова, мне сказали, Вам плохо. В чем дело?

Вот ведь Катя с ее гиперзаботой! Надо бы ей уже детей завести.

– Вадим Игоревич, все нормально. Съела что-то не то. Мне уже легче.

Мужчина снова оглядывает ее с ног до головы, задерживается на волосах. Саше становится неуютно под его взглядом. Она нервно перекидывает свои волосы за спину.

Вадим вздрагивает. На долю секунды его лицо приобретает какое-то совершенно дебильное выражение, будто он в одночасье впал в раннее детство. Саша моргает. Нет, все в порядке. Видимо, показалось. Что за день сегодня такой?

– Макарова... Зайдите ко мне в кабинет, – наконец произносит начальник, неестественно долго проговаривая слова. Потом поворачивается и идет к двери – идет как-то рвано, будто ногу натер или камешек в ботинке мешает.

Саша вздыхает и следует за ним, на ходу оборачивается к Кате с желанием шепотом сказать ей пару ласковых, но осекается. У Кати на лице то же самое выражение, словно у нее в мгновение ока отрезали часть мозга. Она стоит, перекатываясь с пятки на носок, а в глазах – бесконечная собачья печаль.

Саша отворачивается. Ей почему-то становится страшно.

В кабинете у Вадима все настолько статусное, модное и стильное, что невольно сводит зубы. Если весь остальной офис похож на обычный редакционный конвейер с остывшими чашками кофе, барахлящими компьютерами и тихими матюками, то здесь царит огромная и безоговорочная Современность.

Блестящий новенький ноутбук соседствует с прозрачными колонками, которые – Саша готова держать пари – не использовались ни разу. Навороченное кресло, сделанное по всем законам эргономичности, разве что летать не может. Стены выкрашены в белый цвет, только кое-где проглядывает кирпичная кладка – все по последним тенденциям дизайна.

Напротив рабочего стола висит совершенно убогое полотно в стиле сильно пьяного Энди Уорхола. Оно появилось месяц назад: папенька достал для Вадима пригласительные на какую-то очень модную выставку, где за бешеные деньги и было куплено это чудовище. Весь отдел потом две недели слушал про знакомство босса с «самым трендовым художником Москвы».

Саша терпеть не может все эти околостоличные понты. Москва для нее – это встречать рассвет на Воробьевых горах с бутылкой дешевого гранатового вина; это разбирать завалы научных трудов в узком коридоре съемной квартиры, где книжные полки тянутся до самого потолка; это часами гулять по арбатским дворам, ожидая открытия метро. В общем, Москва для нее – это живое существо, с которым можно говорить и жить, а не дойная корова с золотым выменем и наклейкой бренда на рогах. И Саше бесконечно обидно за город, когда такие, как Вадим, кривят губы в бородку и тянут: «Да я в Москве вообще жить бы не стал... Но вот деньги... Заработать – и можно в Европу. Там живут по-людски».

Словом, Саша терпеть не может таких, как Вадим. А Вадима, учитывая то, что он начальник, идиот и папенькин сынок, – особенно.

Поэтому она старается отделаться от него как можно скорее.

– Вадим Игоревич, со мной все в порядке, правда. Спасибо за волнение. Я никуда не собираюсь идти, отпрашиваться тоже не собираюсь. У меня там работа не закончена. Я должна успеть к...

– Саша, сядьте, пожалуйста.

По имени? Неожиданно. Именно этим словом можно объяснить Сашино послушание, когда она молча садится в кресло напротив руководителя. А он сидит и рассматривает ее, как какое-то произведение искусства: взгляд по губам, выше, к глазам, коснулся волос, отвел; на скрещенные на коленях руки, по ногтям, по самим коленям; снова по волосам...

С картиной он ее спутал, что ли?

– Вадим Игоревич?

– Саша...

«Ненормальный день», – окончательно делает вывод Александра, когда ее начальник вдруг сползает под стол и там, под столом, крепко обхватывает ее ноги. Утыкается в колени лицом, елозит по ним этой своей бородкой. А Саша как онемела. Все, что она может делать – смотреть на него и думать, что у него под пиджаком, задравшимся к чертовой матери, страшно мятая рубашка. И борода колется.

– Саша...

Он приподнимается, с неохотой выпуская ее колени, смотрит в лицо... А потом вдруг тянется скрюченными пальцами к волосам, и на лице – то самое выражение ребенка. А у Саши перед глазами – кадр из «Ангелов Чарли», в котором псих нюхал волосы монахинь.

Она отшатывается от него так резко, что стул не выдерживает и падает. Саша с Вадимом оказываются на полу. Его это совсем не смущает, по правде говоря; он хватает-таки ее волосы и благоговейно пропускает их сквозь пальцы.

Она выбирается с первой попытки, с удивительной скоростью вскакивая на ноги. В спину ей несется разочарованный стон. Саша дергает дверь – бесполезно. Мерзавец успел ее незаметно закрыть. Пока она придумывает, что делать, Вадим стоит на четвереньках, как и был, с задранным пиджаком, с мятой рубашкой, он всклокочен; и пока он говорит, его голос вибрирует так, словно через него пропускают ток:

– Чего ты хочешь, Саша? Ты в отпуск хотела? Я сегодня же все тебе закажу. Хочешь в Париж? Милан? На Гоа? Ты только скажи. Есть один отель в Милане. Называется Принц Савойский. Там принцы останавливались... Вуди Аллен... Бекхэмы... Даже Путин был!

– Сдался мне твой Путин... – пробормотала Саша, оглядываясь в поисках ключа.

– Не хочешь в отпуск? А что ты хочешь? Хочешь я тебя... я тебе... Подарю! Вот! Картину подарю!

Вадим сорвался с места и, как был, на корточках доковылял до стены. Рванул вниз картину – раз, другой – нитка треснула, и полотно упало вниз, утягивая с собой и мужчину. Он неуклюже уткнулся носом в пол, но не остановился:

– Вот... картину подарю. Хочешь? Чего ты хочешь? Одно твое слово, любое желание... Чего ты хочешь?

Ключа не было. Саша метнулась к столу, переворошила там все бумаги, стараясь не вслушиваться в лепет начальника, но ничего не нашла. А Вадим все продолжал твердить, будто забыл все слова на свете, кроме:

– Чего ты хочешь, скажи? Чего ты хочешь, скажи? Чего ты хочешь, ска...

– Я хочу, чтобы ты выпустил меня отсюда и оставил в покое, козел! – не выдержала Саша, в отчаянии развернувшись к нему. Волосы упали на глаза, и она нервно откинула их назад. – Сейчас же!

Вадим замолчал и как-то странно обмяк. Его глаза закатились, на лице появилась сумасшедшая улыбка. Он был похож на человека, который только что испытал один из мощнейших оргазмов в своей жизни.

– Конечно, – прошептал он. – Конечно...

Мужчина медленно встал, не выпуская картины из рук, залез в карман джинсов, извлек оттуда ключи и с все той же безумной улыбкой открыл замок. У распахнутой двери он стоял с видом ребенка, только что получившего первое место на олимпиаде на глазах у матери. Он был совершенно, ненормально счастлив.

Саша не стала задумываться над происходящим.

– Псих, – бросила она и вылетела за дверь, оставляя в кабинете Вадима в обнимку с полотном.

Саша не видела, как он проводил ее счастливым взглядом, закрыл дверь и мягко сполз в глубокий обморок.

Руки от пережитых нервов тряслись, как у пьяницы. Саша судорожно собирала вещи с рабочего стола под непонимающим взглядом Сони, когда сзади кто-то нежно отвел прядь ее волос. Саша резко развернулась, готовая заехать по морде любому, кто...

Сзади с мечтательным лицом стояла Катя.

– А, это ты, – выдохнула Саша.

– Я принесла тебе уголь, – сказала Катя и поцеловала ее в щеку.

Саша опрокинула собственный стул и вылетела из офиса, даже не выключив компьютер.

На улице Саша пробежала несколько метров, спряталась за угол дома в Плотниковом переулке и наконец-то спокойно выдохнула. Тихое спокойствие арбатских дворов, весеннее солнце, шум Смоленской совсем близко – мир был таким же, как и с утра, и не собирался рушиться из-за того, что Сашины коллеги слетели с катушек. Москва жила, дышала и бежала, и никому не было дела до одной перепуганной девушки, подпирающей стену старого дома.

Саша опустилась на корточки, достала из кармана мешающую зажигалку и стала щелкать колесиком в такт мыслям.

«Что мы имеем? У тебя, Александра, был крайне странный день. Сначала этот сюжет про веганов и солнцеедение, который впору скорее в архив психиатра класть, а не в серьезной медицинской программе показывать. Потом это непонятное заведение, возникшее как по волшебству. Далее – приступ неясной болезни, после которого ты очнулась в гирлянде из туалетной бумаги. Потом тебя пытался домогаться прыщавый начальник. И в конце концов – твоя подруга решила его подвиг повторить. А ведь еще трех часов дня нет!

Кто там жаловался на не слишком насыщенную жизнь?»

Палец начал ныть от слишком частых соприкосновений с зажигалкой, но Саша, погруженная в свои мысли, не обратила на это внимания.

«Ладно, допустим, Катя просто хотела поддержать тебя. Или позаботиться о твоем состоянии. Черт его знает! По крайней мере, она – не идиот-Вадим, который до этого тебе и пяти фраз не сказал. Вот что на него нашло – это большой вопрос. И этот непонятный приступ – что это было? Надо бы к врачу сходить. Были бы деньги...

Ладно. Ладно. Возможно, ты просто все слишком эмоционально воспринимаешь. По крайней мере, не стоило вылетать из офиса, как ошпаренной. Никто бы тебя не тронул. Что за психи в характере? Это на тебя не похоже.

Может, стоит вернуться? Рабочий день в разгаре».

Одна мысль о том, как она войдет снова в офис, увидит Вадима – да хватит лишь вида его закрытой двери! – и Катю, снова сядет за медицинские сюжеты... Саша почувствовала тошноту.

Нет уж. Хватит приключений на сегодня. В конце концов, ей действительно было плохо. Будем считать, что она отпросилась по состоянию здоровья.

Но несмотря на все произошедшее, состояние здоровья было отличным. Ее как будто подсоединили к зарядному устройству после этого приступа: в жилах плескалась энергия. Было ли дело в адреналине или в чем-то ином, но ехать домой и ложиться в постель казалось почти кощунством. Все, чего она хотела сейчас – курить.

Любой москвич знает, что в центре сигареты купить тяжеловато. И у любого уважающего себя курильщика в Москве есть пара-тройка потайных местечек, где можно разжиться табаком. Саша знала такое место, но до него было идти минут пятнадцать. А курить хотелось сейчас, и хотелось нестерпимо.

Решение пришло внезапно. Перед глазами встала случайно подсмотренная из окна картина: высокая, худая девушка в плаще предлагает портсигар молодому человеку...

Саша встала, отряхнула джинсы и направилась к «Совиному гнезду». Возможно, сейчас у нее станет одним вопросом меньше. А если и нет, то хотя бы сигаретой она разживется.

Проходя мимо того места, где всего час назад стоял молодой человек, она невольно поежилась.

На двери «Совиного гнезда» был колокольчик. «Атмосфера – почти как в фильме «Шоколад» с Джонни Деппом», – подумалось Саше. Она аккуратно притворила дверь и огляделась.

Паб как паб. Что она ожидала здесь увидеть? Чистенький вполне, даже несмотря на грязные окна. Полукруглое помещение с узкой винтовой лестницей в центре, столики разного размера, обычные стулья, ряды бутылок разного калибра. Из примечательного: добрая деревянная стойка, оплетенная ветками – видно, они имитируют гнездо. Ничего необычного. Возможно, Саша даже зайдет сюда как-нибудь пообедать в дождливый день. Если, конечно, здесь нет тараканов.

Девушка оглянулась, ища в зале ту незнакомку с портсигаром, и разочарованно вздохнула. Народу было немного: две девушки расположились у окна с кружками пива; вампирского вида блондин вытирал крайний столик у бара; в кресле у разожженного – вот это странно! – камина сидел кто-то, кого загораживала широкая кожаная спинка. Незнакомки в плаще не было.

Что ж, видимо, придется идти до магазина.

– Вам помочь?

Саша обернулась на голос и удивленно вскинула брови. Оказывается, незнакомка – бармен! Это точно была она: высокая, худая, угрюмая, все с теми же небрежно убранными в хвост волосами. Плащ она сняла, оставшись в коротком подобии сюртука. Из-под закатанных рукавов темно-синей рубашки выглядывают известковые руки с разводами татуировок. Пальцы увешаны кольцами разных размеров. Саша даже засмотрелась на одно из них, с черным камнем, прежде чем ответить:

– Да... Здравствуйте. Я к Вам по необычному вопросу...

– Вот как? Не Вы первая, не Вы последняя, – девушка отставила в сторону банку с сиропом и облокотилась на барную стойку. Ее локти были похожи на ювелирно обтесанные куски мела. – Так в чем вопрос?

Саша подошла ближе и присела на один из барных стульев. Девушка разглядывала ее со смесью озорного ожидания и напряжения, словно шахматист, ожидающий хода соперника. Саша невольно занервничала под ее взглядом и принялась неосознанно теребить волосы. Барменша отчего-то вздрогнула и поспешно отвела глаза.

– Извините, если это слишком нагло, но я хотела бы попросить у Вас сигарету. Дело в том, что я видела в окошко, что Вы курите, и...

– В окошко? – неожиданно перебила девушка. Теперь она смотрела куда-то поверх Сашиной головы. – В какое окошко?

Саша стушевалась.

– Из офиса своего. А это важно?

Девушка чуть повернула голову к Саше, но в глаза по-прежнему не смотрела.

– Вы работаете в четвертом доме?

– Да, – кажется, она уже совсем не понимает, что происходит вокруг. Барменша тем временем продолжила:

– И Вы хотите сказать, что человек из Регистратуры зашел в мой паб исключительно за сигаретой?

– Из ка... какой Регистратуры? Вы что-то путаете. Я в медицинской программе работаю, а не...

– То есть ты типа новенькая? Неубедительно. Где фантазия? – снова перебила ее брюнетка, выпрямляясь и окидывая Сашу злым, почти презрительным взглядом. – Нет, я ожидала большего.

Саша внезапно почувствовала огромную усталость. У нее страшно разболелась голова; внутри черепа будто застучали маленькие молоточки, виски сдавило. Девушка потерла лоб и провела рукой по волосам, стараясь унять резкую боль. От этого движения стало только хуже: казалось, волосы физически ощутили прикосновение.

«Надо сваливать отсюда и ехать домой, – решила Саша. – Ну их в баню, с их странным гостеприимством».

– Слушайте, я просто хотела попросить сигарету. Что в этом такого? Нет так нет. Можно было бы просто сказать, а не... Ладно. Всего доброго.

Саша медленно повернулась, боясь лишний раз потревожить голову, и медленно направилась к двери. С каждым шагом в ее мозгах будто взрывалась петарда. Надо все-таки попасть к врачу.

– Подождите, пожалуйста! – вдруг окликнула ее барменша. – Одну минуту.

Боль тому причина или странная вежливость барменши, но Саша остановилась. В дверном стекле она видела, как брюнетка вышла из-за барной стойки, направляясь к ней, но остановилась, не дойдя двух шагов, и обернулась к кому-то в зале.

– Данко! Что скажешь?

Послышался шорох. Саша повернула голову и замерла. Из кресла у зажженного камина поднялся тот самый молодой человек, которого она видела на улице.

Теперь она могла его рассмотреть. Такой же худой, как и барменша, – он казался почти хрупким. Русые волосы чуть завивались и падали на глаза. Острое лицо, как у мелких хищников, россыпь почти незаметных веснушек. Мешковатые джинсы и рубашка. Он выглядел бы простым парнем, каких миллионы, если бы не глаза.

У него были совершенно бесцветные глаза. Не серые. Не черные. Просто – никакие, будто их заволокло каминным дымом. Ненормальные, нечеловеческие.

Она снова почувствовала это: желание рассказать ему всю правду о себе, самые грязные тайны. Но он ничего не спрашивал, просто стоял и смотрел, и она смотрела в ответ, ощущая лишь пульсирующую боль в висках и не менее пульсирующее желание говорить. Все, что ей было нужно – чтобы он задал хотя бы один вопрос.

Но он молчал. А потом и вовсе – моргнул. И Саша вдруг поняла, что глаза у него самые обычные, серо-зеленые. И что ее головная боль все еще остается огромной проблемой.

– Правда, Кара, – бросил тот, кого назвали Данко, и снова скрылся в кресле.

Саша уже успела забыть про барменшу, но та, оказывается, о ней не забыла. Неожиданно она оказалась совсем близко, стянула с волос резинку и протянула ее Саше.

– Заберешь волосы – пройдет боль. Ты хочешь, чтобы прошла боль?

– Да, хочу, – слова вырвались сами. И тело, казалось, решило само: руки взяли резинку и завязали волосы. Саша, наверное, сделала бы сейчас все, что угодно, лишь бы закончился этот ад...

И боль прошла! Отступила, будто ее не было, смылась, исчезла, растворилась! Девушка не поверила собственным ощущениям. Она провела рукой по волосам и в шоке уставилась на барменшу.

– Вы экстрасенс, что ли?

– Прошло? Отлично. Тогда время курить и разговаривать, – барменша открыла дверь, пропуская Сашу вперед, и вышла за ней следом.

Это оказалось очень странным делом – курить крепкие вишневые сигареты с незнакомым человеком, который пять минут назад вел себя как герой шпионского фильма. Теперь, когда голова больше не взрывалась на тысячу кусочков, Саша могла оценить весь комизм диалога в пабе. Она будто попала в какую-то мафиозную мыльную оперу в роли подсадной утки.

Ее молчаливая благодетельница с сигаретами по виду была немногим старше самой Саши, если и не ровесница вовсе. Протягивая свой пафосный серебряный портсигар, она коротко представилась – Карина. Это было единственное, что она произнесла за – девушка посмотрела на свою руку – уже целую половину сигареты. Честно говоря, Саша и сама не понимала, зачем она стоит здесь и почему не пойдет к метро. Ладно, решила она, если это сцена из шпионского фильма, то есть смысл доиграть ее до конца.

Именно этот момент выбрала Карина, чтобы разрушить молчание.

– Странный день был?

Саша кинула на нее взгляд исподлобья, затягиваясь сигаретой.

– А Вы все-таки экстрасенс?

– Лучше на «ты». Не люблю «выкать», – поморщилась барменша. – Просто у многих бывают странные дни.

– Ну да. Бывают. Но не у всех такие, – пробормотала Саша, стряхивая пепел и косясь в сторону окон своего офиса. От Карины это не укрылось.

– Могу представить. Давно ты там работаешь? – кивнула она на здание.

– Три месяца.

– А, тогда неудивительно, что странный, – улыбнулась Карина.

Саше не понравилась ее улыбка. Слишком понимающей она была. Будто бы эта барменша уже сделала какие-то выводы. Она даже не представляет, что сегодня случилось!

– А ты из тех, кто все знает в мире? И у тебя не бывает странных дней? – с вызовом спросила Саша.

Карина не торопилась отвечать. Она глубоко и с наслаждением затянулась, выпустила дым на полметра вперед и только потом сказала:

– Нет, я из тех, кто во все верит. Даже в то, во что не верят другие люди. И чаще всего моя вера оправдывается. Но странные дни были и у меня. Честно говоря, есть много людей, у которых были... странности. И у каждого свои.

– А у тебя какие? Видела НЛО?

– Лучше бы НЛО, – снова улыбнулась Карина и выбросила окурок. – Слушай. Если тебя прижмет... Будет казаться, что весь мир на уши встал и что ты полностью потерялась... Что тебе врали постоянно. Или ты себе врала... В общем, завтра вечером у нас тут будет мероприятие в нижнем зале. В восемь начнем. Там будет человек, который может помочь.

– Типа психолог, что ли? – напряглась Саша. – Вечеринка для психов? С пивом и таблетками?

Карина посмотрела на нее. Долго и как-то немного грустно.

– Нет, – наконец сказала она. – Вот в кого я точно не верю, так это в психов. Ладно, пора. Удачи.

Дверной колокольчик «Совиного гнезда» коротко звякнул, впуская свою барменшу. Саша мгновение постояла, глядя как Карина возвращается за бар, а потом выкинула окурок и двинулась в сторону метро, мысленно давая себе обещание больше никогда не приближаться к этому странному пабу.

Это обещание она держала чуть больше суток.

Настя. Наречие

«Возможность, какой бы она ни была, совместима с жизнью. Главное для субъекта – постоянный контроль над Возможностью».

Отрывок из «Инструкции для субъектов, обладающих Возможностями»

(Данная инструкция одобрена Регистратурой и является официальным документом.

Вопросы и просьбы о помощи рассматриваются в Регистратуре каждый второй четверг месяца.)

«Возможность – не болезнь, а дар. С ней не надо выживать; ею надо жить».

Отрывок из «Памятки для альтернативных людей»

(С вопросами и просьбами о помощи обращаться в «Совиное гнездо» к Каре и Анне. Круглосуточно, без выходных.)

Ничего не происходит.

С ней – ничего. Она могла бы работать отпугивателем событий. Ее надо засылать к очень активным людям – например, трудоголикам – в качестве громоотвода. Они сразу испытают спокойствие и абсолютный, обескураживающе бесперспективный штиль.

Настя закрыла очередную книгу, полную ярких героев, сильных переживаний и событий, и прислонилась лбом к прохладному стеклу маршрутки. За окном слепо и лениво светило солнце. Люди бежали куда-то по своим делам, общались, знакомились. Они явно говорят больше десяти фраз в неделю. Не то что она, обычно ограничивающаяся простыми конструкциями вроде «Передайте, пожалуйста, за проезд» или «У Вас будет сдача с тысячи?».

Некоторым людям язык дан только для того, чтобы различать вкус.

Настя вышла из маршрутки в районе Киевской и медленно двинулась по мосту к зданию МИДа.

Тяжело быть третьим ребенком в яркой, очень яркой и целеустремленной семье. Каждый раз, когда родители звонят с гастролей, Настя напрягается и ждет. Ждет тех самых покровительственных интонаций с легкой надеждой, когда они спросят: «А как твои дела? Что нового?»

И ей опять будет нечего ответить.

Они, конечно, сразу это поймут и быстро сменят тему. Мама начнет хохотать, описывая как отец гонял голубей на Дуомской площади в Милане, а папа с гордостью расскажет, что на его жену засматривается вся творческая интеллигенция Европы – от режиссеров до осветителей. И это будет правдой. Ее родители – невероятно яркие люди. Даже в школе с ней общались не из-за того, кем была она, а из-за того, что ее родители находили язык с каждым ее знакомым, случайно оказавшимся в их доме. «Какие у тебя потрясные родители, Мешанина!» – сверкая глазами, говорил Вова Быков, первый красавчик класса, когда Настина мама угостила его мудреной кубинской настойкой.

Потом этот Вова начал встречаться с девчонкой из параллели, однако все равно продолжил поздравлять Настину маму с восьмым марта по смс.

Когда Настя училась на первом курсе, родители практически полностью перебрались в Европу и появлялись в Москве очень редко – только на дни рождения детей. Новым объектом обожания Настиных знакомых стал ее брат – высокий, спортивный и стильный романтик, длинноволосый настолько, что сзади за девушку чаще принимали его, а не коротко стриженную Настю. Когда он приезжал за ней в универ – с этими его волосами в хвосте, развевающимися, как крылья, с громоздким рюкзаком, откуда торчало дуло цифровой камеры, и под неизменно громкую музыку, – все девушки в радиусе пятнадцати метров превращались в сдобренное духами желе. С Настей тогда хотели дружить все курсы и даже некоторые преподавательницы: ее брат умеет оставлять след в женских сердцах.

Теперь он появляется редко – выбился в известные фотографы. Периодически он звонит со словами «Эльбрус бесподобен! Анастейшен, тебе бы заняться альпинизмом! Тут такие цвета!» или «Этот город мертвых в Индии – просто чума! Погребальные костры видно за несколько миль! Я пришлю тебе фотки на почту!». Игнат всегда говорит так, как будто в его лексиконе есть лишь восклицательные знаки.

Приезжает к Насте только Ада, ее сестра. Вернее, Аделаида Марковна – как ее с благоговением называют подчиненные и партнеры. Ада заходит в маленькую Настину двушку, гремя пакетами с едой из дорого супермаркета, где обязательно будет парочка изысканных бутылок красного – «моя адская страсть», как называет свое увлечение винами сестра. Ада красиво расставляет все на столе, отчитывая Настю за шухер в доме, и усаживает ее пробовать очередное винное золото, попутно уточняя, не завела ли Настя себе любовника или хотя бы работу.

Настя что-то отвечает, стараясь говорить в пузатый, до противного правильный, винный бокал.

Как вообще могло случиться так, что в семье, где каждый человек – практически готовая история для бестселлера, родилась она – Настя? Не обладающая ни яркой внешностью, ни даже красивым именем (родители решили назвать «малышку» просто, помня о проблемах у старших детей), получившая образование на филологическом, чтобы «ну хоть что-то, да и читать люблю», не имеющая никаких талантов или целей в жизни? Кто-то наверху, видимо, сильно ошибся, когда отправил ее в эту семью.

И ведь не скажешь, что она не пыталась стать кем-то. Она перепробовала кучу всего: от бесконечных кружков по музыке, шахматам, танцам и рисованию на песке в школе до должностей костюмера на съемках и гида по Москве для корейцев в универе. И после обучения она сменила столько работ, что могла бы уже написать книгу под названием «Путь неудачника: как НЕ найти свое место в мире».

Проблема в том, что ее ничего не интересовало достаточно сильно, чтобы хоть как-то попытаться это удержать. И она добровольно упускала любую возможность, наблюдая, как вероятные события песком утекают сквозь пальцы.

Наверное, судьба обиделась на нее за такое отношение. И решила вообще не дарить ей никаких событий.

Хотя ее последний подарок был довольно щедрым – достаточно молодой, очень успешный и весьма опасный бизнесмен Сергей, который влюбился в Настю так пылко, будто и не прожил на свете в два раза больше времени. Проблема в том, что сама Настя осталась к нему равнодушной, даже находясь с ним в одной постели в шикарном подмосковном доме. И после нескольких недель просто ушла, забрав свои книги и доступно объяснив ему, что у них ничего не выйдет.

И все. История закончилась полгода назад. И с этого момента с ней вообще ничего не происходит.

Настя вынырнула из своих мыслей уже на подходе к Александровскому саду. Спустя полчаса она бесцельно бродила по Красной Площади и смотрела на людей. На главную брусчатку страны москвичи добираются крайне редко; у Насти поход туда был верным признаком депрессии.

Судя по тому, что она решила загадать желание на Лобном месте, она была не в депрессии. Она была в отчаянии.

Монетка улетела в воздух, забирая с собой тихое Настино «Пусть хоть что-то изменится». Металл стукнулся о брусчатку, и монетка осталась там отражать солнце.

А ночью случилась гроза.

Ровно в 23:00, будто специально дождалась, чтобы у всех в этом городе – даже у продавцов из «Пятерочки» и засидевшихся над отчетами белых воротничков – закончился рабочий день. Чтобы каждый мог увидеть, насколько белыми могут быть ночи в Москве.

Нет, это была даже не гроза. Это был шторм, срывающий баннеры с остановок, прогоняющий с улиц работяг, романтиков, проституток, собак, худых столичных кошек и даже любителей острых ощущений. Молнии не прекращались ни на секунду; небо стало кипящим молоком, в котором танцевали искореженные электрические нити.

Настя чудом успела захлопнуть все окна в доме. Она стояла на балконе, а дождь шел так сильно, что образовал толстую прозрачную мембрану за стеклами. Настя чувствовала себя рыбкой в квадратном деревянном аквариуме. Только вода была вне, а не внутри.

Ей невероятно хотелось есть, но уйти сейчас, когда небо исполняло приватный танец для людей, было бы просто кощунством.

Прошло уже сорок минут, а московская ночь все еще продолжала играть в северное сияние. Дождь немного поутих; можно было даже открыть окно, не рискуя искупаться. Теперь по небу тяжело гарцевали непрерывные раскаты грома. Если бы молнии были танцующими женщинами, то гром был бы стуком их каблуков.

Настя с трудом сдвинула рассохшуюся створку и высунула голову в окно, стараясь поймать момент, когда небо снова загорится. Этажом ниже соседи-гастарбайтеры неровно восторгались происходящим на каркающем языке. Их разговора за оперой стихии было практически не слышно, но Настя все равно не знала, на каком наречии они говорят.

Несколько капель дождя упали на лицо девушки, и мир опять залило белым. Молния продержалась видимой почти секунду, и Настя, восхищаясь ею, неосознанно слизнула грозовую влагу со своих губ.

Еще один разряд – и глаза пронзила резкая боль. Настя отшатнулась от окна, от испуга прикусив язык. Во рту сразу появился металлический привкус. Боль из глаз будто стекла ниже, сконцентрировавшись сначала в прокушенном языке, а потом – вопреки всякой логике – потекла в горло, заставив девушку несколько раз напряженно сглотнуть. Эффекта не было: маленькая молния теперь пульсировала внутри Насти, начинаясь в корне языка и проваливаясь почти до самых ключиц. Девушка попыталась прокашляться, но поняла, что не может вдохнуть ни крошки воздуха.

Несколько острых мгновений между молнией и молнией она испытывала такой ужас, какой не смогла бы раньше даже представить.

А потом небо раздвинуло еще одним разрядом – и все закончилось. Горло отпустило. Воздух кулем упал в легкие. Язык прошел. Боль исчезла.

Настя аккуратно подышала. Аккуратно сглотнула. Ни признака.

– Мама! Я говорю тебе, что гроза – это когда между облаками электричество возникает, потому что они трутся друг о друга! И никак это не связано с тем, что от меня ушла Анзурат! – внезапно раздалось снизу.

– А я тебе говорю, что ты прогневал Аллаха! – женский голос показался смутно знакомым.

– Мама! Аллах не стал бы посылать грозу из-за женщины!

– Из-за такой, как Анзурат, он еще и тайфун на твою голову пошлет!

Настя мгновение ошалело вслушивалась в перебранку, а потом залилась хохотом, ничуть не пытаясь его скрыть. Голоса обиженно замолкли. Через несколько секунд внизу хлопнула балконная дверь.

Настя тоже вышла с балкона. Только спустя время, уже сделав себе чай с ромашкой и включив телевизор, она поняла, что никогда не знала таджикского языка.

* * *

Следующим утром от вчерашней грозы остались только новостные сводки и восторженные посты в соцсетях. Настя лениво просматривала ленту, прихлебывая кофе, когда в доме раздался телефонный звонок.

Мельком глянув на номер и увидев, что подписи нет, Настя поняла, что звонит брат. Игнат был сейчас где-то в Японии – охотился за привидениями в лесу самоубийц. Настя разблокировала телефон и широко зевнула вместо приветствия.

– Анастейшен, с добрым утром! – бодро поздоровалась трубка. – Ты как там?! Не прокисла еще в четырех стенах?!

Настя фыркнула и хотела было сказать, что у Игната больше шансов прокиснуть, учитывая далеко не стерильные условия его путешествий, но неожиданно поперхнулась, и слова застряли в горле.

– Молчишь! Ха! А хочешь, я тебе приятное что-нибудь скажу на японском?! Во, сейчас! Я тебя люблю, сестра-зануда!

Настя решила по-сестрински саркастично просветить Игната, что он все еще говорит по-русски, но горло снова сдавил кашель.

– Во! Оценила, какое произношение? Как я выговариваю эту их мудреную букву «сщи»! Насть? Ты простудилась, что ли?

Настя продолжала кашлять, в промежутках пытаясь выдавить из себя хоть слово, но от этих попыток горло будто заливали свинцом. Из глаз брызнули слезы. Девушка прижала трубку плечом и рванулась к чашке с кофе, пытаясь запить кашель, но слова все равно не желали выходить.

– Эй, ну ты чего? – испугалась трубка. – Анастейша! Эй, я родителям скажу, что ты заболела! Ау... Ладно, давай я позже перезвоню. Жди звонка завтра!

В трубке послышались короткие гудки. Настя опустила телефон. Кашель исчез.

– Вот дела, – хотела сказать Настя, но горло снова немилосердно сжало, и ни единого звука издать не удалось.

Неужели простыла? Девушка ощупала горло и направилась в ванную, к зеркалу, где застыла с открытым ртом, пристально изучая нёбо. Ни покраснения, ни воспаления – ничего. Настя положила руку себе на лоб, подозревая температуру, но не было ни единого признака. Она прополоскала горло шалфеем и пшикнула лекарством от кашля, скривившись от ментолового привкуса, и уставилась на себя в зеркало. Секунду она просто стояла, рассматривая свой на редкость цветущий вид, а потом попыталась сказать «Привет» своему отражению.

И снова согнулась в приступе кашля.

Она простояла у зеркала минут сорок, пытаясь произнести хоть что-то, но ее горло отказывалось издавать даже самый короткий звук.

Торопясь, девушка вернулась в комнату и включила компьютер. Быстро вбив в поисковике запрос «потеря голоса», Настя уставилась в экран, изучая возможные причины. Ангину и ларингит она откинула сразу; повышенную голосовую нагрузку – тоже, как и стрессы. Оставался вариант с проблемами нервной системы, но и это казалось маловероятным. Настя попробовала помычать, чтобы оценить масштаб катастрофы, но даже это стоило ей минуты удушающего кашля.

Девушка откинулась на стуле и закрыла глаза. Какова ситуация? Такое ощущение, что она начинает кашлять каждый раз, когда пытается издать хоть какие-то звуки. При этом в остальное время она не чувствует никакого дискомфорта. Будто что-то запрещает ей говорить.

Простыть она не могла; да и не было с ней никогда такого – чтобы ни с того ни с сего оказаться неспособной даже мычать. Что остается?

Настя открыла глаза и еще раз проглядела результаты поиска. Странно, почему-то все адреса страниц были русскими, а не английскими. Словно кто-то заменил все слова.

Неожиданно вспомнился вчерашний подслушанный разговор соседей, а после – утренний звонок Игната. Мысль, последовавшая за воспоминаниями, была бредовой до мороза по коже, но Настя все-таки решила проверить.

Пальцы быстро набрали в поисковике «французская песня текст оригинал». Щелкнув по первой попавшейся ссылке, Настя уставилась в монитор.

«Если бы, если бы... Бесси

Была бы сейчас жива,

Со своим прекрасным суданским голосом

И своей невероятной чувственностью,

Если бы, если бы... Бесси

Жила среди людей,

Которые знают, что мы все разные,

Может быть, однажды вечером, случайно

Только вдвоем мы смогли бы потрясающе исполнить

Что-нибудь дуэтом»

Она прочла всю песню несколько раз и даже послушала ее онлайн. Несмотря на то, что глубокий бархатный голос певицы не оставлял сомнений в том, что песню исполняет Патрисия Каас, Настя все равно отчетливо понимала каждое слово.

Проблема в том, что она никогда – никогда! – не знала французского языка. Впрочем, как и японского, как и таджикского.

После получаса попыток найти в Сети хоть какой-нибудь язык, который бы она не понимала, Насте очень хотелось закричать. Но от одной только мысли об этом что-то накрепко сдавливало ее горло.

* * *

Это была обычная поликлиника, где хоть раз в жизни оказывался каждый. Белесо-желтые стены и тусклый электрический свет, вяло дребезжащий под потолком, нагоняли тоску. Все здесь было сонным и как будто картонным: даже короткая очередь из мамочки с сыном и двух прикрывших глаза бабулек, казалось, прошла тщательный отбор на полное соответствие пространству. На подоконниках грустили едва зеленые цветы в облупившихся горшках, а воздух отдавал знакомым с детства запахом хлорки. Настя чувствовала себя так, будто добровольно залезла в чей-то стереотип о больнице.

Рядом с ней усталая мамаша пыталась заинтересовать беспокойного сына учебником английского языка. Мальчишка был готов смотреть куда угодно, но только не в книгу; женщина же водила пальцем по странице с изображением животных и медленно повторяла «Кошка... Кат. Кат. Запомнил? Кат. Лев... Лион. Лион. Запомнил? Лион». Настя скривилась, не в силах поправить ошибочное произношение молодой мамы. Одна из сонных бабулек недовольно стрельнула на нее удивительно бодрым глазом.

Листы, вырванные из тетради, уже превратились в руках Насти во что-то мокрое и нервное. Она хотела было отложить их на колени, но тут дверь кабинета открылась, и оттуда выглянула терапевт.

– Следующий, – сказала она и снова скрылась внутри комнаты.

Бабушки оживились. Настя быстро проскользнула в кабинет, наклонив голову. Несмотря на то, что она прошла точно по своей очереди, девушка все равно чувствовала необъяснимое недовольство пожилых леди.

Терапевтом оказалась немолодая уже женщина с пухлыми запястьями, увешанными золотыми браслетами, с крошкой от шоколадного печенья в уголке бесцветного рта и с пережженными химией волосами. Она нетерпеливо указала Насте на стул, не прекращая что-то писать, и гулко спросила:

– Ну? И что тут у нас?

Девушка положила перед врачом первый лист бумаги. Терапевт недовольно взглянула на него, но все-таки взяла и пробежалась глазами.

– Не можете говорить, значит? Понятно... Тогда кивайте или качайте головой. Простыли?

Настя старательно затрясла головой.

– Ну-ну... Посмотрим.

Следующие пять минут были наполнены стандартными процедурами – откройте рот, скажите: «А-а-а-а», пошире, не болит ли горло, температуры нет, понятно, садитесь.

– Ну-ну... По моему профилю я ничего не вижу, – вынесла вердикт терапевт, озадаченно рассматривая Настю. – Это Вам, девушка, к фониатру. Или к психологу. Одно из двух. По моим наблюдениям – Вы абсолютно здоровы. Но направление выпишу, конечно. Есть еще жалобы?

Настя помедлила. Потом, решившись, кивнула и протянула вторую бумажку. Терапевт прочла – и лицо ее вытянулось.

– Ну... Кхм. Девушка, Вы издеваетесь? – грозовым голосом начала она, но, увидев Настино лицо, смягчилась. – Я с таким не сталкивалась. Извините, но это как-то... неправдоподобно. Вот что мы сделаем... Сходите-ка к профильным специалистам. К фониатру и психологу. А там уж разбирайтесь...

Настя закрыла лицо руками. Ей было одновременно стыдно и обидно – ее приняли за какую-то психопатку. Идти сюда было явно очень плохой идеей.

Сзади хлопнула дверь, и чей-то молодой, звонкий голос ворвался в кабинет:

– Мария Николаевна! Есть у Вас... Ой, простите.

– Да ничего страшного, Светлана, проходите! – тепло улыбнулась терапевт. – Я уже закончила. Кстати... Вы не знаете, на месте ли Евгений Дмитриевич? Мне необходимо девушку к нему отправить.

– Нет его сегодня, – голос приблизился, теперь вошедшая стояла прямо за Настиным плечом, но девушка упрямо не хотела поднимать голову. – А что случилось? Может быть, я смогу помочь?

– Ну-ну... Не знаю даже. Случай... особенный, – пробормотала терапевт и зашуршала бумагой. Настя, возмущенная тем, что ее листы перекочевали к другому человеку без ее согласия, негодующе вскинула голову.

В кабинете стояла совсем молодая девушка, едва ли много старше самой Насти. Может быть, лет двадцати пяти или чуть больше. Пухлые губы, мягкие черты лица и очень крепкий, четко очерченный подбородок, говорящий о силе характера; антитезой ему были плавное темное каре и добрые, по-женски ласковые, глаза. Внутри незнакомки будто светилось маленькое солнышко, лучи которого пробиваются сквозь кожу чайным оттенком и словно согревают пространство вокруг. Девушка внимательно изучала полученные листы, что-то мурлыкая себе под нос. Недовольство Насти мгновенно улеглось, будто его и не было, и это было совершенно необъяснимо.

– А не было ли с Вами в последнее время каких-то странностей? Резкая боль, которая быстро прошла? Или потеря сознания? – задумчиво спросила Светлана, искоса взглянув на пациентку.

Настя, подумав, кивнула.

– А потом такое ощущение... Что все хорошо, так хорошо, как никогда не было? Что что-то...изменилось?

И снова кивок, хотя менее уверенный.

– Понятно, – сказала молодой врач и тепло улыбнулась Насте. – Не нужно Вам к Евгению Дмитриевичу.

– Как это не нужно? – удивилась терапевт. – А к кому же?

– Здесь – ни к кому, – загадочно сказала Светлана и потянула Настю за рукав. – Прошу прощения, но пациентку я у Вас украду, Мария Николаевна. Вы не волнуйтесь, это не болезнь, так что все по протоколу.

Терапевт не успела и слова вставить, а Светлана и Настя уже были в коридоре.

Молодой врач, не выпуская Настиного рукава и не переставая что-то тихо мурлыкать, летящим шагом двинулась в сторону выхода из больницы. Почти пробежав мимо дверей, она улыбнулась охраннику и потащила Настю на улицу, остановившись за углом поликлиники. Там она наконец-то отпустила растерянную девушку и со вздохом развернулась к ней.

– Ты, конечно, ничего не понимаешь. И ты очень напугана, – уверенно начала Светлана, а потом замолчала на несколько секунд. – Не привыкла я такие разговоры вести, прости... Не я об этом должна рассказывать. Да и не смогу толком так, как надо. Это не мой дар...

Она снова замолчала. Настя попыталась жестами поторопить собеседницу, краем сознания отмечая, что выглядит очень глупо, размахивая руками посреди улицы. Светлана неожиданно нахмурилась.

– Спокойно! – твердо сказала она. – Оставить панику! Все будет хорошо. На самом деле, еще лучше, чем хорошо. Я не буду пытаться сейчас объяснить тебе всего, потому что только сделаю хуже. Но кое-что скажу, и отнесись к этому серьезно. Во-первых, ты ничем не больна. Во-вторых, с тобой все нормально. В-третьих, твоя жизнь теперь совершенно изменится. В твоих силах сделать так, чтобы она изменилась к лучшему. Ясно?

Настя, так ничего и не поняв, все-таки кивнула.

– И последнее... Скорее всего... Если я правильно понимаю... – Светлана замялась. – Говорить ты теперь не сможешь.

Настя почувствовала, как по венам разливается ледяной ужас. Она попыталась крикнуть что-то вроде «Как?! Да почему? Что произошло?», но горло сдавило уже знакомым кашлем, и девушка схватилась за шею, пытаясь его унять. Светлана перепугалась.

– Спокойно! Спокойно! Да что же ты... Так! Слушай! Под небом голубым... Ты слушаешь? Есть город золотой... С прозрачными воротами и яркою звездой...

Все еще кашляя, против своей воли – но Настя улыбнулась. Ситуация была абсурднее некуда: за фасадом поликлиники стоят две незнакомые девушки, одна из которых поет, нервно дергая полы больничного халата, а вторая не может разогнуться от кашля. Видимо, попытка представить все со стороны помогла Насте успокоиться. Тяжело дыша, она выпрямилась и благодарно улыбнулась Светлане, жестом показывая, что готова слушать дальше.

– Помогло, – констатировала молодой врач и принялась рыться в кармане халата, спустя несколько секунд извлекая оттуда визитку. – Так... Слушай. Это очень важно. Сейчас ты поедешь домой и успокоишься. Никаких врачей, никаких заботливых родственников и друзей. Постарайся вообще не думать о том, что с тобой произошло. Сегодня суббота? Суббота. В восемь вечера приходи по этому адресу. Там тебе все объяснят. Договорились?

Настя взяла визитку и неуверенно кивнула.

– Хорошо, – улыбнулась Светлана и дотронулась до ее руки. – Я буду там. Просто на всякий случай. А сейчас мне пора. До встречи!

Мимолетно сжав Настино запястье, девушка быстро пошла по направлению к поликлинике. Настя смотрела ей вслед, пока та не скрылась внутри здания, а после перевела взгляд на визитку.

«Совиное гнездо. М. Могильцевский пер., д. 5/4. Круглосуточно, без выходных».

Ну и адрес... Зловеще. Как в фильмах ужасов. Впрочем, выбора все равно нет.

«Еще вчера я жаловалась на то, что со мной ничего не происходит», – подумалось Насте.

Определенно стоит быть осторожнее в формулировке желаний.

Сделай тело

«Использование Возможности допускается только в специально отведенных условиях и под контролем Регистратуры. Использование Возможности в личных целях без согласования с Регистратурой запрещено и карается лишением Возможности.»

Регистратура, «Инструкция для субъектов, обладающих Возможностями»

«Существуют способы лишения Возможности. Все они приводят сначала к безумию, а потом – к смерти.»

Совиное гнездо, «Памятка для альтернативных людей»

Китайских туристов было особенно много.

Они ходили стайками под предводительством гида с зонтом, смешной табличкой или флажком и удивлялись, причем каждая группа выбирала разные поводы для эмоций. Девушки в одинаковых панамках заглядывались на Станиславского с Немировичем-Данченко, к ногам которых кто-то умудрился забросить букет; семейная пара радостно фотографировалась с огромной банкой варенья, установленной в честь очередного фестиваля; молодые китайские спортсмены громко обсуждали блины, уделяя им гораздо больше внимания, чем рассказу экскурсовода о Толстом и Ерофееве, живших в Камергерском переулке.

Несколько человек сгрудились у входа в ресторан «Древний Китай». Их чрезвычайно забавляла дверь, выполненная в форме пагоды. Они переговаривались о чем-то своем, не замечая мужчину в дорогом костюме, стоящего у неприметной двери рядом.

Мужчина курил четвертую сигарету. Каждый сантиметр двери уже был знаком ему настолько, что он мог бы его зарисовать.

Вывески не было. Был только электрический звонок с пометкой «Массаж ДК». Мужчина очередной раз подумал, что уволил бы к черту дизайнеров, предложи они ему такой шрифт.

В нагрудном кармане заигралаLa resa dei conti^[1]. Мужчина выбросил сигарету под ноги. Как и любого плебея, выбравшегося в короли, чистота города его волновала мало.

Сапфировое стекло на его часах проглотило солнечный свет, когда смартфон прижался к уху.

– Да... Тут, да. Нет, еще не заходил, тебя жду. Курю пока, подходи. Я оставил машину рядом со Столешниковым.

Через пару минут к двери подошел еще один мужчина. Этот был порядочно старше, хотя ни один человек в мире не посмел бы назвать его непривлекательным. Седина, светящаяся на висках, была тщательно оформлена и напоминала скорее платиновую оправу, чем признак возраста.

– Что, страшно? – хохотнул он, хлопая первого мужчину по плечу. Тот скривился.

– Нет. Просто... Все это как-то неестественно.

– В твоем возрасте неестественно клеить девиц в соцсетях, Сережа, – отрезал пришедший. – Ты же ешь фастфуд. И бреешь бороду. И на самолетах летаешь. Это все тоже неестественно. Природой не заложено. Так что расслабься и воспринимай все как... новый гаджет. Цивилизация...

Они постояли еще немного. Каждый думал о своем. Тот, кого назвали «Сережей», докурил очередную сигарету и вздохнул:

– Это не цивилизация, Николай. Это чертовщина какая-то.

– Да брось ты, чертовщина. Вон в Библии сказано: и создал Бог женщину... Так что все в рамках. Ладно, хватит. Время не резиновое. Пошли.

Дверь открылась после первого же звонка. Мужчины зашли внутрь и поднялись по крутой деревянной лестнице. Мимо них пронеслась разодетая в китайские шелка девушка и скрылась в неприметной арке слева.

– А эти тоже? – спросил Сергей.

– Да черт их знает, – отозвался Николай. – Суть в том, что не отличишь.

Они вошли в правую дверь и оказались в маленьком полутемном помещении. В воздухе слоями висел аромат благовоний. Деревянный Будда, стоявший в эркере, был плотно окурен дымом и казался растаманом.

Миловидная девушка за стойкой приветливо поклонилась им, предложила чаю и спросила, к какому мастеру у них запись.

– Нет, девочка, – покачал головой старший. – Мы к самой госпоже Вен Сюй.

Девушка, не изменившись в лице, кивнула и испарилась, попросив их подождать.

Они присели на узкий коричневый диван. Сергей, чтобы занять руки, схватил один из толстых каталогов с услугами. Первая же попавшаяся на глаза процедура обещала «неземное наслаждение от четырех внимательных рук» и «свежее идеальное тело».

– Свежее... Как про мясо пишут, – пробормотал мужчина, отбрасывая папку.

Николай усмехнулся.

– Они это про массаж. Остальное ты в этих бумажках не найдешь, сам понимаешь. Кстати, массаж у них действительно хорошо делают. Расслабляет.

– Спасибо, обойдусь. Я и так уже расслаблен.

– Вижу.

Где-то в глубине коридора зашумели бамбуковые занавески, и в комнату вплыла маленькая пожилая китаянка с плоским лицом. Вместо щек у нее красовались два розовых пятна, заметных даже в полутьме, а строгий костюм цвета фуксии казался скорее карнавальным, чем деловым.

– Здравствуй, Коля, здравствуй! – на чистейшем русском произнесла она, протягивая обе сухонькие ручки мужчине. – Рада тебя видеть! Как дела? Никаких проблем нет? Все устраивает?

– Все идеально, госпожа Сюй, как Вы и говорили, – расплылся в улыбке седовласый. – Конечно, бывают нюансы, но это и с другими так... Но гораздо лучше, чем обычные, гораздо!

– Очень хорошо, я довольна, – кивнула китаянка. – Вижу, ты привел друга? Здравствуйте, молодой человек.

Сергей, внутренне передернувшись от «молодого человека» в свои сорок пять, тоже встал.

– Да. Здравствуйте.

– Привел, госпожа Сюй, за помощью. Буквально силком притащил. А то он все сомневается. Надо бы уже давно, – «сдал» его Николай.

– Ну, то, что случается, случается вовремя, – изрекла хозяйка салона. – А с сомнениями мы разберемся в моем офисе. Пойдемте.

Они прошли по коридору, освещенному только широкими свечами, мимо массажных кабинетов. Следом за ними ступала легкая расслабляющая музыка и уже привычный запах благовоний. Люди, выходившие из кабинетов, выглядели умиротворенными и расслабленными. Сергей чувствовал, что он далек от релакса примерно так же, как далека Хуанхэ от Красной Площади.

Офис госпожи Сюй оказался светлым и свежим. Видимо, она не очень любила аромалампы.

– Итак, – сказала китаянка, усаживаясь в эргономичное кресло и жестом приглашая гостей занять места на диванчике напротив. – Вы решились на серьезный шаг.

– Не могу сказать, что я решился, – пробормотал Сергей, пытаясь незаметно устроиться удобнее на слишком мягкой поверхности. – Скорее, я размышляю.

– О нет, дорогой, Вы решились, раз Николай привел Вас сюда, – покачала головой Вен. – Я вижу, что Вы всем сердцем хотите избавиться от Вашей последней проблемы.

– Проблемы? – не понял мужчина. – Нет, я...

– Проблемы, – перебила китаянка. – Одиночества.

– А, – несколько опешил Сергей.

– Уверяю Вас, Вы не единственный. Москва – большой город, здесь много людей, у которых есть только одна общая черта – они одиноки. Если бы все могли избавиться от одиночества так просто! Увы... Но Вам определенно повезло. Я могу помочь Вам.

– Это хорошо, но я хотел бы узнать детали.

– Конечно, мой дорогой. Они здесь.

Женщина протянула ему красную папку. В ней оказались фотографии счастливых пар. Многие из них были хорошо знакомы Сергею – да и половине страны. Мужчина перелистывал страницы, внутренне удивляясь тому, как много в Москве клиентов госпожи Сюй.

«И она тоже? Никогда бы не подумал...»

Тем временем сама хозяйка пригубила маленькую чашечку и довольно сказала:

– Это не ответы на Ваши вопросы. Это скорее... гарантии. Мое портфолио, если хотите. Ведь Вы смотрите портфолио тех, кого берете на работу?

– Мне не приходилось брать на работу... таких, как Вы, – проговорил мужчина, закрывая папку.

– Кто знает? Вы можете даже не догадываться об этом. Впрочем, с такой Возможностью я одна на всем континенте. Итак... Расскажите мне о Вашей идеальной спутнице.

Сергей задумался. Он не был готов говорить о чем-то настолько личном с женщиной, которая сыпала китайскими мудростями из Интернета. С другой стороны, если все выгорит, она поможет ему наконец-то получить рядом женщину, которая будет действительно ему подходить.

– На самом деле, у меня не так много запросов, – начал он.

– Бери с большой грудью! Шиковать – так по полной! – хохотнул Николай.

Сергей поморщился, но продолжил.

– Я бы хотел, чтобы она не была блондинкой. Терпеть их не могу. И рыжей... Тоже не надо.

– Значит, брюнетка, – кивнула госпожа Сюй, чиркая что-то в своем Молескине. – Длина волос?

– Не очень длинные. Даже... скорее, короткие. Подождите! У меня есть фотография.

Сергей встал, торопливо шаря по карманам, и наконец извлек половинку фотографии с грубым срезом. Это была единственная фотография: кто бы мог подумать, что в этом веке еще остались девушки, не любящие социальные сети.

– О, дорогой, – голос китаянки неприятно смягчился, когда она посмотрела на фото. – Я не могу помочь тебе с реальным человеком. Увы, это запрещено.

– Я не... Я знаю, – как же он ненавидел людей, легко переходящих на «ты»! – Я и не собирался просить о такой же. Я просто хочу... такой типаж.

– Это можно. Что насчет характера?

– Она должна быть достаточно умной. Не гений, но... Чтобы с ней обо всем можно было поговорить. Образованной. И голос такой... глубокий. Чтобы любила простые вещи. Могла вести себя в обществе. Дружелюбная, но не слишком общительная. То есть никаких подруг круглыми сутками. И... пусть она играет на пианино. Я люблю это.

– Значит, умная, образованная, с глубоким голосом, дружелюбная, достаточно скромная, с талантом. Да, сложный заказ... – протянула госпожа Сюй. Ее голос снова стал деловитым. – Это обойдется дорого.

– Я готов заплатить, если это того стоит.

– Стоит, – вставил свое слово Николай. – Я тебе говорю.

Вен Сюй встала и подошла к одному из шкафов. В выдвижном ящике обнаружились колбочки и шкатулки разной величины. Женщина стала поочередно доставать их, прикладывая содержимое друг к другу и тихо бормоча себе под нос что-то непонятное:

– Стекло? Хрупко... Пожалуй, с напылением. Или даже сапфировое... Да. Подойдет. Сережа, часики покажи?

– Зачем, – начал было Сергей, но Николай, хмыкнув, сам поднял его руку, демонстрируя запястье.

– Ну точно, сапфировое подойдет, – кивнула себе китаянка. – Так. Воск? Просто, но надежно. Добавим известь. По цвету вполне... Нет. Лучше розовую пудру. Да. Патока с медом? Сладковато... Нет. Добавим специй. Гвоздику и цветы муската. Сережа, есть аллергия на мед?

– Нет, – снова недоуменно ответил мужчина.

– Отлично. Так, ракушки... С Карибских островов? Неплохо. Вопрос с талантом... Уши – кости колибри. Для пальцев... Тут надо подумать. И колотый лед для головы... Ладно, это мелочи уже.

Вен Сюй вернулась в кресло и быстро что-то подсчитала. Кивнув себе, она написала цифру на листе бумаги и придвинула ее Сергею.

– Вот так.

– Ничего себе... – да, сумма действительно ужасала. Личный джет обошелся бы ему дешевле.

– А ты как хотел, – улыбнулась китаянка. – Женщины – дело дорогое.

Еще немного поизучав цену и мысленно смирившись, Сергей вздохнул:

– Но это действительно будет... настоящая? То есть... Я не хочу послушную куклу, понимаете?

– Ох, дорогой, из женщин невозможно сделать послушных кукол. Даже мне невозможно, – засмеялась хозяйка. – Как их не лепи, а все равно получаются с норовом. Такой вид людей. Тут уж ничего не попишешь. Но не волнуйся, твое пожелание я учту. По рукам?

Сергей обернулся к Николаю. Тот кивнул.

– По рукам, – решился мужчина, пожимая горячую китайскую ладошку.

– Ну и отлично. У меня предоплата. Вот номер счета. Деньги должны поступить в течение суток. Никаких разговоров о том, что здесь произошло. Если захочешь кому-нибудь посоветовать, то убедись, что он в курсе альтернативных людей. И веди, только если он действительно настроен на изменения в жизни. А то у меня разговор короткий... – наставила его Вен Сюй. – Фотографию оставь. За образцом приходи через три дня. Думаю, в семь вечера будет удобно.

– Я буду в Ереване, – попытался возразить мужчина.

Госпожа Вен Сюй мгновенно стала похожа на маленького красного дракона.

– У меня тут не отель! Забирать образцы исключительно в отведенное время! Исключительно лично!

– Ладно... Я понял, – Сергей решил, что лучше будет свернуть разговор. В конце концов, в Ереван может полететь и партнер. А у него тут судьба, может быть, решается.

Он поднялся, уже собираясь уходить, но внезапно остановился.

– Госпожа Вен Сюй...

– Да, мой дорогой? – ласковым голосом произнесла китаянка, уже переключившаяся на какие-то бумаги.

– А ей нужно будет что-нибудь... Ну, специфическое? Как за ней ухаживать?

– Да как за обычной женщиной, – улыбнулась госпожа Вен Сюй. – Кормить чем повкуснее, одевать во что поярче и дарить какую-нибудь мелочевку с камешками. Можешь еще аккаунт ей сделать в соцсетях с парой тысяч подписчиков. Они уж больно внимание любят.

* * *

Впервые за долгое время Сергей зажимал пальцы крестиком, отправляя гонорар госпоже Вен Сюй. Он сам не знал, что именно загадывал: чтобы катастрофическая сумма дошла без проблем, чтобы «товар» оправдал свою стоимость или чтобы он сам не пожалел о своем решении. Так или иначе, дело было сделано.

В первый день ожидания он напился. Сначала – на шумной вечеринке, которую собрал Николай в качестве «мальчишника», потом – в одиночестве, спрятавшись в рабочем кабинете от всего мира. Он пил и думал, вспоминая всю свою жизнь. И чувствовал себя то мальчиком в ожидании новогоднего утра, то последним циником, который платит даже не за секс – за любовь, то просто очень несчастным и запутавшимся человеком. В зависимости от того, кем он себя ощущал, Сергей то тянулся к телефону с желанием позвонить госпоже Сюй и узнать, не готов ли уже его «образец», то наоборот собирался отказаться от заказа. Впрочем, от этого шага его удерживали уже отправленные деньги.

На рассвете второго дня ожидания Сергей проснулся на Патриаршем мосту. Он сидел, привалившись к ограде у Храма Христа Спасителя. Галстука не было; на левой ноге отсутствовал носок. Бизнесмен повернул голову и обнаружил привалившегося к его плечу бомжа. Тот с задумчивым видом рассматривал бумажник Сергея.

– Очухался, человече? – хриплым голосом сказал бомж, даже не повернув головы. – Это хорошо. Не мальчик ты уже, чтобы такие загулы устраивать.

Сергей попытался что-то сказать, но в горле, казалось, образовалась пустыня.

– Сушняк, – резюмировал случайный собеседник. – И не помнишь поди ни черта. Так я тебе расскажу. Ты, человече, в храм попасть пытался. Часиков так в четыре утра. Нес какую-то историю про женщин и чертовщину. Все хотел что-то такое рассказать всем. Но только тебя не пустили.

Сергей закрыл глаза. Уважаемый человек. В списке Forbes в первой пятнашке. Докатился.

– Видать, хорошо тебя жизнь приложила, – продолжал бомж, – что ты в таком костюме ночью в церковь собрался. Меня вон подкупить пытался, чтобы я тебя в церковь провел. Бумажник свой сунул. Я и взял – на сохранение. Забери, кстати. Мне эти твои бумажки без надобности.

Мужчина удивленно взял кошелек, с которым мысленно уже успел попрощаться, и поморщился. Голова болела как-то неправильно, непохмельно; вся боль сконцентрировалась в одном месте, чуть правее затылка.

– А чего у меня голова болит? – просипел Сергей.

– Так тебя сторож подносом из-под свечей приложил, чтобы не лез с такой рожей к светлому и вечному, – охотно поделился бомж. – У нас, видишь ли, к этому самому светлому ходить принято только по расписанию. Ну и при галстуке, конечно. А пьяный и несчастный ты на кой сдался Богу?

– Так церковь же людям вроде помогать должна, – Сергей попытался сесть ровнее.

– Может, где и должна, а у нас это церкви все должны, – хитро сказал мужик. – Ты лучше вот что скажи. Что там у тебя приключилось-то? В трех предложениях. Подробностей мне не надо, а тут, глядишь, и самому легче станет.

Бизнесмен задумался. Правильно было бы встать, дать бомжу купюру в благодарность и вызвать водителя. Но с недавних пор вокруг Сергея вообще осталось мало правильного.

«Может, плюнуть и сделать то, что хочется?»

– Влюбился, – тихо сказал он, решаясь. – Ушла. Попытался заменить.

– И как? – участливо спросил бомж.

– Пока не знаю, – покачал головой Сергей. – Замену еще не видел.

– Думаешь, не поможет?

– Без понятия, – помолчав, продолжил бизнесмен. – Мне кажется, никто ее не заменит.

– А ты сходи к ней, – посоветовал бомж. – Поговори. В качестве прививки от будущих ошибок.

– Не станет она со мной говорить.

– Тогда посмотри на нее. В последний раз. И будь мужиком! Посмотришь – и домой. И больше про нее не думай.

Сергей задумчиво посмотрел на бомжа. Тот выглядел абсолютно обыкновенным: красный опухший нос, хитрые глаза, побитая временем кожа.

– Может, и стоит, – пробормотал бизнесмен. – А ты психолог что ли?

– Не, – усмехнулся бомж. – Я просто женат был четыре раза. И только один раз счастливо. Пока не выгнала, конечно. Теперь вот тут живу, в самом центре Москвы. Ну так что, пойдешь?

– Пойду, – сказал Сергей, нетвердо вставая на ноги и открывая бумажник. – Я тебя поблагодарить хочу...

– Тьфу на тебя, мешок с деньгами! – скривился мужик. – За доброту монету не просят. Хочешь отблагодарить – сделай кому тоже добро. Передай, так сказать, по цепочке.

– Ясно, – в конец растерявшись, кивнул Сергей. – Тогда спасибо!

– И женьшеня с эхинацеей выпей. Мигом похмелье пройдет. Это я тебе как бывалый говорю, – подмигнул бомж, тоже вставая на ноги. – Ну, бывай.

И он пошел по направлению к Красному Октябрю, чуть подволакивая правую ногу, словно дворовый пес. Прислушавшись, Сергей понял, что бомж поет.

* * *

К дому Насти он добрался только к семи вечера. Оставив водителя вместе с машиной около метро – наслаждаться чисто московским пейзажем людской реки, вытекающей из подземки, – Сергей пешком отправился в знакомый двор и затаился у мусорных баков. Стайка подростков, выбравшая это же место в качестве надежного схрона для покуришек, испуганно вспорхнула и перебралась чуть дальше, за угол соседнего дома, откуда стала с негодованием стрелять глазами в бизнесмена. Самый старший – и, видимо, самый главный – тинейджер держал электронный испаритель веселой расцветки. Поднимавшийся от него дымок делал устройство похожим на лампу с джинном.

Сергей хмыкнул, мельком подумав, что в его молодость курили честно стыренный у бати «Беломор», а не утюг с ароматизатором.

Свет в квартире Насти горел, значит, она была дома. Мужчина постоял несколько минут, пытаясь разглядеть что-то через тонкие белые занавески. Ему даже показалось, что он видел контур девушки, прошедшей у окна; но вот свет погас, и окошко умерло.

«Стою здесь как дебил, – зло подумал Сергей. – Зачем пришел? В дом я к ней не пойду, говорить нам не о чем. И вообще столько времени уже прошло. А все этот бомж, будь он неладен...»

Подъездная дверь хлопнула, возвращая мужчину к реальности. И вовремя: из хрущевки вышла Настя, на ходу нервно что-то перебиравшая в сумочке. Сергей резко пригнулся, прячась за чьим-то «шевроле». Сзади донесся издевательский гогот подростков, но это уже не имело никакого значения: мужчина наблюдал, как Настя, наконец-то закрывшая сумочку, быстрым шагом двинулась по направлению к метро. Походка у нее была напряженная, даже нервная. Она постоянно бросала взгляд на часы, словно боялась, что время пойдет непривычно быстро.

«На свидание, – подумал Сергей, ощущая, как против его воли в груди поднимается сладкое бешенство. – Нашла себе какого-нибудь... студента прыщавого».

Не задумываясь о том, зачем он это делает, бизнесмен короткими перебежками последовал за Настей. Она действительно шла к метро и нырнула туда, настолько погруженная в свои мысли, что даже не заметила знакомой машины, стоявшей почти у входа.

Сергей, даже не дав водителю знака уезжать, зашел за ней.

В узком вестибюле «Студенческой» его ждал неприятный сюрприз: за годы его «автовладельческого» существования московское метро сильно изменилось и теперь светилось уже не одним, а несколькими кольцами, и торговало целым ассорти из разнообразных билетов. Потеряв целую минуту у подвисающего терминала в попытке понять, какой из видов билетов даст ему право просто попасть в подземку, Сергей плюнул и купил первую попавшуюся карту, еще одну минуту скормив прожорливому автомату-продажнику вместе с тысячной купюрой. Автомат такой щедрости не ожидал и еще долго отплевывал сдачу, не замечая, что ненормальный пассажир ее не дождался.

Сергей успел запрыгнуть в уже готовящийся отойти вагон в последнюю секунду. Благодаря Собянина и всех богов метрополитена за медлительность поездов Филевской линии, бизнесмен прижался к стеклу, стараясь разглядеть Настю в соседнем вагоне. Ему снова повезло: она была там, устало прислонившаяся к поручню. Молочное горло замотано нелепым шарфом, уголки губ опущены, ногти обгрызены – если честно, она не очень-то напоминала девушку, спешащую на свидание. Нет, если судить по темным кругам вокруг глаз и сгорбленной спине, ее что-то мучило. Может быть, она должна кому-то денег? Он бы решил это в один звонок, если бы был рядом. Может быть, она заболела и едет к врачу? Еще посмотрим, что там за врач! Наверняка выбрала одного из этих совдеповских бездарей, у которых чай вместо мозгов. Есть ведь в Москве нормальные специалисты... Она, кажется, еще больше похудела – вон как торчат запястья из-под пальто. Одни кости...

Сергей непрерывно рассматривал ее следующие десять минут, пока поезд не прибыл на «Арбатскую», выпуская Настю и еще нескольких пассажиров на волю. Поспешно выйдя из своего вагона, бизнесмен воровато направился за девушкой, стараясь держаться в толпе. Впрочем, особенной нужды в этом и не было: Настя не замечала ничего и просто брела, продолжая кусать губы и о чем-то размышлять.

Они вышли к кинотеатру «Художественный», сверкающему свежими афишами, потом спустились в переход и двинулись по Старому Арбату мимо туристов, африканских зазывал с самоварами и ростовых «живых реклам» в виде Винни-Пуха или куска пиццы на ножках. Толпа на Арбате была плешивой: островки из людей группировались вокруг музыкантов и художников, отдельные парочки бродили мимо витрин, но в целом идти можно было свободно. Настя неслась, не сбавляя шага, привычно и легко огибая гуляющих, пока не свернула в один из узких переулочков. Сергей поспешил за ней, стараясь держаться на расстоянии, но не выпускать из вида ее тоненькую фигурку в дурацком пальто. Мимо взгляда пронеслась табличка с названием «Плотников переулок».

Девушка шла еще несколько минут, иногда сверяясь с телефоном – видимо, двигалась по навигатору. Но вот она остановилась и подняла голову, рассматривая старинную четырехэтажку с псевдоантичными барельефами. Сергей тоже присмотрелся к дому и невольно фыркнул: скульптуры на фасаде изображали сцены весьма фривольного содержания. Он, конечно, может ошибаться, да и барельефы порядком истрепались, но разве это не Толстой, зажимающий Пушкина в углу? Дом-издевка; средний палец ханжам, спрятанный неизвестным архитектором в центре столицы.

Тем временем из-за угла дома показалась компания из трех девушек. Две остановились, доставая сигареты, а третья – с коротким темным каре – направилась к Насте, радостно улыбаясь. Сергей не мог видеть Настиного лица, но ему показалось, что плечи ее расслабились, когда она повернулась к незнакомке. Обе девушки остановились на несколько секунд, видимо, приветствуя друг друга, а после направились за угол дома, скрываясь во дворе.

Не зная, что делать дальше теперь, когда Настя ушла, Сергей подошел поближе, рассматривая оставшуюся парочку. Они казались полными антиподами друг друга: высокая и худая брюнетка в татуировках, похожая на неформального мальчишку с длинными волосами, и миниатюрная платиновая блондинка в строгом костюме, приятно обозначающим ее эффектную грудь. Девушки докурили и двинулись обратно к дому, не замечая Сергея и на ходу заканчивая разговор.

– То есть она не сможет говорить? Вообще? – услышал мужчина обрывок фразы.

– Зато она сможет понимать. Ты только подумай...

– Да все равно. Я бы такого не хотела...

– Ты же знаешь, мы не можем выбирать. Это возможность...

– Да уж я-то знаю.

Девушки скрылись за углом. Сергей ускорил шаг, чтобы увидеть, куда они зайдут...

И не увидел ничего.

Ни незнакомок. Ни дверей. Ни подвалов. Только пустой двор, огороженный забором и не оставляющий никаких вариантов для того, чтобы спрятаться.

Все четверо девушек как будто провалились сквозь землю. Включая Настю.

Сергей обошел двор трижды, но ничего нового не увидел. Он попытался перелезть через забор, но за него было невозможно зацепиться, а через узкие прутья не пролезешь. На окнах первых двух этажей оказались решетки. Ближайший дом имел всего один вход, ведущий в какой-то НИИ и требовавший карты-ключа. Тогда мужчина обежал здание, пристально вглядываясь в фасад, но никаких дверей не нашел, кроме единственной подъездной, находящейся на внешней стороне дома.

Сергей перешел на другую сторону дороги, не сводя глаз со странного двора. Невозможно. Настя исчезла за одно мгновение, и как бы он ни старался придумать этому логичное объяснение, в голову лезло только одно слово – чертовщина.

Чертовщина...

«Это возможность...»

Или Возможность?

Сергей вспомнил подслушанный разговор, и его прошиб холодный пот. Не может быть. Этого просто не может быть. Только вчера, в пятницу, он связался с этой «альтернативной» Москвой, и тут...

Этого просто не может быть. Настя не может быть... такой.

Наверное, он что-то упустил.

Пока мужчина старался придумать хоть какое-то успокаивающее объяснение происходящему, к двору подошла еще одна девушка. Она на мгновение остановилась, а потом одернула пальто и вошла в дом.

Сквозь стену.

Как привидение.

Сергей сел прямо на асфальт.

«Черт возьми, – подумал он. – Черт возьми».

Субъект или человек?

Утро начинается не с кофе.

Утро начинается с того, что соседка Валя спозаранку колотит в твою дверь, не обращая внимания на славное слово «суббота» в календаре, и требует вернуть ей фен, который на самом деле взяла другая соседка.

Тезис «не убий» особенно актуален для всех, кто делит квартиру с другими людьми.

На то, чтобы сползти с кровати, открыть дверь и популярно объяснить соседке, что она не права, у Саши ушло минуты три.

Валя унеслась в сторону комнаты Марины, но при этом произвела столько шума, что идея доспать в законный выходной показалась почти безнадежной. Саша все-таки предприняла попытку зарыться обратно в одеяло, но под подушкой весело ожил телефон.

Чертыхнувшись, девушка ответила на звонок, тихо надеясь, что кто-то ошибся номером.

– Александра? – бодро осведомилась трубка приятным баритоном. – Доброе утро!

– Допустим, – пробормотала Саша.

– Прошу прощения, что приходится тревожить Вас в выходной... Меня зовут Амадео, я представитель Международного учета в Регистратуре.

Информации для непроснувшейся Саши было много, поэтому ее мозг логично рассудил, что начинать осмысление необходимо с малого.

– Вы француз?

– Наполовину, – рассмеялся голос. – Удивлен, что Вы обратили внимание именно на это. Значит, насчет Регистратуры Вам все уже понятно?

– Не особо.

– Тогда позвольте я объясню. Я занимаюсь учетом и контролем определенных случаев в социальной сфере. Случаев, подобных тому, что произошел вчера с Вами.

Сон слетел окончательно. Саша села на кровати, уставившись на свои руки. Если он в курсе того, как она вчера вылетела с работы... Это еще нормально. Можно будет объяснить недомоганием, болезнью. Или он говорит о чем-то... другом?

– Мне кажется, я не совсем понимаю, о чем Вы говорите, – осторожно сказала девушка.

– О, не беспокойтесь. Нет нужды притворяться. Моя работа – помогать в таких случаях. Я знаю, что произошедшее совершенно не укладывается в Вашей голове. Это что-то из разряда фантастики, да? Будто Вы попали в сериал про сверхъестественное.

Саша выдохнула. Бред какой-то. Может, ее разыгрывают? Может, ей это снится?

Быстро отняв телефон от уха, она перевела разговор в режим «запись». Теперь хотя бы будет вещественное доказательство происходящего... для самой себя.

Она продолжила разговор:

– Я все еще не понимаю...

– Конечно, не понимаете, – охотно согласился собеседник. – Но я могу помочь Вам разобраться. Конечно, не по телефону. Думаю, Вам стоит подъехать сегодня к четырем в свой офис и подняться на четвертый этаж. Вы же там еще не были?

– Нет, – на четвертом этаже располагаются кабинеты начальства, и простым расшифровщикам туда вход заказан.

– Ну вот и посмотрите. Попьем с Вами кофе, пообщаемся. Я смогу ответить на все Ваши вопросы. А пока просто хочу, чтобы Вы знали: Вы не единственная, с кем происходили подобные... случаи. В противном случае я бы просто не имел работы! – незнакомец красиво смеется, почти ласково, почти обещающе. – Уверяю: беспокоиться Вам не о чем. Более того, вполне вероятно, для Вас и Вашей карьеры это особенная... возможность. Ну что же, до встречи?

– Э... Ну да. Я приду.

– Замечательно. Хорошего дня!

Трубка замолчала, оставив Сашу наедине со странным ощущением, что вчерашний день значил гораздо больше, чем казалось на первый взгляд.

* * *

Без десяти четыре она стояла перед знакомой до отвращения дверью и, задрав голову вверх, изучала окна четвертого этажа. Особенного смысла в этом не было; однако Саше казалось, что это гораздо безопаснее, чем заходить в офис или оборачиваться назад, к странному заведению под облупившейся вывеской. Окна, кстати, отличались от расположенных на ее этаже: они определенно были современнее и дороже.

«Вряд ли кто-то мерзнет, сидя за компьютером рядом с таким окном. Не то что у нас...»

Поняв, что пытается потянуть время, Саша нахмурилась. Она не понимала, почему настолько не хочет идти на эту встречу. Утренний собеседник был мил и приятен; не было сказано ни слова о ее самовольном уходе. Значит, вряд ли ее уволят или накажут. Тогда в чем же дело?

«В том, что я похожа на дурацкую героиню сериала со всеми этими событиями», – решила Саша. Собственно, как и сказал голос.

И если он что-то знает обо всем этом, то стоит выяснить, что именно. Не в «Совиное гнездо» же идти за информацией! Вчерашняя барменша и этот парень с бесцветными глазами... Не та компания, в которой хочется провести субботу. Пусть уж лучше учтивый «кто-то там из какой-то-Регистратуры» с приятным голосом.

Саша вздохнула и вошла в здание.

Выйдя из лифта на четвертом этаже, она оказалась в абсолютно белом помещении, напоминавшем скорее стерильную приемную небесной канцелярии, а не офисное пространство. Все, что здесь находилось, – полукруглая стойка администратора и единственная дверь, загороженная турникетом. Вопреки всем законам жанра, за стойкой оказалась не миловидная девушка с доброй улыбкой. Роль Апостола Петра выполняла советского вида грымза с высокой прической и каменным лицом, покрытым сетью трещинок-морщинок. Перед такими всегда чувствуешь себя, как на ковре у школьного директора.

На робкое приветствие Саши администратор отреагировала по-деловому. Лиловые губы, похожие на крашенные сосиски, медленно распахнулись и исторгли резкое:

– Пропуск есть?

– Нет, – растерялась Саша.

– У Вас назначено?

– Наверное. Мне позвонили сегодня утром и...

– Фамилия? – перебила грымза, застучав по клавишам новенького ноутбука.

– Макарова.

– Кабинет в самом конце коридора. Временный пропуск сдать мне при выходе.

Саша забрала пластиковую карточку, благодарно кивнув, и двинулась было к турникету, когда услышала резкое:

– Стойте!

«Ну все, – решила девушка. – Видимо, таких, как я, на небеса не пускают».

Она обернулась.

Администратор привстала из-за стойки, растянула свои кошмарные сосисочные губы и максимально приветливо проскрежетала:

– Добро пожаловать в Регистратуру! Хорошего дня.

С чувством выполненного долга и с выражением раздраженного облегчения на лице, администратор шлепнулась обратно в кресло. Саше не оставалось ничего другого, кроме как пикнуть пропуском и пройти в единственную дверь.

* * *

Бесконечный коридор с абсолютно безликими дверьми привел ее к массивным створкам из крашенного в белый дерева. Робко постучав, Саша заглянула внутрь.

Здесь было гораздо уютнее, чем в приемной, хотя ощущение небесной канцелярии не исчезло. Стены, обшитые панелями из светлого дерева с мелким геометрическим узором; современный стол с несколькими креслами для гостей и одним – для хозяина кабинета; множество стеллажей с книгами и никаких компьютеров – только новенький планшет в руках того, кто позвал Сашу в это светлое царство.

Он стоял у окна, но обернулся, когда девушка вошла в комнату.

– Ну вот и Вы, – улыбнулся он. – Я Вас ждал, Саша.

Очень, очень хорош.

Очень, очень хорош.

Очень.

Это единственное, о чем могла думать Александра, разглядывая незнакомого Амадео. Достаточно высокий, чтобы быть солидным; но достаточно красивый, чтобы казаться юным. Честно говоря, он и сам походил на ангела в этом вылизанном светлом кабинете. Даже официальный костюм не мог испортить впечатление от молочной кожи и светло-карих глаз; от золотистых волос, остриженных – забавно! – почти по-военному; от выправки, подходящей больше аристократу, чем офисному служащему. Однако при всей этой располагающей красоте Сашу вдруг пробил холодный пот: то ли она настолько восприимчива к холеным мужчинам, то ли дело в предприимчивом и немного высокомерном взгляде, которым окинул ее хозяин кабинета.

Привыкшая доверять своим инстинктам, но не ссориться с начальством, Саша весьма любезно поприветствовала незнакомца и присела в одно из кресел. Амадео, вопреки этикету, занял кресло не за столом, а рядом с ней.

Вероятно, беседа будет интересной.

– Я рад, что Вы нашли время для нашей встречи, Саша, – с улыбкой начал он. – Но, прежде чем мы начнем, я вынужден попросить Вас об услуге.

– Какой? – пискнула девушка.

– Пожалуйста, завяжите Ваши волосы.

Первая мысль была абсурдной: «Грязные, что ли? Оскорбляют взгляд Его Светлейшества?» Саша машинально провела рукой по волосам – шелковистые, приятные пряди. Амадео, заметив ее жест, опустил глаза в стол.

И девушка разозлилась.

– Я не очень понимаю, что стало причиной Вашей просьбы... – звенящим голосом начала она, но была прервана легким, почти ласкающим, прикосновением к своей руке.

– Пожалуйста, не поймите меня превратно, – сказал мужчина, глядя ей в глаза. – Моя просьба, какой бы странной она ни казалась, имеет прямое отношение к нашему разговору. Доверьтесь мне, Саша. Я не попрошу Вас ни о чем, что может как-то смутить Вас. Вы все поймете через несколько минут.

В конце концов, выбор у нее небольшой. Можно, конечно, встать и хлопнуть дверью, но какой смысл, если она останется без информации? Не лифчик же он ее снять попросил.

Девушка вздохнула и завязала волосы стянутой с руки резинкой.

– Теперь все?

– Благодарю, – улыбкой Амадео можно было бы осветить небольшую деревню. – Теперь позвольте мне кое-что показать Вам. И наконец-то все объяснить.

Он встал и перегнулся через стол, что-то доставая из верхнего ящика. По лакированной поверхности тяжело цокнуло бронзовое донышко маленьких песочных часов. Саша невольно залюбовалась ими – тонкая, явно старинная вещица. Песка было совсем немного – на пару минут, не больше.

– Ровно одна минута, – словно услышал ее мысли хозяин кабинета. – Я попрошу Вас взять эти часы и осмотреть их со всех сторон. Убедитесь, что они исправны и не имеют никаких скрытых механизмов.

Уже не удивляясь странным просьбам блондина, Саша взяла часы и повертела в руках. Какие еще механизмы? Их просто некуда поместить. Две абсолютно прозрачные колбы, короткие бронзовые подставки и белый песок. Все. Ради интереса девушка перевернула вещицу и проследила за ходом времени по своим наручным часам: ровно тридцать секунд – ровно половина песка.

– Обычные песочные часы, – сказала Саша, возвращая их хозяину.

– Верно, – согласился тот. – Давайте засечем одну минуту. Хорошо?

– Ладно, – пожала плечами девушка.

Амадео перевернул часы и поставил их рядом с Сашей.

– А теперь давайте к делу, – сказал он, складывая пальцы «домиком» и устремляя глаза на девушку. – Как Вы думаете, что именно произошло с Вами вчера?

– В том-то и дело, что я не понимаю, – Александра поерзала в кресле, устраиваясь удобнее. – У меня было ощущение, что я сошла с ума. Или все вокруг.

– Ну не все, полагаю. Но некоторые вели себя странно. Конкретно – Ваш начальник Вадим и Ваша коллега Екатерина.

– Или мне просто все привиделось и меня отправили к психиатру, – пробурчала девушка, на что Амадео красиво рассмеялся:

– Уверяю, я никогда не выбрал бы для себя подобную профессию! Для этого я слишком люблю свою жизнь. Нет, Вы правы. Люди вели себя странно с Вами. Первый вопрос – как?

Саша вспомнила глупое лицо Кати и совершенно ненормального Вадима в обнимку с картиной на полу и содрогнулась.

– Как будто часть их мозга отключилась. Они будто... поглупели?

– Близко к истине, – кивнул мужчина. – В каких ситуациях люди, даже самые умные, глупеют?

– Не знаю. Когда бьются головой? Нет? Аварии? Вирусы? Химические атаки? Когда влюблены?

Амадео многозначительно поднял брови и улыбнулся, весело разглядывая девушку.

– Да быть того не может, – недоверчиво произнесла Саша. – Не хотите же Вы сказать, что мой начальник и моя подруга... Это слишком, в конце концов!

– Полагаю, да, – кивнул мужчина. – Звучит странно? А что, если я скажу, что сегодня они абсолютно точно не испытывают к Вам никаких романтических чувств?

– Это бы меня успокоило. Хотя это... еще более странно, – задумчиво сказала Александра, на автомате ковыряя ноготь. – Это же не так работает? То есть... Люди же не могут сегодня очароваться до отупения, а завтра ничего не чувствовать?

– Не могут. Но это так, – видя, что Саша хочет что-то возразить, Амадео успокаивающе поднял руку. – Не волнуйтесь, этому есть объяснение. Впрочем, не думаю, что Вам оно покажется сильно правдоподобнее, однако поверить все-таки придется. Но прежде скажите вот что: после чего все началось?

– Да не знаю я! – вспылила девушка. – Я просто... Мне было не очень хорошо, я пошла в туалет... А когда вышла, там Катя с Вадимом, и он меня отвел в кабинет, и...

– Подождите, – перебил ее мужчина. – Вы сказали, что плохо себя чувствовали?

Непонятно почему, но Саша напряглась. Рассказывать о странном приступе в туалете не хотелось.

– Да, – коротко ответила она. – Но ничего серьезного. Просто... отравление.

– Довольно необычное отравление, – проговорил Амадео, наклоняясь к ней. – Сначала – боль, слепота или глухота. Непонятная усталость. Головокружение. Потеря контроля над собой. Возможно, обморок. А потом – чувство легкости, силы; веселье и ощущение тайны. Большого секрета. Так?

– Откуда Вы знаете? – ошарашенно спросила Саша. Ей снова стало не по себе.

– Потому что я тоже через это прошел, – ответил мужчина. – Как и три процента людей на всей нашей планете.

– Я не понимаю, – прошептала Саша.

Амадео встал из кресла и прошелся по кабинету, будто решая, как лучше продолжить. Наконец он подошел к девушке и остановился около ее кресла, смотря на Сашу сверху вниз.

– Историю пишут люди, которым известно далеко не все, и поэтому некоторые события и явления так и остаются открытыми лишь для некоторых. Если рассказать человечеству обо всем, что творилось в мире, произойдет хаос. Что, если я скажу Вам, что мир, который Вы знаете, состоит не только из обычных людей? Что некоторые люди обладают большими возможностями, чем кажется на первый взгляд? Возможностями, которые не заработать и не выучить. Данными по праву рождения.

– Вы сейчас пересказываете мне сценарий фантастического фильма? – ядовито протянула Саша. – Потому что если так, то я знаю их гораздо больше.

– Не сомневаюсь, – парировал Амадео. – Мутанты, волшебники, супергерои. Что там еще? Голливуд делает деньги на полуправде. Это всегда было их стилем. Реальность несколько прозаичнее и куда менее приятна.

Мужчина взял планшет и принялся искать там что-то, продолжая рассказ.

– Эволюция человека не остановилась, достигнув уровняHomo sapiens. Она продолжается до уровня Homo alternatus. В некоторых. Мы не знаем принципа, по которому это происходит, и даже не понимаем, что именно искать: ген, набор определенных компонентов в химии организма, метаморфозы в мозге или нервной системе... Все исследования показывают разные результаты. Как будто ученые пытаются понять вдохновение с помощью математики. Возможно, мы просто не имеем пока даже критериев для поиска... Не доросли. Некоторые, правда, используют слова «душа», «предназначение» и «магия», но большинство предпочитает реальнее смотреть на вещи.

Амадео положил планшет перед Сашей. На экране была открыта видеозапись с камеры наблюдения в ее офисе. Саша увидела себя, смотрящую в окно.

– В одном мы уверены точно: это отклонение от нормы, дающее определенные возможности и имеющее определенные минусы. Как плату. С этим можно жить, если понять основные принципы. Мы называем это Возможностью, хотя больше это похоже на врожденную болезнь.

Саша на экране как раз поговорила с Катей и отправилась в уборную. Там камер не было, и Амадео немного промотал запись.

– Возможности у каждого свои. Кто-то может поднимать в воздух мелкие предметы – телекинез. Кто-то способен превращать все в камень, в дерево или в золото – Вы же слышали о царе Мидасе? Кто-то может заставлять людей вокруг себя плакать, бегать, терять речь... Возможности чаще бесполезны и нелогичны. Нередко – неудобны и даже опасны. Иногда встречаются похожие, поэтому мы даже научились их как-то классифицировать... Но в итоге любая Возможность уникальна. И требует контроля.

Планшет показал разговор Саши, Вадима и Кати. В момент, когда Саша подняла руку к волосам, собираясь судорожно их поправить, Амадео остановил запись.

– Механизм прост. У каждой Возможности есть свой стартер – что-то, с чего начинается процесс. Взгляд, прикосновение, предмет, действие, слово. Некоторые стартеры срабатывают единожды и работают всю жизнь: я знал одну женщину, которая научилась прыгать на восемь метров в высоту после того, как испугалась собаки. Но при этом она навсегда получила паралич правой стороны лица. Другим стартеры требуются постоянно для использования Возможности – например, нужен физический контакт. Ваш стартер – Ваши волосы. Как только Вы поправляете их, приковывая взгляд собеседника, человек оказывается в Вашей власти. Видимо, условием также является свобода волос, незабранность. Смотрите сами.

Запись пошла дальше, и Саша увидела, как после ее движения будто волна прокатилась по лицам Вадима и Кати: они замерли, с восторгом и почти раболепием глядя на девушку; мышцы одинаково расслабились; взгляд изменился...

«Такое не сыграть, – подумалось Саше. – Не то что даже таланта не хватит – просто настолько управлять каждой мышцей своего лица люди не умеют».

– То есть... каждый раз, когда я трогаю волосы... я превращаю людей в дебилов? – неверяще спросила девушка.

– Нет, – улыбнулся Амадео. – Все гораздо интереснее. Вы подчиняете их себе с помощью чувства безграничной, фанатичной любви. Полагаю, в Вашем случае имеют место какие-то особенные феромоны или еще что-то... Не знаю. Такая Возможность редка и исследованиям поддается тяжело. Но люди ощущают себя рядом с Вами как человек перед мощнейшим оргазмом. Им очень, очень хорошо; они обожают Вас каждой клеточкой своего тела; но при этом они испытывают страшное неудовлетворение. Они выполнят все, что Вы им скажете, чтобы получить... своего рода разрядку. Любой Ваш каприз. Именно поэтому мы называем это Возможностью Удовлетворения.

– Безумие какое-то, – прошептала Саша, обхватывая голову руками.

– Понимаю, это странно. Но Вы сами видели все вчера. Вспомните поведение Вадима, Кати, – сочувственно тронул ее за плечо Амадео.

– Да, но... Это просто... Может, это розыгрыш?

– Увы. Думаю, Вы убедитесь в этом сами совсем скоро – каждое мое слово правдиво. А пока есть еще несколько моментов, которые Вы должны знать. Возможность не дается просто так. Это не дар, это почти смертельный риск. Если человек не может выполнить того, что Вы ему приказали, он испытывает дикую, невероятную боль, которая превратит его в умалишенного за несколько дней. В лучшем случае. Но есть и другая опасность. Если в первый момент «включения» стартера человек осознает Ваши действия и даст Вам прямой отказ... боль испытаете уже Вы. С теми же последствиями.

– И я... умру? – тихо спросила девушка, поднимая глаза на блондина. Он кивнул. – Тогда я просто вообще не буду использовать эту Возможность! Побреюсь налысо!

– Неиспользование Возможности тоже ведет к смерти субъекта, – ровным голосом проговорил Амадео. – Чрезмерное использование Возможности также ведет к смерти субъекта.

Саша замолчала. В голове словно атомный взрыв прогремел. Она стояла на осколках собственного мира и пыталась разглядеть хоть что-то за облаком пыли.

Амадео явно понимал ее состояние, потому что успокаивающе погладил ее по руке и произнес:

– Не надо бояться. Миллионы людей сталкивались и продолжают сталкиваться с этим. Это не четвертая стадия рака, в конце концов. Мы научились с этим выживать. У нас есть специальные центры для безопасного использования Возможностей. Есть кураторы, которые помогут Вам. Мы разработали уникальную систему контроля. Вам нанесут специальную татуировку. Чем она ярче, тем дольше Вы можете не использовать Вашу Возможность. Не волнуйтесь. Регистратура... Альтернативное правительство... Я. Мы поможем Вам.

Саша отдернула руку и вскочила на ноги. Ей казалось, что она пробежала марафон, – так неистово колотилось сердце. Единственным ее желанием было выбежать из этого небесного кабинета и бежать как можно дальше, наплевав на возможную потерю работы и забыв обо всем бреде, который произошел с ней за последние сутки.

Мозг пытался справиться с обрушившейся на него информацией и не придумал ничего лучше, чем отторгнуть ее.

– Я не верю Вам, – убежденно сказала Саша. – Я не знаю, что это такое... Розыгрыш, или Вы просто издеваетесь от скуки... Но все это – просто бред сумасшедшего. Если Вы реально верите во все это, просто проверьтесь у специалиста. И идите, пожалуйста, к черту со всеми ВашимиHomo alternatus.

Она развернулась, стараясь не слишком спешить и выглядеть достаточно уверенной, если ее действительно снимает скрытая камера, и двинулась к двери. Амадео проводил ее спокойным взглядом, но на пороге ровно сказал:

– Я обещал Вам доказательство. Посмотрите на песочные часы, Саша. Это все, о чем я прошу.

Девушка замешкалась, но все-таки обернулась, ожидая увидеть что угодно вместо часов – розового динозавра, бугимена, объектив камеры... Но это были просто те же самые часы. С тем же самым песком.

– И что? – начала было она, но поперхнулась воздухом от осознания.

С тем же самым песком в том же самом положении, в котором песчинки были двадцать минут назад.

Время будто остановилось.

Саша неверяще моргнула и повернулась к стоящему у окна Амадео...

Но его там не оказалось.

– Как...

– Я здесь.

Он сидел рядом. В том же самом кресле и в той же самой позе, что и в начале разговора. Более того, Саша, только что стоявшая у двери с намерением ее открыть, оказалась сидящей в соседнем кресле с сумкой на коленях. Часы стояли на столе, и песок в них сыпался в нижнюю колбу именно так, как должен был – спокойно и размеренно.

Ее собственные наручные часы показывали, что прошло всего лишь несколько секунд с того момента, как она поставила бронзовую вещицу на стол.

– Господи, – вскочила Саша, отодвинув кресло; ноги не держали, и пришлось схватиться за столешницу, чтобы не упасть. – Как Вы это сделали?

– Это моя Возможность, Александра, – серьезно сказал Амадео, открыто смотря ей прямо в глаза. – Я умею контролировать воспоминания.

Кожа, в которой жить

Это стало модным – говорить о выходе из зоны комфорта.

Будто бы в этой самой зоне заключены все страдания человека, все причины его недовольства жизнью, все его проблемы – от пивного брюха до законов, которые принимают в твоей стране. Если с брюхом человек еще может что-то поменять, то с чужой глупостью – вряд ли.

Что вообще это такое – зона комфорта? Мы собираем ее по кирпичику всю жизнь: от первого слова матери до привычки вставать по будильнику во взрослом возрасте; от любимого персонажа в сказках до образа идеального партнера; от ролей в детских играх до ролей социальных. Мы накачиваемся штампами и стереотипами, мы сознательно выбираем их с одной-единственной целью: упростить сложный и слишком непредсказуемый мир, прописать для него какую-то свою программу симпатий и антипатий, свою систему ценностей.

Как иначе разобраться, как иначе поверить, как иначе жить без этой тихой гавани, в которой точно известно, кто ты и кто все вокруг тебя; в которой привычные обряды и ритуалы занимают время и избавляют тебя от необходимости принимать решения заново? Однажды выполненное действие оказалось замечательным, и мы выбираем выполнять его постоянно, соглашаясь сначала на «замечательно», потом на «хорошо», потом на «приемлемо» и, наконец, на «привычно».

В один день привычное совсем потеряет краски. И вот тогда – да, пора, пора тебе выходить из зоны комфорта, пора рушить свой мир и строить на его обломках новый, светлый и яркий или ужасающе неправильный, но такой, который мог бы избавить тебя от набивших оскомину программ. Впрочем, всегда есть выбор остаться в своем болоте и не просить большего, рискуя не получить ничего; журавль в небе, синица в кармане – все нормально.

Выйти или остаться – любой вариант будет априори правильным, если ты делаешь выбор сам.

Но если тебя хватает за волосы какая-то могучая неизвестная сила и выдергивает из привычного болота без твоего на то желания; если все, что ты можешь, – барахтаться в воздухе и пытаться понять, откуда в нем столько кислорода; если нет ни одной опоры и ни одного обещания от судьбы – только невесомость, неопределенность и – чего уж там! – первобытный ужас... Будь это даже самое светлое будущее из тех, что могли с тобой случиться, ты все равно будешь хотеть только одного: пожалуйста, не так быстро. Пожалуйста, дай мне что-то, что я знаю. Объясни мне хотя бы правила этой новой игры, если мое участие в ней уже не отменить.

Что до Саши, то ей правила объяснили довольно подробно и даже выдали несколько официальных ламинированных листов с мелким машинным текстом. Буклеты с памятками, карта Альтернативной Москвы с отмеченными на ней местами, где можно получить «особое отношение и услуги», два купона на визит к психотерапевту в качестве «психологической реабилитации» (на третий визит – скидка 20 %!) и что-то вроде Конституции и Уголовного кодекса в десяти коротких тезисах. Последний документ был украшен сразу тремя печатями: администрации президента, администрации города и администрации Альтернативной Москвы (надо же!), а также двумя подписями: министра внутренних дел – видимо, чтобы показать всю серьезность ситуации – и некого Канцлера Альтернативной Москвы Колчака В. А.

«Он восхитительный человек и настоящий лидер, – сказал ей Амадео несколько часов назад. – Его забота о ситуации – это пример невероятно чуткого руководства».

Саша покивала, но поняла только одно: если о человеке говорят так хорошо за глаза, то он либо действительно ангел, идеально выполняющий свои обязанности, либо настоящий дьявол, у которого уши везде и всюду. Какой из двух вариантов верен, Саша пока не разобралась.

Ей вообще во многом предстояло разобраться, если она хочет остаться в своем уме и трезвой памяти. Период истерик, недоверия и даже слез утих – благодаря Амадео, который убил несколько часов, на практике доказывая ей реальность ситуации, – и Саша перешла в стадию принятия. Факты, какими бы невероятными они ни казались, таковы: у нее что-то вроде опасной болезни с обманчиво приятными симптомами и, если она не хочет пачками доводить людей вокруг до оргазма или безумия (а заодно и себя – до возможной смерти), ей необходимо учиться жить заново. И многое, очень многое узнать о мире.

И начать стоит хотя бы с этой жутко официальной листовки с печатями. Возможно, сейчас написанное на ней перестанет изображать из себя китайскую грамоту.

Саша уселась на арбатскую скамейку, разложила всю свою образовательную макулатуру на коленях и углубилась в чтение.

«ИНСТРУКЦИЯ ДЛЯ СУБЪЕКТОВ, ОБЛАДАЮЩИХ ВОЗМОЖНОСТЯМИ»

1. Возможность, какой бы она ни была, совместима с жизнью. Главное для субъекта – постоянный контроль над Возможностью.

2. Возможность – не дар, но ответственность. Обладание ею – не право, а обязанность. Субъект, обладающий Возможностью, обязан неукоснительно следовать всем пунктам Инструкции. Нарушителей ждет лишение Возможности.

Ладно, с этим более-менее понятно. Сухим канцелярским языком сказано: не ходи налево, не пугай людей, не тряси волосами в общественных местах – а то получишь по шапке за свое безалаберное поведение. Типично русско-административный подход к делу. Что там дальше?

3. Существуют Возможности, похожие по свойствам, но при этом двух одинаковых Возможностей не существует. Каждая Возможность обладает своими особенностями в зависимости от личности субъекта и требует индивидуальной меры контроля.

4. Возможность следует использовать ровно столько, сколько необходимо для поддержания жизни. Неиспользование Возможности приводит к смерти субъекта. Чрезмерное использование Возможности приводит к смерти субъекта.

А вот это уже интереснее. Видимо, об этих самых Возможностях человечеству известно до стыдного мало; это что-то вроде молний для питекантропа или вертолетов да Винчи для его эпохи. А когда человек чего-то не понимает, он боится. А когда он боится, он прилагает максимальное количество усилий, чтобы это контролировать. Саша была умной девочкой с дипломом лучшего университета страны; и свою корочку она заслужила сполна. Воспитанный на сравнениях разум понял, что теперь Саша представляет из себя опасность для отлаженной людской системы с государствами, конституциями, тюрьмами и выборами. А то, что опасно, необходимо сдерживать.

Это вполне могло бы стать поводом для бунта – все-таки Саша была натурой романтичной и склонной к борьбе за истину, – если бы не одно «но». Саша была теперь опасна и для себя тоже, и без помощи она не справится. За последние часы ей пришлось побегать по бывшему «офису», оказавшемуся чуть ли не цитаделью в фантастическом фильме, и пройти десяток медицинских кабинетов на третьем этаже. От терапевта и сдачи крови до полного МРТ – ее исследовали так, словно собирались отправить в космос. Однако ни слова о том, в чем причина ее Возможности, Саша не услышала. Да и вообще ни одного лишнего слова, если уж на то пошло: все медицинские сотрудники общались с ней как роботы.

Словом, можно было бороться – но с чем и за что? Гораздо логичнее было принять помощь. Живут же люди.

5. Использование Возможности допускается только в специально отведенных условиях и под контролем Регистратуры. Использование Возможности в личных целях без согласования с Регистратурой запрещено и карается лишением Возможности.

6. Для контроля за использованием Возможности на запястье каждого субъекта должна быть нанесена сигнальная татуировка. При ее выцветании более чем на 50 % следует немедленно прибыть в Регистратуру для использования Возможности. При полном выцветании сигнальной татуировки субъект умирает. Соблюдайте индивидуальный график профилактического использования Возможностей! Залы Использования открыты для населения по вторникам и четвергам с 12 до 18 часов.

Шестой пункт и стал причиной Сашиной вечерней прогулки по Арбату. После всех сегодняшних процедур ее ждала последняя и – по мнению девушки – наиболее страшная: ей предстояло сделать сигнальную татуировку в салоне «Дракон», напротив которого она сейчас и сидела. Саша неосознанно потерла левое запястье, где совсем скоро появится рисунок. Не то чтобы она вообще когда-то хотела разукрашивать свое тело – раньше это казалось ей даже вульгарным. Впрочем, Амадео заверил ее, что здешний мастер просто творит чудеса.

Да, шпионская история продолжается: обычный тату-салон в самом сердце города, мимо которого ходят тысячи туристов, на самом деле имеет второе дно. На выданной девушке карте он отмечен красным восклицательным знаком: в местах с этой меткой должны побывать все «субъекты» в первые двое суток после обнаружения Возможности. Зайди внутрь, попроси об эксклюзивной, альтернативной татуировке – и ты свой. Для тебя открыты уже не просто «рисуночки», а кое-что большее.

«Посмотрите повнимательнее их услуги, Саша, – улыбнулся ей Амадео, провожая девушку до двери. – В Вашем новом положении определенно есть некоторые плюсы, недоступные другим людям. К примеру, Вы можете сделать себе еще одну татуировку, которая навсегда избавит Вас от вероятности попасть в аварию или убережет от грабителей. В «Драконе» рисуют не только необходимые сигнальные метки».

Но ладно, на это она сейчас точно не настроена; тут одну бы выдержать. Что там еще пишут в Инструкции?

7. Каждый субъект имеет право на помощь Регистратуры. Взамен субъект обязуется оказывать услуги по требованию Регистратуры и без выяснения дополнительных обстоятельств. Субъект, отказавший в услуге, теряет право на помощь Регистратуры. Запись об этом вносится в его личное дело.

8. На ведение публичной, политической, журналистской или военной деятельности во внешнем мире субъект должен получить разрешение Регистратуры. Разглашение информации о Возможностях, альтернативном мире и Регистратуре карается лишением Возможности.

«Но я же журналист!» – помнится, раскричалась Саша. Амадео покивал и успокоил девушку: случай Саши особый, и работу ей оставлять не придется. Более того, теперь никаких скучных сюжетов о солнцеедении; ей предлагается быть специальным корреспондентом, ведущим расследования. И первое задание практически видно из окна офиса: необходимо написать сюжет о «Совином гнезде» и его прекрасных хозяйках. Интересует все: от качества выпивки до биографии персонала. В Москве не так много мест, куда могут без стеснения пойти альтернативные люди. Стоит рассказать о пабе, находящемся в самом центре города. Только сделать это следует по-тихому, не привлекая к себе внимания персонала и владелиц: в формате, так сказать, тайного покупателя. И если местечко так себе, то писать об этом необходимо честно!

На самом деле задание Сашу немного напрягло. Была в нем какая-то нелогичность. Почему именно сейчас стал нужен этот сюжет? Почему не послали ту же Соню-Пони, которая, оказывается, тоже обладает Возможностью? Да и отношение барменши, когда она говорила о Регистратуре, не очень вяжется с тоном, которым Амадео давал задание. Саша постаралась было осторожно выспросить причины такого сюжета, но в ответ получила только приятный, почти дружеский смех.

«Саша, не надо видеть во всем заговор, – отсмеявшись, ответил мужчина. – Это заведение находится прямо у меня под окнами. Ну неужели Вы думаете, что будь нам в нем какой-то интерес, оно бы тут все еще было? Обычный паб. Говорят, там неплохие бизнес-ланчи. Ладно, хорошо, я не хотел Вам говорить, но Вы меня вынудили. Это задание – скорее проверка для Вас. И попытка помочь Вам узнать пока новый для Вас мир, познакомиться с людьми и обвыкнуться немного. Вы очень тяжело все приняли. Я подумал, что это может сработать. Я ошибся?»

Саше стало стыдно. Действительно, могла бы и сама додуматься! Вспоминая заново этот эпизод, девушка даже немного покраснела и, кусая губы, вернулась к Инструкции.

9. Субъектам, обладающим Возможностями, не рекомендуется вступать в интимные отношения с другими субъектами и заключать с ними брак. Субъект, вступивший в такие отношения, обязан находиться под усиленным контролем Регистратуры.

10. Субъектам настоятельно рекомендуется не разглашать информацию о своей Возможности другим субъектам. Объединение в группы, партии, общественные движения, не относящиеся к Регистратуре, карается лишением Возможности.

Девятый пункт – вот где загадка. Саша так и не поняла, что такого страшного может быть в отношениях и браке между двумя альтернативными людьми. Нет, конечно же, она не собиралась в ближайшее время вступать в брак. Да и вообще с отношениями ей особенно не везло; однако почему? Амадео долго объяснял что-то про взаимодействие Возможностей и последствия от того, что два альтернативных человека находятся постоянно рядом и в перспективе заведут детей. Мол, велик риск... Чего-то там. Честно говоря, в какой-то момент ей будто поставили фильтр в уши: здесь она не поверила ни единому слову мужчины. Только точно поняла: надо быть очень осторожной.

На этом суровая Инструкция кончалась. Только подпись Канцлера и маленькая приписка о том, что вопросы и просьбы о помощи рассматриваются в Регистратуре каждый второй четверг месяца. Саша представила гигантскую советскую очередь, стоящую у дверей офиса, и улыбнулась. Некоторые вещи в этой стране не меняются, под каким соусом их не подавай.

Время близилось к семи. Оттягивать больше нельзя, иначе она или не успеет сделать сигнальное тату, или не попадет в «Совиное гнездо» на встречу анонимных алко... альтернативных людей. Саша собрала свои бумажки, с трудом запихнула их в сумку и решительно двинулась к двери салона.

За стойкой обнаружилась худющая девушка в татуировках, похожая на недокормленного жирафа с расцветкой черно-белых цветов. На шее у нее было какое-то немыслимое количество ожерелий-колец, как у женщин из африканских племен. Девушка красила ногти на правой ноге, закинув ее прямо на стойку с телефоном. Из колонок позади нее доносилось дребезжание какой-то «металлической» группы.

– Добрый вечер, – начала Саша. – Мне бы... Эм... Эксклюзивную татуировку.

Администраторша вздохнула и медленно, будто издеваясь, убрала ногу со стойки, прежде чем продолжить скучающим голосом:

– Все, что захотите, нарисуем. У Вас есть эскиз, макет? Если нет, наши художники готовы его подготовить в срок от трех дней...

– Нет, – перебила ее Саша. – Мне нужна альтернативная татуировка.

– А, – совершенно спокойно кивнула девушка. – Это без макета. Идите в ту дверь и вниз по лестнице. Там диванчик, посидите. Майя занята пока, потом заберет Вас.

Саша кивнула и пошла в указанном направлении. На цокольном этаже оказалась довольно уютная комната с белым диваном и стеклянным столиком, на котором были навалены журналы и каталоги. Здесь даже была кофемашина, чем Саша с удовольствием и воспользовалась.

Это казалось почему-то совершенно нормальным: потягивать на удивление неплохой капучино и листать каталог услуг, где вместо рисунков было изображено человеческое тело с отмеченными на нем местами, где можно сделать татуировку. Рисунок на затылке, под волосами – для развития памяти. Правая лодыжка, сантиметр ниже косточки – гарантия того, что поездки будут проходить безопасно. Левая лодыжка, но выше на сантиметр – помогает избегать ненужных трат.

Описание услуг немного напоминало эзотерический салон: подвеска с этим иероглифом принесет удачу в делах, а с этим – в любви... Но при этом все «товары» были вполне приземленными и не пытались смахивать на чудеса. Скорее, это было что-то вроде перманентной прививки от чего-то и для чего-то; только вместо вакцины – татуировка. Рисунков не предлагалось, только места, где можно их сделать, и функции. Саша решила, что эскизы должен подбирать сам мастер.

Ждать становилось скучно; Саша отложила каталог услуг и хотела уже достать телефон, когда ближайшая дверь приоткрылась от сквозняка. За ней раздались голоса.

– Я вообще не понимаю, как у тебя хватает наглости о подобном просить, – говорившая явно была раздражена. Сразу после этой фразы что-то, кажется, уронили или швырнули.

– Я не прошу ни о чем новом, Майя, – со вздохом ответил кто-то второй. Этот голос был глубоким, спокойным и немного усталым. Саше подумалось, что таким голосом нужно успокаивать диких зверей. – Раньше ты не видела в этом ничего предосудительного.

– Времена изменились, Ань, – резко ответил первый голос. – И если раньше у меня был какой-то повод, чтобы рисковать собой и своим бизнесом, то сейчас у меня его нет. И ты прекрасно знаешь, почему.

– Не надо переводить все на личности, – холодно заметила вторая собеседница. – Есть мы, есть все, что между нами, а есть сотни людей, которым нужна помощь. Насколько я помню, тебя волновала их судьба, когда мы все это начинали.

– Да, вот только продолжать ты решила без меня.

– Во-первых, ты сама отказалась рисковать. И я понимаю, почему. Во-вторых, повторюсь: давай оставим прошлое в прошлом. Речь не об этом.

– Конечно же, не об этом! – саркастично рассмеялся первый голос. – Ты же не любишь говорить о том, что тебе неприятно. Окей, давай без личностей. Чисто по делу. И мой ответ: нет. Я не буду рисковать, Аня. Если раньше было более-менее спокойно, то сейчас кое-что начало происходить. Мне клиенты, знаешь ли, рассказывают всякие вещи. И с меня хватит. Я не твоя Кара, которой закон не писан!

– Ты можешь нормально объяснить? – еще более устало спросил второй голос.

– Нет, – отрезал первый. – Сама скоро все узнаешь. Я тебе не служба новостей.

На несколько мгновений в комнате повисло молчание, неудобное настолько, что даже Саше, сидящей в соседнем помещении, захотелось выйти покурить.

– Майя, – наконец тихо позвала та, кого называли Аней. – Нам действительно нужна твоя помощь. Кроме тебя больше никого нет.

– А я действительно не могу ничем тебе помочь. Мне есть, что терять, Аннет, – не менее тихо ответили ей. – Знаешь, он ведь в этом году в первый класс пошел...

Они снова замолчали. В тишине кабинета мирно простучала чайная ложечка. Саше становилось все более некомфортно: невольно она подслушивала что-то очень личное. И, судя по тону разговора, не совсем безопасное.

– Ладно. Послушай... – наконец произнесла Майя. – Все, что я могу сказать... Ты ведь знаешь эту китайскую лавочку в Камергерском?

– Кукольная, что ли?

– Да. Так вот... Не будет там сегодня больше лавочки.

– Подожди... – удивленно выдохнула Аня. – Как так? Да у нее чуть ли не президент же бывал!

– Президент-не президент, но половина министров точно. Но вот... Не будут больше.

– Быть не может. У нее крыша на трех континентах. Не тронет ее никто.

– Уже тронули. Прямо сейчас трогают. У меня опер Канцлера сидел час назад. При мне докладывали ему по скайпу. Не веришь – езжай да посмотри. Только, пожалуйста, завтра и осторожно. И вообще... Зря ты сюда пришла. Больше не приходи.

– Майя...

– Я сказала, не приходи. У вас есть Кара. Вас не тронут. Меня могут в любой момент.

– Ты им нужна.

– Да, как и тебе... Вам. Меня не тронут. А вот Егора...

В наступившей тишине тихий вздох и шуршание ткани показались невыносимо громкими. Словно невидимый звукорежиссер в погоне за саспенсом подкрутил колки до максимума. Саша знала, что ей необходимо встать и выйти за дверь, не присутствовать при этом взаимном разоблачении когда-то, видимо, очень близких людей, при этой тяжелой битве между обидой, необходимостью и страхом. Но она продолжала сидеть, баюкая в руках уже совершенно пустую чашку, и жадно вслушивалась, безошибочным чутьем настоящего журналиста понимая, что за пудрой взаимного напряжения и человеческих факторов скрывается что-то глобальное и важное, что-то затрагивающее, возможно, теперь и Сашу.

Вряд ли она понимала и пятую часть того, о чем они говорили. Но мрачный флер Регистратуры маячил в разговоре грозовой тенью. Что делать с этой информацией? Позвонить Амадео? Сохранить себе? Стоит ли вообще что-то делать? Она только несколько часов как упала в эту новую реальность, и от всего пережитого давно кружилась голова. Саша не была готова разбираться во всем сейчас и с ходу принимать чью-то сторону. Почему она вообще должна? Господи, она и политические новости обычно пролистывала, как бесполезные!

– Я поняла, – прервал ее размышления голос Ани. – Значит... даже сегодняшних к тебе нельзя?

– Пусть приходят в порядке очереди. Официально, – глухо ответила Майя. – Иначе я не приму.

– А если я попрошу Кару за тебя вступиться? – не оставляла попыток собеседница.

– Вот уж чего еще! Во-первых, это сразу меня противопоставит! А я хочу просто спокойствия и думала, что нормально объяснила тебе это! Во-вторых... Очень надеюсь, что она вообще. Никогда. Тут. Больше. Не появится. А если появится, я ее по-своему встречу. Ясно?

– Ясно, – примирительно ответила Анна. – Думаю, мне лучше попрощаться.

Не слушая ответа Майи, Саша встрепенулась, нашарила наушники в сумке и молниеносно вставила их в уши, включая на полную громкость музыку. Как раз вовремя: дверь напротив распахнулась, и оттуда вышла сначала элегантная блондинка в стильных очках, а за ней – татуировщица. Блондинка вышла из помещения, не взглянув на Сашу; вторая же молодая женщина остановилась около нее, вопросительно глядя на девушку. Призвав на помощь весь свой актерский талант, Саша невозмутимо вытащила наушники и улыбнулась ей.

– Здравствуйте, – приветливо начала она. – Мне сказали к Вам прийти.

– Я поняла, – кивнула Майя. – Пойдемте в кабинет. Обещаю: больно не будет.

Они направились в ту самую дверь, из которой только что выходила блондинка. Внутри оказалось довольно уютно: большое зеркало, множество профессиональных атрибутов и десятки фотографий клиентов, с улыбкой демонстрирующих свои татуировки. Майя указала клиентке на кресло, а сама отошла к шкафу, что-то там разыскивая.

У Саши появилась возможность наконец-то ее рассмотреть. На самом деле, посмотреть действительно было на что. Майя не была похожа на тату-мастеров, какими их представляют обычно. У нее самой не было видно ни одного рисунка, никакого пирсинга; она даже не была накрашена.

Волосы были обстрижены практически под ноль: короткий пушок, почти светившийся от света комнатной лампы, не в счет. Черты лица будто нарисованы, настолько правильными они казались: тонкие строгие губы, аккуратный нос, большие светлые глаза в обрамлении художественно четких бровей. Это было лицо греческой статуи, но не живого человека; что-то мраморно-холодное, но при этом становящееся потрясающе живым, когда в него пробиралось человеческое несовершенство эмоций. Ее нельзя было назвать канонно красивой; она даже не была особенно стройна – нет, скорее, гармонично сложена, да к тому же имела явно великолепный вкус, потому что одежда ее была подобрана ровно так, чтобы показывать ее лучшие стороны, скрывая недостатки. Великое умение женщины, превращающее ее в произведение искусства.

Однако даже не это привлекло внимание Саши. В конце концов, женской красотой она интересовалась исключительно умозрительно и порой по-девичьи ревниво: кто из представительниц прекрасного пола не имеет привычки сравнивать себя с другими? Странность Майи заключалась в другом: помимо лица, ни один сантиметр тела татуировщицы не был открыт. Бежевая водолазка упиралась практически в мочки ушей; мягкие штаны были заправлены в высокие сапоги из не менее мягкой перчаточной кожи; но главное – руки ее были спрятаны в осторожные бархатные перчатки, обтягивающие пальцы как вторая кожа. А ведь они находились в помещении! Майя вся была задрапирована в одежду, как в защитный кокон; при этом кокон этот даже на вид был настолько мягок и нежен по текстуре, что хотелось провести по нему пальцами, дивясь.

Спрашивать казалось неприличным, но любопытство взяло верх, и Саша решилась на осторожный вопрос:

– Извините... А Вам не жарко?

Майя улыбнулась – светло, но немного грустно. Видимо, к таким вопросам она привыкла.

– Вы же только что узнали об альтернативных людях, верно? – тихо спросила она, поворачиваясь к Саше. Дождавшись кивка, она продолжила:

– Вы привыкнете к тому, что некоторые из нас имеют странности. Во внешнем виде, в привычках. Кто-то, например, каждые три минуты отгрызает один и тот же ноготь. И это ему зачем-то нужно. Кто-то вынужден ходить всегда в темных очках. Кого-то с первого взгляда никогда не заподозришь. Все это диктуется нашими Возможностями. Они всегда лишают тебя чего-то. Я вот, например, никогда не смогу раздеться и пойти на пляж. Не смогу обнять своего сына рукой без перчатки. И каждое утро принимаю по горсти таблеток, снижающих чувствительность. Вся моя кожа ниже шеи – как один оголенный нерв. Есть даже медицинское определение – аномально высокая кожная гиперестезия. Правда, одна моя рука...

Майя подняла правую руку и пошевелила пальцами в воздухе, прежде чем снять с нее перчатку. Саша неосознанно задержала дыхание – вся правая кисть женщины была черной с синеватым отливом, будто ее окунули в мазут или накачали чернилами вместо крови.

– ...одна моя рука вполне себе обыкновенная. С точки зрения чувствительности. Однако ходить так по улице я все-таки не рискую, – закончила татуировщица, не стирая доброжелательной улыбки. – Что, страшно выглядит?

– Странно, – отозвалась Саша.

– Ничего, зато мне не нужны никакие инструменты, чтобы делать людям татуировки. Да не простые, а почти волшебные! – рассмеялась женщина, и Александра не смогла не подхватить ее улыбки, настолько заразителен и светел был этот смех.

Погасив улыбку, Майя взяла стул и села напротив клиентки, глядя ей в глаза с серьезным спокойствием.

– Вообще-то в альтернативном обществе не принято обращать внимание на чужие странности. И спрашивать о Возможностях тем более, – ровно заметила она.

Саша смутилась.

– Извините, я... Я не совсем еще понимаю все.

– Да ладно, – кивнула татуировщица. – Все мы через это проходим. Мне не страшно и не больно об этом рассказывать. А моя Возможность и так написана большими буквами в каталоге услуг. Уж лучше пусть новенькие расспрашивают меня. Но давайте вернемся к татуировке. Я расскажу, как все будет, хорошо?

От такого спокойного и человечного ответа Сашу переполнило уважение к этой милой женщине, ведущей странную и явно очень непростую жизнь. Девушка кивнула и доверчиво протянула мастеру левую руку. Та аккуратно закатала Сашин рукав и легонько коснулась кожи чуть ниже точки пульса.

– Я просто прикоснусь вот здесь правой рукой и немного надавлю, – объяснила Майя. – Больно не будет, только небольшое жжение пару секунд. Что это будет за татуировка, я не знаю. У каждого своя, но недовольных не было. Главное, не дергайтесь, хорошо? Пять-шесть секунд – и Вы будете обладателем своего крутого тату.

– Хорошо, – кивнула Саша. – Начнем?

– Уже, – весело отозвалась Майя и указала взглядом на Сашино запястье. Тремя пальцами своей черно-синей руки она давила на указанную точку, и от этого прикосновения по коже девушки бежало медленно нарастающее тепло. Перед глазами почему-то побежали круги и линии; Саше казалось, что кто-то включил видео прямо в ее голове, и она наблюдала за ожившими геометрическими фигурами, образами, животными и узорами, словно ей нужно было выбрать что-то одно. Она даже не была уверена, что успела подумать о чем-то конкретном; все продолжалось, действительно, несколько секунд и схлынуло так же внезапно, как и появилось. Комната прекратила вращаться, а с руки пропало ощущение тепла – Майя убрала пальцы. Только легкое жжение – и больше ничего.

– Все, – подтвердила Майя. – Смотрите свое тату.

Это действительно было неожиданно. То есть – она думала о розочках, сердечках, надписях, иероглифах, в конце концов, но получила схематичное, нарисованное будто бы одним прикосновением кисти изображение лебедя. Его крылья были раскрыты, обнимая запястье, а голова поднята к ладони. Без сомнения, это было самое странное и изящное тату, которое Саше только доводилось видеть. Осознание того, что эта красота теперь будет с ней всегда, вдруг принесло острую гордость. Девушка напрочь забыла о своем нежелании иметь какие-либо татуировки – нет, даже почувствовала за эти мысли вину перед своим уже лебедем.

«Мы с тобой будем друзьями, – почему-то мысленно пообещала ему Саша».

– Я вижу, Вам нравится, – вмешался в ее очарованное состояние голос тату-мастера. – Я рада. Это всегда потрясающе – наблюдать за тем, как человек впервые видит свою сигнальную татуировку. Извините, что приходится Вас прерывать, но мне пора уже закрывать салон. Давайте я быстро Вас проинструктирую, ладно?

– Да, конечно, – смущенно кивнула Саша. – И спасибо Вам!

– Да не за что. Так, по делу. Рисунок у Вас не цветной, значит, придется быть повнимательнее. Цветные сначала теряют краски, потом уже бледнеют. Черно-белые бледнеют сразу, но медленно. Следите, чтобы татуировку всегда было видно даже в полутьме. Если не можете разглядеть даже какой-нибудь штрих, срочно идите в тренировочные залы в Регистратуре и используйте Возможность. Если начинает неметь рука, тоже сразу идите. Вопросы?

– Нет.

– Тогда всего доброго! Давайте я Вас провожу. Захотите себе еще что-нибудь нарисовать – приходите! Цены у нас вполне адекватные, – снова улыбнулась Майя и встала. – Красивая у Вас татуировка. И редкая. Животные и птицы вообще редко получаются. Все больше какая-то абстракция или надписи...

Они вместе вышли из кабинета, который Майя быстро закрыла за собой, и двинулись вверх по лестнице.

– А что, – спросила Саша, все еще разглядывающая своего лебедя, – совсем ни у кого не было птиц?

Майя почему-то задержалась на последней ступеньке, словно споткнувшись, отчего Александра едва не уткнулась ей в спину лбом. Девушка уже хотела спросить, все ли нормально с татуировщицей, но та вдруг резко ускорила шаг, почти добежав до выхода из салона.

Только перед дверью, уже прощально кивнув администратору за стойкой, Майя обернулась.

– Нет, – сказала она ровным голосом, и лицо ее снова превратилось в греческую статую без тени эмоций, холодную и отталкивающую. – Одна точно была. Сова.

Error in ratione

События, меняющие историю, всегда начинаются в самых очевидных местах. Люди, стоящие во главе этих событий, редко выделяются из толпы.

В самом центре Москвы, в нескольких километрах от Кремля, в сотнях метров от Министерства иностранных дел и в десятке метров от Регистратуры проходило собрание, одновременно похожее на клуб по интересам, психологический семинар и несанкционированный митинг.

Полутемное пространство бара «Совиное гнездо» осталось наверху; дверь его была закрыта за последним приглашенным. Несколько десятков ног прогрохотали, процокали и простучали по кованым ступеням в сторону подвального этажа, где их обладатели разместились на креслах, стульях или прямо на полу, подложив для удобства подушки, вокруг блондинки в строгих очках. Она представилась Анной и начала говорить.

С каждым ее словом – невероятным, фантасмагоричным, похожим на часть роли какого-то книжного персонажа – мир вокруг приглашенных менялся, плавился, безвозвратно теряя привычные с детства истины и законы. Более ничего не было абсолютным – все относительным; более ничего не было верным – ни самые глубокие исторические знания, ни физические правила, ни психология, ни даже цвет вечернего неба, любопытно заглядывающего в узкие подвальные окошки под потолком.

Это должно было вызвать отторжение, панику, даже агрессию; как еще может реагировать человек, только что узнавший, что и страна, и история, и даже само определение человека в реальности представляют собой нечто совершенно иное? Это должно было как минимум спровоцировать недоверие, возможно, даже сарказм – все эти рассказы про то, кого на самом деле пыталась преследовать Инквизиция и почему Гитлер обладал таким невероятным влиянием на людей; что такое Возможность и почему за нее приходится платить; как с этим жить и почему об этом никому нельзя рассказывать.

Это должно было поднять шум и гам, вынудить людей подняться со своих мест и уйти, смеясь над глупыми сказками...

Но все молчали. Молчали и слушали, а на лицах постепенно, медленно, будто прорываясь сквозь толщу стереотипов и вранья, расцветало понимание.

Дело было даже не в том, что каждый из присутствующих получил свою порцию адреналина и страха в момент осознания своей Возможности; не в том, что жизнь уже убедила их в существовании нереального; не в том, что они уже, идя сюда, знали или догадывались; и даже не в том, что это 21 век, воспитанный на компьютерных монстрах и супергероях...

Просто от Анны, стоявшей в центре, как будто исходили особые волны: они не убеждали, они подтверждали то, что каждое ее слово – правда. Ни один человек не усомнился в ее рассказе; так веришь преподавателю химии, когда она на твоих глазах превращает жидкое в пар. Просто принимая, что это немыслимое действительно существует в природе.

– Я Учитель, – ровно сказала молодая женщина после того, как вкратце объяснила пришедшим, что же с ними происходит. – Это моя Возможность. Я могу объяснять так, чтобы люди понимали и принимали. Я вижу Возможности каждого из вас. И ни одна Возможность не повлияет на меня. Я, как бы это сказать... неуязвима для их воздействия.

– А плата? – спросил кто-то с задних рядов.

Анна сняла очки и грустно улыбнулась, окидывая зал расфокусированным взглядом.

– Я обязана помогать, рассказывать и обучать, – сказала она. – Если я не выполняю своих обязанностей и не использую Возможность, я слепну. Я пробовала, и не раз. Потом зрение возвращается, но с каждым разом все хуже и хуже. Я решила больше не рисковать.

– А есть еще такие же, как Вы? – подала тихий голос совсем молодая девочка, лет четырнадцати, не больше.

Анна кивнула, возвращая очки на место.

– Учителя существуют в каждой стране. Иногда даже не по одному Учителю. В России нас четверо. Учитель – единственная Возможность, которая всегда была неизменной, у кого бы ни появлялась. Хотя изучить ее так и не удалось. Лао-цзы, Конфуций, Шекспир, Омар Хайям... Чаще всего мы становимся поэтами или писателями, иногда – преподавателями или философами. Впрочем, – женщина улыбнулась, – далеко не все из нас гении. Это уже отдельный дар.

Она вернулась к рассказу о Возможностях и последствиях, машинально прогуливаясь по залу. Высокая брюнетка позади нее, отложившая в сторону свои обязанности барменши, с мягкой улыбкой следила за ее перемещениями.

– Она меня пугает, – тихо сказала молодая девушка рядом с Настей. Не дождавшись ответа от нее, девушка повернулась к соседу справа. – Вас она не пугает?

– Кто? – не понял мужчина – шаблонный интеллигент с аккуратной бородкой.

– Ну эта, в татуировках, – кивнула разговорчивая гостья. – Смотрит так хмуро. На смерть похожа.

– Ну, если я правильно понял, мы все скоро будем с татуировками, – равнодушно отозвался тот и снова переключился на Анну.

Настя, невольная слушательница этого разговора, улыбнулась. Она уже успела познакомиться со «Смертью» перед собранием и знала, что Кара человек исключительной, даже удивляющей вежливости и к тому же всегда готова помочь «альтернативным людям». Это было первое, что барменша сказала Насте, пожав ее руку: «Если тебе что-то понадобится, в любое время дня и ночи... Если что-нибудь произойдет и ты не сможешь с этим справиться, я буду рада оказать тебе любую помощь. Просто будь любезна прийти сюда. В «Совином гнезде» всегда есть кто-то, кто сможет все исправить».

Чуть позже она добавила еще кое-что: «Я не представляю, что ты испытала из-за своей Возможности. И не знаю, что еще испытаешь. Но, пожалуйста, будь всегда уверена в том, что ты не одна».

Хотя, надо признать, Кара действительно производила впечатление странное: взгляд у девушки был тяжелым и острым, а лицо – усталым и мрачным, несмотря на молодость. От нее как будто веяло опасностью и властью, которой, в общем-то, обладать она никак не могла. Если говорить честно, то и возможная помощь от нее казалась Насте практически бесполезной. В конце концов, Кара всего лишь барменша... да пусть даже хозяйка «Совиного гнезда», но уж точно не полицейский, не врач и не политик. Она просто человек, которому, очевидно, и так нелегко приходится со своей Возможностью. В чем она заключалась, Насте было неизвестно, но, судя по напряжению Карины, вряд ли это было что-то приятное.

Впрочем, перед ней стояла куда более серьезная загадка, чем способность Кары. Насте нужно было понять, как жить дальше.

Больше она не сможет говорить. Никогда. Это ей сказала Анна до начала собрания, подтвердив самые худшие опасения. Это Настина плата за редкую, очень ценную и практически уникальную Возможность понимать любой язык мира, как живой, так и мертвый.

«Возможность – это не болезнь, а дар. С ней не нужно выживать, ею нужно жить. Это кажется страшным, я понимаю. Но, в конце концов, наши Возможности определяют наше место в жизни. Как в муравейнике или улье – у всех своя роль. И в отличие от остальных 97 % людей на Земле, мы свою знаем точно», – так сказала Анна, добавив, что она знает, к кому стоит обратиться Насте.

«Что же, – подумалось девушке, – вот я и определилась с тем, кто я есть. Мои родители актеры, моя сестра – бизнесвумен, мой брат – фотограф... А я Настя, и я обладаю Наречием».

И вот странно: ей стало спокойнее. Вопрос, который мучил ее с детства, недовольство собой и чувство вины перед семьей за то, что она такаяобычная, – все стерлось, ушло, все расставилось по местам. Да, теперь она никогда не сможет сказать брату «Привет», когда он позвонит из очередной удивительной страны; но зато она сможет открыть любую книгу, на любом языке и понять каждое слово. Перед ней открываются миры, для постижения которых многим не хватило бы и жизни.

Из размышлений Настю вырвал звук чьих-то каблуков, спускающихся по лестнице. Еще секунда – и в зал вошла симпатичная девушка с собранными в кокетливый хвостик волосами.

– Извините, я опоздала, – улыбнулась она. – Я Саша.

На то, чтобы вдоволь налюбоваться своей татуировкой, по привычке отправиться к метро и срочно вернуться назад в арбатские переулки, ругая себя за рассеянность, Саше потребовалось сорок минут. Часы показывали половину девятого, когда она, запыхавшаяся и взмыленная, повернула в Малый Могильцевский, едва не врезавшись в какого-то мужчину. Одернув пальто и гордо вскинув подбородок – на нее всегда нападало это состояние а-ля «я королева» в неудобных ситуациях, – Саша продефилировала к «Совиному гнезду».

На входе она украдкой оглянулась через плечо – мужчина, не отрываясь, смотрел ей вслед. Даже когда дверь заведения закрылась за девушкой, пялиться он не перестал.

Бар встретил ее тишиной и пустотой. Кроме знакомого уже паренька-официанта, рубящегося в китайский смартфон за стойкой, в помещении никого не было.

При виде Саши парень пробурчал:

– Собрание вниз по лестнице. Только Вы опоздали.

– Да знаю я, – вздохнула Саша и уже направилась было к лестнице, но внезапно вспыхнувшая мысль заставила ее притормозить. – Скажите, пожалуйста, а этот бар... Понимаете, я просто каждый день мимо ходила и до вчерашнего дня никогда его не видела. Сюда только... особенные люди могут приходить?

– Угу, – кивнул блондин, не отрываясь от телефона. – Только особенные.

– А остальные про него не знают?

– Ну Вы же не знали, – пальцы продолжают бегать по экрану.

– Ясно. Там просто мужчина на входе стоит. Я в него... В общем, видела я его. Он стоит и смотрит сюда. Может, он... Видит что-то?

Парень не отвечал долго – очевидно, игра была в самом разгаре, – и Саша уже думала спускаться дальше, когда веселый писк возвестил о только что выигранном уровне.

– Аааааа, вот я тебя, пес! – обрадовался блондин и наконец обернулся к Саше, демонстрируя вполне смазливенькое, но какое-то скользкое лицо с фанатично блестящими глазами. – Так что Вы там спрашивали, девушка? Почему бар никто не видит?

Это его «девушка» вышло как «дьэээээушка», и Саша едва удержалась, чтобы не поморщиться. Прозвучало это мерзко: с подобными интонациями обычно подходят знакомиться крепкие южнобутовские самцы. Хотя с таким кукольным личиком и хрупким телосложением в районах дальше МКАДа парнишка бы долго не протянул. Если бы ей довелось выбирать для него роль, она бы сделала его греческим мальчиком в обучении какого-нибудь философа. Кукольных блондинчиков умные мужи любили.

Впрочем, Сашиного отношения официант не заметил, напротив, кажется, он принял безобидный вопрос девушки за попытку обратить на себя внимание. Нелепо перегнувшись через стойку, парень уставился на Сашу взглядом заправского обольстителя и проворковал:

– А никто и не увидит, пока я этого не захочу. Ну ты же понимаешь, о чем я? Вернее, они видят... Но сразу забывают. И им кажется, что в доме ничего нет. Я могу заставить людей забыть что угодно. Ну, например, вот приглашу я тебя кофейку попить, а ты скажешь, что у тебя есть парень. А я – бах! – и заставлю тебя забыть про него... Просто сотру... Сечешь?

– Секу, – кивнула Саша. – Крутой ты. Ну я пошла.

– А кофейку? – крикнул ей вслед парень.

– А может, мы уже пили. А ты взял и стер. Сечешь? – уже спускаясь, весело сказала Саша.

Судя по тихим ругательствам, парень юмора не оценил.

Собрание было в разгаре, и появление Саши незамеченным не осталось. Похоже, здесь всем заправляла уже знакомая по тату-салону блондинка в центре; ровно кивнув на сбитое приветствие, приправленное не менее сбитыми извинениями, она дождалась, пока Саша сядет, и продолжила свой рассказ:

– Итак, с Возможностями мы более-менее разобрались. Если кто-то чего-то не понял или не услышал, – многозначительный взгляд на новоприбывшую, – можете подойти после. Впрочем, я знаю, что некоторые из вас уже были в Регистратуре; те, кто не был, пойдут завтра, чтобы получить направление на сигнальную татуировку. Мы, к сожалению, их не делаем...

Блондинка на секунду замолчала, закусив губу. Кара, стоявшая в углу, тихо фыркнула и закатила глаза, заметив:

– Не велика беда. Ты лучше про партнеров расскажи, будь любезна.

– Спасибо, Кара, – процедила Анна и вернулась к сути. – Итак. То, что вы сейчас услышите, в Регистратуре вам точно не расскажут. Я прошу вас не распространяться об этой информации, а также о том, откуда вы узнали ее. Это может поставить под угрозу не только вас, но и ваших близких. Поверьте, это не просто слова.

– А что это за информация такая опасная? Это что-то незаконное? – спросил мужчина-интеллигент.

– Нет, нет. Это никак не противоречит законам. Более того, это совершенно естественно и заложено в нашу природу. Просто по ряду причин это считается... нежелательным. Что-то вроде табу. По крайней мере, в нашей стране. Вы скоро поймете, что о многих вещах в альтернативном обществе не говорят. О Возможностях, о плате... Регистратура не то чтобы запрещает... Но не приветствует. Это позволяет контролировать альтернативных людей. То, о чем я расскажу, не присутствует в официальных инструкциях. Общество стараются не просвещать на эту тему. Поэтому я должна попросить: если вы не уверены, что хотите владеть подобной информацией, лучше покиньте зал и подождите нас в баре.

– Или что? – никак не унимался интеллигент. – Вы как-то заставите нас не говорить?

– Нет, – подала голос Кара, обводя взглядом притихший зал. – Вы просто никому не скажете о том, что сейчас услышите от Анны.

Это прозвучало неожиданно жестко. Настолько жестко, что никто больше не задавал вопросов. В новом мире, который открылся этим людям всего несколько часов назад, могли твориться странные, необъяснимые и непредсказуемые вещи. И одна из них произошла прямо сейчас – все на мгновение перестали дышать. Саша, сидевшая у самого входа, поежилась, словно ее мгновенно продул ветер; рука Насти, находящейся в другом конце зала, почему-то метнулась к горлу, но быстро опустилась обратно на колено.

Впрочем, этого никто не заметил – каждый был занят собой. Через несколько секунд четверо людей, оглянувшись по сторонам, встали и виновато направились к выходу.

Когда их шаги затихли наверху, Анна вздохнула, бросила на Кару нечитаемый взгляд и продолжила:

– Итак. Спасибо за доверие. То, о чем я собираюсь рассказать вам, называется Истинным партнерством.

* * *

Он ненавидел это – говорить с людьми, терпеть их крики, истерики и возражения, раз за разом доказывать им очевидное, взамен получая отторжение и непонимание. В конце концов, это не было его необходимостью – объяснять новеньким, по каким законам на самом деле функционирует мир. Он не был создан для этого; он не Учитель. Его роль была совершенно иной. Конечно же, он справлялся с этой навязанной обязанностью идеально, как и с любой другой задачей; тем более выбора ему не предоставили. За ошибки молодости платишь дорого. Но каждый раз, когда приходилось использовать свою редчайшую Возможность для того, чтобы расставить по полочкам бардак в голове у очередного идиота, он испытывал чистое бешенство, густое, как сливки. Скрывать его стало необходимой привычкой.

В такие моменты он – человек невероятного ума, обладающий к тому же теми знаниями, которые не снились и некоторым министрам, – чувствовал себя посредственным работником социальной помощи или – хуже того! – психиатром, вынужденным разбираться с чужими проблемами. Он улыбался и успокаивал, он уговаривал и убеждал, он даже вытирал слезы всем этим скучным людям, не способным понять, как же на самом деле им повезло. Он говорил им, что понимает их страх, но на самом деле каждый раз поражался: как можно настолько бояться собственной природы? Как можно хотеть бытьобычным?

У него самого осознание прошло довольно просто и без посторонней помощи: он с детства знал, что отличается от других, и рано проснувшаяся Возможность стала желанным подтверждением его уникальности. Он помнил, когда впервые осознал свою силу: в тринадцать лет он убедил родителей в том, что ему стоит жить одному. Тогда начиналось сладкое время первых компаний и веселых школьных вечеринок, на которых он, со своей внешностью и умением очаровывать, быстро стал королем. Но любому королю требуется дворец; проще говоря, собираться компании оказалось негде. Шататься по подъездам было унизительно. Тогда, возвращаясь с очередной «встречи друзей», он часами лежал без сна в своей постели, мечтая о том, как было бы здорово, если бы его скучные родители переехали куда-нибудь... в Ирландию, например, а его бы оставили тут, предоставив квартиру в полное его распоряжение.

И как-то очередной ночью он вдруг испытал невообразимое желание подняться и подойти к зеркалу. Без какого-либо повода; просто посмотреть – так ли хорошо оттеняет его светлую кожу дорогая изумрудная пижама, и не пора ли уже начать бриться, и как он выглядит в полутьме...

Тогда все и произошло. Он едва успел взглянуть на себя в зеркало, как вдруг тело скрутила резкая боль; в голове будто взорвалась граната. Короткий обморок, заново запустившийся мозг – и вот он приходит в себя с ощущением огромного секрета.

Это была осязаемая уверенность практически на клеточном уровне: он, Амадео, действительно уникален.

Не до конца отдавая себе отчет в собственных действиях, он направился в комнату родителей. Они спали – так скучно и предсказуемо. Он немного постоял над ними, а потом потряс мать за плечо.

– Qu’est-ce?^[2] – непонимающе пробормотала она, просыпаясь.

– Je ne peux pas dormir. Puis-je avoir votre lavande?^[3] – сказал он, не отпуская ее плеча.

– Faites ce que vous voulez^[4], – пробормотала мать, снова проваливаясь в сон.

Отец, проснувшийся было от тихой беседы, тоже согласно промычал что-то в подушку.

Простой разговор, обманом полученное согласие, чужое доверие – только спустя годы Амадео узнал, что это и есть его Стартер, – как будто разлилось по венам огнем. Он закрыл глаза и еще раз в красках представил себе, как родители переезжают в Дублин, уверенные, что оставляют его под присмотром бабушки с дедом. Вся операция заняла не больше нескольких секунд; он как будто бы всегда знал, что нужно делать.

Захватив с собой для проформы пузырек с лавандовой мазью, он вышел из спальни родителей.

Когда следующим утром Амадео вышел к завтраку, мать собирала вещи, а отец – документы на визу.

Он никогда по ним не скучал. В конце концов, они были всего лишь обычными людьми.

А людей он не любил. Именно поэтому такой пыткой были его новые обязанности.

Впрочем, он всегда умел замечать чужой потенциал, чаще всего относясь к нему ревностно, а иногда и с завистью. Но время и должность научили рассматривать чужие Возможности в перспективе и извлекать из них пользу. В сегодняшней посетительнице – Александре – он увидел многое. Пожалуй, за ее редкую и могущественную Возможность Удовлетворения можно было простить ей некоторую эмоциональность. Но все равно, объяснительные беседы выматывали его до ужаса, сменяя бешенство на пустоту.

От этой пустоты он знал одно-единственное средство. Запирая за собой дверь офиса, он прощался с секретаршей (она в нем души не чаяла, а он видел в ней свою старую учительницу истории, которая выпила немало крови; о, каким наслаждением теперь было осознавать, что кто-то, подобный ей, полностью зависит от него!) и направлялся в небольшую квартирку на Парке Культуры, где жила Марта.

Он отпирал дверь своим ключом и, не разуваясь, проходил в одну из двух имеющихся здесь комнат – ту, которую другой человек использовал бы под гостиную. У Марты здесь была студия. Стены навсегда впитали в себя запах масляной краски и растворителя; у одной из них стояла стойка с фонами для фотографий и антикварное кресло, особенно любимое Амадео. Поверх него была наброшена бордовая бархатная ткань, в которую он нередко заворачивался, пуская ее красивыми складками по полу. У другой стены были свалены мольберты и холсты; на подоконнике поселились уже готовые работы. Со всех полотен и фотокарточек на мир смотрело точеное лицо Амадео – задумчивое, гордое, с заманчивой полуулыбкой, откровенно насмехающееся или возбужденное.

Марта видела его разным, и ее художественный дар, пусть и не имеющий никакого отношения к Возможностям, был превосходен. Впрочем, талант нередко напрямую зависит от сердца: одержимость Марты фигурой Амадео не была исключительно платонической. И это было отдельным удовольствием для мужчины: осознавать, что каждый ее штрих, каждый щелчок ее камеры, каждый мазок кисти – это невысказанное желание принадлежать ему полностью, душой и телом. Он физически ощущал ее вожделение, и иногда, когда Амадео был в особенно благодушном настроении, он лениво вставал из кресла, подходил к портретистке, заставляя ее выронить карандаш или отложить фотоаппарат, и позволял ей на целую ночь поверить в то, что ее желание исполнилось.

Впрочем, это случалось нечасто: глухонемая любовница – весьма специфическое удовольствие. И он неизменно уходил под утро, зная, что она не спит и будет ждать его, пока он снова не захочет появиться.

Сегодня, увы, Марта его не дождется. Как бы ни хотелось Амадео отрешиться от реальности, множа свой образ на ее картинах, он еще не закончил дела. Его ждет Канцлер.

Вечерняя Москва мелькала в окнах серебристого «лексуса», как ускоренное кино. Машина двигалась быстро и плавно, будто летела, не касаясь шинами дороги. Большинство пробок уже рассосалось, и Амадео добрался до масштабно-фантастического оазиса Москвы-Сити всего за полчаса. Въезжая на подземную парковку под уважительное приветствие охранника, молодой человек поморщился. Весь этот бетон и стекло – как можно выбрать себе домом такое уродство? Сам Амадео был сторонником зданий с историей; однако господин Канцлер, с историей знакомый даже слишком близко, предпочитал места, не запачканные чужим характером.

От путешествия в ультрасовременном скоростном лифте привычно заложило уши. Шестьдесят этажей промелькнули за минуту – Амадео как раз хватило этого времени, чтобы привычно подумать о дурновкусии тех, кто придумал оббить лифт бархатом изнутри. Под мелодичный звон двери разъехались, выпуская мужчину туда, где не был даже премьер-министр: в дом Канцлера альтернативной Москвы (читай – России) Вальтера Александровича Колчака.

Привычно передав смартфон и верхнюю одежду дежурившему у входа амбалу вида «шкаф обыкновенный, вооруженный», Амадео разулся – Канцлер не выносил людей, проходящих в дом в обуви – и направился вглубь апартаментов, в столовую. Роскошный ковер напоминал зыбучие пески и по цвету, и по мягкости – молодой мужчина будто шел по облаку, совершенно беззвучно. Его не провожали: редкая привилегия, дарованная избранным гостям Колчака.

– Вы просите о невозможном, господин Канцлер, – различил Амадео, подходя к раздвижным дверям столовой.

– Невозможного нет, госпожа Вен Сюй. Вам это должно быть известно. Есть только обстоятельства – пассивные и активные. И решения, ведущие к преодолению этих обстоятельств или к слому субъекта под их давлением, – монотонный голос хозяина дома не выражал никаких эмоций.

– При всем уважении... Вы просите от меня именно невозможного. Я не обладаю способностью воскрешать мертвых! – первый голос перешел в нервно дребезжащее стекло.

– Я от Вас этого и не требую. Мне хватит того, чем Вы одарены сполна.

Амадео не стал ждать под дверью, хотя послушать беседу было бы интересно. Но есть люди, о которых не стоит узнавать слишком много без их на то разрешения. Самая ценная и компрометирующая информация в мире проигрывает перед банальным пистолетом.

Он постучал – и практически сразу же вошел.

Вальтер Александрович ужинал, в одиночку сидя перед длинным столом из темного дерева, наполовину уставленным блюдами. На фоне сдержанного интерьера комнаты его разноцветный турецкий халат выглядел как новогодняя игрушка на пустой елке. Из-под него выглядывали снежные рукава рубашки, добавляя наряду долю абсурда. Еще неуместнее казался этот халат в сочетании с острыми чертами лица, узкими скулами и тонкими губами мужчины. Пожалуй, только прямой широкий нос да узкая бородка были тут достойным аксессуаром. Можно бы еще упомянуть шоколадные глаза, если бы не холодное, равнодушное их выражение, словно у хозяина их в душе была марсианская пустыня.

Впрочем, хотелось бы Амадео посмотреть на того смельчака, который бы рискнул заметить что-то о неуместности пестрого халата. Не так... Хотелось бы ему посмотреть на того, кто рискнул бы заметить Канцлеру о неуместности чего-либо, а пестрого халата в частности: Вальтер Александрович не любил создавать артефакты, но эта вещь, несомненно, была чуть ли не единственным исключением. Память о жизни, которую он никогда не вел; память о далеких предках, которые были ему ближе отца и матери.

– Как всегда вовремя, – констатировал Канцлер, даже не поворачивая головы к вошедшему мужчине и не прерывая трапезы. – Сядь пока, погрейся.

Это значило: займи место у камина и сиди тихо. Опускаясь в скрипящее кожаное кресло, Амадео заметил, что своей собеседнице Канцлер сесть не предложил. Гостью он знал: кто же не знает госпожу Вен Сюй и ее кукольную мастерскую в Камергерском? Не то чтобы Амадео когда-то приходил туда с заказом, но с «китайскими изделиями» ему встречаться доводилось.

Знаменитая хозяйка «мастерской» сейчас на саму себя походила мало. Ни лоска, ни косметики: видимо, ее взяли прямо в момент работы, во время которой ей приходилось ограничиваться удобным черным платьем и полным отсутствием любого рода химии и украшений. Сейчас был очевиден ее возраст, не спрятанный за кремами и пудрами, а также множество бессонных ночей и нервов, отпечатавшихся под глазами. Она стояла перед столом Канцлера на почтительном расстоянии, чтобы не вмешиваться в его личное пространство и – упаси боги! – не нарушать его традиционную трапезу. Колчак был большим гурманом, и об этом было известно каждому, кто имел с ним хоть короткое знакомство.

Канцлер молча и аккуратно подцепил кусочек мяса, обернул его в тоненький блинчик, намазанный каким-то соусом, медленно поместил в рот и прожевал, блаженно прикрыв глаза.

– Утка, – сказал он. – Вот за что я уважаю китайцев. За пекинскую утку. Древнейшее блюдо, чья гармония в деталях. Столько мелочей должны сложиться в правильном порядке, чтобы получился идеальный вкус. Порода. Вид меда. Особенности печи. Дрова из вишневого дерева. Правильно поданный в шкуру воздух. Даже процесс употребления готового блюда. Сотни деталей, которые простак и не заметит. Он всего лишь скажет «Вкусно». Опошлит получившийся результат своим неведением, не представляя, сколько веков должно было пройти, сколько открытий должно было случиться... Сколько человеческих решений стоит за одним кусочком, который он так банально съел. Разве это не иронично?

Канцлер снова замолчал, вернувшись к блюду. Китаянка переступила с ноги на ногу.

– Вальтер Александрович, – неуверенно начала она. – Я не совсем понимаю. К чему все это? Ваши люди сорвали меня во время работы, разорили мой салон. Это международный скандал. У меня много влиятельных клиентов... Не было никаких предупреждений... Никаких недовольств моей работой... Я не понимаю...

– Госпожа Вен Сюй, – ровно перебил ее Колчак. – Мы с Вами говорили о... невозможном. Недавно это же дурное слово сказал мне мой повар, когда я попросил его приготовить утку по оригинальному рецепту династии Юань. Как видите, вопрос был исключительно в мотивации. Давайте я Вас немного промотивирую.

Канцлер с видимым сожалением отложил приборы, вытер пальцы салфеткой и пододвинул к себе папку, лежащую на правом конце стола.

– Сюй Вен Кай, – прочитал он. – Провинция Шаньдун. Да Вы родом из одной местности с этой самой уткой, уважаемая! Так... Осознала Возможность в восемьдесят втором, в Москве – с девяностых. Переехала после загадочной истории с женой Секретаря Центральной комиссии по проверке дисциплины... Что там было? Не понравилась? А, вот... Попытка убийства уважаемого Секретаря... Да, серьезный промах. Клиенты, отзывы... Налоговая. Да, тут к Вам много вопросов у России. Принадлежность к альтернативному обществу не избавляет от ответственности перед обществом внешним, знаете ли... Да... Вот тут еще пара неприятных историй с клиентами. Не до убийства, конечно, но... А вот и по нашему ведомству. Как там Ваша Верочка? Все поет? В тур собирается?

– Я всего лишь дала ей голос! Я не несу ответственность за поведение клиентов и их решения! – нервно отчеканила китаянка.

– Несете, уважаемая Вен Сюй. Потому что клиенты – обычные люди. А Вы – субъект, обладающий Возможностью. И Вы получили разрешение от Регистратуры продавать свою Возможность как товар. Но Вы по-прежнему несете полную ответственность за последствия этой Возможности. Амадео, что там в Инструкции?

– «На ведение публичной, политической, журналистской или военной деятельности во Внешнем мире Субъект должен получить разрешение Регистратуры. Разглашение информации о Возможностях, альтернативном мире и Регистратуре карается лишением Возможности», – послушно процитировал Амадео.

– Все так, – кивнул Канцлер. – А Вы выпускаете в публичный мир людей, не существующих в реальности. У них нет прошлого. Родителей, друзей, семьи, школьного аттестата. И что будет, если какой-нибудь пронырливый журналист вдруг заинтересуется: а где первая школьная любовь певицы Верочки? А не поговорить ли нам с ее первым работодателем? Или вот... с мамой? А мамы-то и нет.

– Я со всей ответственностью создаю своим куклам полноценную легенду, – быстро заговорила Вен Сюй. На ее щеках расцвели некрасивые алые пятна. – У них есть все документы, есть даже детские фотографии...

– У них нетпрошлого, – отрезал Канцлер. – И всех Ваших стараний не хватит, чтобы обмануть журналистов. Особенно в цифровом веке. Вы даже представить себе не можете, где именно они начнут копать.

– Я могу забрать ее назад! – взвилась китаянка.

– Можете, – улыбнулся Канцлер. – Будет еще одна массажистка в Вашем салоне. Но факт уже свершен. И это далеко не единственный Ваш промах. Вы были очень неосторожны, госпожа Вен Сюй. И, как следствие, неосторожность требует платы.

«Неосторожность требует платы», – пронеслось в голове Амадео эхо совсем другого разговора, произошедшего несколько лет назад. Он замер, стараясь контролировать лицо и дыхание, зная, что Канцлер вполне может посмотреть на него сейчас.

Впрочем, Колчак был занят папкой. Он равнодушно зачитал еще несколько фактов, спокойно парировал все попытки китаянки оправдаться и наконец позвал охрану.

– Ваши дела плохи, госпожа Вен Сюй, – сказал мужчина, передавая вынужденную гостью в руки службы безопасности. – Вы были неосторожны и самонадеянны. Да, мы долгое время закрывали глаза на Ваши нарушения – и Регистратура, и внешнее правительство... Но в данный момент обстоятельства вынуждают нас обратить на них внимание.

– Я знаю, зачем Вы это делаете, – неожиданно резко проговорила китаянка. – Но только я не могу Вам помочь. Это для меня все равно что смертный приговор. Я лишусь Возможности.

– А Вы и так ее лишитесь, – ровно заметил Канцлер. – Это дело времени. Материалов против Вас достаточно. Я советую Вам на досуге получше подумать над своей биографией. И над моим предложением. Примите его – и у Вас появится шанс.

Женщина пыталась еще что-то возразить ему, но суровые парни из Жандармерии быстро вывели ее за дверь роскошных апартаментов. Через несколько секунд о китаянке напоминала только недоеденная утка.

– Теперь с тобой, – сказал Канцлер, наливая себе коньяк и пересаживаясь в соседнее кресло у камина. – Я жду новостей.

– Новости есть. Сегодня был удачный день. У нас появилась очень редкая Возможность – Удовлетворение, – с готовностью отрапортовал Амадео, доставая планшет и загружая личное дело Саши.

– Удовлетворение, говоришь... Здорово, mon garçon brillant^[5], – Колчак бегло просмотрел досье и подробнее остановился на фотографиях. – Это очень хорошая новость. Вот что... Попробуй-ка коньячку.

Амадео был за рулем, и Канцлер наверняка это знал; впрочем, когда его волновали такие мелочи? Вальтер Александрович был человеком, ценившим вкус жизни больше самой жизни, и отказ от предложенного им угощения априори был бы расценен как оскорбление. Поэтому, налив себе с полпальца благородного напитка, Амадео максимально искренне поблагодарил за оказанную честь.

– А что, – тем временем спросил его Колчак, – она уже точно наша? Сигнальная татуировка есть?

– Сделала сегодня, – кивнул Амадео. – К тому же она работала в «Здоровой Москве» на какой-то мелкой должности. Я поговорил с ней и расписал возможные перспективы. Она очень амбициозна. Я бы даже сказал – карьеристка. Схватывает все на лету. Я уже дал ей первое задание. Если все пройдет хорошо, сможем убить двух зайцев.

– А конкретно?

– «Совиное гнездо». Я навел справки – она туда ходила, но не впечатлилась. Кажется, даже напугалась. В общем, я ее отправил с миссией «тайного покупателя». Вроде как сюжет.

– Как бы ей там мозги не промыли. Соскочит еще. Не поторопился ли ты? – задумчиво протянул Канцлер, возвращая планшет молодому мужчине.

– Нет, не думаю. Я сам лично буду с ней работать. Если что пойдет не так, поправим.

– Это хорошо, – кивнул Колчак и ненадолго замолк, размышляя о чем-то и постукивая пальцами по бокалу. – Это даже лучше, чем хорошо. Это может быть очень вовремя. Есть у меня одна идейка, Амадео... Я тебе ее расскажу, конечно. Но попозже. А пока вот тебе разнарядка: с этой Александры глаз не спускать. Все ее визиты в «Гнездо» фиксировать. И вот что... Пригласи-ка ты ее куда-нибудь. Девушка она видная. Даже очень. Понимаешь?

– Пока не очень, Вальтер Александрович, – честно признался Амадео.

– Ну так разберешься по ситуации. Пока восприми как задачу: Александра должна быть рядом с тобой. Как можно ближе. И верить тебе должна тоже беспрекословно.

– Понял Вас.

Колчак встал из кресла и прошелся по комнате, остановившись у панорамного окна. Внизу миллионами огней расплескался город. В весеннем мареве высотки казались расфокусированными. В теплом воздухе танцевал мелкий дразнящий дождь.

– Только осторожно. Влюбленная женщина равно способна и создать жизнь, и отнять, – пробормотал Канцлер, высматривая что-то в веренице московских улиц. – Ладно. Я обещал тебе информацию, Амадео. Кое-что нашли для тебя. На камине конвертик.

Чувствуя, как в груди разлилось предвкушение, Амадео одним плавным движением встал из кресла, подхватил конверт и опустился назад. Толстая коричневая бумага порвалась с приятным хрустом. Перед прочтением молодой мужчина на мгновение закрыл глаза; если его догадки верны, то он действительно уникальнейший из уникальных.

Однако если нет, – он должен об этом знать.

Пока Амадео изучал содержимое конверта, Канцлер не шевелился и молча рассматривал город. Но когда из кресла послышался тихий, явно случайный вздох, он обернулся к собеседнику.

Амадео хотел бы спрятать лицо; дорого бы он дал сейчас за свою прежнюю невозмутимость. И еще дороже за тот мир, в котором жил всего несколько минут назад, – мир, где у него было все, включая время и уверенность в собственной неуязвимости, в своем огромном везении, в своей исключительности...

– Я говорил тебе, – ровно произнес Колчак, возвращаясь в кресло. – У каждого своя плата. У тебя она тоже есть.

– Но это... – блондин попытался найти более равнодушное слово, но все-таки не выдержал: – ...слишком.

– Нет, это ровно столько, сколько ты потратил и еще потратишь, – в голосе Канцлера не было и намека на сочувствие. – Пора бы привыкнуть к этому. Ты с тринадцати лет пировал, не думая о последствиях. Теперь ты знаешь – все имеет свою цену.

– Я не думал, что она...

– Так высока? Забавно. У тебя одна из редчайших Возможностей в мире. По своей силе она уникальна. За всю историю было всего двадцать человек с такой Возможностью. А ты еще говоришь – дорого стоит? Зажрался ты, mon garçon^[6].

Они замолчали. Огонь в камине будто бы поставили на паузу: он, кажется, даже не трещал. Амадео потребовалась целая минута, чтобы опомниться и поблагодарить всесильного Канцлера за труды в поиске информации. Тот милостиво кивнул, прощая фавориту невежливость и списывая ее на смятение. Оставалось только допить коньяк – спешка с прекрасным напитком обидела бы Колчака куда больше, чем опоздавшая благодарность, – и отправиться думать домой.

А подумать было над чем.

Но не может же ситуация быть настолько безвыходной?

– Вальтер Александрович, позвольте вопрос.

– Давай.

– Неужели не было прецедентов со... счастливым концом?

– Ну, если ты считаешь счастливым сожжение на костре всей семьей, то были, – краем губ улыбнулся Канцлер. – Французский инквизитор Пьер ле Бруссар постарался в пятнадцатом веке. Кто знает, может, твои предки?

Они снова замолчали. Амадео сомневался целых две минуты, прежде чем рискнуть задать самый главный вопрос.

– А как же Истинные партнеры?

Колчак медленно допил коньяк, так же медленно поставил бокал на стол и повернулся к мужчине.

– А это, мой мальчик, называется «ересь». Error in ratione – ошибка в мышлении. И ты, как человек, работающий напрямую с субъектами, должен знать это так же хорошо, как азбуку и Конституцию. А если ты этого не знаешь, то рождаешь во мне большие сомнения. Я не хочу в тебе сомневаться, – размеренно проговорил Канцлер и добавил: – Ты допил коньяк. Езжай домой.

Что-то надвигается

Стоило признать – кофе здесь делали восхитительно.

Саша отхлебнула маленький глоточек из замысловатой турецкой чашки и блаженно закрыла глаза. Специи танцевали на языке вместе с теплой горечью идеально обжаренных зерен, оставляя после себя невероятно тонкое послевкусие. Саша подумала, что глоток этого божественного кофе стоит дороже всех тайн мира, которые вчера так щедро раздавались в нижнем помещении знакомого паба.

Она специально вернулась сюда утром для чистоты эксперимента, чтобы по достоинству оценить кухню и обслуживание, не опираясь только на экстремальный опыт подпольных собраний. «Совиное гнездо» при свете дня оказалось уютным и весьма приятным местом. Здесь все время горел огонь – Саша даже ждала лета, чтобы проверить свою догадку о том, что и в жару расточительные хозяйки продолжат жечь дрова, – и от этого помещение казалось по-домашнему приветливым. Завтрак оказался вполне съедобным, хотя угрюмое знакомое лицо официанта не добавляло позитива клиентам. Шлепнув на стол перед Сашей тарелку с гренками, он окинул ее обиженным взглядом и гордо удалился протирать очередной стол.

Честно говоря, это было забавно.

Вчерашний день с его открытиями, событиями и вопросами казался нереальным и далеким; в спокойном быте «Совиного гнезда» он и вовсе не оставил никаких следов. Винтовая лестница, ведущая на нижний этаж, была перекрыта тонкой цепочкой. Ни одного странного лица в пабе сегодня не было: никто не сидел в перчатках, шляпах, масках или темных очках, никто ничем не выделялся. Да в зале вообще было всего четыре человека, помимо самой Саши, и случись ей встретить их в метро, она никогда бы не подумала, что с ними что-то не так. Единственным доказательством реальности произошедшего были спокойно проходящие мимо пешеходы, чей взгляд ровно перескакивал с торца дома 5/4 на соседний фасад, не замечая «Совиного гнезда».

Все было совершенно нормально. Обычно. Спокойно.

И это совсем не вязалось с тем, что вчера услышала Саша на нижнем этаже «Совиного гнезда».

– То, о чем я собираюсь рассказать вам, называется Истинным партнерством, – сказала Анна, стараясь игнорировать настороженные взгляды слушателей. – И это самое ценное, что есть в альтернативном мире.

Молодая женщина прошлась по залу, собираясь с мыслями. Кара молча налила стакан воды и принесла ей.

– Да, спасибо, – рассеянно ответила Анна и продолжила: – Мы уже выяснили, что любая Возможность имеет свою плату. Человек, получивший способность Соколиного зрения, навсегда лишается слуха. Понимающий все языки становится немым. Способный унять чужую боль чувствует ее при этом как свою. Если вы думаете, что ничего не платите за свою Возможность, то скоро заплатите во много раз больше.

Саша заметила, как во время этой речи коротко стриженная девушка в углу вздрогнула и неосознанно поправила шарф на горле. Сделав себе мысленную заметку понаблюдать за ней, журналистка вернулась к объяснениям Учителя.

– Но истории известны случаи, когда двое альтернативных людей, оказавшихся рядом, внезапно прекращали платить. Утраченное к ним возвращалось. Клеопатра, обладавшая Возможностью Морока на мужчин, страдала нимфоманией и сомнамбулизмом до своей встречи с Марком Антонием. Он был Стратегом, то есть видел последствия любого своего решения на несколько шагов вперед, но за это платил неконтролируемым бешенством и жаждой крови. После их встречи все негативные последствия Возможностей у обоих пропали.

– Клеопатра вроде совершила самоубийство из-за него? – спросил все тот же интеллигентный мужчина.

– Да, – помедлив, подтвердила Анна. – После смерти Марка Антония к ней вернулась плата за Возможность. Возможно, отчасти причина в этом. Мы не знаем точно.

В зале воцарилась тишина. Саша, неплохо знавшая историю, заметила:

– Но ведь это было две тысячи лет назад.

– Верно, – согласилась Учитель. – Но есть и другие примеры. Мария и Пьер Кюри, открывшие полоний и радий, тоже были Истинными партнерами. У Пьера была редкая Возможность – он был неуязвим для радиации, и Мария, находясь с ним, тоже получила эту неуязвимость. О ее даре нам неизвестно. Она умерла почти через тридцать лет после мужа в результате лучевой болезни. С его смертью ее защита перед радиацией пропала. Мы знаем об этой истории благодаря тайному дневнику Евы Кюри, их дочери. И это далеко не все...

На нижнем этаже «Совиного гнезда» вдруг стало невообразимо шумно. Все заголосили разом; люди, смирившиеся с тем, что получили дар, за который приходится платить иногда слишком дорого, обрели надежду. Сама Саша, стоявшая перед риском в любой момент нарваться на того, кто скажет ей «нет» и тем самым убьет ее, тоже нервно застучала ногтями по сумочке. Однако ей хотелось дослушать такую важную информацию, о которой Амадео не сказал ни слова; и она, не выдержав, громко посоветовала всем заткнуться.

Как ни странно, это помогло. Анна посмотрела на нее с благодарностью.

– Истинные партнеры – это люди, чьи Возможности как бы... полярны. То есть на первый взгляд они вообще могут быть никак друг с другом не связаны – вспомните Клеопатру и Марка Антония. Но встречаясь, такие Возможности-антиподы словно уравновешивают друг друга. И плата исчезает. Но для этого Истинные партнеры должны постоянно находиться вместе. Речь не идет о двадцати четырех часах в сутки. Однако в момент использования Возможности они должны быть рядом. Но давайте сразу проясним! – повысила голос Анна, видя, что люди снова приходят в возбуждение. – Не существует никаких способов предсказать совместимость Возможностей! Возможности-антиподы появляются случайно. Они не зависят от пола. Партнером Екатерины Великой была княгиня Дашкова, например. Не зависят от возраста, географии. Это значит, что ваш Истинный партнер мог вообще жить во времена... Ренессанса, например. И где-нибудь в Китае. Это просто... невозможно предсказать.

– Но как же тогда найти своего Истинного партнера? – недоуменно поинтересовались из зала.

– Никак. Только пробовать... и надеяться, что вам повезет, – совсем уж растерянно закончила Анна.

Вспоминая этот эпизод спокойным солнечным утром, Саша наконец смогла понять, как именно относится к словам Учителя. Они ее взволновали – определенно, как и других. А могло быть иначе? Перспектива получить полный контроль над Возможностью без необходимой и часто непомерной платы – кто бы отказался? Это все равно что сверхсила у супергероя. По сути, никакой ответственности, одни бонусы.

Впрочем, здесь, как и во всем, был подвох. Пойди туда, не зная куда; ищи того, не зная кого; возможно, он и не ходит по этой грешной земле. Ситуация патовая; не искать – значит, бояться и жить с постоянным риском однажды просто словить собственную Возможность бумерангом. А то и убить кого-то, совершенно того не желая... А искать – кого? Как? И почему в Регистратуре об этом не просто не говорят, но еще и запрещают отношения между Альтернативными людьми?

Во всем этом было слишком много вопросов, чтобы разобраться с ходу. Но сейчас, потягивая смоляной ароматный кофе, Саша вдруг поняла, что будет искать. И найдет. Что бы там ни говорили в Регистратуре. Что бы ни думали в «Совином гнезде». Вчера многие, выходя из нижнего зала, обсуждали услышанное. И большинство как будто бы смирилось: ладно, найдется партнер – здорово; нет – так как-нибудь проживем. Как будто они говорили о лекарстве от хронического насморка, а не о перспективе собственной жизни.

Но Саша свой выбор сделала. Почему-то она была уверена, что ей это под силу.

Хотя, наверное, все-таки стоит попытаться осторожно выведать у Амадео об Истинном партнерстве. Саша помнила предупреждение Кары о том, что нельзя ни в коем случае рассказывать в Регистратуре о полученной вчера информации. Но она и не собиралась упоминать «Совиное гнездо»; всего лишь задать пару осторожных вопросов.

Вспомнив о Каре, Саша закусила губу и бросила осторожный взгляд на барменшу. Та казалась совершенно беззаботной и сосредоточенной на приготовлении свежевыжатого сока. Когда Саша только вошла в «Совиное гнездо», Кара приветливо кивнула ей и улыбнулась, спокойно так, по-человечески.

Вот только у Александры из головы не выходил еще один эпизод вчерашнего дня. Невольно она стала свидетелем события, после которого больше не могла воспринимать барменшу «Совиного гнезда» как прежде.

Они расходились уже за полночь; Саша торопливо натягивала пальто, боясь не успеть на метро. Она заболталась с Карой, которая с вдохновением рассказывала ей о том, как составляла барную карту «Совиного гнезда». Это было действительно интересно – до этого Саше не доводилось встречать людей, настолько одержимых напитками. Журналистка даже тайком записала кое-что на диктофон – может пригодиться при написании статьи.

– Ты к метро? – спросила ее барменша, облачаясь в свое полуготическое черное пальто. – Пойдем вместе, пожалуйста, поздно уже. Нам с Эн тоже на Смоленку.

– О, это хорошо, спасибо, – постоянная вежливость девушки немного смущала.

– Сейчас только Учителя нашего подхватим по пути, – улыбнулась Кара, галантно пропуская Сашу вперед по лестнице. Проходя мимо бара, она обернулась к подсобке и крикнула: – Ластик! Спокойной ночи! Дверь не забудь закрыть, будь так любезен!

– Обязательно, моя госпожа, – ответила подсобка голосом официанта.

– Это Матвей. У него прозвище такое – Ластик, – пояснила брюнетка.

В верхнем зале за одним из столов общались Анна и та самая коротко стриженная девушка. Кара охотно пояснила, что ее зовут Настя. Вернее, говорила только Анна; ее собеседница лишь изредка кивала головой и периодически принималась кашлять.

– Домой, – почти пропела Кара, приобнимая Учителя за плечи. – Анастасия, окажите нам любезность в совместном походе до метро. Четыре девушки точно не соскучатся.

Настя кивнула, робко улыбнувшись барменше, подхватила свою сумку и первая направилась к двери. Саша вышла за ней; Кара с Анной на несколько секунд задержались в пабе, выключая свет.

Только оказавшись на тихой московской улочке и вдохнув весеннюю прохладу, Саша вдруг вспомнила о мужчине, дежурившем напротив «Совиного гнезда».

И увидела, как этот самый мужчина пытается затолкать в черный автомобиль молчаливо сопротивляющуюся Настю.

– Эй! – крикнула журналистка и рванула к автомобилю, на ходу вспоминая, есть ли у нее в этой сумке перцовый баллончик. – Не трогай ее! Ты что творишь?

Мужчина быстро обернулся на нее и что-то крикнул в салон машины; из водительской двери вылез здоровый детина в костюме и двинулся на Сашу, расставив руки и преграждая ей путь. Журналистка попыталась было его обогнуть, но проще было бы обойти главное здание МГУ. Массивные руки схватили ее за плечи, особенно не церемонясь, но и не причиняя сильной боли. Она попыталась пнуть водителя, но проиграла; вырваться шансов не было. Саше стало страшно.

– Эту подержи, пока не уеду, я сам поведу, – тем временем распорядился мужчина-наблюдатель и двинулся к распахнутой водительской двери.

Он уже уселся внутрь, когда по всей улице будто прокатилась взрывная волна от одного-единственного слова:

– Стоять.

И Саша почувствовала, что ничто в мире – даже несущийся на нее поезд – не заставило бы ее сдвинуться с места. Потому что если она сделает хоть один шаг – она знала это так же четко, как то, что ее зовут Александра Макарова, – то испытает такую боль, от фантомов которой ей придется просыпаться всю жизнь.

Поэтому она стояла, замерев в руках детины-водителя, и смотрела вперед; и он сам – огромное тренированное тело под камуфляжем серого костюма – тоже стоял, как серый испуганный столб, и тоже смотрел. Смотрел, как его работодатель – можно даже сказать, хозяин, успешный бизнесмен, сильный человек – с молчаливым и жутким криком пытается выбраться из машины, куда так неосторожно сел. И он очень, очень хочет сделать это как можно быстрее, но ему, безусловно, весьма мешает адская, невероятная боль, схожая с ощущением, что тебя одновременно растягивает в разные стороны четыре спортивных автомобиля.

И – Господи, Господи Всемогущий и все его ангелы – это было действительно панически страшно.

– Кара! – раздалось сзади. – Полегче! Настя тоже в машине!

– Она не слышит сквозь стекло, – ровно ответила Карина, равнодушно наблюдая за наконец-то вставшим мужчиной. На его лице отразилось такое блаженство, которое может испытать лишь человек, переживший пытку.

– Сашу отпусти, ее зацепило.

– Ты можешь быть свободна, – послушно сказала Кара, и Саша тут же почувствовала, что может делать все, что захочет. А сейчас ей хотелось бежать – и как можно быстрее; но она сдержалась и максимально ровно подошла ближе к Анне.

Дверь машины открылась. Оттуда, дрожа, осторожно выбралась Настя и уставилась непонимающим взглядом на открывшуюся ей картину.

– Настя, иди сюда, – позвала Анна. – Давай, быстренько, ладно?

Девушка, постоянно озираясь на замерших мужчин, перебежала к ней. Анна взяла ее за руку и потянула в сторону Плотникова переулка. Саша, боясь даже подумать о том, чтобы оставаться с Карой наедине, поспешила за ними.

Они втроем практически добежали до Старого Арбата, где их вскоре догнала Кара. Мимо пронесся знакомый черный автомобиль.

– Будь любезна успокоиться, он к тебе больше не подойдет, – немного запыхавшись, но при этом на ходу доставая сигарету, сказала Насте барменша.

Настя быстро что-то набрала на экране мобильного и повернула его к Каре.

– Пожалуйста, – прочитав, ответила та.

Анна, наблюдавшая за этим коротким диалогом, вздохнула и пробормотала:

– Ну, хотя бы тату обновила... И то хлеб. Пойдемте.

Саша не очень хорошо помнила, как добралась до дома, но зато до сих пор ощущала то пьянящее чувство свободы и вседозволенности, захлестнувшее ее, когда Кара «вывела» ее из-под своей Возможности. Каким наслаждением было просто вдохнуть, сделать шаг, повернуться вокруг своей оси, управлять своими ногами, руками, моргать и говорить без чужой сковывающей воли, грозящей призраком еще не испытанных мучений. Девушка не знала, как называется Возможность Карины и в чем конкретно она заключается. То, что довелось испытать ей самой, – чувство на грани страха, предвкушения боли и полного, безграничного подчинения. И страшнее всего то, что где-то на границе подсознания Саша ощущала почти сладость от этого подчинения. Ей ничего не нужно было решать, ни о чем думать – все решал за нее глубокий властный голос.

Но было еще и перекошенное лицо мужчины, и выражение почти детского ужаса в глазах водителя; а поверх этого – смиренное равнодушие Кары, обладающей безграничной властью, к которой она, казалось, совсем не испытывала интереса. И совершенно бытовое поведение Анны – вот уж в ком не было ни грамма испуга или непонимания. Только набор действий для успешного разрешения ситуации.

Прийти в «Совиное гнездо» после этого было нелегко. Но Саша уговорила себя, практически взяв на «слабо», ради дальнейшей карьеры, ради того, чтобы больше никогда не срывать глаза на расшифровках, не видеть идиота-начальника, не воровать рис у соседок... Амадео пообещал ей достаточно, чтобы она могла с лихвой мотивировать себя. Удивительно, насколько эффективны оказываются деньги и статус как метод борьбы со страхом.

Время подходило к десяти, значит, скоро нужно отправляться на работу. Несмотря на выходной, ее вызвали в офис: нужно было до конца утрясти все бумаги с ее переводом на новую должность. Теперь у Саши даже был свой кабинет на – подумать только! – третьем этаже. Она еще его не видела: решила, что это будет хорошей наградой за утреннюю победу над собой. Мысль о кабинете грела и приятно отвлекала от наблюдения за Кариной, весело обсуждающей что-то с Ластиком.

Мелодично звякнул колокольчик-ветерок на двери, и в «Совиное гнездо» зашел новый посетитель. Саше хватило одного взгляда на него, чтобы малодушно решить, что кофе она уже допила и пора бы уже сваливать. Чувство гордости за победу над страхами рассыпалось пеплом.

– Данко! – обрадовалась Кара, поворачиваясь к вошедшему.

Он прошел прямо к барной стойке, даже не взглянув в зал, и от этого Саше почему-то стало обидно. А через секунду – стыдно за непонятно откуда взявшийся порыв побега. Говоря честно, она даже немного разозлилась на себя; вероятно, этим можно было объяснить ее поспешное движение в сторону чашки с кофе и упрямо отведенный от барной стойки взгляд. Нет ничего интереснее соседней стены, не правда ли?

Особенно, если на ней есть зеркало.

Данко выглядел как давно и почти профессионально не спавший человек. Из тех, кто до рассвета загружают мозг фильмами и книгами, чтобы потом просто вырубиться в середине одной из них и отхватить хотя бы несколько часов пустоты. Он весь был какой-то небрежный, несмотря на довольно сдержанный и стильный образ. Контрастом к всклокоченным светлым волосам выступало строгое серое пальто. Синяки под глазами оттенялись еще больше темно-синим шарфом. Слабая бородка отчего-то делала его юным, а не мужественным. От всей его фигуры словно сквозило холодом; городское привидение, ввалившееся в «Совиное гнездо» за чашкой ароматного кофе. В нем не было ровным счетом ничего привлекательного, но взгляд он почему-то примагничивал накрепко. Шарм ожившего мертвеца или мертвого изнутри человека.

Ластик что-то язвительно сказал ему, Данко даже не отреагировал, но Кара рассмеялась и подхватила разговор. Саша прислушалась, старательно мешая в чашечке кофейную жижу.

– ...скажи мне, пожалуйста, многим ты кровь попил, вампир недоделанный? – донесся до нее голос барменши. – Выглядишь так, будто тебе не хватило.

– Очень оригинально, – буркнул Данко. – Тебе бы милю в моих ботинках. Кофе сделай, язва.

– А волшебное слово?

– Быстро.

Кара щелкнула парня по носу, но спасительную чашку все-таки выдала. Данко с наслаждением уткнулся носом в исходящий дымок и лениво сказал:

– Спасибо. Кстати, ты вот выглядишь неплохо. Даже удивительно.

– Мастер комплиментов.

– А она вчера обновилась, – вмешался Ластик.

– Вот как? Ты же не собиралась. Я пропустил нашествие инопланетян? Третью мировую? Или Эн тебя под пистолетом заставила? – ухмыльнулся Данко.

– Да был тут один псих вчера вечером. Так сложилось. Неважно, – Каре явно не хотелось говорить о случившемся, и парень деликатно перевел тему:

– Когда выдвигаемся?

– После обеда. Эн говорит, раньше туда соваться опасно. Хорошо бы вообще вечерком, но мне новенькую к Библиотекарю везти.

– За информацией или что?

– Нет, я думаю, устроится она там. Хорошая девочка. Настя зовут.

– Все хорошие, пока не начинают говорить, – как-то слишком саркастично заметил Данко, за что получил еще один щелчок по носу от Кары.

– Уймитесь, сударь, будьте любезны. У нее, кстати, откат – немота.

– О, крутая, видимо, Возможность. Есть еще кто интересный? – влез Ластик. – А то я вчера занят был.

– Ага. У тебя был судьбоносный онлайн-матч. Прогулял ты, так и скажи.

– Эй, я свою работу выполняю! А со всеми знакомиться – так меня на всех не хватит. Я один такой красивый, а девушек много приходит. Так что ты, Кара, будешь моим личным редактором по отбору. Ну, чтобы без брака там... – гордо выдал Матвей.

– Вот тебя-то вчера точно забраковали, – заметила барменша и повысила голос: – Да, Саш?

Девушка вздрогнула и медленно обернулась к стойке, стараясь непринужденно улыбаться и особенно ни на кого не смотреть. Не получилось; взгляд опять притянуло к стройной фигуре в сером пальто.

Данко смотрел прямо на нее, как тогда, когда она видела его из окна. Но сейчас в его взгляде не было ни капли интереса. С тем же успехом он мог смотреть на стул.

– Кое-кто мне потом жаловался на тебя, Александра, – со смехом продолжила Кара, отскакивая от Ластика, пытавшегося зажать ей рот. – Ты обидела его в лучших чувствах!

– Тихо, подлая дочь Евы! – взмолился Матвей. – Речи твои лжи полны!

– Нет, все правда, – ровно заметил Данко, продолжая разглядывать Сашу. – А тебя я видел.

– Да, – так же ровно ответила она, тоже не прерывая зрительного контакта и принявшись спокойно собирать со стола телефон и записную книжку. – Я тебя тоже. Здесь же.

– Очень интересно, – сказал Данко и сделал шаг к ее столику. – Потому что у меня ощущение, что я видел тебя еще где-то.

– Москва – город маленький, – вздохнула Саша, поднимаясь со стула и набрасывая пальто.

– Неправда, – его голос звучал все так же безэмоционально, а еще один короткий шаг показался почти угрожающим. – Москва – очень большой город.

– И каждому нужно свое место под солнцем, – сама не понимая, зачем это говорит, Саша застегнула пальто и в три больших шага добралась до двери. – Я пошла работать над своим. Всем до свиданья.

За ней еще не закрылась дверь, когда она услышала приглушенное:

– Если ты обещаешь.

* * *

В офисе ее встретили завистливые взгляды. Люди, работающие в воскресенье, вряд ли обладают способностью радоваться успеху другого.

– С повышением, – дружелюбно процедила Соня, когда Саша, стараясь держать голову прямо, простучала каблучками к лифту.

– Спасибо, – так же дружелюбно выплюнула она и добавила в качестве контрольного выстрела очаровательную улыбку.

– Интересно, чем же она его заслужила, – раздалось сзади, но двери милостиво закрылись, унося Александру в ее новую замечательную жизнь.

Кабинет оказался небольшим, но очень уютным и снабженным одним из тех новых окон, на которые она еще пару дней назад смотрела с такой завистью. Стол, кресло, компьютер и маленький шкаф для бумаг; на стене – карта мира, непонятно откуда здесь взявшаяся, и небольшое зеркало. Обстановка скромная, почти спартанская, но Саша была уверена, что сможет комфортно обжить это лаконичное пространство.

На самом деле, тот факт, что у нее теперь есть СВОЙ кабинет, в котором она будет писать СВОИ сюжеты на СВОИ темы... О, осознавать этот факт было даже приятнее, чем мечтать о собственной программе на ТВ. Вот он – ее старт. Начало ее большого творческого пути.

Теперь она сможет показать всем, чего стоит. И родителям, которые столько времени твердили, что черт с ней, с журналистикой, – диплом есть, а теперь хоть в кофейню иди работать, лишь бы платили. И бывшим одноклассницам, половина из которых уже успешно повыходили замуж и настрогали детей, и теперь периодически участливо осведомлялись у нее, как идут дела. И даже ее соседкам – девушкам, в общем-то, милым и незлым, но очень уж по-бабски наблюдательным и язвительным. Легко знать слабости другого, если ты как минимум раз в неделю выпиваешь с ним по бутылочке вина и слушаешь пространные рассуждения о месте женщины в современном обществе и о том, что пора менять все эти патриархальные пережитки.

Они всегда желали ей на день рождения встретить того, кто поможет в реализации всех ее масштабных идей. Но теперь они увидят, что Саша может добиться всего сама.

Несколько часов пролетели незаметно. Она успела разобраться со всеми бумагами, изучить еще полкило папок на тему поведения в альтернативном мире и его законов и даже начать привыкать к тому, что у нее появилась помощница, обращавшаяся к ней по имени-отчеству. Помощница была пугливой девочкой лет восемнадцати, обладавшей, видимо, какой-то не очень значительной Возможностью, которая тем не менее здорово портила ей жизнь: у девушки было здоровенное родимое пятно прямо посередине щеки, и оно явно не имело ничего общего с обычными родинками.

Саша уже начала понимать, что в Альтернативном обществе многое зависело от редкости и потенциальной пользы твоей Возможности. В том, что ей достаточно повезло, чтобы иметь шанс сделать карьеру, Александра уже не сомневалась. Пока она кому-то и зачем-то нужна, ее будут поддерживать и поощрять. Нет, она не рассчитывала на Возможность как на «лифт успеха», да и использовать ее чаще необходимого не собиралась; слишком свежи были воспоминания о фанатичных глазах Вадима и глупом лице Кати. Тем более ее не радовала перспектива использования Возможности ради чьих-то интересов. Но пока от нее ничего не требовали – и не факт, что вообще когда-то потребуют.

«Там будет видно», – решила Саша и вернулась к своим новым обязанностям.

Ей предстояло вести официальный новостной сайт альтернативной Москвы, а вернее, две его колонки, отвечавшие за культуру и развлечения. Работа приятная и интересная, требующая посещать яркие мероприятия и общаться с людьми. Оля – помощница – принесла новоиспеченному корреспонденту несколько официальных приглашений и сводку интересных событий на следующей неделе. Действительно больше никаких гуру и солнцеедов. От такой работы она вполне может получить кайф.

Саша и не заметила за изучением материалов, как пролетело время. Очнулась она от деликатного стука по косяку открытой двери.

– Можно? – с вежливой полуулыбкой спросил Амадео. – Я к Вам, Александра, с приветственным подарком.

Дождавшись кивка, он грациозно вошел в кабинет, неся перед собой горшок с каким-то фантастическим цветком, перевязанный ленточкой. Горшок аккуратно опустился на стол, и Саша едва удержалась от того, чтобы не ахнуть: вместо привычных соцветий растение оказалось покрыто крупными белыми лепестками, похожими на летящих птиц.

– Это орхидея Хабенария радиата, – голос Амадео звучал мягко, тепло и почти интимно. Возможно, дело было в том, что мужчина оказался очень близко, опираясь руками о стол рядом с Сашей. – Японцы называют ее «летящей цаплей». Хотя на мой взгляд, она больше напоминает лебедя. Есть один замечательный садовник, который способен вырастить самые редкие и прекрасные цветы. Мне показалось уместным подарить один из них Вам как знак того, что в мире множество удивительных и неочевидных вещей, о которых известно немногим.

– Это... – Саша наклонилась ближе, вдыхая чудесный аромат цветка. – Потрясающе. Именно так. Спасибо. И знаете... Забавно, моя сигнальная татуировка в виде лебедя.

– Честно говоря, знаю, – хитро улыбнулся Амадео. – Я сегодня был в «Драконе» по делам и спрашивал у Майи, все ли у Вас прошло хорошо. Оттуда и идея подарка.

– Что ж, еще раз спасибо, – улыбнулась девушка. – За подарок. За повышение... И за то, что вытерпели мою истерику.

– Истерику? По сравнению с некоторыми, Вы были невозмутимее, чем Конфуций, – за неимением второго стула Амадео облокотился бедром об угол стола. – Видели бы Вы, как выглядел мой кабинет после того, как я поговорил там с одним боксером с забавной Возможностью... Думал, не будет у меня больше кабинета.

Саша улыбнулась. Говорить о мелочах, понятных лишь малому числу людей на всей планете, оказалось неожиданно приятным. Будто ты принадлежишь к какому-то особенному кругу. Тайному обществу. И у вас есть свои пароли, свои гимны и флаги...

Кино продолжается, Макарова? На этот раз – в стиле «Кода да Винчи».

Это дурацкая привычка девочки, воспитанной в семье фанатичных кинолюбов, постоянно подбирать для описания своей жизни какой-нибудь фильм. Саша постучала пальцами по столу и неожиданно даже для себя спросила:

– Амадео, Вы любите кино?

Он, кажется, даже не удивился.

– Все любят кино. Но я больше люблю фильмы, которые уже не увидишь в кинотеатрах. Советские, например. Или Чаплина... Гений Хичкока меня поражает. Вот кто действительно смог определить историю кинематографа на многие годы вперед! Настоящий мастер...

– ...саспенса, – закончила за мужчину Саша. Оба улыбнулись.

– А что, Вы хотите пригласить меня в кино? – поддразнил ее Амадео, но заметив промелькнувшую в лице девушки растерянность, быстро сказал: – Вот я хочу. Пригласить. Вас. Но не в кино, правда, а пообедать. Если Вы не против. В каком-нибудь... приятном месте.

Саша замерла, сохраняя на лице приветливую улыбку. В голове промелькнула шальная мысль: «А не распускала ли она волосы?» Но нет, крепкий «крабик» прекрасно ощущался. Порыв Амадео был вполне искренним, и именно это напрягало. Может быть, в его расположенности к ней, в этой новой должности... скрывается другой интерес, не связанный с Возможностями?

Это было бы очень, очень некстати. Буквально из огня да в полымя.

«Хотя признай, – ехидно процедил внутренний голос, – он очень, очень хорош».

Вся эта внутренняя борьба не заняла и нескольких секунд, но видимо что-то такое отразилось на Сашином лице, потому что Амадео торопливо расправил плечи и успокаивающе заговорил:

– Не поймите меня неправильно, пожалуйста. Я не хотел никак Вас... Не подумайте, что это связано с Вашей должностью. Или – упаси боги – с Возможностью. Я, наверное, поторопился. Просто я подумал... что мы могли бы отметить Ваше повыш... Нет, не то хотел сказать!

Он резким движением соскользнул со стола и метнулся к окну, мгновенно замолчав и уставившись на улицу. Лицо его было напряженным; светлые брови сошлись на переносице.

На мгновение он стал почти некрасивым; но уже через секунду он снова повернулся к Саше, и глаза его смеялись.

– Простите, – сказал Амадео, и по губам его змейкой проползла плохо сдерживаемая улыбка. – Это идиотская ситуация. Я так привык работать с самыми разными людьми, но не могу пригласить девушку просто пообедать вместе. У меня просто... нет опыта в этом, представляете? Идиотская ситуация. Я пойду, Саша. Хорошего Вам... дня.

Он неловко кивнул – голова мотнулась на шее, как на шарнире, – и в два шага пересек кабинет, направляясь к двери, деревянно выпрямивший спину и потому похожий на золотистого воробья, чересчур торопясь и при этом стараясь держаться гордо... Эти рваные, смущенные движения, так не свойственные холеному образу мужчины, окончательно убедили Сашу в его искренности. И, что уж там говорить, она мгновенно почувствовала себя очарованной тем, что очаровала его.

– Подождите! – сказала она, и он замер на пороге, будто поставленный на паузу. – Я голодная. Даже очень. С самого утра тут сижу. А время уже... уже к трем.

Амадео медленно повернулся. Он выглядел как человек, который осознает, что ему подарили победу на последней минуте партии.

– Итальянская, французская или японская? – уточнил он.

– На Ваш вкус.

– На твой. Невыносимо «выкать» за обедом.

– Согласна. На твой.

– Я подгоню машину к выходу через десять минут, – улыбка Амадео, казалось, сочилась из каждой клеточки кожи, как солнечный свет. Он вслепую сделал шаг к двери спиной, не переставая смотреть на Сашу, и от этого взгляда ей вдруг захотелось глубоко выдохнуть и засмеяться.

– Через десять минут, – повторил он и скрылся за дверью.

Саша осталась сидеть, краем сознания понимая, что улыбается совершенно по-идиотски.

* * *

– Я говорю тебе: она предаст, – в который раз повторил Данко и раздраженно уставился в окно синего «фордика».

– Ты ее проверял, – устало парировала Кара. – И сказал, что правда. Что она не имеет отношения к Регистратуре.

– Может быть, тогда и не имела, – упрямства молодому человеку было не занимать. – Но вполне может иметь сейчас.

– Так проверь ее еще раз. Но я думаю, что ты потратишь Возможность зря, – подключилась к разговору Анна и угрюмо вздохнула. – Черт, я бы людям права выдавала только после теста на наличие интеллекта.

– Да, вопрос пробок был бы решен, – усмехнулся Данко. – И все-таки я ей не доверяю. Она заставляет меня напрягаться.

– Либо ты параноик, что меня лично не удивляет, либо все проще, – Карина, что-то проверяющая в телефоне, проигнорировала саркастично заломленную бровь парня. – Ты просто на нее «запал».

– Я никогда не «западаю»!

– А зря. Может, не был бы таким сухарем.

– Кто бы говорил.

– Замолчите оба! – разозлилась Анна. – Нервов на вас не хватает. Мы приехали. Отряд, на выход.

Они припарковали машину достаточно далеко от места – с парковочными местами в центре всегда была беда – и двинулись пешком вниз по Театральному проезду, потом через ярко украшенный Кузнецкий мост – правительство раскошелилось на цветочные арки в этом году – и выше, до самого Камергерского переулка. Навстречу неслись людские реки из туристов и москвичей, выбравшихся на шоппинг в ЦУМ или на чашку воскресного кофе. Музыканты и бродяги, элитные девушки с утиными губами и студентки в цветастых шарфах, бомжи в плащах из пакетов и закованные в костюмы красавчики – Москва привычно дышала поразительными контрастами, заметными только внимательному человеку.

Кара с наслаждением наблюдала за тем, как восторгаются туристы элегантными зданиями и широкими площадями. Она до сих пор иногда не могла поверить, что находится здесь на полном праве жителя, а не гостя, и громкое восхищение иностранцев всегда заставляло ее чувствовать особенную внутреннюю гордость за город. В Москве очень много ветра, очень много пространства, которое не смогут заполнить ни машины, ни люди – пространства между крышами домов, где воздух, кажется, идеально подходит для полетов.

Каре всегда хотелось летать. Ей было семь, когда она впервые вдохнула московский воздух; когда впервые задержала дыхание в метро, показавшееся фантастически быстрым. Тогда, выйдя из узких подземных коридоров в залитый солнцем Александровский сад, она вдруг представила, как раскидывает руки, и они становятся крыльями; и вот она поднимается все выше и выше, и ей видно сверху почти хрустальные купола Манежа и леденцовые башни Кремля. Она летит, и узкие улочки становятся ее маршрутами, подсказывают ей повороты, не сковывая ее полет.

Именно тогда она поняла, что будет жить в Москве – и нигде больше.

– Так, теперь аккуратно и естественно, – напомнила Анна, подходя к неприметной двери «Древнего Китая».

Дверь была не заперта. Они втроем вошли внутрь, стараясь двигаться не очень громко, размеренно и максимальнонормально – на случай, если с салоном все хорошо и им придется объяснять свой визит. Легенда была заготовлена: Данко вполне мог сойти за капризного «золотого сыночка» при доле актерского таланта, которым, кстати, не был обделен.

Но устраивать театр не потребовалось.

Когда Кара открыла дверь, первой войдя в привычно окуренное благовониями помещение, ее встретил ровный и дружелюбный голос администратора за стойкой:

– Добрый день! К какому мастеру Вы записаны?

Она не успела ответить, потому что вторым зашел Данко и тоже услышал:

– Добрый день! К какому мастеру Вы записаны?

И когда в салон вошла Анна, администратор снова улыбнулась, ровно так же, как и две секунды назад, и опять произнесла:

– Добрый день! К какому мастеру Вы записаны?

И все. Больше она не сказала ни слова. Но это не было странным; странным было то, что она могла сказать вообще хоть что-нибудь, учитывая тот факт, что задняя половина ее черепа лежала на стойке, как разбитая перевернутая миска.

– Твою мать, – коротко охарактеризовал ситуацию Данко.

– Сюда посмотри.

Анна не стала изучать разбитого администратора и сразу прошла в релакс-комнату, где обычно гости дожидались своего массажиста. Здесь в окружении нэцкэ, китайских монет и гобеленов с иероглифами стояли три одинаковые софы, на которых с трудом разлегся бы и один взрослый человек. Сейчас на одной, центральной, уместились сразу шесть удивительно похожих женщин. Все они были одного роста, одинаково одетые в форму массажисток, с одинаково убранными наверх волосами; лица их чуть-чуть различались чертами, но были совершенно симметричны в глуповато-беззаботном выражении, застывшем на них. Сидели они с неестественно прямыми спинами; руки чинно опущены; взгляд замер в одной точке. Сидели прямо друг на друге, уровнями – одна на коленях у другой. И все это смотрелось так игрушечно и дико, будто они были открытой матрешкой, а не людьми.

– Комната ужасов какая-то, – пробормотала Кара, разглядывая массажисток. – Я так понимаю, это и есть куклы?

– Очевидно. Только вот где их хозяйка? Вен Сюй никогда бы не позволила своим девочкам так себя вести. Давайте проверим остальные помещения. Данко, возьми офис наверху. Кара, мы с тобой по кабинетам пройдемся. Мои правые, – Анна отвернулась от «матрешек», равнодушно смотрящих в пространство, и двинулась по узкому туманному коридору к первому кабинету.

В следующих пяти комнатах не было ничего интересного. Белые футоны на полу с красиво уложенными «лебедями» из полотенец, душевые кабины, свечи, масла и травяные мешочки – стандартный набор любого массажного салона. Анна свернула в правый коридор, продолжая открывать двери одну за другой, а Кара толкнула последнюю в своем ряду, оказавшись в большой темной комнате. Тьма, хоть глаз выколи, – окон тут не было. Потерпев поражение в попытке нашарить выключатель, девушка включила фонарик на телефоне – и чуть не заорала.

Прямо не нее смотрели лица. Преимущественно женские и, наверное, весьма миловидные; если бы не тот факт, что тел у них не было, да и с головами как-то не сложилось. Некоторые лица к тому же не имели носа; у кого-то отсутствовали ресницы, брови или половина нижней губы. Кое-где по стенам висели и просто отдельные черты: глаза, уши – побольше, поменьше, как у эльфа; носогубные складки; веки и даже щеки – эти были сложены в нечто, похожее на стеклянную колбу с презервативами, которые ставят в ночных клубах и мотелях на одну ночь. Этакий дозатор мяса.

Каре потребовалось целых три секунды, чтобы глубоко вздохнуть, ухмыльнуться самой себе и перевести фонарик дальше по стенам.

Конечно, этого стоило ожидать. Повсюду были волосы, ноги, руки, туловища; это напоминало мастерскую манекенов и, по большому счету, ею и являлось. Вот только манекены эти выглядели куда живее кукол и в перспективе могли бы ходить по Земле, ничуть не отличаясь от людей. Некоторые экземпляры были практически готовы и потому вызывали нездоровые ассоциации с трупами в морге – накрытые простынями, с бирками, свисающими из проколотых ушей, они таращились в пространство с тем же бессмысленным выражением, что и сидящие в релакс-комнате массажистки. Некоторые – видимо, неудачные – были свалены в кучу у окна. Сверху на них лежали подушки – видимо, хозяйка использовала забракованный материал в качестве дивана. Рука одного образца успешно функционировала как держатель для кофе.

Картина была жутковатой. Хотя Кара и понимала, что с живыми людьми у этого биоматериала общего не больше, чем у гончара с богом, она поспешила перевести фонарь дальше, на стену слева, которая оказалась забита полками и ящиками непонятного назначения под самый потолок.

Любопытство победило напряжение.

В нижнем ящике оказались большие мешки с мукой, глиной и прочими элементами, из которых можно было бы в теории что-то вылепить; видимо, из этого делалась основа кукол. В следующем ящике нашлись ингредиенты животного происхождения, тщательно распределенные и подписанные. От костей курицы до мозга летучей мыши – этакая адская ведьминская кладовая.

«Неудивительно, что альтернативных считали колдунами в Средневековье», – подумала Кара и стала быстро выдвигать остальные ящики, не задерживаясь на их содержимом.

Камни, специи, ткани, раковины, струны, клавиши, сборники поэзии, дешевые детективы, разговорники и словари; дерево, сталь, цветы, какие-то жидкости; набор красок – гигантский – с таким же огромным набором кистей; молоточки, тесаки, ножи, скалки и прочие инструменты; одежда, украшения, куча ароматов и эфирных масел; маленький холодильник с ягодами, медом, вареньем и еще какими-то продуктами – судя по испачканным в меде кистям, их явно не ели; целая куча совершенно не совместимых на первый взгляд вещей, из которых госпожа Вен Сюй изготавливала женщин в соответствии с пожеланием заказчика.

– Офигеть, кукольная, – не сдержалась Кара, наткнувшись на несколько крупных алмазов, спокойно брошенных поверх виниловой пластинки.

– Кара? Анна? – послышалось из коридора.

– Я тут! – крикнула девушка, закрывая ящик. – Последняя дверь слева!

Через несколько секунд в кабинет ввалился Данко, едва не вписавшийся в шкаф.

– Свет тяжело было включить?

– Я не нашла. Если Вы такой умный, попробуйте, пожалуйста, сами, Данила Данилыч.

Судя по тихому бурчанию, Данко тоже выключателя не нашел.

В дверях появилась Анна.

– Нашли мастерскую? Хорошо, – сказала она, тоже доставая телефон с фонариком. – Свет искать бесполезно, Вен Сюй работала при свечах. Ей нельзя было во время работы пользоваться чем-то, не имеющим отношения к природе. Никакой техники, пластмассы и химии – только в качестве ингредиентов. Тут должны быть свечи.

– Я видела, – Кара на ощупь добралась до правой стены, на которой заметила канделябр со свечами, стараясь не задеть случайно кукольные части тел. Опереться на чей-нибудь потенциальный нос не хотелось.

Скоро кабинет осветился нервным пламенем свечей, и они наконец-то смогли все осмотреть.

Да, это был разгром. В центре комнаты оказался перевернутый стол, покрытый тонкой марлевой тканью. На каталке рядом с ним обнаружился внушительный ассортимент инструментов, часть из которых явно успели использовать. Пространство вокруг напоминало поле боя. На полу валялись осколки стекла, клочья черных волос, чей-то ботинок, обрывки бумаги и раскиданные коробки с ингредиентами. Анна перевернула одну ногой и прочла «раковины с Карибских островов». Из-под коробочки выпала фотография, которую женщина потихоньку положила в карман.

– Видимо, ее взяли за работой. Это может сильно осложнить дело, – пробормотала Учитель.

– В кабинете все бумаги на полу. Примерно такая же картина, как тут, только светлее, – Данко с интересом потрогал крупные груди висящей на стене «куклы». – Глянь, как настоящие.

– Тебе точно нужно найти девушку, – Кара присела рядом с Анной и стала перебирать рваную бумагу. – Почему осложнить дело?

– Потому что жандармы не очень беспокоятся о последствиях чужих Возможностей, – непонятно ответила блондинка и выпрямилась. – Нам нужно расспросить массажисток. Здесь уже все ясно.

Они втроем вернулись в релакс-комнату, где по-прежнему сидели клонированные китаянки.

Через десять минут стало ясно, что ничего путного от них добиться не получится.

Анна многозначительно сделала жест в сторону Данко.

– Не смотри на меня, я тут бесполезен, – покачал головой тот. – Моя Возможность работает на стыде и совести. У них, прости за каламбур, ни стыда, ни совести нет. Даже памяти толком. Мне не за что зацепиться.

Женщина кивнула – это было резонно. Секунду посомневавшись, она повернулась к барменше, делающей вид, что ее очень увлекает китайский гобелен.

– Кара.

– Нет.

– Кара, это не люди.

Молчание.

– Нам не получить информации другим путем.

– Я не могу.

– Можешь. Ты никому не причинишь вреда. Просто прикажи им говорить.

– Не причиню вреда? – голос Кары прозвучал резко, даже зло. – Ты можешь это гарантировать? Можешь мне сказать, что они не имеют чувств? Что боли не чувствуют? Ты можешь мне гарантировать это, Эн? Потому что, если нет, – в моем понимании они все равно живые. А я не буду использовать свою Возможность на живых людях без крайней нужды.

– Ты использовала ее вчера.

– Была крайняя нужда.

– Она и сейчас есть! – разозлилась Анна. – Ты не понимаешь, какие могут быть последствия, если мы сейчас не выясним, что здесь происходит!

– Что здесь происходит? – эхом прервал их скрипучий старческий голос. – Вы кто такие?

На пороге салона в компании ведра, метлы и швабры стояла классическая «баба Галя» или «тетя Дуня», которые обычно пихают тебе под ноги тряпку в государственных больницах и ругаются, что ты не умеешь летать и потому следишь на их драгоценном полу. Странно было видеть такого персонажа в экзотической «кукольной»; да и для спа-салона в центре Москвы она казалась пришельцем из другого времени. Взгляд у бабули был цепкий и очень внимательный. Просверлив голубыми рентгенами нежданных гостей, она подозрительно осведомилась:

– Вы из этих или из тех?

– То есть? – даже Анна растерялась.

– Ну из внешних или внутренних? – не менее загадочно уточнила бабуля.

– Из своих, – догадался ляпнуть Данко.

– Ну слава Богу! – морщинистые руки мотнулись вверх, расплескивая туман благовоний, и упали обратно на круглые бока. – Я уж думала, не придете! Так что, скоро госпожу Вен Сюй-то вернут?

Делегация из «Совиного гнезда» быстро переглянулась между собой. В ходе мгновенного молчаливого совещания парламентером была выбрана Анна.

– Мы затем и приехали, – выступила она вперед. – Чтобы точно узнать, что тут произошло. И сделать все возможное для скорейшего урегулирования возникшего недопонимания.

– Так я расскажу, – закивала уборщица. – Я все расскажу. Я ведь видела все. И как эти приехали, жандармы которые... Налетели, как воронье, Лидочку толкнули вон – она, бедняжка, головой ударилась... В утиль ее теперь, наверное. А может, я себе попрошу. Я все равно одна живу. А госпоже-то брак не нужен ведь.

Чувствуя, что разговор уходит куда-то не туда, к беседе подключился Данко.

– Нам нужно детальное и четкое описание произошедшего. Когда именно приехали жандармы? – официальным голосом выдал он, стараясь игнорировать закатившую глаза Кару.

– Так около семи где-то, – покоренная четким тоном затараторила бабуля. – Приехали – и сразу в мастерскую. Пяти минут не прошло, гляжу – ведут госпожу, как есть ведут, в рабочем платье, в муке... Я пыталась что спросить у них, а они только: «по предписанию Регистратуры за нарушение Инструкции». И все. Как госпожа ушла, так все девочки на диван сели и сидят. Ничего с ними не сделать. Что теперь будет-то, а?

– Больше ничего не говорили? Не объясняли, какое было нарушение?

– Ничего. Меня на выход, дверь запечатали – и привет.

– Как запечатали? – удивилась Кара. – Мы же спокойно вошли. Все было открыто.

– А это бизнесмен, – доверчиво поведала уборщица. – Из этих... из вип-клиентов. Приходил, видать, за своей девочкой, да только госпожа ее доделать-то не успела. А он не знал. Думал, наверное, что надуть хотят. Его амбал замок вскрыл.

Анна на секунду обернулась к мастерской, покусывая нижнюю губу и о чем-то размышляя.

– Точно не успели доделать? То есть она не включилась еще?

– Я того не знаю, – покачала головой бабулька. – Как бизнесмен замок сломал, я полицейских позвать хотела, но передумала. Нечего им девочек видеть. Вроде он недолго был. Но как выходил, я не видела.

– Ясно, – пробормотала Анна и добродушно улыбнулась уборщице. – Спасибо. Вы нам очень помогли. На всякий случай, о нашем визите лучше никому не рассказывать. Чем меньше людей знает, тем больше шансов, что мы скоро вернем госпожу Вен Сюй.

Пожилая женщина закивала, демонстрируя всем своим видом глубокое понимание законов бытия.

Оставив салон с его кукольными демонами позади, Анна, Кара и Данко двинулись обратно к машине.

– Как ее могли взять? – недоумевала Кара. – Она же, во-первых, китаянка. Значит, под международным законом. К тому же с такими клиентами у нее защита должна быть лучше, чем у олигархов.

– У нее русское гражданство было, – возразила Анна. – А насчет защиты... Я сама многое не понимаю пока. Но все это очень не к добру. Сдается мне, тут не просто пугательная операция по мелким нарушениям. Тут что-то, связанное с верхушкой Регистратуры.

– Ты имеешь в виду Канцлера? – напряженно спросил Данко.

Они вышли из Камергерского и двинулись мимо ЦУМа, старательно огибая толпу.

– Не знаю. Может быть. Но если так, ему от нее нужно что-то крупное. Он не стал бы рисковать иначе. Уж больно заметная фигура. Половина кабинета министров у нее в клиентах.

– Я не помню, чтобы кого-то ее уровня раньше накрывали, – пробормотала Кара. – По мелочи – да. Некоторых мы вытаскивали. Но тут... Дело должно быть очень громким. По теневой Сети точно слухи поползут.

– Значит, и ставки, видимо, высокие. Но с той информацией, которой мы обладаем, мы ничего пока не поймем. Меня волнует другое, – Анна достала из кармана фотографию и протянула ее барменше. – Это я в мастерской подобрала.

– Настя? – удивилась Кара. – Она тут при чем?

– Может, девочку себе заказывала? – хмыкнул Данко.

– Скорее, ее заказывали. Как прототип. Видимо, над этим работала Вен Сюй до ареста.

– Но в мастерской не было никаких целых кукол, – вспомнил парень.

– Это-то меня и пугает, – мрачно кивнула Анна.

Они остановились на светофоре, дожидаясь зеленого света. Как назло, табло показывало больше минуты до переключения цветов.

– В любом случае, – тихо сказала Учитель. – Майя оказалась права. Спокойное время кончилось. Что-то надвигается.

Кара хотела сказать, что они разберутся в этом и поймут, что делать, но тут кто-то со всей силы врезался ей в спину, а через секунду чья-то сильная рука крепко зажала рот.

– Не двигайтесь и молчите, – зашептали ей в ухо. – Я Вам ничего не сделаю. Просто хочу, чтобы Вы меня выслушали. Пожалуйста. Мне нужна помощь. Обещайте, что не будете применять Вашу способность. Просто кивните.

Загорелся зеленый свет. Люди двинулись на другую сторону улицы, унося в своей толпе и Анну с Данко.

Кара осторожно кивнула.

– Надеюсь, я могу Вам верить, – тихо добавил голос, и через мгновение рука исчезла.

Девушка осторожно развернулась, готовая, если потребуется, ударить или убежать, но вместо этого только удивленно застыла, разглядывая мужчину и его спутницу.

Это оказался тот самый бизнесмен, который вчера пытался затолкнуть Настю в машину.

А позади, крепко держа его за руку, стояла девушка, невероятно похожая на эту самую Настю. И на ее лице было написано глупое обожание совершенно лишенного воли человека.

– Пожалуйста, помогите, – с отчаянием сказал мужчина.

Конец первой части.

Воспоминания жгут руки

Квартира Данко в старом московском доме была чем-то средним между музеем, библиотекой и притоном.

С первого шага гость попадал в длинный узкий коридор, пыльный настолько, что цвет книг и предметов, хаотично покоящихся на полках, был почти неразличим. До самого потолка – высокого по-сталински – здесь тянулись ящики и открытые шкафы, в одном из которых молчаливо скалилось фантастично большое чучело панды. Покосившаяся вешалка соседствовала с кошачьим домиком, выглядевшим нелепо среди старинных томов и артефактов. Книги – издания, прекрасные и внешне, и по сути – маршировали по стенам везде, куда бы не отправился взгляд, периодически спотыкаясь то об отряд кассет с футбольными матчами, то об одинокую вазу с сухими цветами, то о непонятно откуда взявшиеся картины.

Здесь было столько всего, что Шерлок Холмс, случись ему оказаться в этом доме, потерялся бы в выводах о его хозяине и только молча прошел бы в кухню, где столкнулся бы с новыми сюрпризами удивительной квартиры. Тут его бы встретили сотни изображений сов: вышитых, вырезанных, вылепленных, вырисованных и даже выжженных на всех доступных поверхностях, а также полное отсутствие еды в холодильнике, компенсированное невообразимым количеством видов чая. Бока холодильника пестрели десятками магнитов с именами городов, где никогда не был владелец этой квартиры, а шкаф рядом был забит пустыми винными бутылками с вставленными в них оплывшими свечами.

Но вернемся в коридор; мы слишком быстро проскочили его мрачную длину, скрывающую еще как минимум две тайны. Одна из них останется за щербатой белой дверью, которую не доводилось открывать ни Анне, ни Каре, хоть они и были частыми гостями этого дома. Лишь изредка им приходилось слышать пение фортепиано и громкий женский смех, прерывающийся на вопросы и ответы, озвученные одним и тем же человеком. Диалог в монологе – вещь для случайного слушателя страшная и смущающая.

Вторая же тайна – и не тайна вовсе, на первый взгляд; всего лишь вытянутая комната, где обитает Данко. Ничего в ней нет странного и необычного, по крайней мере, если судить в масштабе всей квартиры: такие же завалы удивительных предметов, книг на самые полярные темы и прочего философского хлама в соседстве с диваном, столом и креслом. Разве может это удивить того, кто уже прошел чудной коридор? Что может тут зацепить взгляд? Разве что обилие пепельниц, старинный револьвер на стене да совершенно неуместное свадебное платье, висящее на дверце шкафа, как белый флаг. Вот и все тайны этой комнаты... на первый взгляд.

Если бы стены могли говорить, а футбольные мячи обладали способностью хотя бы азбукой Морзе простучать о том, что они видели и слышали в пределах этой квартиры; кто сидел на этом диване и какие велись разговоры на широком подоконнике; в какой компании хозяин чокался этим странным бронзовым фужером... Если бы вещи и книги обладали способностью рассказывать, они, безусловно, написали бы бестселлер.

Но вещи молчат; говорят люди.

Данко не был разговорчив, и тайны этого дома оставались при нем. Как и тайны тех, кто приходил сюда.

Все становится воспоминаниями. Данко жил на настоящем кладбище воспоминаний, и каждый предмет в окружающем хаосе был для него памятником или крестом.

Взять хотя бы кривоногий табурет, на котором сейчас без особенного комфорта расположился неожиданный гость. Никто бы не подумал, но Данко знал, что у этого табурета два неродных гвоздя, найденных как-то по необходимости в коробке на антресолях. И что, если бы не эти гвозди, табурет бы так и лежал без одной деревянной ножки, как в тот день, когда отец Данилы швырнул его, испугавшись собственного восьмилетнего сына.

– Я хочу поговорить с тобой, малой, – сказал тогда отец, усаживаясь на этот самый табурет. – Я хочу рассказать тебе. Я хочу рассказать тебе все...

Данила, одновременно испуганный и радостный, – папа так редко приходит домой вечерами, все чаще ночью, все чаще не способный ни на какие разговоры, кроме крика на мать, – жадно утыкается глазами в статную мужскую фигуру. Фигура отчего-то расплывается; мальчик моргает, фокусируя взгляд, и замечает, что отец дрожит.

– Ты должен меня понять, – говорит папа, и глаза у него раскрыты очень широко. – Ты понимаешь, ты все понимаешь. Когда я ее, Данила... Она была красивой и молодой. Вся такая упругая... Пахнет вечно ландышами... Сладкая. Сладкая. И я не сомневался. Сразу все произошло. Мы тогда с ребятами выпили немного, и я не контролировал себя. Понимаешь? Не контролировал. Просто хотел ее – и все...

Мальчик не понимал. Совершенно не понимал, о чем говорит отец. Только почему-то стало страшно и противно, будто он ковырял жука. Будто что-то очень плохо пахло. И с каждым словом – все больше и больше.

– Кто же знал, что она залетит, – продолжил отец. – Я вроде все как надо сделал. Все вовремя. Я не думал, что она может. И не видел ее потом долго. Месяца четыре. А потом она пришла к моей матери, падла. Сама пришла и все рассказала! Как-то вычислила, где я живу. Мать в крик. Как будто не я ее сын. Женись, говорит, ты виноват. Женись теперь. Наследства, говорит, лишу, если ты от сына откажешься. Женись. Я и женился. Понимаешь? Я же честно женился! Но как я мог ее полюбить после этого?

Отец раскачивается на табурете, не отводя взгляда от мальчика. Дерево скрипит. Ребенок думает, что стульчику тяжело. Даниле тоже тяжело. Но отец не думает ни о табурете, ни о сыне.

– Пухла как на дрожжах. Простоквашей какой-то пахла... Дома сидела. Говорить с собой начала. Я ее не слушал. У меня одна жизнь, понимаешь? Ну и что, что женился. Женился же! Теперь могу делать, что захочу. Вот я и делаю. Деньги есть. Знаешь, сколько красивых женщин в мире? Знаешь, как дешево они стоят?

Мальчик понимает, что папа говорит про маму. Это все, что он пока способен понять; но вот почувствовать он может гораздо больше. Как он будет потом ненавидеть себя за эту способность! Как желать от нее избавиться! Но пока ему только страшно и больно, и противно; и он не хочет больше ничего знать, но боится сказать об этом отцу.

И тогда он начинает плакать. Сначала – почти незаметно.

А мужчина говорит, не останавливаясь.

– Сегодня была такая... Я даже ее имени не знаю – и не надо. Кошка. Натурально кошка. Всего исцарапала. А эта увидела и говорит: ты с кем был? Почему не со мной? Не любишь меня, говорит. Да как я могу с ней быть, с этой коровой! Меня от нее тошнит! Не люблю! Конечно, не люблю!

Слезы уже катятся по подбородку, но ребенок не издает ни звука и глаз от отца не отводит. А тот вдруг наклоняется совсем близко, так близко, что табурет скрипит из последних сил, и доверительно говорит сыну:

– Я ведь и тебя не люблю. На самом деле, ты мне противен. Ты весь как мамаша. Глаза те же. Даже запах похож. Маленькая тварь. Но я буду продолжать покупать тебе подарки. Чтобы, если что, ты говорил, что отец о тебе заботится. Завтра тебе машинку принесу. Хочешь машинку? Я ведь должен быть хорошим отцом, иначе мать не оставит мне наследства. А ей уже недолго осталось. Ты ведь понимаешь?

И тогда Данила не выдержал и закричал. Громко, долго, страшно; кричал, пока маленькие легкие не сжались, казалось, в испуганные комочки. Он перевел дыхание, зажмурился и закричал снова, потому что видел, что отец продолжает говорить, он не останавливается, все эти ужасные вещи льются из него словно кто-то прорезал его мешочек мерзостей. И самое ужасное – Данила знал это, он чувствовал, что все сказанное было правдой.

Что-то больно ударило мальчика по плечу, заставляя упасть и захлебнуться криком. Над ним возвышался отец, дрожа как безумец и сжимая табуретку, лишенную одной ноги. Глаза у него были страшные и испуганные одновременно.

– Дьявол, – сказал мужчина. – Ты маленький дьявол. Что ты со мной сделал?! Дьявол!

Он замахнулся снова, и Данила в ужасе сжался, не прекращая молча рыдать. Но удара не последовало. Табуретка упала рядом. Дверь в комнату хлопнула.

Больше он никогда не видел своего отца.

Через неделю, скорее ощутив, чем осознав, что папа больше не придет, мальчик нашел на антресолях коробку с гвоздями и молоток. Он прибил себе три пальца до крови, но вернул деревянную ножку на место.

Данко потер пальцами переносицу.

– Табурет сломан, – ровно сказал он. – Сядьте лучше на диван, Сергей.

Они приехали в квартиру Данко, потому что она была ближе всего. Все: Кара, Анна, сам Данко, Сергей и его непонятная спутница. Идти в кафе или другое публичное место было бы верхом безрассудства; их легко могли услышать. А этот дом свои тайны хранить умел отлично.

Под стать хозяину.

– Давайте по порядку, – сказала Анна, сжимая в руках чашку с чаем. «“Колодец дракона”, – равнодушно отметил Данко. – Ее любимый сорт».

– Помогите мне, – Сергей, взъерошенный, но уже частично успокоившийся, пытался не смотреть на свою левую руку, которую по-осьминожьи оплетали белые женские пальчики. – Я знаю, что вы можете. Мне больше некуда пойти.

– Я так понимаю, это Ваше? – спросила Кара, выуживая из кармана Учителя фотографию Насти. – Было в салоне.

– Да, – не стал отнекиваться мужчина.

– А это результат? – уточнила барменша, кивая на девушку с пустым взглядом, вцепившуюся в руку бизнесмена. Дождавшись кивка, она раздраженно продолжила: – Если Вы думаете, что мы будем вытягивать из Вас каждое слово, то сильно ошибаетесь.

– Простите, – быстро сказал он. – Я просто... Мне с этим сталкиваться раньше не приходилось. Я только знал... немного. Люди говорят. Я имею в виду особых людей, тех, кто в курсе. Мне рассказал друг. Николай. У него жена такая же. Он на нее молится. Говорит, идеальная женщина. Как он хотел. Ну я и... пошел.

– Почему Настина фотография? – спросила Анна.

– Мы с ней были вместе... какое-то время. Потом она ушла. Я пытался с ней поговорить, вернуть. Она не захотела.

– И ты решил сделать себе копию? – прямо спросил Данко, не тратя времени на «Вы» и бессмысленные любезности. Честно говоря, ему уже порядком надоело происходящее; но в то же время было интересно. Он никогда не видел человека, который был готов заказать себе женщину по той феноменальной цене, которую выкатывала Вен Сюй. Женщины этого не стоят.

Знаешь, как дешево они стоят?

– Не копию, – покачал головой Сергей. – Просто ту, которая... заменит. Думал, смогу заменить. Заказал, оплатил. Боялся, конечно, но надеялся. А потом понял, что не смогу. Хотел сегодня отказаться – и черт с ними, с деньгами.

– Почему? – Данко встал из кресла, доставая сигареты, и открыл окно, усевшись прямо на подоконник. – Ты же заплатил огромную сумму. Тебе должны были сделать идеальную куклу. По всем твоим запросам. Ни к чему не придраться. Оригинал тебя послал. Так почему ты хотел отказаться от нее? Любил, что ли?

Последний вопрос прозвучал настолько издевательски, что только самый последний дурак ответил бы на него серьезно. Но Сергей ответил:

– Любил.

– Любовь, – Данко рассмеялся и уставился в окно. – Дорого же она тебе обошлась. Мог бы купить самолет и улететь от нее к чертовой матери.

– Данко, – одернула его Анна. – Прекрати.

– Я всего лишь сказал правду.

–Я всего лишь сказал правду, – упрямо повторил четырнадцатилетний Данила, продолжая прожигать взглядом директора.

–Нет, Багров, ты подставил школу, – ответил Виктор Павлович. Очки в оправе-невидимке, казалось, были готовы лопнуть на его широком красном лице. Может быть, поэтому директор все-таки снял их, прикрыв глаза, и начал протирать краешком галстука. – Вот что мне теперь с тобой делать?

–Я сказал правду.

–Да кому нужна твоя правда! – разозлился директор. – Ты же радоваться должен был! Вам хотели помочь. Вам заранее дали задания олимпиады, чтобы вы могли подготовиться. Не уронить честь школы. Математический лицей номер восемьдесят три всегда побеждает на олимпиадах. У нас самые лучшие преподаватели. Самые умные дети. Самая! Безукоризненная! Статистика! Да тебе же шанс дали без экзаменов в лучшие вузы попасть! В руки дали! А ты что?

–Это нечестно, – твердо произнес подросток. – Все эти статистики и победы. Это неправда. Вы ведь всегда... Вы ведь всегда давали задания раньше!

Директор негодующе поднял взгляд на наглого мальчишку, но вдруг осекся. Глаза его остекленели; зрачки расширились. Он выпустил очки из рук – стекла звякнули по полу – и заговорил, быстро, фанатично:

–Да, давал. И по математике. И по физике. И по химии. И взятки давал. Знаешь, сколько стоит достать задания олимпиады? Но я не сам платил, конечно. Я брал из денег школы. И себе тоже, конечно, брал. Это же просто. Это же очевидно. Чем лучше статистика, тем больше учеников. Тем больше стоимость обучения. Нам нужна идеальная статистика. Мне намекнули, что продадут «Голубую гимнастерку». Нам нужна идеальная статистика.

–Гимнастерку? – не понял Данила.

–Да! – воскликнул директор и вдруг сорвался с кресла, словно переспелый гранат с ветки. – «Голубая гимнастерка»! Она будет здесь!

Смешно скрючившись и постоянно оборачиваясь, Виктор Павлович просеменил к репродукции «Опять двойка», висевшей на стене, и сдернул ее с крючка. Нитка лопнула; директор, не раздумывая, сунул полотно в руки Даниле. На стене за ним обнаружился сейф, из которого мужчина торжественно вынул красный бархатный альбом, в котором оказались марки.

–«Голубая гимнастерка», – сказал он. – Это пятнадцать тысяч. Не рублей, конечно же. Я ее хочу. Я ее так хочу. Поэтому должна быть идеальная статистика. А ты мне ее портишь. Я так зол на тебя! А знаешь что... Я тебя выгоню. Точно! Я тебя выгоню! За курение, например! Не будет тебя – будет идеальная статистика!

И директор засмеялся, продолжая трясти своим альбомом и не отводя взгляда от Данилы. Он был счастлив до безумия – в прямом смысле. Подросток потихоньку встал и попятился к двери.

–Выгоню! – продолжал повторять директор. – Выгоню! И будет идеальная статистика! Будет «Гимнастерка»! Будут дети, много детей! И будет идеальная статистика!

Данила выскочил за дверь, все еще прижимая к себе картину.

Опомнился он уже в собственной комнате, когда прислонил полотно к дивану. Картина там так и осталась.

Данко смотрит на полотно. Воспоминания отпускают тяжело; реальность возвращается медленно, почти незаметно обретая сегодняшние цвет и форму. Вот ты еще там, пристраиваешь новенькую картину к мягкой стенке, а вот смотришь, как проявляется трещина на раме – глупая трещина, полученная в результате очередной глупой истории.

Голову немного повело, то ли дело в том, что он практически не ел ничего со вчерашнего вечера, то ли Возможность заскучала без использования, но, чтобы восстановить ясность разума, потребовалась почти минута.

Звук вернулся так резко, словно соединили провода.

– ...на губах еще не обсохло! П...индюк мелкий! Не надо мне рассказывать, как я жить должен! Ты пойми, с кем ты разговариваешь!

Задел, надо же. И не хотел задеть, а задел. Простой интерес. Простая правда. А он разошелся. Звучит как барабан. Не глубокий шаманский, не из тех даже, что на кухне под столом, – тамтамов; нет, звук плоский, злой и громкий, какой выходит из-под рук подростка, тайком стучащего по барабанной установке в комнате брата. Бум-бум-бум; а потом пауза на прислушаться – и снова бум-бум-бум.

Вступила перкуссия. Рейнстик, «шепот дождя». Шшшух... Баланс и гармония. Анна.

– Успокойтесь, Сергей. Мне кажется, Вы слишком сильно реагируете на в целом невинное замечание, – шшшух.

– Я совершенно спокоен! Я просто хочу, чтобы этот понял, о чем я говорю! – бум-бум-бум.

– Будьте любезны держать себя в руках, – о, а вот и виолончель. Почти звенит от напряжения, еще чуть-чуть бы – и лопнет струна; но нет. Выдержка у нее – королям на зависть.

– Какой концерт, – пробормотал Данко. Люди перед его глазами будто плавились, перетекали и множились. С каждой минутой он чувствовал себя все более пьяным, все более размытым; еще немного – и он распадется на атомы, уйдет в состояние полузверя, неспособного ни на связную речь, ни на самые простые мысли. Пока, по чистой случайности, не применит Возможность и не сможет снова ощутить себя человеком.

Его состояния никто не заметил; только Сергей, окончательно озверев, снова повернулся к нему.

– За языком следи. Ты меня понял, парень? – процедил он.

– Кристально, – ответил Данко и поднял на него глаза.

Все. Сознание прояснилось сразу же, будто собралось по кусочкам, стоило только Возможности в нем ухватиться за взгляд Сергея. Данко смотрел и видел, как становятся прозрачно-стеклянными глаза с ранними морщинками; как цепкое выражение их дуреет, смягчается; ресницы раскрываются широко, приглашающе, будто бы гостеприимный хозяин распахнул ворота.

Кто-то должен потерять контроль, чтобы Данко мог его вернуть. Кто-то должен захмелеть, чтобы Данко мог почувствовать себя трезвым. Его Возможность, как кристально прозрачная жидкость-дурман, плещется в нем, отравляет, медленно пьянит, доводит до помрачения, до потери рассудка, пока он не позволит ей выплеснуться из глаз в кого-то, кому не повезло. И там-то уж она раскроется, повеселится.

Это у Данко есть иммунитет против ее хмеля – он всего лишь пьянеет, всего лишь морально распадается до состояния зверя. Но в любом другом человеке Возможность Кристальности работает получше сыворотки правды: она не заставляет говорить, она заставляетзахотеть говорить обо всем, даже самом сокровенном, грязном и тайном. Вернее, в первую очередь об этом: как выяснил Данко за годы его жизни с Возможностью, люди почему-то стараются вывалить эту информацию вперед любой другой. Будто бы то, что они никогда никому не рассказывали, весит больше, чем то, что они всегда готовы сообщить.

Периодическое опьянение без вина на ровном месте – неприятно, но контролируемо; смешная, казалось бы, плата за Возможность узнать любую информацию, так ведь?

Если бы только Данко хотел вообще хоть что-тознать.

За все эти годы он наслушался столько дряни от тех, кого любят десятки, сотни и даже тысячи людей; от тех, кого боготворят; кто сам считается почти святым; от лучших друзей, от братьев и сестер, от матерей и отцов... Но больше всего самой отборной грязи, приправленной комплексами, страхами, желанием выгоды и извращениями – кони, трупы, пальцы ног; кактусы, черт возьми! – Данко наслушался от влюбленных. Даже если не было никакой очевидной дряни, если даже один из них не был с другим ради выгоды или похоти, или на спор... Даже если они искренне думали, что любят друг друга, они все равно выливали на голову «возлюбленному» цистерну поразительных мерзостей. Ему столько пришлось бросить из-за нее; а она могла бы сделать карьеру; иногда ночью ей снится его друг; а он думает о том, что она потолстела, но никогда не скажет ей об этом; его мать просто кошмарна; ее мать просто отпад, если ты понимаешь...

Дрянь, дрянь, дрянь. Как бы люди не пытались любить другого, себя они всегда будут любить больше.

Данко не верил в любовь. По крайней мере, в такую, о которой пишут в книгах: в полноценное партнерство, в растворение друг в друге, в беззаветную принадлежность мыслями, душой и телом. Что-то или кто-то всегда будет стоять между людьми. Нереализованные амбиции, которые так просто свалить на другого; недовольство собой; упущенные возможности; люди, привлекательные и не очень, которых всегда так много вокруг. Даже разный уровень интеллекта или интересы. Невозможно подходить друг другу идеально; а если и было бы возможно, то как тогда избавиться от скуки? Совпадение во всем не оставляет простора для эмоций. Любой химической реакции требуется катализатор, а любовь – всего лишь химическая реакция, проходящая в соответствии с полученным жизненным опытом и личными характеристиками объектов.

Данко не презирал любовь, не отрицал ее, но относился к этому чувству снисходительно, как к чему-то априори проходящему. Как к контракту, который люди заключают между собой и с самими собой. У любого контракта есть условия. Ты мне – я тебе; ты мне – заботу, внимание, неравнодушие; я тебе – то же и что-то, что может тебе понадобиться.

Но не надо переоценивать.

На его взгляд, это было куда честнее, чем слагать стихи и строить Тадж-Махал из песка. Если бы только люди могли быть хоть немногочестнее...

Ему с его патологической честностью, введенной подкожно против его воли, не было роли в этой пьесе.

Однако тем интереснее – это всегда было почти как вызов – становилось выслушивать то, что очереднойвлюбленный говорит о предмете своих чувств, когда его касается ледяная игла Возможности.

– Воспоминания жгут руки. Расскажи мне, – сказал Данко, не отводя взгляд от подчиненного дару Сергея. – Расскажи мне все.

Он готов услышать ответ и ждет его, несмотря на то, что прошлое снова искажает фокус реальности и уносит его в воспоминания.

Она лежит на продавленном диване с видом Маты Хари, соблазнившей немецкого агента. Кроме клетчатой рубашки Данилы, скорее открывающей, чем прячущей голые бедра, на ней нет даже намека на одежду. Зато других намеков – очевидных, как и любое кокетство после часовой любви – в ее образе предостаточно. Гладкая девичья кожа присыпана пудрой румянца; глаза блестят в темноте со спокойной хищностью; улыбка ленивая, совсем не похожая на те робкие быстрые движения губ, которыми она одаривала его еще несколько часов назад; грациозные пальцы перебирают складки пледа, разглаживают его – слишком нежно для простого движения. Она старается двигаться медленно и красиво, как в фильмах, и специально по-змеиному вытягивается всем телом, когда берет со стола стакан воды. Каждое движение, как танец.

Удивительно, что способен сотворить с женщиной один час прикосновений и слов.

Казалось бы, сиди и любуйся; но Данко не оставляет в покое мысль, что она совершенно не выглядит смущенной, напуганной; абсолютно не испытывает неловкости. Ей всего шестнадцать. Разве стала бы так себя вести юная девушка, у которой ты – по ее словам – был первым и единственным?

Данко не думает даже искать физические доказательства ее утерянной невинности; он и так знает, что она лжет.

Удивительно, что способен сотворить с мужчиной тот факт, что женщина ему солгала.

И тогда он смотрит на нее со всейкристальной ясностью.

– Шестой, – радостно говорит она, и на лице ее такая гордость, будто речь идет об Оскарах или Нобелевских премиях, а не о количестве сексуальных партнеров. – Я всем говорю, что первые. Это всегда работает идеально. Все сразу так смущаются. Такие нежные становятся. Правда, некоторые перебарщивают. Твой сосед, который Игорь, вообще меня всю облизал. Мне даже стало противно. А потом таскался за мной еще два месяца. Я на него брата натравила.

Данко вспоминает Игоря, который несколько недель назад попал с двумя сломанными ребрами и кучей порезов от «перышка» в реанимацию. Вытащили, справился. Первое, о чем он попросил, когда пришел в себя, – это принести кошелек. Там было пятнадцать рублей и ее фотография.

А через две недели после выписки он зажимал в углу какую-то девятиклассницу и мерзко смеялся.

– Я выигрываю пока, потому что у меня есть схема, – продолжает рассказывать обнаженная нимфа. – Во-первых, надо правильно выбрать. Лучше таких, которые не особенно с людьми сходятся. Ну, типа тебя. Чтобы были одинокие и непонятые, но не слишком зажатые, а то до дела так и не дойдет. Потом надо смотреть. Где-то недельку. И всегда смущенно улыбаться. Потом просишь помощи... в какой-нибудь фигне. Вот у тебя с математикой просила. Ха! Мне эта математика сдалась! У меня отец аналитик! Потом всякий скучный период с обнимашками и признавашками. Меня в нем только одно радует – подарки дарят. У меня всегда дома свежие цветы есть. Только ты мне не дарил! Я даже обиделась на тебя. Принес какую-то книжонку...

«Книжонкой» было раритетное издание стихов Сергея Есенина, которого она якобы любила, 1918 года с дарственной надписью от автора, адресованной прабабушке Данилы. Прежде чем решиться достать его из шкафчика матери и подарить книгу этой нимфетке, Данко успел несколько раз почувствовать себя поганым вором.

– Ну а потом все просто. Главное – вовремя сказать, что ты девственница и что он у тебя первый. Я сначала наоборот говорила, но это как-то не очень работает. Все хотят быть первыми. Вот и ты хочешь. Поэтому у меня уже шестеро за полгода, а у Катьки – всего трое, – закончила девушка и потянулась. – Иди сюда. Сейчас мы с тобой еще разок, потому что я не кончила. Сказала тебе, что да, но нет, конечно. А потом я попрошу тебя такси вызвать и уеду.

– И кто седьмой? – охрипшим отчего-то голосом спросил Данко.

– А не знаю пока, надо выбрать. Либо Лешка, у которого папа богатый, либо Ваня, который по физике рубит. Итоговая контрольная на следующей неделе, а я вообще без понятия, как писать. Ну что, иди ко мне?

– Нет, – сказал Данко. – Это ты иди. На хрен. К седьмому. И книгу верни мне.

Сергей набирает воздуха в легкие и начинает:

– Я в нее влюбился сразу, когда увидел. Она была очень зажатой, закрытой, мне сразу захотелось ее вывести из этого, она никого не пускала, и мне хотелось быть первым, кого она...

– Данко,прекрати, – раздается в комнате, и он прекращает сразу же, потому что не может справиться с фантомом нависшей над ним боли. Молодой человек с упреком и сарказмом смотрит на Кару.

– Ненавижу, когда ты это делаешь, – зло говорит она.

– Видимо, ненавидишь больше, чем использовать Возможность, – выплевывает он, и Карина бледнеет. – Что же ты с куклами тянула? Вся такая правильная.

– Зато ты свою использовать не стесняешься, – все-таки парирует барменша и выходит из комнаты, хлопнув дверью.

Анна устало проводит руками по лицу. В комнате висит тишина. Все произошедшее будто впитывается в книги и вещи вокруг. Предметы удивительной квартиры не получили еще одну историю в свою коллекцию.

– Что это было? – Сергей уже не бычится и права не качает. Происходящее напугало его, но он на диво спокоен и скорее озадачен, чем напряжен. – Еще одна эта ваша... Возможность?

– Да, – говорит Данко. – И, если бы все прошло нормально, нам не пришлось бы дальше сидеть и ждать нормального изложения фактов. Ты бы просто рассказал мне все, что я хотел узнать. И даже больше. Все рассказывают.

Сергей поворачивается к молодому человеку, и тот ждет привычных обвинений и недовольства, может быть, даже удара. Уклоняться Данко не собирается. С его стороны это было мерзковато, без сомнения; но зато гораздо честнее и быстрее, чем столько времени тянуть кота за детородный орган.

Но Сергей его удивляет.

– Много ты наслушался, парень, если уже ничего и никого не боишься, – тихо говорит он и мгновенно возвращается к сути, излагая ее быстро и сухо: – Настю я любил, и любил сильно. Попробовал заменить, заказав у Вен Сюй себе женщину. Должен был приехать за заказом сегодня. Но вчера проследил за Настей и видел ее в Могильцевском. Видел, как прошла сквозь стену. Дождался ее. Дальше вы знаете. Стал искать инфу, и знакомый мне рассказал, что есть какой-то бар, который не видят обычные люди. И что там помогают новичкам. Он якобы сайт видел где-то.

– Теневой Интернет, – пробормотала Анна.

– Я потом долго думал. Пытался дозвониться до салона, но телефон молчал. Я поехал сегодня, а там дверь закрыта. Костя – водитель мой – ее вскрыл. Зашли внутрь, а там все перевернуто, девки-массажистки друг на друге сидят... Китаянки этой нет. Я нашел ее кабинет. Там на столе эта лежала, – Сергей кивнул на странную девушку. – Сначала просто как труп. Жутковато, но нормально. А когда я подошел, она встала! Схватила меня за руку, и не отдерешь ее ничем. Костя попытался, а она такой ор подняла. Больше ни слова не говорит; если не касается меня, орет. Я понял, что это моя должна была быть... Но что с ней теперь делать, не знаю.

– Ее не закончили, – раздалось от двери. Кара, демонстративно не смотря на Данко, вошла внутрь с пачкой сигарет в руке.

– У нее сознания нет, – подтвердила Учитель. – Все, что в нее успели вложить, – что она Ваша. У нее никаких мыслей. Она даже говорить не умеет. Как компьютер с одной программой.

– И что теперь мне с ней? Не убивать же ее!

– Нет, конечно, – покачала головой Анна. – Но пока придется подержать ее несколько дней у Вас, Сергей. Мы бы ее забрали, но она сбежит и будет кричать, пока Вас не найдет.

– То есть мне теперь с ней всю жизнь за ручку ходить придется? – взвился бизнесмен.

– Ты сам ее заказал, – вклинился Данко.

– Не придется. Мы что-нибудь придумаем, – успокаивающе улыбнулась блондинка. – Обязательно.

В комнате снова повисла тишина. Впрочем, совсем ненадолго, потому что сидевшая с мечтательной улыбкой кукла вдруг подняла голову и четким голосом, в котором угадывались интонации бизнесмена, произнесла:

– Очень на это надеюсь. Потому что иначе я ее просто пристрелю. Судить меня будет не за что.

– Говорить не умеет, да, Эн? – нервно рассмеялся Данко.

Впрочем, особенного веселья он не испытывал. Никто не испытывал.

Некоторые могут все

Удивительное изобретение человека – кофейня.

В одном небольшом пространстве добровольно собирается под сотню людей, которые, возможно, никогда бы иначе не попали под одну крышу. Они разбиты на столики, чаще всего дуэтами или квартетами; они не замечают ничего вокруг себя, кроме тарелок на столах и лиц собеседников. А ведь стоит повернуть только голову или оторваться от планшета; поймать чей-нибудь взгляд или просто молча понаблюдать за всеми сразу; постараться присмотреться к другим. Сколько историй скрещивается в ароматной коробке кофейни, сколько судеб встречается – самых разных и невероятных судеб, – сколько параллельных жизней сходятся в одну точку... Чтобы не обратить друг на друга внимания. Воплощение человеческого равнодушия под сладким флером свежей выпечки.

Мы будем внимательнее. Поглядим краем глаза на угловой столик, где в одиночестве сидит мужчина и строчит что-то в смартфоне. Он повернут спиной ко всему – к целой жизни, а в его руке умещаются сейчас тысячи миль и миллионы людей, спрятанные в гигабайтах. Стоит ли говорить, что он слеп? Стоит ли говорить, что он пуст или одинок?

А рядом с ним круглый стол, который выглядит слишком маленьким для двух людей, не знающих, о чем говорить и как молчать. Может быть, они были парой; может быть, только собирались ею стать; сферы неловкости равно возникают и в первом, и во втором случае. Молчание – как пузырь из жвачки, который каждый выдул вокруг себя. Пузыри трутся в воздухе над столом шершавыми боками, крепнут, не рвутся; и каким спасительным становится приход официантки! Парочка смотрит на нее с такими виноватыми улыбками – мол, простите, мы такие же люди, как и все вокруг, и обычно мы разговариваем, просто сейчас почему-то не о чем.

Картина страшная, неловкая; хочется быстрее перевести взгляд.

У этих двоих, напротив, тем для беседы много. Они обсуждают что-то весело, жадно, иногда притрагиваясь друг к другу якобы оплошно: передай сахарницу – ой, спасибо; у тебя тут ресница упала – на каком глазу? У нее светятся глаза, а он распушил перья. Изредка они склоняются головами совсем близко и тогда становятся похожи на заговорщиков, только улыбки их выдают.

– Скажи мне, – говорит Саша, очередной раз придвинувшись ближе. – А какая Возможность у Сони из отдела расшифровок? Она просто видит «Совиное гнездо», и я догадалась про нее. Судя по тому, что она так и работает на медицинских сюжетах...

– О да, это прекрасная Возможность, – Амадео надувает щеки, но не выдерживает и смеется: – Она у нас повелительница мух. Серьезно. Ее Возможность – управлять мухами. Когда я с ней беседовал впервые, она натравила на меня мух с половины города. Очень полезный дар...

Они смеются. Саша продолжает расспрашивать. Ей интересно все: а кто из знаменитостей альтернативен? А какие бывают Возможности? А какие откаты... Амадео рассказывает, не таясь, иногда с улыбкой, иногда – если тема уж совсем деликатная – серьезно:

– Вот про Канцлера даже не спрашивай – не знаю. Знаю, что он очень умный человек, и мне этого достаточно, чтобы его уважать. Если он принимает какие-то решения, они всегда самые верные.

– А почему жениться нельзя? Я так и не поняла.

– Дело не в женитьбе, а в продолжении рода. Возможности непредсказуемы, чаще всего неприятны и иногда очень опасны. По сути, это болезнь... Ты бы пожелала своему ребенку родиться больным?

– Ну почему сразу больным? – Саша не понимает этого; ей дали власть, которую она пока только взвешивает в руке, но уже считает скорее даром, чем неприятностью.

– Потому что это тебе досталась относительно полезная Возможность. И откат терпимый. Мне досталась тоже. А большинство... Это же кошмар и ужас. Кто-то покрывается шерстью. Полностью и без шанса состричь. Представь: как, приятно? Кто-то зрение теряет или ходить не может. Кто-то всю жизнь прячется от солнечного света. Ходят слухи, что в метро есть целая колония людей, которые вообще не могут выходить на поверхность. Я не встречал сам, врать не буду, но... Нам с тобой повезло, Саша, а многим другим – не очень. Возможность не предугадаешь. Это отклонение, мутация, если хочешь. Вот Регистратура и пытается это как-то контролировать.

Десерт съеден, счет оплачен. С умным, обаятельным и заинтересованным собеседником время словно сматывается в точку. Они провели вместе четыре часа, но прощаться Саше не хотелось, и она с радостью приняла предложение Амадео прогуляться по Чистопрудному бульвару.

Они шли, держась на расстоянии, достаточном для свободного шага, но слишком малом, чтобы принять их за обычных коллег. Александра ловила восхищенные и завистливые взгляды одиноких девушек и мысленно хмыкала: да, Амадео красив, знает себе цену и определенно обеспечен, что прекрасно читается по его дорогой одежде и спокойному развороту плеч. И да, он идет рядом с ней, развлекает ее историями и периодически задевает рукой ее бедро; и это, черт возьми, просто восхитительно.

Особая гордость женщины – быть ненавидимой из-за мужчины, идущего рядом с ней.

– Далеко не каждый может свыкнуться с тем, что он не такой, как все, – Амадео только что рассказал несколько историй о том, как разные люди реагировали на обретение Возможности. – Даже если он отличается от большинства в лучшую сторону. Даже если у него есть перспектива чего-то невероятного... Если он может взмахом руки вырастить дерево, например. Или видеть в темноте, как сова. Или разговаривать с животными... Это как с короной или высокой начальственной должностью – нужно уметь с этим жить. Нужно быть достойным того, кто ты есть. Но Возможность – это не пост, который ты заслужил мозгами и трудом. Это просто рандом. Представь, если вот этого бомжа сделать министром культуры, например...

– Ты к тому, что власть портит? – уточнила Саша.

– Почти. Я к тому, что власть – это ответственность, которую большинство иметь не хотят. Они с ней не справятся. Поэтому единственный способ сохранять какой-то порядок – это постоянно контролировать людей с Возможностями. Иначе они навредят в первую очередь себе. Поэтому существует Инструкция, поэтому мы так тщательно следим, чтобы она выполнялась.

– Но тогда почему... – в голосе Саши сахарного кокетства достаточно, чтобы соткать облако сладкой ваты. – Почему мы тогда сейчас идем с тобой тут и так спокойно все обсуждаем? Ведь в Инструкции сказано: отношения между альтернативными людьми нежелательны. И лишняя информация тоже не поощряется...

Амадео некоторое время молчит, выглядя не столько смущенным, сколько принявшим кокетливый вызов. Он смотрит на Александру с хитрой улыбкой человека, хорошо знающего свою страну и ее менталитет. Его взгляд как бы спрашивает: «Ну что же ты, Саша, как маленькая; неужели сама не понимаешь?»

Она, однако, понимать усиленно отказывается. Женщины вообще часто отказываются понимать между строк то, что хотят услышать прямым текстом.

– Потому что, – наконец говорит Амадео, без труда прочитав ее желание, – некоторые могут все. Если у них достаточно разума... Есть огромное желание... И хорошие друзья. В любом законе бывают исключения.

И они идут дальше, будто и не было этого скользкого признания. Только руки их в воздухе сталкиваются чуть чаще; да весеннее солнышко, видимо, немного подрумянило Саше щеки.

На Чистых прудах многолюдно и весело. По скамейкам, как голуби разных пород, разбросаны молодежные компании, разодетые по последней интернет-моде. Периодически «голуби» одной лавочки, облаченные в кожу и шипы, бросают негодующие взгляды на обитателей соседней – эти красуются в чем-то вроде звериных пижам с хвостами и ушами и напоминают участников постельной вечеринки. Впрочем, в алюминиевых банках у них налит определенно не молочный коктейль. Между этими двумя скамейками стоит третья, почище; на ней расположилась интеллигентного вида бабуля с вязанием и тремя пирожками на газетке. В старинной крынке у нее, кажется, простокваша. Среди двух враждующих кланов молодежи она выглядит как рефери.

– Удивительная вещь – история, – говорит Амадео, когда они минуют разношерстные скамьи. – Как просто она изменяет смыслы и тасует правду. Раньше Чистые пруды назывались Погаными болотами. В них сбрасывались отходы всех близлежащих мясных лавок и боен, а их тут было множество на Мясницкой улице. Там, где сейчас Главпочтамт, располагалось имение Меншиковых, но никого особенно не волновало, что водоем рядом с ним заброшен и воняет. Пока не появился князь Александр Меншиков, который обладал интересной Возможностью – видеть в воде варианты будущего. Но вода должна была быть природная, живая.

И вот болота по его приказу чистят, превращая в Чистые пруды. Меншиков потихоньку ходит к ним ночами, смотрит будущее. Через пару лет становится практически правителем России – за спиной Екатерины Первой. Уважаемый человек... Однажды ночью он увидел в воде сибирские дали и карету, где умирает его жена. И испугался. Плюнул в воду; говорит, как были погаными, так и остались! Колдовство, говорит, не верить в него – и все дела! А на следующий день был лишен имущества и сослан в Сибирь с семьей, где и умер. Княгиня умерла по дороге, как и было показано. Говорят, до самой смерти Меншиков отказывался использовать Возможность. Боялся еще что-то увидеть. От этого, видимо, и преставился. А пруды так и остались Чистыми.

– А знаешь, – вдруг признается Саша. – Я его понимаю. То, что он боялся Возможность использовать. С одной стороны, такая власть... Видеть будущее. Но с другой стороны... То, что он видел, он не мог изменить. Никак. Стоит ли тогда знать, если не можешь изменить?

Амадео смотрит на нее с лукавым пониманием.

– А ты, – спрашивает. – Ты чего боишься? Что тебе скажут «нет» и обрекут на боль и смерть?

Они выходят из сквера и приближаются к небольшой неровной площади вокруг памятника Грибоедова. Сегодня здесь народу немного; только одинокая рыжая художница разложила на мраморных бордюрах яркие картины, с которых на Москву смотрят никогда не существовавшие люди.

– И этого тоже, – Саше отвечать тяжело. Она задавала так много вопросов; так старалась казаться сильной, достойной этого нового мира, в который попала; достойной этого элегантного мужчины, который стал ее поводырем и, видимо, хотел бы стать чем-то большим. Он позволяет ей то, что недоступно другим, он говорит с ней свободно. А что она? Мямлит о своих страхах, как восьмиклассница на первом свидании. Что он о ней подумает? Лучше сразу замолчать, замять тему. Только не признаваться в этом постыдном, в этом слабом, в этом недостойном. Саша чувствует себя водолазом с командой единомышленников перед погружением к затонувшим кораблям, полным золота; вот только как сказать им, что она боится воды?

Но Амадео смотрит на нее спокойно и уверенно, и по его молчанию она понимает, что отвертеться от разговора не получится.

– Ладно, – вздыхает она. – Хорошо. Да, я боюсь, что кто-то скажет мне «нет». Но еще я боюсь, что заставлю кого-то делать нечто, что он не сможет. Случайно заставлю, по незнанию. И стану причиной его боли и смерти, понимаешь?

– Дай догадаюсь, – щурится Амадео. – И ты приняла гениальное решение. Использовать свою прекрасную, редчайшую, как чертов красный алмаз, Возможность только по минимуму? Только в тренажерных залах, как сказано в Инструкции. Только по необходимости. И просить только о том, что точно можно исполнить. Собираешься приказывать людям завязывать тебе шнурки? Или дышать в твоем присутствии?

Саша сконфуженно отворачивается. Вообще-то, она собиралась приказывать говорить скороговорки. А что? Оригинально, несложно и полезно. Для дикции.

Амадео смеется. Громко, на весь Чистопрудный бульвар. Прохожие оборачиваются, с удивлением глазея на красивого мужчину, запрокинувшего горло навстречу солнцу.

Художница, до этого занятая работой над очередным полотном, поднимает голову и роняет кисти. Ни Саша, ни Амадео не замечают, как она сначала дергается к своим полотнам, принявшись судорожно их опускать и прятать, но вдруг разворачивается, всматривается внимательнее в девушку рядом с Амадео. Грудь ее поднимается быстро-быстро, будто она только что бежала, но рыжая портретистка не двигается с места и лишь переводит глаза, как маятник на часах: тик – на мужчину, так – на картины, тик – на девушку, так – на картины.

Отсмеявшийся блондин вдруг мягко берет Сашины руки в свои и заглядывает ей в лицо, любуясь смущенным румянцем.

– Не верю, – в Амадео все еще звучат осколки смеха. – Не верю, что такая потрясающая и умная девушка, как ты, Александра, откажется использовать то, что ей подарила сама природа. Не верю, что ты будешь растрачивать свой невероятный потенциал на шутовские фокусы по расписанию. Это все равно что... если бы старик Хемингуэй писал сюжеты для «Здоровой Москвы», отказываясь использовать перо для создания «Фиесты»! Ты особенная. И люди вокруг тебя никогда не станут такими особенными, как ты. Даже многие альтернативные люди. Ты уже выше их, лучше, сильнее – по праву рождения. Сравни Возможность той же самой Сони и свою. Если она – ошибка природы, то ты – ее новый шедевр. Это прогресс, эволюция. Ты – новое поколение, новый вид человека. И ты должна использовать крылья для самого крутого пике, если родилась птицей. Так устроен мир. Понимаешь?

Саша, окончательно смутившись, буркнула что-то среднее между «да» и «ладно, хватит». Амадео погладил ее маленькие изящные руки с аккуратными полумесяцами ноготков и, не выпуская их, потянул девушку дальше, к Мясницкой улице. Они успели пройти всего несколько шагов, когда перед ними словно из воздуха материализовалась рыжая художница с планшетом и карандашом в руках.

Если бы Саша в тот момент не была так занята рассуждениями о причине, по которой Амадео все еще держит ее ладонь, она бы заметила, как на лице мужчины промелькнули сначала удивление, а потом недовольство, переходящее в злость. Он потянул Александру влево, пытаясь обойти неожиданное препятствие, но художница вдруг очень настойчиво уперлась рукой в Сашино плечо. Не дожидаясь вопроса, портретистка быстро что-то написала и развернула планшет к девушке.

– Хотите меня нарисовать? Бесплатно? Почему? – удивилась та, прочтя написанное. Художница только пожала плечами и поманила ее к мольберту. Заинтригованная, Саша бросила извиняющийся взгляд на Амадео, отметив, что мужчина стал немного напряженнее, и пошла следом за рыжей портретисткой.

Художница творила недолго. Ее руки летали над бумагой, будто живя отдельной жизнью. Медные волосы ловили блики заходящего солнца и делали хозяйку похожей на Медузу Горгону. Глаза цвета ржавеющей стали метались между рисунком и натурщицей, ощупывая Сашу быстро и жадно. Напряженная складка над бровями не разгладилась, пока художница не сделала последний штрих.

Все это время Амадео стоял рядом и молча наблюдал. Он был занят своими мыслями. Ничего не выдавало его волнения, кроме неестественно прямой спины.

Не прошло и десяти минут, как художница с напряженной улыбкой сдернула рисунок с мольберта и вручила Саше, пристально следя за ее лицом.

Александра хотела сначала поблагодарить ее, но «спасибо» застряло в горле, когда она опустила взгляд на картину.

Вернее было назвать это шаржем. Очень искусным – и очень злым. Такое мог бы нарисовать только человек, наделенный настоящим талантом и к тому же ненавидящий вас всей душой. Резкие, грубые линии саркастично изгибались, обнаруживая на бумаге каждый Сашин недостаток. Лоб получился огромным; при желании на него можно было бы посадить самолет. Щеки торчали, как две полные луны. Глаза можно было бы назвать прекрасными, если бы не мультяшно-гротескные ресницы, намалеванные короной. Нос, по сравнению с другими чертами лица, казался настолько незначительным, что его хотелось пожалеть. В целом рисунок показался Саше настолько правдивым и отвратительным одновременно, что в носу неожиданно защипало.

А потом она заметила приписку, сделанную летящим бисерным почерком:

«Как ты вообще можешь идти рядом с ним?»

Когда Саша в бешенстве подняла глаза на художницу, та выдернула из сумки небольшой холст, на котором был изображен – вне всякого сомнения – сидящий в кресле Амадео. И он выглядел настолько роскошно, что щипание в носу сменилось на чистую, холодную, расчетливую злость.

Все, чего она сейчас хотела, – отомстить за эту ревнивую рисованную ложь. Наказать. Унизить.

«Некоторые могут все», – прозвучало в голове.

Саша сама не поняла, как выпустила из рук поганый рисунок; как быстрым движением стащила с головы «крабик» и растрепала волосы, смотря прямо на художницу. Лицо у той почти сразу расслабилось, словно растеклось; в глазах застыло знакомое уже Саше детское выражение. Казалось, она сейчас пустит слюну.

Это выглядело жалко. Но этого было мало.

– Рисуй теперь, – приказала ей Саша. Художница не двинулась, непонимающе смотря на нее. – Я хочу, чтобы ты рисовала. Ну!

– Она глухонемая, – как сквозь пену донесся равнодушный голос Амадео. – Я знаю их язык. Сделай вот так и повтори вслух медленно.

Он положил ладонь на грудь, потом дважды ударил в нее большим пальцем, указал на художницу и сделал двумя пальцами жест в воздухе, будто рисовал зигзаг. Саша повторила, не задумываясь, и еще раз громко произнесла приказ. Художница рванулась к кистям так быстро, что едва не уронила мольберт.

Через двадцать минут Саша садилась в машину Амадео, прижимая к груди заботливо упакованный портрет. Самый лучший, искусный и восхитительный портрет, который только можно пожелать. Весь образ изображенной там красавицы был будто наполнен светом. Нередко в следующие годы Саше придется слышать удивленные восхищения случайных зрителей этого шедевра.

«Так сможет нарисовать только влюбленный человек», – скажут они и будут правы.

Медноволосая художница с Чистых Прудов была до фанатизма одержима Сашей целых двадцать минут.

В машине они молчали. «Лексус» уже практически подлетел к Сашиному подъезду, когда девушка вдруг сказала:

– Откуда у нее был твой портрет?

– Видимо, она рисовала с фотографии, – ни единого следа волнения в голосе. – Когда-то я недолго работал моделью. Фото разошлись по пабликам в социальных сетях.

Машина мягко въехала во двор. Саша снова нарушила тишину:

– Я использовала Возможность не в тренажерном зале Регистратуры. Что теперь будет? Меня накажут?

Амадео припарковал машину у подъезда и повернулся к ней.

– Я из Регистратуры. Я был рядом. Все условности соблюдены.

Он осторожно взял портрет из рук девушки и разорвал упаковочную бумагу. В сумеречном свете фонарей лицо нарисованной Александры казалось еще более неземным.

Амадео взглянул на оригинал. Его зрачки были расширены до предела; глаза казались почти черными.

– Ты была просто потрясающей, – сказал он и поцеловал Сашу.

Забытый холст мягко скользнул под сиденье «Лексуса».

* * *

Александра, должно быть, уже видела пятый сон, когда роскошный автомобиль Амадео остановился во дворике на Парке Культуры. Дорогие ботинки мягко простучали по обшарпанной лестнице, ключ плавно провернулся в двери, и Амадео вошел в квартиру, на ходу стягивая шарф.

Мастерская была разгромлена. Сломанный мольберт валялся поверх этюдника; кресло было перевернуто, роскошная ткань сбита комом. Половина полотен оказалась изрезана; еще половина была небрежно отвернута к стене. Фотоаппарат с разбитым объективом валялся рядом.

Марта сидела прямо на полу и сосредоточенно ломала кисти. Пучком они не ломались – эти прочные дорогие кисти, которые подарил ей сам Амадео; приходилось уничтожать их по одной. Набор профессиональных карандашей покоился тут же. В темноте раскатившиеся по всей комнате художественные инструменты напоминали кости сюрреалистичного животного.

Амадео остановился, разглядывая хрупкую спину, даже тень которой казалась эфемерной; медные волосы, волной скользящие по спине. Марта его не заметила – пока. Амадео прошел к перевернутому креслу и вернул его в законное положение.

Он был в бешенстве.

Через секунду Марта беззвучно вскрикнула от боли, роняя недоломанные кисти и хватаясь за волосы. Ее руки нащупали крепкие мужские пальцы. Амадео сжал хватку еще больше и с силой потянул медный хвост вверх, заставляя художницу встать.

Он дождался, пока она повернет к нему лицо. Ее руки все еще пытались освободить волосы из захвата. Он легко перехватил худые запястья второй ладонью.

Глядя ей прямо в глаза, он стал говорить – медленно, четко, давая ей прочесть каждое слово по губам.

– Ты устроила мне сцену. Ты едва не разрушила всю мою игру. Ты посмела подойти ко мне на людях. И не просто подойти, а показать, что знаешь меня. Ты хотела выставить меня идиотом?

Марта задрожала, шевеля губами и силясь отрицать его слова; но он и так знал, что она хочет ему сообщить.

– О нет, нет, у тебя была гораздо более романтичная причина. Ты меня ревновала. Ты... посмела... меня... ревновать. Будто я принадлежу тебе. Будто я вообще кому-то принадлежу.

Она старалась высвободить руки, но он перехватил их двумя руками, наконец-то выпустив ее волосы. Радовалась она недолго. Амадео с силой приложил ее к стене – Марта беззвучно проглотила воздух – и поднял ее руки над головой, фиксируя захват.

– Я дал тебе эту квартиру. Я дал тебе эту мастерскую. Я даже позволил тебе меня рисовать. А что сделала ты? Подставила меня. Позволила себе ревновать меня, будто я твой. А потом пришла сюда и разгромила все, что я дал тебе. Ты хочешь, чтобы этого не было? Хочешь, чтобы я вернул тебя назад? Сжег все твои работы? Я могу это сделать, ведь они мои. Ты рисовала меня, а значит, они мои. Этого хочешь?

Девушка уже не пыталась вырваться; она плакала. Беззвучно, горько, отчаянно. Просто плакала и качала головой, не в силах отвести взгляд от губ Амадео, боясь пропустить хотя бы одно его слово.

– Запомни, – он приблизил свое лицо максимально, и оно было таким злым, что сейчас Марта ни за что не стала бы его рисовать. – Я скажу тебе это один раз. Никогда. Не смей. Думать. Что я тебе принадлежу. Это ты принадлежишь мне. У тебя нет никаких прав. Без меня ты никто. А иначе – завтра ты окажешься на улице. Голая. Без единого холста. Ты поняла меня?

Марта кивнула. Один раз – больше не получилось. Все тело было как желе. Она боялась его до безумия. Но еще больше она боялась, что он уйдет. Потому что, несмотря на то, как болела спина от удара и руки – от захвата; несмотря на то, что она видела его с этой блондинкой, которая унижала ее, а он позволял ей унижать и даже помог... Несмотря на все это и безумное количество других причин, накопившихся за годы жизни в этой квартире, она любила его. Каждая клеточка ее тела хотела его. Он был ее голосом и слухом, ее светом, ее целью.

Все, что он говорил, было мерзко и подло, но это было правдой.

Она ему принадлежала.

– Хорошо, – сказал Амадео и отпустил одну руку. Его пальцы прошлись по внутренней стороне запястья Марты и спустились ниже, к ключицам. Марта ненавидела себя за ту дрожь, которой отозвалось ее тело. – Тебе повезло, Марта. Твоя выходка, которая могла все испортить, в результате помогла мне по чистой случайности.

Марта снова кивнула, уже легче. Она была готова согласиться со всем. Ладонь Амадео скользнула ей под рубашку.

– И кстати... Портрет получился превосходным.

Эта простая фраза заставила ее вспыхнуть, как тополиный пух от спички. Она вновь забилась, беззвучно крича, что ненавидит его, что презирает. Крик звучал только в ее голове; для него эти робкие попытки выглядели смешно и нелепо, но она не думала об этом. Марта попыталась его ударить, и ее руки снова перехватили, но лишь на мгновение. На этот раз Амадео просто толкнул ее на пол, о который она больно стукнулась копчиком, и набросился сверху, сдирая с нее рубашку.

Через минуту она прекратила кричать.

Через две – отбиваться.

Через два часа, когда он ушел, Марта встала с пола, покрытого обрывками ее таланта и гордости, и стала собирать уцелевшие кисти.

Из двух зол

День Сони не заладился с самого утра.

Впрочем, как может быть хорошим воскресенье, проведенное на скучной, нелюбимой работе?

Вдобавок к раздражению, которое она и так уже накопила, Соня пролила кофе на шарф и сломала ноготь, когда набивала очередной бессмысленный сюжет. А потом узнала, что Сашу Макарову повысили. И учитывая тот факт, что два часа назад она покинула офис вместе с красавцем Амадео, Соня догадывалась, в чем была причина повышения.

С Амадео! Чертова курица! Соня пыталась познакомиться с ним поближе десятки раз и всегда получала только вежливую насмешку!

А ведь если бы ее Возможность была другой... Вот он, закон подлости в действии: из всего миллиона способностей, которые могли ей достаться, она получила Возможность контролировать и понимать мух. И платит за это до смешного дорого: постоянными, сводящими с ума бессмысленными разговорами в голове.

Ее маленькая аккуратная головка с фигурной челкой раскалывалась от боли. Периодически в ней звучали отрывочные слова, которыми под потолком общались две мухи.

Это было отвратительно. Соня-Пони – так называли ее за глаза, и она это знала. Как бы они все были рады, если бы узнали, что последние два года ее преследуют мухи. Точно как какую-нибудь лошадь. Впору отмахиваться от них несуществующим хвостом.

День был предсказуем и угрюм; он оставлял вязкую приторность на языке, словно переспелая хурма. Единственным событием был скромный обед в два часа дня, на котором Соня, плюнув на диету, смолотила два шоколадных кекса. Теперь ее тошнило.

В половину пятого она выпила чай.

Событий до половины седьмого, когда она сможет выключить компьютер и наконец-то пойти домой, не ожидалось.

Но в шесть двадцать на почту Сони пришло письмо с незнакомого адреса. Оно состояло из нескольких строк и аудиофайла, подтверждавшего личность отправителя.

Когда Соня прочла письмо, ей показалось, что она попала в кроличью нору. Или выиграла в лотерею.

Она удалила письмо и вылетела из офиса через три минуты после открытия файла.

Если бы хоть кто-то заинтересовался ее странным поведением и выглянул в окно, он бы увидел, как она садится в незнакомый тонированный автомобиль.

Но до Сони никогда никому не было дела.

* * *

– Ничего, – разочарованная Анна отвернулась от компьютера. – И никого, кто мог бы помочь.

– Дай я попробую, пожалуйста, – пальцы Кары застучали по клавишам. – Что там с нашим пострадавшим?

– Сидит в машине, пялится на Толстого с Пушкиным, – меланхолично заметил Данко, сидящий у окна. – Может, надо было его все-таки пустить в «Гнездо»?

– Нет уж. Он и так много знает для обычного человека. Подождет.

– Надо ему хоть кофе вынести, – покосилась на Кару Анна.

– Тебе важнее обеспечить его комфортом или решить его далеко не легкую проблему? – отрезала та и снова углубилась в Сеть.

Конечно, это был не обычный Интернет, где даже талантливый современный ребенок с долей фантазии мог случайно наткнуться на закрытую информацию. Кара серфила в Теневой Сети, то есть в информационном пространстве, не индексируемом стандартными поисковыми службами. Для доступа на тот или иной ресурс необходимо было знать его точный адрес и заходить в Сеть через специальный браузер, шифрующий адрес пользователя. Браузер перекидывал запрос через несколько рандомных серверов, уничтожая возможность обнаружить источник. Все сайты, связанные с альтернативным миром, существовали только здесь.

Сюда, конечно, заходили и обычные люди, но точно не в поисках информации о Возможностях в «АльтВики». Оборотная сторона Сети работала как настоящая помойная яма для криминального сброда и самых глубинных проявлений человеческой психики, порицаемых обществом и государством.

Грязи в теневом Интернете было предостаточно. От порносайтов с самым омерзительным контентом, широко раскрывающим всю полноту человеческих извращений, до ресурсов по продаже оружия, наркотиков, нелегальных паспортов и даже форума, где можно было заказать человека. Контрастом этому «городу грехов» выступали наивные «секретные» дневнички неосторожных подростков, случайно наткнувшихся на браузер, открывающий доступ в тайную Сеть. Как розовые стразы на банке с радиоактивными отходами – нелепо и опасно.

Однако для Альтернативного общества, и так живущего в атмосфере строжайшей тайны и вечного молчания, Теневой Интернет был единственным способом узнавать хоть что-то. Здесь была альтернативная Википедия, кое-как собиравшая стараниями пользователей информацию о Возможностях, настоящих исторических событиях, персонах прошлого и других аспектах альтермира. Были сайты по типу «купи-продай», где люди, используя ники и пряча лица, продавали результаты своих Возможностей или услуги. Их особенно любил посещать Ластик, тяготеющий к безграничному вещизму. Встречались забавные лоты: говорящий чайник (и другие бытовые приборы по вашему желанию), живые деревянные собаки (ласковый питомец, не требующий ответственности!) или предложение услуги окрашивания волос, которое будет держаться вечно.

Была и социальная сеть, настолько укутанная секретностью, что проще было вычислить киллера или наркоторговца с других теневых сайтов. Ресурс называлсяHomo alternature и был создан легендарной личностью – человеком, способным управлять электронными приборами на расстоянии. Про него было известно только то, что крутая Возможность полностью лишила его шанса жить среди людей: он боялся их до бесконечной паники, до приступа и мог общаться только с машинами и айпи-адресами. Говорили, что он обитает где-то в Припяти, считая остаточную радиацию менее страшной, чем люди.

Однако связаться с ним было возможно – он тоже имел страницу в «хомяке», как называли сайт пользователи. У каждого члена сети была «карточка» – случайно присвоенный ник, короткая информация о месте проживания и Возможности, а также кнопка «Связаться». Кроме этого, существовала главная страница, где был алфавитный указатель Возможностей и новостной блок, часто напоминающий некролог (AfRu8792 вчера был лишен Возможности. Карточка закрыта) или хронику важных событий (В Мексике альтернативным людям запретили выезжать из страны). Все. Никаких фоточек котят – вообще никаких фотографий. Никаких дополнительных функций. Сеть была создана не для общения, а для экстренной связи.

Конечно, Регистратурой это не поощрялось. Но Регистратурой не поощрялось ничего, что могло бы дать людям какую-то помощь или информацию: от разговоров на кухне до открытого признания в сути своей Возможности. Кара была уверена, что Канцлер был бы рад, если бы каждый альтернативный человек проводил жизнь под замком в ограниченном пространстве три на четыре метра, выходя наружу только для использования Возможности в тренажерном зале или на благо Регистратуры; желательно также зашить всем рты. К бесспорному сожалению Канцлера, альтернативных людей было слишком много. А некоторые Возможности вполне могли бы зашить рот ему.

Недовольных политикой Регистратуры было много. Большинство, однако, в открытое противостояние не вступало, предпочитая проживать обычную человеческую жизнь в шатком нейтралитете, потихоньку использовать свою Возможность и светиться в Регистратуре по расписанию, чтобы не вызывать подозрений. Периодические слухи о пропадающих людях или официальные сводки о лишенных Возможности были все равно что камень в реку: рябь вызывали, но шторма не будили. Люди, не имея достаточной информации, занимались своими проблемами. Альтернативное общество существовало крайне разрозненно. Даже про «хомяка» знали далеко не все; некоторые, кстати, даже не подозревали о существовании самой Регистратуры и других альтлюдей. Вычислять новичков старались, но в масштабах огромной страны это было очень тяжело.

Кара знала об этом не понаслышке. Первые годы она прожила со своей Возможностью, не ведая ничего об Альтернативном обществе и его законах. Но – вот сюрприз! – незнание, оказывается, не освобождало от ответственности. Регистратура часто закрывала глаза на людей с незначительным даром; но с теми, кто мог олицетворять собой какую-то угрозу, расправлялась жестко и быстро, не давая опомниться. Единственным сдерживающим механизмом здесь выступала внешняя власть: для вынесения приговоров Регистратура до сих пор должна была привлекать на суды представителей из Министерства внутренних дел. Работала такая справедливость довольно хило, но иногда действительно выручала, не давая тысячам людей попасть под беспредел Канцлера. У него вообще была какая-то нездоровая тяга к лишениям Возможностей, и причина этого была не ясна. Лично Кара склонялась к мнению, что он просто садист.

Когда Карина попала на скамью подсудимых за поступок, оказавшийся вдруг преступлением, ее вытянула Анна. Причем не совсем законно: например, необходимую сигнальную татуировку Каре наносила Майя, проникшая в следственный изолятор с помощью кого-то из цыган с Возможностью Привидения. Без помощи Эн Карине пощада не светила: ее бы лишили Возможности, потому что на сотрудничество с Регистратурой она бы не согласилась ни за что. В конце концов, довел ее до суда именно один из представителей Канцлера.

Он лишил ее многого. Человека, который был ей дорог. Привычной жизни. Города и семьи. Но главное – спокойной уверенности в себе, позволяющей свободно использовать Возможность. Вместо этого в Каре поселился страх. Страх однажды превратиться в чудовище.

Но судьба, здорово раскровив лицо пощечинами, вдруг решила переменить тактику с кнута на пряник. Практически все отнятое так или иначе восполнила Анна. Обидчик – стараниями Эн и Данко – оказался наказан за собственную подлость. Провинциальный город, в котором Кара погибала от скуки, сменился на огромную, живую, восхитительную Москву. Университет, семья, друзья – все это заменило «Совиное гнездо».

Но главное – у Кары появилось кое-что, позволявшее глушить потаенный страх перед самой собой. Чудовище не стало бы помогать людям, а Карина занималась именно этим и делала это самозабвенно, со всей душой.

Опасно, незаконно, но правильно и честно. К тому же приятным бонусом всегда выступала возможность обыграть Регистратуру на их собственном поле. Находясь – буквально! – дверь в дверь.

У Кары был большой счет к Регистратуре. И он рос с каждым новым человеком, обратившимся за помощью в «Совиное гнездо», потому что в администрации Канцлера он получил бы только приговор.

– Нашла, – девушка развернула вкладку на весь экран. – Тут немного, но все-таки...

Это был анонимный блог одного из постоянных авторов АльтВики. Информация не была подтвержденной, поэтому на официальном ресурсе не появилась. В короткой статье, озаглавленной «Загадка Гаити», автор описывал случай, произошедший во время эпидемии холеры на островах после землетрясения. Катаклизм унес много жизней, но болезнь – еще больше. Через несколько недель после катастрофы на улицах вдруг стали появляться люди, невероятно похожие на умерших членов семьи одного шамана – причем сразу на нескольких, потому что тела их были якобы скроены из разных частей, перешитых красными нитями. Напуганные граждане Гаити выследили шамана и убили; но «живых мертвецов» это не остановило. Они стали преследовать выжившую младшую дочь колдуна, не отпуская ее ни на минуту. Некоторые из них говорили страшными голосами странные вещи, будто бы озвучивая мысли бедной шаманской дочери. В конце концов девушке удалось с помощью какого-то обряда отлучить их от себя и заставить лечь в могилы.

За изложением истории шли гипотезы автора о причине этого события. По его словам, выходило, что шаман был альтернативным человеком, обладающим какой-то разновидностью Возможности Кукольника – той же самой, которой обладала Вен Сюй. Подтверждений этому, увы, не было, только гипотезы. Однако упоминалось, что обряд «перепрограммирования» кукол действительно существует.

– Ну не очень правдоподобно, – заметил Данко, дочитав статью. – По сути, одни догадки и сказки.

– Очень много совпадений, – Кара выделила несколько предложений в тексте. – Вот. Кукольник. Бесхозные создания, которые таскаются за дочерью шамана. Видимо, дело в крови... И речь. По идее, они ею обладать не должны. Как и наша кукла Маша.

– Кукла Маша? – саркастично вздернул бровь парень.

– Ну надо же ее как-то называть, – сконфузилась барменша.

– Если все так, – Анна тачпадом прокрутила страницу до упоминания о «перепрограммировании». – То у нас может быть очень хороший шанс.

– Ты имеешь в виду: переделать куклу, чтобы она таскалась за кем-то другим?

– Или... Просто представьте. Настя! – палец Эн триумфально взлетел вверх.

– Что Настя?

– Настя не может говорить. Это ее плата. Представьте, как будет здорово, если удастся перепрограммировать куклу на нее... Кукла станет ее голосом! – Анна возбужденно взлохматила голову, и короткие волосы встали торчком, как у ежа.

Впрочем, энтузиазм блондинки потонул в молочном скептицизме Данко.

– Ну хорошо, давай представим, что эта статья – не бред. Что маловероятно само по себе. Допустим даже, что всеми правдами и неправдами мы сможем объяснить Насте возникновение этой куклы, которая почему-то похожа на ее улучшенную холеную версию. Дальше что? Она будет ходить по улицам за ручку с Машей, позволяя той за себя говорить?

– Это в любом случае лучше, чем навечно остаться немой, без возможности общаться с кем бы то ни было, – парировала Кара, вступаясь за Эн. – Понятно, что она не сможет с обычными людьми так говорить. Но с альтернативными – вполне! К тому же мы хотели ее устроить к Библиотекарю...

– Точно! – щелкнула пальцами Анна. – Библиотекарь! Вот у кого можно спросить об этом ритуале!

Девушки одновременно посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Вы сумасшедшие бабы, – пробормотал Данко. – Но я хочу увидеть, как вы будете все это объяснять бизнесмену и его бывшей пассии. Так что я еду с вами.

* * *

К разочарованию Данко, Сергей новости принял относительно спокойно, хотя, возможно, он просто не до конца понял, сколько дыр и белых пятен в этом нестройном плане. Уверив новых знакомых в том, что он готов выполнить все, что от него требуется, если это поможет избавить его от «куклы», бизнесмен в своей машине послушно последовал за «фордиком» вплоть до самого дома Насти, где к спасательной делегации на правах «нашедшей» присоединилась Света из больницы. И только осознав, куда именно они приехали, Сергей наотрез отказался участвовать в этом безумии. Спустя двадцать минут под знаком дипломатического таланта Анны, которая постоянно кивала на куклу Машу, как на главный аргумент, стороны пришли к соглашению. Сергей согласен попробовать, но объясняться с Настей он не станет и перекладывает все парламентерские обязанности на представителей «Совиного гнезда».

На том и порешили. Оставив бизнесмена с его страстной поклонницей на один лестничный пролет ниже квартиры Насти, Анна, Кара, Светоч и Данко отправились в гости.

Настя встретила их с воодушевлением, хотя была явно удивлена количеству визитеров. Девушка все еще не привыкла к своей вынужденной немоте, поэтому практически сразу зашлась кашлем, в который превратился простой «Привет». Но с приступом она справилась быстро и жестом пригласила гостей на кухню, где дамы разместились на табуретках, а Данко с хитрым лицом уселся прямо на пол. Он явно был в предвкушении; для полного образа зрителя ему не хватало только попкорна. В следующие сорок минут он сполна насладился зрелищем.

Вы когда-нибудь видели, как ругаются люди, не способные говорить? Не глухонемые, в совершенстве владеющие жестовым языком, а те, кто, например, неудачно простыл или сорвал голос? Человеку в запале чувств всегда хочется сказать многое; мысль его постоянно растет, путается, меняется; лицо будто бы плавится и мнется, прыгая от одного визуального проявления эмоций до другого. Настя то пыталась объяснить что-то руками, напоминая напуганную птицу, бьющую крыльями в клетке; то хваталась за блокнот и принималась что-то судорожно писать, причем буквы на листе выглядели так, словно танцевали чакареру; то забывалась, желая выразить мысль словами, и сбивалась на кашель, от которого ее глаза скоро стали совсем красными. Из ее путанных реплик было понятно немногое, но и этого хватало, чтобы осознать: план Анны ей совершенно не понравился, и даже перспектива обрести голос – пусть и таким странным образом – девушку не прельщала.

Анна уже хотела сдаться и отправиться искать другой способ решения проблемы с куклой, когда Светоч вдруг громко хлопнула ладонью по столу.

– Ну хватит!

Все замерли. Даже Данко сел прямее. Медик решительно схватила Настю за рукав и вывела ее из кухни.

Еще через полчаса Настя, заплаканная, но собранная и успокоившаяся, отправилась обуваться.

Встреча с куклой Машей оказалась напряженной. Сергей, видимо сквозь стены ощутив буйство эмоций в квартире наверху, предусмотрительно сбежал на улицу. Когда Настя вышла из подъезда в окружении «совиной компании», бизнесмен сделал попытку притвориться спокойным. Ему это удалось почти на целую минуту, в течение которой девушка молчаливо и страшно разглядывала свою потенциальную замену. Когда Настя повернулась к Сергею, тот не выдержал:

– А что ты думаешь, я по тебе должен был вечно сохнуть? Я нормальный мужик. Я хочу нормальную женщину. В конце концов, я не в бордель пошел...

Настя приподняла одну бровь, с угрюмой насмешкой окинула взглядом куклу и кивнула – мол, да, действительно, это точно не бордель.

А Сергея как прорвало:

– Я ведь звонил тебе. Я хотел поговорить. Ты меня послала, ты. Я пытался с тобой... Я хотел... Я не хотел вообще ее заказывать! Меня Николай буквально силой притащил! Еще и сидел рядом, пока я у этой китаянки был, ни на секунду не оставлял... Да если бы ты меня не послала, я бы вообще никогда в такие места не пошел. Вообще не связывался со всей этой дрянью! А теперь посмотри, куда ты меня втянула!

Девушка зло сощурилась и достала блокнот.

– Ты меня втянула, да. Я тебе прямо об этом заявляю. Могли жить как люди... Может, не было бы всего этого! Ни со мной, ни с тобой, ни с куклой этой! Я себя каким-то идиотом чувствую...

Он все продолжал что-то говорить, доказывать; а Настя, не слушая его больше, черкнула пару слов на листе, выдернула его из блокнота, сунула в руки бывшему любовнику и спокойно пошла к «фордику». Сергей развернул листок.

«Надо было брать с грудью побольше».

От окончательного озверения его спас умиротворяющий голос Светы, которая мягко заметила, что ей придется поехать на машине Сергея и что дорогу она покажет.

– Куда мы едем? – спросил бизнесмен, когда они уселись в машину.

– Туда, где стояло двенадцать церквей, – загадочно ответила девушка-медик.

* * *

Какое здание в этой стране не стоит на костях?

Ваганьковский холм, наблюдавший за Москвой с самого его рождения, – это огромная тайна в самом центре города, укутанная в легенды и домыслы, как в парадную мантию. Когда-то здесь приносились языческие жертвы и горели погребальные костры; после русский народ, будто стараясь искупить свою мифическую вину перед этим местом, застроил его церквями – на относительно небольшом пятачке земли расположилось сразу двенадцать храмов. Но история смыла и их, сменив кресты на пыточные камеры и подземные ходы, возведенные Иваном Грозным; говорят, где-то здесь и спрятана легендарная библиотека царя, на которую наложено страшное проклятие.

Там, где сошлись предрассудки и разум, на фундаменте из кладов, костей, осколков древних богов и уничтоженных святынь возникло здание, которое и сегодня магическим образом притягивает взгляд жителей и гостей Москвы, – Дом Пашкова. Сахарные колонны его прячут, как говорят, не один тайный ход; несколько археологам даже удалось найти, вот только изучить не получилось. Белый дворец, которым так гордится страна, к Кремлю относится почти оскорбительно: архитектор Василий Баженов намеренно отвернул его фасад в другую сторону, предоставив правящей в годы постройки Екатерине любоваться на прекрасный, но все-таки тыл здания. Достойный ответ обиженного императрицей мастера.

Здесь преклонял колено перед спасительницей-Москвой прусский царь; здесь, по легенде, танцевала свой первый бал Наташа Ростова; отсюда смотрели на людей Воланд и Азазелло. Старожилы еще до Булгакова говорили, что не стоит глядеть на балюстраду Пашковых в Вальпургиеву ночь, не то увидишь, как мечутся неясные тени ведьм, собирающихся на черное веселье.

Неизвестно, как обстоят дела с ведьмами, но историй в этом здании и без них хватает. Дом Пашкова стал парадным лицом Российской государственной библиотеки и поэтому всегда был окружен вниманием посетителей; в последние годы предприимчивые власти и вовсе стали сдавать бальные залы в аренду. Но о том, насколько особенные книги можно найти в хитросплетениях комнат, к тому же совершенно бесплатно, знали немногие.

Как и в любом деликатном деле, здесь требовалось определенное знакомство; и у Кары это знакомство было.

Данко предпочел остаться в машине, заявив, что библиотеки навевают на него тоску, а его дар в беседе все равно не пригодится.

Шахматный камень запел, когда через него прошли семь пар ног. Кара уверенно вела свой небольшой отряд к одной из неприметных белых дверей в конце бального зала, а после длинными лестницами ниже и ниже, через новые двери, через галереи и переходы, куда-то глубоко, куда определенно не пускают простых смертных. Удивительно, но никто не попытался остановить странную процессию, никто не спросил, куда они идут. За весь путь им встретился только один охранник, приветливо кивнувший барменше и тут же потерявший к ней интерес.

Они шли долго. Винтовая лестница привела их к очередной белой двери, выглядевшей, правда, намного менее парадно, чем ее «сестры» наверху. Кара прижала палец к губам, призывая к тишине, и потянула на себя створку.

Это было странное помещение, по форме напоминающее ложку: широкая полукруглая комната переходила в прямые книжные стеллажи, которые стояли настолько близко друг к другу, что в проходе не разошлись бы два человека. Никаких подписей и номеров на полках не было; книги, казалось, стояли в беспорядке и были сгруппированы случайным образом: по цвету, по размеру, по автору, по издателю, по теме, по времени публикации. Если и существовал здесь какой-то порядок, то постороннему человеку он был неясен. Одно было очевидно: книги эти читались не раз и все были в прекрасном состоянии, несмотря на явную древность некоторых томов.

В полукруглой части комнаты стоял стол, над которым кольцом до самого потолка шли несколько застекленных полок, где были особенно старинные манускрипты – свитки; толстенные фолианты, перетянутые в кожу; маленькие книжки с замками; даже папирусы. Внутри стеклянных коробов стеллажей поддерживалась температура в один градус Цельсия и определенный уровень влажности. Каждая полка закрывалась на отдельный замок.

Кроме книг и бумаг, бумаг и книг – и старенького, но доброго стола с двумя лампами и крепким креслом – здесь не было никаких предметов. Здесь даже не было окон – цокольный этаж не позволял или книги берегли от дневного света? Но главное – тут не было ни компьютеров, ни телефонов, ни каких-либо еще современных приспособлений. Двадцать первый век остался по ту сторону двери, смущенно шаркая грязными ботинками.

Место вне лет и координат; капсула времени, которую никогда не откроют. Отсюда не выйти уже этим книгам; только их единственный друг и хозяин изредка покидает это помещение, но не проходит и нескольких часов, как он возвращается к своим сокровищам.

У Насти, употребляющей книги на завтрак, обед и ужин – а случалось, что и вместо них, – глаза превратились в прожекторы и зарыскали по доступным обзору полкам в поисках чего-нибудь интересного, а руки сами собой потянулись к какому-то тому; но Анна шикнула на девушку и кивком головы указала за стол.

Вероятно, это был Библиотекарь. Кто еще это мог быть? Практически лысый, круглый, будто бы созданный специально под форму этой комнаты, мужчина в очках толщиной с кусок сыра. Он сидел неестественно прямо, крепко прижав мягкую спину к креслу и до предела опустив подбородок на грудь. Глаза перебегали со строчки на строчку, губы беззвучно шевелились, широкий рифленый нос периодически подергивался, словно пытался втянуть в себя запах страниц. Библиотекарь был настолько увлечен своим делом, что вошедшую делегацию не заметил.

Кара шагнула ближе к нему и остановилась.

– Ждем. Молча.

Прошло пять, десять, пятнадцать минут; а круглый мужчина все продолжал перебирать глазами слова, а пальцами – страницы. Иногда лицо его выражало радость, иногда – удивление; но ни одна эмоция не держалась больше нескольких секунд. Ничего в мире не существовало для него, пока он не перевернул последнюю страницу книги. Только закрыв ее, Библиотекарь коротко потряс головой и наконец-то посмотрел на вошедших.

– Инсубрия Медиоланум никогда уже не станет таким прекрасным городом, как во времена Людовика Сфорца, – сказал он, смотря исключительно на Кару и не обращая внимания на вошедших. – Видела ли ты кошек, живущих у старых гробов? Им принадлежит ровно половина; вторую отвоевали голуби.

– Сфорца... – задумалась барменша, подходя ближе и присаживаясь на краешек стола. – Это же в Милане?

– Город посередине равнины, верно, – кивнул мужчина и улыбнулся. – Ты с друзьями. Они выглядят смутительно. Смущенно. Да. Простите мои старческие чудачества. Я очень люблю путешествовать. Там было прекрасное солнце. К сожалению, я не могу предложить вам сесть. Здесь совершенно некуда. Если бы была хотя бы пара подушек... Мы могли бы поговорить о Тамерлане. Или об Арабских Эмиратах. Если читать «Тысячу и одну ночь» вслух достаточно долго, все почувствуют себя удобно.

– Давид Александрович, – мягко сказала Кара. – Мы по делу.

– Дело. Business. Busyness. Busy. Занятость, занятой. Я понимаю. Немногие сейчас обладают временем. «Вы не можете убить время без вреда для вечности». Да. Расскажи мне, что случилось. Эта девушка и есть Наречие?

Кара кивнула. Библиотекарь поманил Настю поближе; когда она подошла, мужчина привстал из-за своего стола и впился взглядом в ее лицо, рассматривая каждую черточку так, словно читал книгу.

– Прекрасный дар. Редкий, ценный, тяжелый. Как золото? Нет. Как оружие? Скорее, щит. Да, щит, защищающий от человеческой глупости. Мы поладим, поладим. Вы будете моим языком, милая леди. Я буду Вашими глазами. Не то чтобы у Вас не было глаз, конечно. Но мои видели много, много. Вы знакомы с историей? Я – очень поверхностно. Здесь у меня тысячи книг. Есть кое-что даже от Соломона. Конечно, их никто не видит. Бедные книги. Мы сможем их прочесть. Вы любите читать? Любите. Я вижу по глазам. Что же Вы стоите... Сесть некуда, конечно. Как жаль. Я обязательно принесу подушки. Все вы могли бы сесть. Вас так много. Если вас так много, то дело важное. Расскажите мне.

Весь рассказ уложился в несколько минут. Библиотекарь слушал внимательно; он вообще относился внимательно ко всему, что ему показывал мир. Он попросил подвести куклу Машу ближе; она подошла вместе с Сергеем, от которого не могла отойти ни на шаг.

– Я вижу. Теперь вижу, да. Это должна была быть прекрасная работа, – сказал Библиотекарь, пристально разглядывая ее. – Сделанная с душой. Здесь очень редкие ингредиенты. Я уверен, что госпожа Вен Сюй использовала кости колибри для основы ушей. Trochilidae Ensifera, предположительно. Если это так, то я могу объяснить неожиданную способность к разговору. Вернее, неспособность. Она абсолютно точно не способна формулировать мысли в слова. У нее нет мыслей.

– Мы сами слышали, как она говорила, – вмешалась Анна.

– Без сомнения, вы слышали. Но говорила не она. Видите ли, колибри – единственные птицы в мире, которые способны летать назад. То есть они могут двигаться не только наружу, но и внутрь. Для них не имеют значения границы воздушных потоков. Их кости сохраняют необычные способности, а здесь они были усилены Возможностью. Госпожа Вен Сюй, вероятно, планировала создать существо, чрезвычайно восприимчивое к музыке. Но так как ее творение осталось недоделанным, свойства костей изменились. Это милое существо слышит мысли того, к кому она привязана. И воспроизводит их. Да. Великолепное совпадение.

– Значит, мы были правы, – подвела итог Анна. – Скажите, Вы можете помочь нам перепрограммировать ее? Чтобы она сменила хозяина?

Библиотекарь пожевал губы и улыбнулся.

– Пойдемте, милая леди, – обратился он к Насте. – Вам пора познакомиться с моей Библиотекой, если мы собираемся работать вместе.

Они вдвоем отправились вглубь длинного ряда стеллажей. С каждым шагом становилось все холоднее, и света здесь практически не было. Настя удивилась тому, как близорукий Библиотекарь способен был здесь что-то находить. Но он, напротив, чувствовал себя здесь вполне уверенно и медленно шел, цепко оглядывая каждую полку. На каждый стеллаж они тратили минуты по три, пока Библиотекарь не качал головой и не двигался дальше, что-то бормоча себе под нос. Пока он искал нечто, ведомое только ему, Настя с восхищением рассматривала коллекцию книг. Здесь действительно было, что посмотреть. Ей показалось, что она даже заметила потрепанный фолиант с надписью «Мертвые души. Том 2». Но это, конечно, не могло быть правдой?

– Я вижу Ваше удивление, – довольно странное заявление для человека, идущего к тебе спиной. – Не стоит, не стоит. Конечно, здесь нет привычного порядка. Книги не любят очередей и армейского строя. Они ведь тоже общаются между собой. Некоторые дружны, а вот некоторые совсем не ладят. Есть у меня дневничок Наполеона, так вот он наотрез отказывается стоять ближе стеллажа к полке со стихами Дениса Давыдова и дальше двух полок от писем Жозефины. Истинное партнерство вечно, понимаете ли... Да... Иногда я переставляю книги так, как они просят. Конечно, тут трудно ориентироваться человеку постороннему, но у нас и не бывает гостей. А я всегда могу задать вопрос книгам, и они сами скажут, где нужная мне. Так и живем. Только... Книги говорят очень много, поэтому прислушиваемся по стеллажам, да... Не быстро, не быстро это.

Они прошли уже двадцатый стеллаж, когда Библиотекарь вдруг остановился и с детским восторгом всплеснул руками.

– Ну вот же она! Конечно! – мужчина бережно вынул с полки какую-то небольшую книгу и поспешил назад к своему столу. – Пойдемте же, Вы еще успеете познакомиться с книгами. Они Вас еще полюбят, милая леди.

Настя с трудом поспевала за неожиданно прытким кругленьким Библиотекарем, катившимся по проходу как бильярдный шар к лузе. Мужчина пролетел мимо столпившихся гостей, деликатно отодвинул со своего пути куклу Машу и возложил книгу на стол, словно Библию на алтарь.

– Карло Коллоди «Истинная история Пиноккио», – прочел Сергей. – Вы что, издеваетесь? Пиноккио?

– Не Пиноккио, а «Истинная история Пиноккио».

– А, ну тогда все ясно, – саркастично сказал бизнесмен. – Еще раз – сказки нам зачем?

Но Библиотекарь не слышал его; пальцы уже открывали твердую обложку, поглаживая переплет и нежно перебирая страницы. Поэтому Сергею ответила Анна.

– В этой библиотеке нет сказок. Здесь собраны самые редкие и тайные книги – книги об Альтернативном мире. Карло Коллоди был Кукольником. Если кто-то и знал, как перепрограммировать куклу, то только он.

– Мудрые люди говорят, что не стоит открывать рот на ярмарке в чужой стране, – меланхолично заметила Света.

Сергей пристыженно замолчал, но ненадолго. Взгляд Библиотекаря замер на одной странице, даже не скользя по словам. Бизнесмен держался целых десять минут, но все-таки не выдержал и уточнил шепотом у Кары:

– Он не заснул, случайно, с открытыми глазами?

Девушка посмотрела на него долгим взглядом, в котором большими буквами читалось ее отношение к бестактным денежным мешкам.

– Библиотекарь не читает книги, – наконец шепотом ответила она. – Он их смотрит. Как будто интерактивное кино, в котором ты можешь задать автору любой вопрос. Но только еще со звуками, запахами и ощущениями. Поэтому, когда он говорил про то, что любит путешествовать – это значило, что до нашего прихода он грелся на миланском солнышке.

– Вот это круто, – не сдержался Сергей.

– Угу. Но вот только смотреть он вынужден от начала и до конца. Пока не закрыта книга, Библиотекарь не может вернуться в реальный мир. А открывать новую книгу он должен каждый час, не реже. Впрок не получится. А теперь представь, какого это: не иметь возможности нормально спать, потому что каждый час ты должен читать что-то новое. Я уже не говорю про опасность передвижения на большие расстояния – да даже в метро! – и кучу других бытовых вещей. Он существует на границе миров, и ему оттуда не выбраться никогда. Такой вот откат. Все еще считаешь, что это круто?

И Сергею снова пришлось замолчать. Честное слово, в этой альтернативной компании он так часто ощущал себя нашкодившим школьником, что это уже начинало порядочно бесить.

Книга закрылась с негромким хлопком.

– Какая неоднозначная ситуация, – наконец сказал Библиотекарь и повернулся к Сергею. – Я осознаю, что могу нарушить этим границы Вашего личного пространства, уважаемый, но у меня, к сожалению, совершенно нет выбора. Позвольте задать Вам несколько вопросов. Очевидно, что эта кукла очень похожа на нашу милую Анастасию. Скажите, Вы с ней не являетесь кровными родственниками?

– Нет! – ответ мужчины прозвучал с таким искренним ужасом, что Света и Анна весело переглянулись.

– Тогда вот что... Вы заказывали эту модель для... Мммм... Романтических целей, включающих в себя, скажем так... сексуальный аспект?

– Э... – смутился Сергей. – Ну... Это важно?

Настя смотрела на него с неприятной улыбкой предвкушающей обед мурены.

– Очень, уважаемый.

– Ладно. Да. Такая... вероятность существовала, – сдался бизнесмен. – Еще что-то?

– Сущие мелочи, – заверил его Библиотекарь. – Успели ли Вы уже применить этот самый сексуальный аспект?

– Что... Нет! – Сергей резко обернулся к Насте. – Клянусь тебе, я ее пальцем не трогал! Это она меня постоянно лапает!

– Не стоит так волноваться, – улыбнулся хозяин библиотеки под дружные смешки присутствующих. – Вас никто не обвиняет. Видите ли, каждая кукла запрограммирована на конкретного человека, то есть на его ДНК. Госпожа Вен Сюй же просила Вас прислать для нее некоторые... материалы? В зависимости от цели создания образца меняется и адрес привязки куклы. Говоря проще, если кукла создается в качестве друга или подобия родственника, то ее программируют на кровь. Если в качестве слуги – на ногти. А если в качестве любовника или возлюбленной...

– Я понял, – прервал его красный как кетчуп бизнесмен под уже откровенный гогот всей «делегации». Даже Настя молча смеялась. – И какое это имеет значение?

Библиотекарь замялся, и Сергей с Настей напряглись еще больше.

– Полностью перепрограммировать куклу невозможно, – вздохнув, продолжил он. – Вы всегда будете оставаться ее хозяином. Но можно добавить второго хозяина, и тогда кукла перестанет Вас преследовать, ею можно будет управлять спокойно. Это произойдет, если Ваш... связанный с куклой материал... окажется в другом человеке. Кукла будет воспринимать его как часть Вас – и, как следствие, слушаться.

В комнате повисла тишина – только мерное жужжание мухи добавляло напряжение, как саундтрек к фильму. Кара присвистнула, Света промычала что-то неразборчивое. Сергей и Настя одновременно посмотрели друг на друга – и сразу же отвернулись, после чего мужчина медленно произнес:

– То есть Вы имеете в виду... что нам с Настей придется заниматься сексом, чтобы кукла воспринимала ее как хозяйку?

– Абсолютно верно. К тому же с периодичностью хотя бы раз в несколько дней, потому что эффект временный, – добил его Библиотекарь. – Предсказывая Ваш вопрос: других способов нет.

– Да Вы смеетесь, что ли!

Настя, пораженно застывшая, поспешно выхватила блокнот и написала большими буквами:

«Я НИКОГДА НА ЭТО НЕ СОГЛАШУСЬ».

– Дорогие мои, выбор ваш, – развел руками Библиотекарь. – Голос к Анастасии никогда не вернется. Ну что же, будем с Вами общаться письменно, не так ли? Это, конечно, немножко осложнит Вам жизнь, но что поделать. А вот Сергею придется чуть тяжелее. Куклу уничтожить невозможно, она и так не живая. Отвадить тоже – даже если прикажете. Спрячьте ее, сожгите, утопите – она найдет Вас везде. Даже после Вашей смерти она будет лезть к Вам в могилу. Тут уж сами решайте, что Вам важнее: моральные принципы или возможность нормально жить.

Судьба на его стороне

Началось.

Это единственное слово, которое набатом стучало в голове Амадео с четырех часов утра, когда он вышел из квартиры Марты и направился досыпать домой. Даже сейчас, когда он сидел в своем светлом офисе, ночной ужас не отпускал его.

Сначала он подумал, что все дело в освещении. Вероятно, власти экономят на фонарях, как иначе объяснить тот факт, что мир вдруг сделался черно-белым? Ночь – обманчивое время.

Но когда Амадео добрался до своей квартиры и включил в ней каждую лампочку и каждое бра, когда щелкнул пультом телевизора и провел несколько ужасных минут, переключая каналы и пытаясь понять, почему все они похожи на старое кино... Тогда он понял – началось.

Он заснул уже на рассвете, и это, скорее всего, оказалось защитной реакцией мудрого организма, который пытался уберечь мозг от паники, похожей на вопль сирены.

Утром монохромное изображение снова обрело краски, и Амадео выдохнул было спокойно, пока не пошел в ванну и не обнаружил, что попасть зубной щеткой в рот – сложная задача для человека с тремором правой руки.

Даже то, что к утреннему кофе дрожь прошла, не успокоило. Единственной мыслью, бильярдным шаром катающейся в голове, было это поганое «началось».

Амадео гнал на работу со всей допустимой в Москве скоростью, и чем быстрее двигалась машина, тем сильнее он чувствовал, как утекает его время. Внутри его тела, прекрасного тела, не раз воспетого кистью Марты, и внутри его разума, совершенного, сильного, молодого разума, запустился обратный отсчет. Его великолепная Возможность, которой он столько лет пользовался в свое удовольствие, не задумываясь о последствиях и решив, что судьба слишком любит свое творение, чтобы спрашивать с него плату, внезапно выдала ему счет с процентами.

И ему придется платить.

История видела мало альтернативных людей с даром Памяти, но все они сыграли в ней заметную роль. Информация была, но, как водится, достать ее было непросто. Прося Канцлера уточнить потенциальный откат своей Возможности, Амадео был уверен, что получит чистый лист в качестве ответа. Это стало бы еще одним доказательством его уникальности. Не иметь отката за Возможность – такое недоступно даже самому Канцлеру. Великолепно.

Когда Амадео увидел внутри конверта листок с выдержками из архивов и приговором «неминуемый рассеянный склероз в 98 % случаев», он ощутил себя человеком, рухнувшим с большой высоты. Но все еще оставался шанс – были ведь эти загадочные два процента.

Сегодня ночью этот шанс растворился. Он уже болен. Вероятно, даже если бы существовал способ вылечить эту страшную болезнь, на Амадео он не сработал бы. Медицина не способна исправить откаты от Возможностей. Она работает только с тем, что человек может объяснить. Амадео предстоит жизнь, отравленная тяжелыми симптомами, и медленное, неотвратимое угасание.

Мужчина усмехнулся. И все же нельзя не признать изящной иронии судьбы. Он, владеющий памятью других, теряет способность нормально воспринимать мир. Он, управляющий жизнью других, сам станет безвольной и бессмысленной куклой. И самое страшное – он точно знает, что это произойдет.

И все же Амадео не был намерен сдаваться. Были способы исправить его рок или хотя бы перекроить его на другой лад. Первый – нанести визит Обменщику в его знаменитый ломбард на Можайском Валу, где позади роскошного зала, полного антикварных диковин и обручальных колец, выменянных старухами на хлеб с маслом, был личный кабинет хозяина, где предлагались товары гораздо более ценные. Сюда приходили люди, желающие поменяться своими Возможностями. Тот, кто управлял водой, менялся с кем-то на дар понимать птиц, теряя при этом зрение и обретая заново прерогативу выходить на солнце. Тот, кто мог видеть прошлое, менялся с тем, кто обладал пластилиновым скелетом. Вместе с Возможностью переходил и откат. Услуга была дорогая, не совсем легальная, но довольно востребованная. Безусловно, найдется желающий получить такую редкую и ценную Возможность Памяти; даже с перспективой пользоваться ей очень недолго.

Но вот сам Амадео, влюбленный в свой дар так, как никогда не сможет полюбить ни одно человеческое существо, был не готов отказаться от него. Он может управлять людьми без всяких проблем, просто подсовывая им нужные воспоминания. И пусть они живут всего год; всегда можно создать новые. К тому же, лишившись Возможности Памяти, он станет ненужным Канцлеру. Его судьба изменится кардинально.

Существовала только одна Возможность в мире, на которую он согласился бы променять свой дар, – Принуждение. Но она принадлежала единственному человеку, который никогда не примет никаких предложений от Амадео. И ведь она ненавидела свой дар, эта глупая, глупая, ограниченная девочка, которая расходует впустую блестящую Возможность, играя в свои партизанские игры и периодически путаясь под ногами у Регистратуры с этим смешным «Совиным гнездом». Она может одним словом поставить на колени любого; а вместо этого до последнего отказывается использовать Принуждение, доводя себя практически до грани смерти или безумия. И все из-за чертовых моральных принципов, из-за страха быть чудовищем и навредить людям.

Амадео знал это очень хорошо; он сам внушил ей этот страх. Тогда это казалось правильным, но сейчас это сыграло против него.

Значит, Обменщик отпадает. Что еще? Он может, конечно, использовать Память по минимуму, лишая себя привычной власти и надеясь, что это замедлит процесс болезни. Но сколько он так протянет – на сухпайке из бесконечных страхов перед самим собой? Трястись за жизнь, которая не радует и не имеет смысла, – нет, Амадео слишком умен для этого.

Остается последний вариант. Полумифический, полуреальный. К своему стыду, он так мало знал о нем, что был практически беспомощен. Любая информация блокируется Канцлером лично; даже Амадео, второму человеку в Регистратуре, запрещен доступ к ней.

Истинное партнерство.

На работе мужчина не отказал себе в удовольствии выпустить злость и немного поиздеваться над секретаршей, прежде чем запереться в кабинете и сосредоточиться на своей проблеме. Пока пожилая женщина вытирала слезы, не в силах вспомнить, отчего они, Амадео перерыл все доступные ему каналы сетевых архивов, стараясь найти хоть какую-то информацию об Истинном партнерстве. Ничего. Здесь явно поработали профессионалы – в принципе, мужчина мог бы назвать их поименно. База не несла даже следов подобных записей. Можно было, конечно, прошерстить все вручную – наверняка обнаружилось бы хоть что-то; но на это ушли бы годы.

Поиск в Теневом Интернете тоже результатов не дал. Амадео был уверен, что в «Совином гнезде» и обществе его поклонников известно кое-что важное; но оппозиционные бабы, к сожалению, дурами не были и знаниями в общественных местах не делились. Наверняка существовали какие-то сайты, но не зная их точного адреса, попасть туда Амадео не мог.

Ситуация складывалась откровенно паршивая. Хоть иди с белым флагом в ненавистный бар. Да он и пошел бы – гордость стоит меньше жизни, – если бы только не был уверен, что его даже на порог не пустят.

На ланче он попытался было поговорить с Сашей, но все снаряды его очарования пропали впустую: стоило только коснуться нужной темы, как девушка явно испытала на себе последствие Возможности Кары – фантомную, предостерегающую боль. Разговор умер, не начавшись; к тому же Амадео пришлось приносить свои извинения, чего он делать не любил. Чертова Кара и здесь обошла его на шаг.

Чистый пат в партии с судьбой.

В этом состоянии его и настиг звонок от анонимного абонента в Skype. Мысленно Амадео застонал – говорить с Канцлером в подобном настроении было непросто.

– Занят, mon garcon? – мягко спросил Канцлер, появляясь на планшете.

– Работаю, Вальтер Александрович, – улыбнулся Амадео.

– Хорошо, что работаешь. Но вот работаешь плохо. Кто-то обещал мне информацию по «Совиному гнезду». И где она?

– Я прошу прощения, но Вы сами сказали Александру слишком к «Гнезду» не подпускать. Не давить и быть с ней помягче. Я следую указаниям. Можно сказать, что процесс нашего сближения идет семимильными шагами.

Молчание, повисшее после этой в высшей степени не дипломатичной фразы, заставило Амадео трижды мысленно на себя наорать. Он поспешно извинился, надеясь сгладить неосторожность.

– Дерзкий ты стал, юноша, – наконец сказал Канцлер, и Амадео выдохнул. – Но везучий. Потому что, на твое счастье, Александру нам действительно в бар больше посылать не стоит. Не надо искушать судьбу, эта девочка мне понадобится для другого. Так что поведение твое с ней верное. Слушай теперь внимательно. То, что это «Гнездо» у меня как бельмо на глазу, ты знаешь. Больно умные и больно добренькие там сидят. А глубже копнешь – очередная подпольная группировка, мечтающая о власти. Были «красные», были «ельцинские», были «болотные». Всегда были и всегда будут во внешнем мире, и у нас свои есть. Мы терпели их довольно долго. Пора это заканчивать. Согласен?

– Согласен полностью, Вальтер Александрович. Но у нас же на них ничего нет. То есть совсем. Их каждая крыса своим долгом считает прикрыть. Насобирали себе последователей... Они даже всем своим борделем по расписанию в тренажерные залы ходят. Показательно Возможности используют, все по закону. Никаких грехов внешне.

– Вина не пьют на небеси, а на Руси – кому ни поднеси, – усмехнулся Канцлер. – Надо знать, где искать. У кого и за сколько спрашивать. Научишься еще, ты мальчик молодой. Сколько-то времени у тебя есть, да?

От последней фразы Амадео передернуло. Чтобы не выдать Канцлеру своих эмоций, молодой мужчина якобы почтительно склонил лицо.

– Вот что мне нужно от тебя, – продолжил Колчак. – Сегодня к тебе девочка от меня придет. Поступает под твое начало. Всю информацию о «Совином гнезде» она будет приносить тебе в протокольном виде, как расшифровку. Каждый день. Дай ей кабинет, но не очень приметный. Девочка нам пока полезная, но сильно светить рядом с тобой ее не нужно. Информацию изучай, важное и нужное сообщай мне. По обстоятельствам пойдем дальше, есть у меня пара мыслей. Вопросы?

– Никаких.

– Славно. Дальше. Свяжись с этим чудиком чернобыльским, который сайты левые держит. Напомни ему, что бывает за нарушение закона. И предложи отработать свою свободу. Ты будешь периодически давать ему информацию, которую он должен будет публиковать в этой их социальной сети. Сболтнет кому – лишим Возможности. Понял?

– Все понял.

– Следующее. Я тебе сейчас списочек пришлю на почту. Достань все, что в нем указано, и привези в бункер. Госпожа Вен Сюй любезно согласилась помочь нам с парочкой своих китайских изделий. У тебя неделя на поиски всех материалов. Лучше меньше. И последнее...

Канцлер замолчал, с легким прищуром разглядывая лицо Амадео. Он явно готовился наблюдать что-то забавное. Наконец динамик снова ожил.

– Освежи-ка ты свое знакомство с этой черненькой девочкой... Которую по твоему ходатайству в Европе пристроили. Как там ее? Вета? Гретта?

– Виолетта, – на автомате ответил мужчина, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна предвкушения.

– Возможность у нее интересная, у твоей Виолетты. Вирус, кажется, ее назвали? Да... В общем, пригласи-ка ты ее на Родину на правах старого друга. А если девушка окажется занятая очень, ты мягко намекни ей, что маленькие человечки могут снова стать большими, если этого очень захочет Регистратура. Справишься? Конечно, справишься. Пусть приедет через пару недель. Гостиницу ей мы – хе-хе – обеспечим из казенных средств. Выполнишь все – отчитайся. Потом будут указания.

Амадео заверил Канцлера, что все будет в лучшем виде, и отключился. Новые задачи немного пролили для него свет на планы руководства; но полная картина все-таки была не ясна. Верное чутье подсказывало, что все ниточки ведут к одной цели – к протаскиванию так необходимого Колчаку закона об автономности Альтернативного Правительства. Эта цель стояла на повестке дня уже несколько лет. Наблюдатели из внешнего Министерства внутренних дел солидно мутили воду. Пока они будут присутствовать на судебных процессах по альтернативным людям и диктовать свои «за» и «против» приговора лишения Возможностей, власть Канцлера не безгранична. А она нужна ему, эта власть.

Амадео был одним из немногих в стране – да и в мире, – кто знал, почему Канцлер Альтернативной Москвы так тяготеет к суровым приговорам. Нет, дело не в жестокости. Колчак не был ни маньяком, ни садистом; хотя, конечно, и милосердие не являлось его ведущей чертой. Вся причина в необходимости, в трезвом расчете.

Вся причина – в Возможности Канцлера. В легендарном, самом редком и самом ценном даре, который только может выпасть в рулетке альтернативного мира. В даре Вечной жизни.

Вальтер Александрович Колчак в действительности являлся внебрачным сыном легендарного Александра Колчака, руководителя Белой Армии. Он родился в 1905 году от случайной связи белогвардейца с немкой, служившей, как ни странно, в бане. На сегодняшний день первому лицу Альтернативной Москвы уже было больше ста лет, но прожить он намеревался гораздо, гораздо дольше.

Секрет его Возможности был ужасен в своей простоте. Каждый год жизни Колчака – это одна Возможность, которой он лишил другого альтернативного человека. Очень полезное умение, если рассматривать его в контексте системы судебных наказаний: во всей стране только Канцлер мог лишать людей Возможностей. Но, как это часто бывает, не только мог, но и имел в этом личный интерес.

Отмена института внешних наблюдателей развязала бы ему руки. Здесь Амадео склонен был его поддержать: ему тоже до тошноты надоело кланяться перед ограниченными, отсталыми людьми, которые боялись альтернативного мира и при этом имели полное право влиять на него.

Вот только каким образом Канцлер намеревался все это провернуть? И при чем тут «Совиное гнездо»?

Размышления прервал звонок от секретарши. Она дрожащим голосом уточнила, ждет ли Амадео некую Софью. Сообразив, что это обещанный «человек», мужчина велел гостью пропустить.

Та самая Соня-Пони! Вот это уже интересно. Улыбка в тридцать пять зубов, словно ей Оскар вручают. А походка – будто периодически круп заносит. Да и одета в лучших традициях сельхозрынка: джинсики какие-то драные, шарфик аляповатый; зато блузка из разряда «лучшая вещь в гардеробе». Про девушек, которые одеваются чересчур ярко, французы говорят:cucu la praline, то есть «чокнутая карамелька», и это звучит почти восхищенно; про таких же, как Соня, французы просто молчат.

Вот и Амадео промолчал. Только приветливо кивнул на кресло, куда гостья и уселась.

– Здравствуйте, Амадео... Меня к Вам Вальтер Александрович отправил.

Голос у нее дрожал мелко, по-детски. Все-таки дрожь в женском голосе бывает разная. Это как начинки у шоколадных конфет: у кого-то – чистый сексуальный перец, у кого-то – нежное такое пралине, а у кого-то – засохла и никакого предвкушения не вызывает.

Надо с ней построже. А то и так похожа на подростка перед кумиром.

– Я знаю, Софья. Я в курсе дела. Показывайте, что Вы там принесли мне, – как можно нейтральнее произнес Амадео.

– Да... Да, конечно, вот, – она смущенно протянула пухлую папку. – Только очень Вас прошу, если несложно, в общем... Называйте меня Соня, пожалуйста.

Мужчина не удостоил ее ответом и быстро пролистал бумаги. Это было похоже на шпионский протокол: практически дословный отчет о том, что происходило с Карой и Анной за последние сутки. Информации было даже слишком много – от подробного доклада о том, кто и что ел на обед, до полностью воссозданных диалогов на протяжении всего дня. Поразительная работа. Будто бы на них прикрепили сразу десяток ненаходимых жучков, фиксирующих каждое слово; и примерно столько же камер. Ни один сыщик в мире не дал бы таких основательных данных. Как Канцлеру это удалось?

Амадео уже хотел задать пару осторожных вопросов, но вместо этого покачал головой, поняв, что едва не выставил себя идиотом. Ответ очевиден – он сидит прямо перед ним, глупо хлопая ресницами. Соня-Пони и ее вездесущие мухи. Гениальный в своей простоте ход.

Девушка, настороженно наблюдая за его лицом, видимо, истолковала его молчание как недовольство и затараторила в своей ужасной манере:

– Я сама лично все расшифровывала! Ну, то есть никто больше и не мог... Я имею в виду: там все дословно, все прям вот как было! Они мне все рассказали! Если у Вас будут какие-то вопросы...

– Соня, – поморщился Амадео. – Все в порядке. Но Вы должны понимать, что у меня не очень много времени, и я не хотел бы читать, какого цвета туалетная бумага в уборной «Совиного гнезда». Это мне не интересно. В следующий раз давайте обойдемся без лишней информации. Вы приносите мне только то, что касается разговоров и конкретных действий. Если я внезапно захочу узнать, какая диета у Карины, я Вас обязательно спрошу. Договорились?

– Да, – сникла девушка. – Я просто хотела...

– Я понял. Направление верное. Теперь давайте поконкретнее. Расскажите мне самое важное из этого, – мужчина хлопнул папкой по столу; получилось громко, – ...талмуда.

– Конечно, – с готовностью кивнула Соня и задробила словами, словно конспект зачитывала: – Вчера вечером Карина Неклюдова, Анна Конева и Даниил Багров в компании неизвестного человека, которого они называли Сергеем, направились по адресу Студенческая улица, 25...

Амадео вздохнул. Беседа будет долгой.

* * *

После часа подробного доклада, который нельзя было назвать непродуктивным, Амадео наконец-то отослал Соню в ее новый кабинет на втором этаже – размером с конюшенный загон – и смог хорошенько все обдумать. Итак, хозяйки «Совиного гнезда» где-то – вероятно, были в салоне – натолкнулись на последнюю недоделанную куклу Вен Сюй, про которую в Регистратуре благополучно забыли. Более того, еще и на ее хозяина, который к альтернативному миру не имеет никакого отношения. Это уже статья – разглашение информации об альтернативном обществе. Вот только применима она больше к китаянке... Дальше. Неугомонные бабы потащились в какую-то библиотеку, где смогли найти занимательную информацию о том, как перенастроить куклу. И решили это использовать на благо очередной своей новой знакомой – немой девушки, имени которой Амадео не запомнил. Способ перенастройки, конечно, дикий, но, судя по докладу, девчонка все-таки согласилась. Чистая проституция – спать с мужиком, чтобы частично сократить откат от Возможности. Это уже серьезнее – разглашение закрытой информации, использование Возможностей вне тренажерных залов, самоуправство, отказ осведомления Регистратуры о ЧП... Кое-что здесь накопать можно, но опять же – больше против этой новенькой, чем против Кары и Анны. История, конечно, занимательная, но пока довольно бесполезная. Стоит посмотреть, что будет дальше.

Амадео еще раз быстро проглядел бумаги и хотел было уже убрать их в стол, когда взгляд зацепился за одну из фраз Библиотекаря...

«Истинное партнерство вечно».

Руки вспотели мгновенно. Вот оно! Черт возьми, ему повезло!

Амадео молнией покинул офис и понесся к машине. Если бы кто-то двадцать минут назад сказал ему, что он будет так спешить в библиотеку, он бы не поверил.

* * *

Найти кабинет Библиотекаря, даже вместе с подробнейшим отчетом Сони, оказалось непросто. В лабиринте баженовских переходов Амадео заблудился как минимум трижды и к нужной двери подошел уже порядком взбешенным. На лестнице он разминулся с двумя удивительно похожими девушками; выражение лица одной из них было несколько глуповатым. Амадео хмыкнул. Он впервые видел недоделанную куклу.

Толкнув тяжелую дверь, молодой мужчина оказался в круглом зале со столом. Здесь никого не было. Неужели он опоздал? Но вот впереди послышались шаги, и из книжного прохода вышел уже одетый в пальто Библиотекарь, на ходу протирающий свои советские очки с колоссальными стеклами.

Амадео, еще в машине тщательно изучивший досье, ко встрече был более чем готов; Библиотекарь же, увидев незнакомого человека, был пойман врасплох.

– Молодой человек, Вы заблудились? – начал он, с трудом водружая кошмарные очки на рифленый нос. – Сюда нельзя посторонним.

– Вот именно, Давид Александрович, – Амадео спокойно прошел к пустому креслу и по-хозяйски занял его. – Посторонним запрещено посещать Альтернативную Библиотеку. Особенно тем посторонним, которые сами являются всего лишь обычными людьми. Или не являются даже людьми.

– Не могу быть уверен, что понимаю Вас...

– Уверен, что понимаете. Я только что столкнулся на лестнице с двумя очаровательными дамами. Одна из них показалась мне несколько... незаконченной. Если Вы, конечно, понимаете, – Амадео усмехнулся, – ...о чем я.

Библиотекарь мгновенно посерел лицом. Взгляд его сделался усталым, морщинки обострились, словно их оттенили софитом. Он тяжело облокотился на стол, одной рукой расстегивая пальто.

– Я могу узнать Вашу должность в Регистратуре, уважаемый? – ровно осведомился он.

– Вам она без надобности, – парировал Амадео. – Как и мое имя. Я здесь с неофициальным визитом. Пока. Но он может стать таковым, если сейчас мы с Вами не придем к соглашению. Не советую Вам выбирать другой вариант нашего общения. У меня достаточно полномочий, чтобы сделать его максимально неприятным для Вас.

– Я в Вашем распоряжении, – после секундного молчания развел руками Библиотекарь. – В пределах разумного, разумеется. Какого рода информацию Вы хотели бы найти?

– Меня интересует все, что Вы знаете об Истинном партнерстве.

О да, Библиотекарь испугался. Страх собрался морщинками в уголках прищуренных глаз и исказился в стеклах очков, как в призме, становясь еще больше и ощутимее. Воздух между двумя мужчинами словно схлопнулся. Они оба оказались на границе горизонта событий, в шаге от того, чтобы заглянуть в бесконечность; и у первого из них был ключ, а у второго – ключ к мотивации первого.

«Давай же, – мысленно торопил его Амадео. – Давай. Мне нужно знать. Ты скажешь мне. Ты не можешь не...»

– Боюсь, я ничего не могу Вам сказать об этом.

Вот старый дурак!

– Очень жаль, – процедил Амадео. – Тогда позвольте мне Вам кое-что рассказать. Как Вы думаете, где Вы сейчас находитесь?

– В Доме Пашкова, величайшем классицистическом здании Москвы, построенном... – начал было Библиотекарь, но был перебит:

– Очевидно, Вы не понимаете. Вы находитесь на расстоянии одного телефонного звонка от очень неуютной, грязной и холодной камеры, где не будет ни одной книги достойнее детективов Дарьи Донцовой. Эта прекрасная женщина написала достаточно произведений, чтобы мы могли поставлять Вам их всю оставшуюся жизнь. Как Вам такая диета? Долго Вы продержитесь?

– Если Вы думаете, что тактика угроз и запугивания будет эффективна против отсутствия информации, то вынужден Вас разочаровать, – отрезал Библиотекарь и повернулся к выходу. – Вы вольны делать, что хотите. Но помните, что Ваши действия Вам придется обосновывать. Я отправляюсь домой.

– Конечно. Отправляйтесь. Но помните, что из-за Вашего отказа в тюрьме окажется эта милая девушка, которая так недавно начала у Вас работать, – спокойно уронил ему в спину Амадео.

Библиотекарь остановился. Молодой мужчина усмехнулся и продолжил:

– Вам совершенно все равно, что будет с Вами. Вы считаете, что уже прожили достаточно, не так ли? Выбор Ваш. Но вот Анастасия... Ведь именно из-за нее в Библиотеке оказался посторонний, обычный человек? Разглашение информации об Альтернативном мире. Отказ от информирования Регистратуры о ЧП. Использование результатов чужой Возможности в личных целях без согласования с Регистратурой. Уже набегает, если не на лишение, то на порядочный срок. И, в конце концов, практически проституция... Это, конечно же, не запрещено Инструкцией, но чести молодой леди точно не сделает. Ее жизнь будет сломана, Давид Александрович.

– Я ничего не знаю об Истинных партнерах, – практически прошептал Библиотекарь.

– Да бросьте Вы, я прекрасно осведомлен о том, что Вы знаете и что нет, – вежливо улыбнулся Амадео. – Считайте, что я был здесь во время визита этой... делегации из «Совиного гнезда». Давайте сократим предисловие, раз уж мой визит неофициальный, хорошо? Вы рассказываете мне то, что я хочу знать, а я забываю историю с Анастасией, куклой и бизнесменом. Вы молчите про мой визит, я молчу про то, что Вы наняли человека в Альтернативную Библиотеку без согласования с Регистратурой. Возможно, даже помогу решить эту маленькую проблему. Идет?

Библиотекарь молчал долго, но Амадео деликатно не стал торопить его. Только посмеивался внутренне: «Варианты просчитывает, старый пень. Как будто тут есть какие-то варианты. Ему и так сделали щедрое предложение. Не пожелает говорить – в течение часа окажется в тюрьме сам и потянет за собой девчонку, которую, кажется, уже во внучки успел записать». А информацию Амадео из него получит и там.

– Хорошо, – пробормотал Библиотекарь, возвращаясь к столу. – Спрашивайте.

– Что такое Истинные партнеры?

– Это Альтернативные люди, чьи Возможности уравновешивают друг друга и тем самым отменяют плату.

– Партнер есть у всех?

– Теоретически, да.

– Как его найти?

– Никак.

– То есть? – не понял Амадео.

– Вычислить своего Истинного партнера невозможно. Он может быть любого пола и возраста, может жить в Австралии или в Арктике или может не родиться еще вовсе, или уже умереть века назад. Истинные партнеры – не просто редкость, они легенда.

– Тогда откуда известно, что они вообще существуют?

– Свидетельств достаточно. У меня здесь тысячи книг, молодой человек.

Амадео побарабанил пальцами по столешнице. Вот и все. Если он не найдет своего Истинного партнера, который, возможно, и не существует даже в его веке, то его песенка спета. Выбор сократится до двух пунктов: отказаться от Возможности – а вместе с ней и от положения, власти, роскошной жизни – или медленно превратиться в овощ.

Но что-то не сходится. Слишком безнадежно. Если это тот великий секрет, с которым так носятся хозяйки «Совиного гнезда» и распространения которого так боится Канцлер, то он бесполезен. Кто будет тратить время на поиски того, кого найти невозможно?

Амадео посмотрел на Библиотекаря, ища подтверждение своим мыслям. Библиотекарь смотрел в стену.

– Не сходится, – уверенно подвел итог блондин. – Мне нужна полная информация. Вы сказали, что вычислить Истинного партнера невозможно. Значит, есть другие способы?

Библиотекарь вздохнул.

– Вы умный юноша.

– А Вы достаточно хитры. Тянете время до момента, когда потребуется читать очередную книгу, верно? Надеялись, что я не замечу оговорки, не стану ждать и уйду. Давайте вернемся к делу, у меня мало времени.

– Хорошо. Есть легенда... – ему явно было тяжело стоять и еще тяжелее – говорить, но Библиотекарь понимал, что выбора у него нет. – Не совсем легенда. Скажем так, изучая книги, мне удалось найти некую недоказанную тенденцию. В каждом веке существовал человек, с которым были так или иначе знакомы все обретшие друг друга Истинные партнеры. Одни и те же имена всплывают в письмах и дневниках, одни и те же лица на фотографиях... И я предположил... Это, конечно же, совершеннейшая догадка, чистая теория... Что существует человек, чья Возможность позволяет ему видеть и сводить Истинных партнеров.

Амадео медленно выдохнул. Джекпот.

– И что это за Возможность? – ровно спросил он, стараясь не сбивать дыхания от волнения.

– Источники разнятся... Но я могу предположить, что это разновидностьCaptum Satis.

– На русском, уважаемый, на русском, – прошипел блондин, уже чувствуя, что догадался и так.

– Возможности Удовлетворения.

Амадео расслабленно откинулся на спинку стула. Кому еще могло так повезти? Судьба все еще была на его стороне.

Любая душа – помойка

В первый раз Данко приснился ей после поцелуя с Амадео.

И это было отвратительно.

Как еще назвать ситуацию, когда вечером девушку целует красивый мужчина, а ночью она видит какого-то заморыша с глазами наркомана и фразочками а-ля Доктор Хаус? Что сказал бы дядя Фрейд о сне, где этот самый заморыш половину ночи медленно перепиливает веревки, а сама Саша не может сделать ни одного движения, пока последняя из них не оказывается на полу?

Впрочем, о Фрейде лучше не думать. Саша проснулась с такой смесью возбуждения и страха, что уважаемому Зигмунду даже не пришлось бы тратить время на диагноз.

Следующие три дня Саша обходила «Совиное гнездо» по максимально широкой дуге, чтобы – упаси боги! – не столкнуться с Данко. Благо, что времени на самокопания не оставалось: новая должность и встречи с Амадео полностью избавили Сашин график от свободных часов. Она давно не была такой довольной и уверенной в себе: ее работа, ее кабинет, ее Возможность и ее новая жизнь, в конце концов, все больше казались историей на развороте глянцевого журнала. Приятным бонусом были зеленоватые лица соседок по квартире, которые открыли дверь курьеру, принесшему цветы от Амадео. А когда Саша показала им его фотографию, сделанную потихоньку во время ланча, у девушек и вовсе языки завязались узлом.

Амадео был великолепен. Не только как мужчина, но и как наставник, друг и начальник. Он учил ее всему: от умения тонко наслаждаться винами на свидании до познания границ ее Возможности. Каждый день после работы они отправлялись в тренажерный зал, куда Амадео под каким-нибудь предлогом загонял то свою грымзу-секретаршу, то мальчика-уборщика, то какого-нибудь случайного посетителя Регистратуры, пришедшего за помощью. Человек заходил в зал, а там его ждала Саша, и одного прикосновения к волосам ей хватало, чтобы даже сморщенное, как печеное яблоко, лицо секретарши становилось влюбленным и восхищенным. Амадео смеялся, когда наблюдал за «тренировками», и называл подопытных «хомячками».

Чего они только не делали по велению Саши! Уборщик, например, сбрил себе жиденькую бороденку. Вообще-то она не хотела такого ему приказывать, но Амадео сказал, что ей нужно попробовать что-то, что человек точно бы не сделал в обычном состоянии, и Саша согласилась. Уборщик, так гордившийся своей «щеточкой» на подбородке, ушел домой без единой волосинки и с твердой уверенностью, что сходил в парикмахерскую. Это уже была работа Амадео – он подменял воспоминания всем подопытным, чтобы не поднимать шума.

А секретарша! Саша заставила-таки ее тренировать скороговорки. Как она краснела, как надувала щеки, пытаясь выговорить знаменитое «Корабли лавировали, да не вылавировали»! После этого девушка уже не могла без смеха проходить мимо стойки администрации. Сама грымза ничего не помнила и как-то пожаловалась Амадео, что «эта Саша очень уж легкомысленная девушка, все время смеется». На следующей тренировке Александра заставила ее танцевать канкан.

Жизнь была прекрасна, и каждый новый день приносил свежие перспективы. Саша ездила по мероприятиям, узнавала Альтернативную Москву и писала о ней: про живые картины, которые выцветают, если хозяину угрожает опасность; про премьеру балета, солистка которого во время танца отрывается от земли; про детский сад для альтернативных детей, где их с малых лет приучают жить с их Возможностями... И везде Сашу принимали с таким почетом, словно она была гоголевским ревизором, а не простым журналистом. Лучшие места, особое отношение, обмен визитками – впервые за всю свою жизнь Саша чувствовала себя действительно заметной персоной.

Единственное, чего ей не хватало в новой работе, – это остроты. Александра осознала это не сразу – только вернувшись однажды с очередного мероприятия и сев за белый вордовский лист, она поняла, что ей скучно писать. Пальцы просили чего-то честного, живого, горячего, чего-то, что получит резонанс; но какой резонанс может получить статья о детском садике и его прекрасных педагогах? С чем тут спорить – с рационом питания?

А на следующий день к ней, попивающей шампанское на презентации коллекции говорящих бытовых приборов, подошла странная женщина. Как она сюда попала в таком виде – волосы в кривой косе, дешевое платье и красные воспаленные глаза, – было загадкой. Сначала женщина просто встала рядом, уставившись на Сашу так, что той невольно захотелось проверить, все ли в порядке с лицом; а потом заговорила высоким монотонным голосом:

– Находишься, набродишься, вот послушай, послушай. Не смотри на алмазы – они стекло. Стекло раньше, стечет и снова, как есть стечет, и многих замарает. Лучших замарает, бриллиантовый, черт бы его побрал. И поберет ведь: а он все ищет выход из котла. Не слушай его, пропадешь. Каждому по заслугам.

– Я не понимаю, – Саша оглянулась; к ним уже спешили охранники.

– Поймешь. Главное, держи уши открытыми, они тебе пригодятся, – один из охранников лаконично подхватил женщину под локоток и потащил в сторону выхода. – И спи побольше! Спи!

Сашу передернуло от последних слов. А ночью ей снова приснился Данко. И с тех пор она видела его во сне почти каждую ночь. Он все время был рядом, но не говорил ни слова; просто смотрел на нее этими своими невозможными глазами. А вот Саша говорила. Много. Спрашивала, рассказывала, даже кричала, но он молчал. Просто слушал – и уходил под утро, растворялся, как привидение.

В конце концов, Саша к нему привыкла. Ночь примиряет со всем. Единственное, чего она боялась, – что об этих снах узнает Амадео. И словно стараясь опередить собственный страх, она начала ходить в «Совиное гнездо». Тайком, по утрам, когда Амадео точно не мог появиться в Малом Могильцевском: блондин приезжал на работу не раньше одиннадцати. Но Данко не приходил.

Репортаж о «Совином гнезде» Амадео отменил, сказав Саше, что есть события поинтереснее. Честно говоря, мотивации она не поняла, но спорить не стала: работы действительно было много. И она работала, писала о том, что уже становилось обыденным, но все еще казалось красивым. Только вспоминала иногда странную женщину и чувствовала – слова ее не были бредовыми. В них было что-то большее, чем логика и смысл: в них был вектор, которого Саша пока понять не могла.

Сейчас она завтракала в пабе, смакуя прекрасные сырники с вареньем из шишек и запивая очередной сон чашкой фирменного кофе. Сегодняшняя ночь отличалась от других: вместо Данко Саша увидела Амадео, который почему-то протирал столы. Совсем как Ластик сейчас. Сам Матвей во сне тоже был: стоял на заднем плане, как тень, и молчал. Сон обладал какой-то жутковатой красотой: двое беловолосых мужчин в полной тишине выглядели как призраки. Интересно, они хотя бы знакомы?

– Матвей, – позвала официанта Саша. – Слушай... А как ты попал в «Совиное гнездо»?

– О, – повод оторваться от работы парня явно обрадовал, и он шустро примостился рядом за Сашин столик. – Это жуткая история. Я ведь, знаешь, гангстером был.

– Кем? – улыбнулась девушка.

– Ну... бандитом. Настоящим. Кривая дорожка, все дела. Деньги лопатой греб с двенадцати лет. Мне же что? Зашел в магазин в масочке, деньги взял, память о себе стер. Очень полезная Возможность у меня. Никто даже не понимает, что их ограбили. Главное, чтоб камер не было, на них Возможность не работает. Знаешь, как жил! В люксах жил, в «габаны» одевался.

– А что же ты сейчас столы протираешь?

– Грубо, – обиделся Ластик, но милостиво махнул рукой. – Но, по сути, верно. Понимаешь, я нарвался на одну группу. И, как назло, у них главный оказался альтчеловеком. Кредитором его зовут. Он умеет обязывать к сделке. То есть один раз ты ему навредил, а он тебя под козырек берет, и дальше ты ему служишь. Я тогда работал в районе Киевской. Кто же знал, что у него там точка? Короче, грабанул я не туда, а слинять не успел. Он сразу все просек и обязал меня. Мелкий я был. Разорвать с ним договор ты не можешь: если не исполнишь условия, лишишься Возможности. Хотя если он не исполнит, тоже лишится. А он так ловко все провернул, что обязан оказался только я. А он вроде как может меня отпустить, а может и не отпустить вовсе. Он жуткие вещи делать заставлял. Даже рассказывать не буду. В результате меня Кара вытащила. Случайно. Просто приказала ему... Ну, как она умеет. И они с Анной меня к себе забрали. Договор такой: я живу и работаю тут, Кара меня защищает своей Возможностью от всякой преступной мрази, а я взамен скрываю «Гнездо» от левых людей и обещаю больше сквозь законы не ходить. Такая история. В общем, Каре я многим обязан. Да им с Анной полстраны должны, если уж по-честному. Хотя, конечно, прежних деньжат жаль иногда.

Он замолчал, ковыряя ногтем полировку стола. Саша, равно удивленная и откровенностью, и историей, несколько секунд бездумно наблюдала за ним, а потом спросила:

– А как ты вообще стал грабежами заниматься в двенадцать лет? Почему? А родители?

Ластик поднял голову и уставился в стену. Глаза его стали злыми, отчаянными.

– Нет меня у родителей, – ровно сказал он. – У некоторых родителей нет, а у меня... Меня нет. Я себя стер у них в памяти. Случайно. А восстанавливать я не могу.

Он опять замолчал. Саша, вспыхнув, попыталась было извиниться, но Ластик покачал головой:

– Дело прошлое, – он поднялся, снова направляясь к столам, но все же добавил уже на ходу: – Страшнее всего было, когда мать игрушки выносила в мусор. Стоит и смотрит на них, будто вспомнить пытается. А я рядом реву. А она оборачивается и говорит мне: «Мальчик, где твоя мама?» И позвонила в милицию. Детдом, психушка, все такое. Но оттуда я быстро слинял.

Матвей вернулся к натиранию столов с таким рвением, будто участвовал в чемпионате. Саша пыталась придумать, что ему сказать; но от этой горькой необходимости ее спасла Кара, вернувшаяся с перекура. В ее руках оказалась какая-то коробка, из которой торчали трубочки плакатов.

– Белтайн! – радостно объявила она, шлепая коробку на барную стойку. – Надеюсь, сударыня, у Вас нет планов на первое мая?

– А что такое? – с облегчением подхватила Саша.

– Белтайн! – повторила Кара. – Всем быть, пожалуйста!

– Очень советую, – кивнул Ластик из своего угла со столами. – Это зрелище.

– Да что это такое, объясните?

– Понимаешь, – Кара облокотилась на барную стойку, и ее невозможные руки с разводами татуировок смотрелись снежными пятнами на темном дереве. – Первого мая друиды праздновали начало лета. Жгли костры, веселились, устраивали хороводы. Так это выглядело для обычных людей. Но большинство друидов, как ты уже могла догадаться, были не колдунами, а альтернативными людьми. Тогда Возможности воспринимались дарами богов, и таким образом друиды благодарили их. Это очень красивый праздник. Но еще это дань памяти, потому что во времена инквизиции костры жгли совсем по другому поводу. Не альтлюди их жгли.

– Альтлюдей на них жгли, – добавил Ластик. – Этакий шашлычок.

– Циничный ты, – качнула головой барменша. – В общем, так как праздников у альтернативных людей особенно нет, мы решили возобновить старую традицию. Уже пятый год будем отмечать. Столько всех соберется! Ты даже не представляешь, насколько интересные люди на самом деле живут в Москве.

– Взять хотя бы гномов, – Матвей выудил из коробки красочный плакат и потащил его к окну, прихватив скотч. – Или ихтиандров.

– Гномы? Ихтиандры? Серьезно? – засмеялась Саша.

– Увидишь, – пообещала ей Кара. – Это действительно особый день. Собираются все, кто когда-либо был в «Совином гнезде». Приходи, пожалуйста.

Дверь в паб хлопнула, оставляя после себя предупреждающий перезвон колокольчиков, и в зал зашли Анна, Данко и Светоч. У Саши мгновенно появилось чувство, что ее живот превратился в стиральную машину и барабан крутится на полную.

Данко бросил на нее короткий взгляд и ушел за стойку к Каре. Не спрашивая разрешения, он налил себе свежесваренный кофе.

– Умотались, – вздохнула Света, плюхаясь на стул. – Если я сейчас не выпью чаю, я выпью чьей-нибудь крови.

– Это все вампирское влияние Данко, – хмыкнула Кара. – Как прошло?

– Как всегда, – ответила Анна, наливая себе воды. – Новообращенный оборотень четырех лет от роду пытался отгрызть родителям что-нибудь в качестве сувенира. Светоч его голосом успокоила секунд за двадцать. Теперь будет ездить к ним до конца недели, пока луна на спад не пойдет. Ко второму циклу он уже поспокойнее должен быть.

– Оборотень? – Саша так до конца и не смогла привыкнуть к тому, чем на самом деле объяснялись персонажи легенд.

– Ну да, Возможность Перевертыша, – кивнула Света. – Причем хорошая такая. Если Эн права, то у него к двадцати годам будет как минимум четыре животные формы. Сейчас он в тигренка перекидывается. Милый такой. Я впервые гладила тигра!

– Потом поехали на ВДНХ, – продолжила Анна. – Там у гномов с ихтиандрами опять выяснение было. Еле нашли их, серьезно! Как дети малые – секретность, бункера, все такое. Откопали какую-то подземную постройку в дальней части ВВЦ и набились туда всем скопом. Ихтиандры по водоотводу, гномы – через метро. Как всегда, в общем. Там их уже Данко обработал Кристальностью. Оказалось, овчинка выделки не стоила: территорию опять не поделили. Удалось договориться миром.

– А если бы нет? – спросила Саша.

– А если бы нет, то либо метро опять затопило бы где-нибудь, либо в Москву-реку опять слилась бы какая-нибудь дрянь. Эти партизаны воюют между собой, а страдает город, – недовольно пробурчала Кара.

– Завтра днем детский четверг, – задумчиво протянула Анна. – Хорошо бы им показать кого-нибудь с Возможностями попозитивней. Саша, может, ты придешь?

– Так Возможности же нужно только в тренажерных залах использовать, – неосторожно пошутила девушка.

В баре повисла тишина. Данко обернулся – Саша сразу же отвела глаза. Ей не хотелось испытать Кристальность на себе снова; слишком много она теперь могла бы рассказать. Анна задумчиво закусила губу и посмотрела на Сашу так, что волосы на шее встали дыбом.

– Я шучу, – поспешно уточнила Александра. – Попробую взять перерыв на работе. Если отпустят.

– Не рискуй, пожалуйста, – внезапно ее поддержала Кара. – И не напрягайся ты так. Мы знаем, что ты работаешь в Регистратуре. Но пока ты не идешь против нас, мы не имеем ничего против тебя. Можно сказать, что у нас с Регистратурой пакт о ненападении.

– Только долго ли это продлится, – Данко медленно обошел барную стойку. – В конце концов, всем придется выбирать. Есть только черное и белое. Посередине нет ничего.

– Фигня, – вдруг вмешалась Света, кладя руку на Сашино плечо. – Между ними целый спектр. А с какой стороны черное и что такое белое – это вообще спорный вопрос. Главное – не предавать тех, кому доверился.

* * *

Амадео вытащил коробки из машины и в десятый раз помянул Канцлера хорошим словом. Со всей это секретностью ему придется тащить тяжести на несколько десятков метров под землю, где располагается тюрьма для альтлюдей.

Когда-то здесь были соляные склады, что вполне отвечало названию улицы – Солянка. Тысячи людей, прогуливающихся по узким венам города в поисках необычного и интересного, на самом деле понятия не имеют, как близко к ним находится это самое «необычное». Фактически под их ногами.

Амадео поставил коробки друг на друга и тяжело понес их к арке дома номер три. Здесь, за железными воротами, начинался долгий спуск в московские катакомбы. Раньше, в советские времена, сюда можно было заехать на машине – подземелья использовались как гараж МВД, – но сейчас это было запрещено. Амадео терпеть не мог здесь бывать: полукруглые красные своды наводили на него тоску, а внешний вид тюрем и вовсе был далек от эстетических норм. Воздух здесь был влажный и затхлый: помещения передали Регистратуре в срочном порядке лет десять назад, но ремонт здесь произвели самый поверхностный – не обвалится, и ладно. Некоторые подземные залы и вовсе закрыли, не пытаясь восстановить: в правой части с советских времен остался спортзал, по полу которого сейчас радостно хлестала вода из прорванной трубы. Сюда периодически пытались залезть диггеры – и те, у кого это получалось, своей удаче были не рады.

Через несколько минут и сотни ступеней мужчина добрался-таки до кабинета коменданта. Ни один охранник, встретившийся Амадео на пути, не сделал даже попытки ему помочь: эти ограниченные вояки с квадратными фигурами и бессмысленными лицами на дух не переносили мужчин, которые умеют следить за собой. Кажется, Амадео даже слышал что-то вроде «Глянь, павлин», когда проходил последний защитный кордон.

В комендантском кабинете горел обогреватель, и к мокрой тяжести воздуха примешался отвратительный запах жженой пыли. Впрочем, без тепла здесь было бы совсем худо.

Комендант – серый человек с усталыми глазами – вежливо привстал, приветствуя вошедшего.

– Добрый день. Предупрежден, предупрежден. Пройдемте в медчасть, там есть удобные столы.

– Архаровцев своих дайте, эту тяжесть донести.

– Конечно, – улыбка у коменданта вышла хоть и вежливой, но довольно издевательской, мол, устали ручки у канцлерского мальчика. – Волков, возьми коробки! Стрыкало, веди китаянку.

Медчасть больше напоминала морг – с холодным галогенным светом и отвратительным запахом формалина. Свет, правда, скоро потушили, заменив его множеством свечей. Служивые также вынесли все электрические приборы – их тут было мало, видно, придерживались чисто русской традиции лечить все дедовскими методами. В центр медчасти выкатили высокую кушетку. Рядом на табуретах разложили принесенные в коробках ингредиенты. На черт знает как оказавшийся тут пюпитр водрузили распечатанный рисунок, который Амадео этим утром получил по электронной почте от Виолетты. Через несколько минут стерильная медчасть превратилась во что-то среднее между мастерской игрушек и операционной.

Двое молчаливых «дубов» в форме под руки ввели госпожу Вен Сюй. Выглядела она паршиво: от прежнего лоска не осталось и следа, лицо сморщилось печеным яблоком, словно из женщины выкачали воду, кости торчали, грозясь прорвать тонкий пергамент кожи. Фиолетовая тюремная роба была для нее огромна: Вен Сюй напоминала крупу, неравномерно насыпанную в мешок. Солидно полежавшую крупу, место которой только на помойке.

И тем не менее Амадео при виде ее просто засиял дружелюбием.

– Рад видеть Вас, госпожа Вен Сюй, – он взял ее за детскую по размеру руку и легонько сжал в приветствии. – Не могу передать, как счастлив, что Вы приняли-таки наше предложение.

Она подняла на него мутные глаза и молча смотрела несколько секунд, прежде чем проскрипеть:

– Предложение? Это приговор.

– Вы зря нагнетаете, – покачал головой Амадео. – Просто выполните свою часть сделки, и Вас спокойно отпустят. Вы сможете вернуться в Ваш салон. Наверняка Ваши девочки скучают.

– Вы издеваетесь или не понимаете? – треснувшие губы растянулись в злой ухмылке. – Или не знаете? Что, Канцлер не делится планами? Куда я вернусь без Возможности, мальчик? На кладбище вернусь.

– Не уверен, что понимаю Вас. Ваша Возможность останется при Вас. Просто сделайте нужную нам куклу, и...

– Это, – перебила его Вен Сюй, резким кивком указывая на кушетку. – Не все. Это я могу сделать. Совесть не запоет, я многих мастерила для разных целей. А знаешь, что я еще должна сделать? Не знаешь. Спроси у Канцлера. Спроси про его жену. Ты же его бриллиантовый мальчик. Может, поплачется тебе. А? Что, удивлен? Ну так я тоже знаю французский.

Амадео не любил не знать чего-то. И еще больше он не любил, когда кто-то посторонний, временный, находящийся ниже него вдруг знал больше, чем сам Амадео. Он хотел было вытрясти всю правду из китаянки – и сделал бы это, без сомнения, – но в медчасть зашел комендант с охраной и сказал, что пора начинать.

Вен Сюй сразу преобразилась. Моложе и красивее она не стала, конечно, но в чертах лица появилась твердость, а в глазах – собранность и уверенность, смешанные со знакомым каждому альтернативному человеку предвкушением перед использованием Возможности. Она размяла пальцы, как пианист перед концертом, и командным голосом приказала выйти всем посторонним. Амадео выходить даже не подумал; комендант, помявшись, тоже остался, забившись в плохо освещенный угол и стараясь слиться с интерьером. Ему, безусловно, было интересно увидеть, как Кукольник создаст человека... из ничего.

Госпожа Вен Сюй нависла над рисунком Виолетты, пристально изучая его, отмеряя что-то пальцами и неразборчиво бормоча себе под нос. На распечатке был изображен молодой мужчина, чем-то напоминающий сатира: рыжие волосы, узкая неприятная бородка и серьезное, почти злое лицо. Но китаянку интересовала не внешность: она, как кулинар, отмеряла нужное количество ингредиентов для воплощения нарисованного человека.

Первой в ход пошла белая глина. Вен Сюй высыпала ее в чугунную ванночку, залила водой и принялась размешивать руками, приговаривая:

– Глина, конечно, хрупкая. Но нам же не нужен Терминатор, верно? Зато глина восприимчивая. Из нее все вылепить можно. Человек будет послушный, верный, преданный. Но нам нужно, чтобы он был фанатичным, верно? Бриллиантовый, передай мне ладан. И янтарь сюда давай.

Амадео, сам не понимая почему делает это, послушно протянул ей две коробки.

– Одной ценой меряны, знаешь? Дюжина золотых за пуд. Равные они, хоть разные совсем. Ладан внутреннее возьмет, янтарь – внешнее, – Вен Сюй в каменной ступке наскоро растолкла оранжевые кусочки и смешала их с драгоценной смолой; порошок отправился к глине. – Теперь будет делать, что велят, не спрашивая.

Глина приобрела золотистый оттенок. Вен Сюй вымешала ее до состояния пластилина и с чувством шлепнула половину глиняной массы на стол. Маленькие ручки схватили скалку; через минуту глина уже была похожа на блин. Вен Сюй каменным ножом придала ему контуры человеческого тела, а после вылепила «бортики», словно создавала не существо, а всего лишь коробку в форме мужчины.

– Теперь пора наполнить его. Кто он? Фанатичный, глупый, но не очевидно, а по-человечески, очень обычно. Влюбленный? Только в идею. Способный на убийство. Молчаливый. Я не забыла ничего, бриллиантовый?

– Он должен управляться, – сказал Амадео, – нами. Мной.

– Будет управляться, ресницу дашь, – кивнула китаянка. – Еще что?

– Трусливый, – добавил мужчина. – Убийства не должно произойти. Внутренне должен быть мягким. И он должен напоминать человека. То есть у него должна быть память.

– Будет память. Всему свое время. Вату давай, стекло и книжки какие-нибудь. Что ты там принес? Все давай.

Еще три коробки перекочевали к Вен Сюй. Она порылась в них, вытащила несколько предметов и разочарованно цыкнула; потом окинула медчасть цепким взглядом и уверенно схватила бутылку со спиртом.

– Куда без этого, он русский же, – на удивленный взгляд Амадео выдала китаянка и щедро плеснула в «формочку» спирта. – Поехали.

Следующие полчаса Вен Сюй напоминала алхимика, журналиста школьной стенгазеты и повара, вместе взятых. Она выдергивала страницы из книг или вырезала из них отдельные предложения; выкручивала из старых кассет магнитные ленты и наматывала их на какие-то гвозди, палки, даже зажигалки; месила глину, добавляя к ней то специи, то вату, то стекло, то разломанные кассеты – и все это выкладывала ровным слоем внутрь человеческой «формы», словно трамбовала начинку в пироге; периодически она сверялась с рисунком и, недовольно причмокивая, убирала или заменяла что-то из ингредиентов. Спустя сорок минут полая заготовка для куклы напоминала настоящее мусорное ведро, что и не преминул робко отметить комендант.

– А что ты думал, – фыркнул китаянка, не отвлекаясь от нарезки козлиной шкуры на тонкие полосы. – Люди всю жизнь копят в себе всякий хлам. Ты думал, что он куда-то девается? Чужая душа – потемки? Любая душа – помойка.

Следующий час Вен Сюй, как настоящий художник, кропотливо лепила, а после прорисовывала лицо, верхнюю часть рук, ног и корпуса куклы, создавая удивительно точную копию. Рисунок обретал объем и жизнь прямо на глазах. Кукла была настолько естественной, что, казалось, сейчас начнет дышать прямо в руках китаянки. Амадео слышал, как комендант в своем углу начал тихо бормотать молитву.

– Ой замолчи! – раздраженно крикнула ему женщина. – Мешаешь мне! Еще не хватало православие головного мозга ему вылепить! Потом поноешь!

Комендант испуганно замолк. Амадео, оценивший сарказм, уважительно хмыкнул и даже предложил свою помощь с перестановкой тяжелой коробки с костями.

– Все почти, – сказала Вен Сюй. – Осталось его только соединить. Подержи-ка вот тут, нужно точно в черепушку попасть, а то воздух в трещине свистеть будет. Лишнее внимание нам ни к чему.

Вдвоем они аккуратно приладили две «половинки» человека в одну конструкцию. Верхняя половинка закрылась с таким звуком, будто бы щелкнула крышка гроба. Китаянка, довольно кивая, быстро прошлась по фигуре шпателем, сглаживая линию стыковки «форм». Еще минут двадцать ушло на приладку волос (из крашеной шерсти), ресниц (одна из которых принадлежала Амадео), ногтей и глаз (которыми стали маленькие стеклянные шарики – из тех, что кладут в горшки с цветами). Вдавив их в череп, как в песок, Вен Сюй наконец-то с усталым выдохом села на табурет.

– Готов.

Амадео подошел ближе, придирчиво изучая куклу. Несмотря на то, что она выглядела вполне похожей на человека, принять ее за обычного мужчину было невозможно. Материал – стекло, шерсть, глина – был отчетливо виден и никак иначе, как изделие, восприниматься не мог. Это был даже не робот – просто очень талантливая скульптура, но не способная своим видом обмануть и ребенка. Будь это конечным результатом, клиенты уже давно порвали бы Вен Сюй на кусочки в качестве материальной компенсации. К тому же кукла абсолютно точно не шевелилась, не дышала и вообще не демонстрировала никаких признаков жизни.

– Точно готов?

– Ой, да не волнуйся ты. Будет все, – скривилось маленькое китайское личико, кстати, весьма порозовевшее и округлившееся с тех пор, как Вен Сюй зашла в комнату. – Jūzhù^[7]!

Амадео стоило огромного труда сохранить спокойное лицо, когда «стеклянные глаза» вдруг мгновенно обрели осмысленное выражение. Он только невольно сделал пару шагов назад, когда с кушетки вместо ладно скроенной куклы поднялся обычный, абсолютно человеческий мужчина. Рыжие волосы, нос горбинкой, бородка – все, как на рисунке. Куда исчезла глина, очевидная шерсть, медные пластинки ногтей? Ни одна живая душа не заподозрила бы теперь, что перед ней стоит китайское изделие, а не живой человек.

– Великолепно, – пробормотал Амадео.

– Скажешь ему сам, что надо делать. Он тебя послушает, ты его хозяин, – Вен Сюй устало поднялась с табурета. – Теперь верни меня в камеру. Я хочу поспать. Может, хоть обогреватель мне дадите? Здесь невозможный холод.

– Дадим, – кивнул блондин, все еще восхищенно разглядывая куклу. – Что-то еще нужно?

– Йод. Я поранилась. Бумагу с ручкой. И рисовый отвар. Ты видел, во что превратилась моя кожа? Дайте хоть умереть как женщине.

– Писчие принадлежности запрещено выдавать по указанию Канцлера, – заученно выдал комендант.

– Ну хоть бумагу. Оригами поделаю. Скучно в камере, – пожаловалась Вен Сюй и обернулась к Амадео. – Окажи услугу, бриллиантовый.

– Хорошо, – кивнул он. – Выдайте бумагу, йод и... В общем, выдайте все, что возможно, из названного госпожой Вен Сюй.

Китаянка царственно склонила голову, благодаря, и тяжело удалилась из медчасти в компании коменданта. Амадео, оставшийся наедине с куклой-мужчиной, вытащил из брюк телефон.

– Виолетта, здравствуй, милая, – сказал он, не отводя взгляда от синих глаз куклы. – У меня для тебя новости. Твой рисунок уже стоит передо мной. Думаю, тебе пора брать билеты в Москву.

* * *

Самые высоко стоящие люди чаще всего оказываются в помещениях, спрятанных максимально низко.

У подземной альтернативной тюрьмы на Солянке в эту ночь был важнейший из всех возможных гостей. Если вслед Амадео, приходившему днем, неслись шуточки, то сейчас охрана вытягивалась в струнку, стоило новому визитеру только прошуршать мягкими замшевыми ботинками мимо. Дверь коменданта отворилась словно сама по себе; гость не задержался там и минуты, направившись размеренным шагом в переговорный кабинет. Здесь, в окружении далекой от привычной ему казенной мебели, он замер, ожидая.

Молчаливые охранники тихо внесли коробки, разложили на столе инструменты, зажгли свечи – все происходило так же, как и днем. Но если в присутствии Амадео процедура напоминала спешное превращение лазарета в мастерскую скульптора, то сейчас происходящее больше походило на подготовку к масонскому обряду. Даже свечи были другими – толстые, темные, в невесть откуда взявшихся тут глиняных подсвечниках, – они меняли офисное пространство, добавляя ему не света, но тени, превращая его в место, где вершится история.

– Все готово, господин Канцлер, – тихо сказал комендант, призраком застывший в дверях.

– Замечательно, уважаемый, – мягко ответили ему тонкие турецкие губы. – Давайте начинать.

В комнату вошла Вен Сюй. Держалась она прямо и гордо, вид имела философски обиженный, почти мученический; на Канцлера старалась не смотреть. К столу с инструментами она приблизилась как к плахе и застыла, через мгновение впервые обернувшись к молчаливому визитеру. Не то ждала чего-то, не то надеялась на последний шанс, будто верила – сейчас он рассмеется и скажет: «Достаточно, Вы усвоили урок, можете идти». Но Колчак молчал, сохраняя на лице выражение вежливого любопытства, – будто пришел на экскурсию. Он не торопил ее; он вообще не давал понять ни единой мышцей, что происходящее хоть сколько-нибудь значительно.

Бывает ли значительной для монарха казнь?

– Вальтер Александрович, – в борьбе с молчанием китаянка проиграла. – Вы ведь знаете, что будет со мной, если я выполню Ваш приказ.

– Госпожа Вен Сюй, Возможности и их последствия непредсказуемы, – голос его был любезен до крайности. – Поэтому как я могу знать? И Вы не можете. Но я точно знаю, что будет, если Вы не выполните мою просьбу. Отказ в сотрудничестве с Регистратурой станет последней каплей на чаше нашего терпения. Вы будете лишены Возможности в принудительном порядке.

– Я лишусь ее, если сделаю это! – кричит Вен Сюй. Канцлер морщится. – Нельзя создавать существующих людей. Это запрещено. Я не хочу сходить с ума, я не хочу умирать!

– Это не обязательно, уважаемая. Вы сами говорите, что нельзя создаватьсуществующих людей. Человек на этой фотографии не существует уже больше семидесяти лет. Так что у Вас есть шанс. Воспользуйтесь им с умом. Большего в Вашей ситуации я предложить не могу.

Вен Сюй отворачивается. Спорить с Канцлером бесполезно – она знает это, наученная общением со многими вождями. Чем выше стоит человек, тем мельче ему кажутся другие люди. С высоты позиции Канцлера не существует ничего, кроме его воли.

Ее участь решена. Если бы она только могла хотя бы оставить после себя что-то... Нет, кого-то. Кого-то, кто ее кровь и плоть, дочь ли, сына ли, но не бездушных кукол, чаще всего собранных чуть ли не из мусора. Вот она, ее плата – создавать, не имея возможности продолжить себя.

Сейчас перед ней далеко не мусор, конечно же. Ингредиенты – хоть сама себе завидуй. Слоновая кость, кашмирский шафран, индийский уд, платина, муранское стекло. Даже для самых богатых и знаменитых она не осмеливалась лепить Кукол из подобных составляющих. Она может создать из этого настоящий шедевр, но шедевр этот станет ее лебединой песней.

Вен Сюй старается работать долго и аккуратно; вместо обычной пары часов она лепит практически до рассвета. Женщина с черно-белой фотографии в серебряной рамке смотрит на нее почти с жалостью. Вен Сюй требуется мужество, чтобы не испортить контуры этого одухотворенного лица неуместным раздражением. Она воссоздает все до мельчайших деталей: каждую родинку, каждый волос. Дневная кукла кажется грубой Барби по сравнению с произведением искусства, которое сейчас выходит из-под ее рук.

Но время, как его не растягивать, беспощадно; процесс завершен. С первыми лучами рассвета, изможденно привалившись к столу, Вен Сюй шепчет на родном языке одно слово – живи. И чувствует, как вместе с этим словом из нее уходит не воздух, не звук – жизнь; она втягивается в куклу, растекается по ней румянцем, пастелью человеческой кожи, блеском глаз. Знакомое, ожидаемое чувство восторга и силы после использования Возможности не приходит. Вен Сюй пуста, Вен Сюй проста, Вен Сюй бессмысленнее жженого листа.

Они движутся одновременно: кукла садится, китаянка – падает. Жизнь, качнувшись вправо на весах Возможности, предсказуемо качнулась влево. Вен Сюй, создавшая жившего когда-то человека, нарушила баланс. Разум ее, обманутый, искаженный, заперт теперь между страхом и восторгом. Возможность ушла, оставив после себя не пустоту, а наказание безумием.

Еще не осознавая всей глубины беды, китаянка чувствует, как на макушку ее падает первая воображаемая капля воды.

Кап.

И через секунду:

Кап.

Кап.

Кап.

Кап.

Кап.

– Будь ты проклят, – это последнее, что она говорит вслух.

– Непременно. Уведите, любезный, – слышится в ответ.

Через минуту она больше не способна услышать ничего, кроме воды.

Но успевает увидеть – зрение все еще при ней, хотя, возможно, это всего лишь отсрочка или новый виток наказания, – как в комнату вводят еще одного арестанта.

Дверь закрывается.

Канцлер с благоговением водит пальцами по лицу созданной женщины. Она смотрит на него спокойно, по-родному: уголки губ чуть приподняты.

– Ты узнаешь меня? – шепчет Колчак.

– Да.

– Хорошо, – он делает знак охраннику подвести заключенного. – Ты все такая же... Я не видел тебя много лет.

– Семьдесят два года, – эхом отзывается она.

– Попробуем, – Канцлер берет ее маленькую руку – ноготки-полумесяцы, кожа ребенка – и поворачивается к арестанту. – Если все пройдет хорошо, Вы получите свободу.

– А если нет? – нервно спрашивает заключенный.

– То исполнение приговора случится раньше. Вы в выигрыше, любезный.

Арестант не успевает ответить. Вальтер Александрович кладет руку ему на лоб. Пальцы расходятся по черепу смуглой паутиной и сжимаются так, что подушечки оставляют на висках белые следы. Комендант закрывает глаза. Заключенный открывает их очень широко, повинуясь воле Канцлера.

– Dura lex, sed lex. Divide^[8], – звучит на грани слышимости.

Колчак резко отталкивает от себя арестанта, одновременно с этим собирая свои паутинные пальцы в горсть. Мужчина падает. Канцлер остается стоять над ним, медленно сжимая пальцы в кулак. Выдохнув, он опускает руку, а вслед за ней и взгляд.

Мгновение ничего не происходит. В комнате не слышно даже дыхания.

А потом заключенный начинает тихо, но страшно выть. Правая рука его, совсем недавно способная превращать любой живой предмет в деревянный, словно живет отдельно от хозяина. Она мечется по полу то вправо, то влево, как обезумевший маятник в поисках вектора; ногти впиваются в бетон. Костяшки, уже через несколько секунд содранные в кровь, снова и снова ударяются об пол. Арестант с ужасом смотрит на свою руку, но остановить ее не может. Пару раз она случайно задевает ботинок Канцлера.

На третий раз рука оказывается прижата каблуком к полу, но даже так продолжает вырываться.

– Нет, – говорит Колчак, ровно наблюдая за конвульсивно дергающейся конечностью под своим ботинком. – Нет.

Он разворачивается и идет к двери, даже не смотря на свою совершенную куклу. Она, не понимая происходящего, пытается уцепиться за рукав мужчины, но не успевает: на запястье щелкают наручники.

– Что делать с ней? – спрашивает комендант. – Вы не будете ее забирать?

– Зачем? Она ваша. Пусть развлекает. У вас тут немного женщин, – Канцлер даже не оборачивается. Тон его остается любезным и спокойным. – Только держите ее поглубже. Ее не существует. Понимаете?

– Конечно, – бормочет комендант.

– Скоро у Вас будет несколько новеньких, уважаемый.

Колчак выходит так же ровно и уверенно, как и несколько часов назад. Комендант подбирает забытую им фотографию и прячет под пиджак. Точная копия стоит в шаге от него, продолжая разглядывать дверь. Точная копия жены Канцлера, отданная им за ненужностью для забавы тюремных охранников.

– Господи, прости, – шепчет комендант.

Ластик

– ...с ихтиандрами. Но это я указала в отчете. А потом пришла та самая, которая из библиотеки, со своим хахалем. То есть она-таки согласилась с ним спать, представляете! Они даже живут теперь вместе...

– Софья, – прерывает восторженный девичий лепет голос Амадео. – Я просил без лишних подробностей. Есть еще что-то важное?

Саша, пришедшая к кабинету Амадео – неожиданно, – по вызову его секретаря, растерянно замерла у двери. Часы показывали ровно полдень, но, видимо, разговор откладывался. Кто-то с очень противным женским сопрано определенно воровал Сашино время. И, кажется, девушка догадывалась, кто.

– Вроде все сказала, – стушевался наглый вор по ту сторону двери. – Мухи еще вечером вернутся, может, будет еще. А когда мы что-то будем делать?

–Мы? – Амадео фыркнул. – Мы уже делаем. Вы свое, я свое. На сегодня достаточно. Держите меня в курсе.

Послышался скрип кресла. Саша проворно отпрыгнула от двери, сделала невинное лицо и вид, будто только-только подошла к кабинету.

Из которого, как она и ожидала, показалось квадратное личико Сони-Пони, самоуверенное до крайности и цветом неровно накрашенных щек напоминающее переспелую волчью ягоду.

– Ты здесь зачем? Тебя вызывали? – недовольно скривилась Пони.

– Меняпригласили, – очаровательно улыбнулась Саша, протискиваясь мимо нее.

– Мату Хари тоже приглашали, – донеслось вслед. – А потом расстреляли.

Проигнорировав завистливый выстрел, Александра закрыла дверь и обернулась к Амадео.

– И зачем к тебе ходит повелительница мух?

– Была необходимость в ее услугах.

– Каких?

– Явно не интимных, – Амадео усмехнулся, кивком предлагая Саше сесть. – Но давай без допросов. Я тебя по делу позвал.

Тон его был серьезным. Он замолчал, повернувшись к окну и уставившись на что-то внизу. Александра внутренне напряглась: в стороне его взгляда была вывеска «Совиного гнезда».

– Я же отменил твой репортаж, – наконец сказал Амадео. – Зачем ты продолжаешь туда ходить?

– Там вкусный кофе, – пожала плечами девушка. – Подожди. Ты что, следишь за мной?

– Всего лишь раньше приехал на работу. Думал позвать тебя на завтрак. Но ты, очевидно, предпочитаешь завтракать в компании «Совиного гнезда».

– Это что, преступление? Ты сам говорил мне, что...

– Нет, это не преступление, – перебил блондин, разворачиваясь к ней. – И я знаю, что говорил. Все так. Ты вольна ходить куда угодно, никто не запрещает. Но мне кажется, что ты не до конца понимаешь ситуацию.

– То есть? – теперь Саша действительно ощущала, что не понимает ничего.

Амадео обошел стол и с грацией зверя медленно опустился напротив девушки.

– Саша, всегда есть расстановка сил. Всегда существуют те, кто должен жить по правилам, и те, кто может выбирать себе правила, по которым живет. Я думал, что объяснил это тебе тогда, на Чистых.

– Некоторым можно все, – процитировала она.

– Да. Именнонекоторым. И другие – те, кто не имеет такой возможности: – не любят этих самых некоторых. Таких, как ты и я. Они тоже хотят жить, как угодно. По-своему. Но над ними висит Инструкция. Думаешь, им это нравится? Как они будут относиться к тем, кто обладает большими правами?

– Но почему им не позволить того же? Просто объяснить, что...

– Потому что не существует равенства! – голос Амадео повис в комнате напряженным вибрато. – Равенство – это утопия, иллюзия. Равенство возможно только между равными. Если раздать поровну богачам и беднякам, эйфория будет только в первый день. Через неделю все вернется к прежней иерархии: богатые разбогатеют, бедные обнищают. Это... закон... вида. А в альтернативным мире подобные эксперименты попросту опасны – мы можем обречь на гибель не только себя, но и внешнее общество.

– Как это связано с «Совиным гнездом»? – взвилась девушка.

– Зачем я дал тебе тот репортаж? Чтобы помочь привыкнуть. Я не думал даже, что у нас с тобой все так получится, и выбрал первое попавшееся альтернативное место. Но теперь мы с тобой вместе, теперь ты здесь – и ты особенная. Ты изнекоторых.

Саша слушала его, одновременно ощущая чисто женскую гордость и мерзкий, скользкий такой подвох. Последний катался по сознанию, как шарик в пинболе, никак не желая запрыгивать в лузу смысла.

Амадео продолжил:

– Зачем я тебя отправлял на все эти мероприятия? Чтобы познакомить с нужными людьми. С правильными, то есть обладающими теми же правами, с людьми твоего круга. На первых порах походить по кабачкам, познакомиться с альтреальностью – это окей, Саш. Дети министров могут играть с детьми водителей, пока не вырастут. Но сейчас, когда ты освоилась, тебе нужно формировать свой круг общения очень тщательно. Многие будут стараться выглядеть твоими друзьями. Но в действительности стать тебе полезными могут только люди твоего уровня. Не те, кто сидит в «Совином гнезде» и пытается по-детски переспорить систему.

– Начинает попахивать политикой, Амадео, – заметила девушка. – В которую ты сам просил меня не лезть.

– И сейчас прошу. Пойми, – он наклонился к ней совсем близко, одной рукой сжимая ее плечо. – Я боюсь за тебя. Боюсь, что кто-то, прикинувшись твоим другом, использует тебя ради своих интересов. Небезопасных интересов. Боюсь, что может случиться что-то, из-за чего ты пострадаешь. И я не смогу тебя вытянуть. Лишение Возможности – это страшно, Саша. Люди сходят с ума. Очень медленно, годами. Лучше бы расстрел, серьезно.

– Амадео, я большая девочка, – от искренней заботы в его голосе по Сашиным венам побежало тепло. – Я могу разобраться с людьми. И потом... В «Совином гнезде» нет тех, кто пытается меня как-то использовать. Все наше общение – это смешки и кофе.

– Да ты ими просто очарована, – прищурился мужчина. – А что ты о них вообще знаешь? Ну вот о Карине, например?

– Ты о Принуждении? Ох, да все я знаю, – улыбнулась Александра, перехватывая руку блондина и поглаживая его кожу большим пальцем.

– Неужели? А о том, что она своим Принуждением чуть не убила человека, которого любила, знаешь?

Саша моргнула.

– Нет. Но... Слушай, я думаю, все не так просто и однозначно.

– Это точно, – с притворным согласием кивнул Амадео. – Все очень неоднозначно. Особенно учитывая, что от правосудия ее спасла Анна, которой нужна была Возможность Кары. Ну как спасла? Связи использовала. По-тихому пролезла в тюрьму, сделала ей сигнальную татуировку с помощью своей подружки Майи, подставив, кстати, этим ее и ее маленького сына. А потом надавила на людей, которые были ей должны, и заставила дать ложные показания. В результате этого дела из Регистратуры уволили троих, двоих чуть не лишили Возможности. А меня на три года отправили разбираться с новенькими в тайгу. Думал, вообще не вернусь никогда.

Саша замолчала. Этих подробностей она не знала. Нелегко представить знакомых тебе людей в обстоятельствах, когда они идут против себя или других. Привыкший к улыбке не сразу верит в оскал. Услышанное в «Совином гнезде» от Светы не синхронизировалось со словами Амадео. Правда, в памяти всплыл эпизод с Сергеем и ощущение Принуждения на собственной шкуре, и это воспоминание добавило веса на чашу позиции блондина. Но несмотря на всю складность истории и на тот факт, что Амадео, насколько было известно девушке, никогда ей не врал, Александра внутренне отрицала услышанное до последнего.

– Мне с ними детей не крестить, – наконец сказала она. – Я всего лишь пью там кофе.

– Пей на здоровье, – вздохнул мужчина. – Но подумай вот еще о чем. У тебя сильная способность. Не менее сильная, чем Принуждение или, например, Кристальность. Мы с тобой неплохо продвинулись в вопросе контроля твоей Возможности. В отличие от тех, кто сидит в «Совином гнезде». У них просто нет достаточной информации о природе Возможностей. В результате, общаясь с ними, ты похожа на ребенка, который играет в одной песочнице с больными чумой. У тебя нет иммунитета, Саша. Они не контролируют до конца то, чем обладают, и это в любой момент может обернуться против тебя. Случайно. Все эти разговоры о том, что Возможность – дар, что она определяет место человека в мире... Это ерунда. Возможность определяет многое, может дать перспективы, может помочь тебе в жизни, но для этого тебе нужно знать о ней все и использовать ее с умом. И по максимуму.

– Разве не этому ты меня учишь?

– Этому. Но все мои старания могут оказаться напрасными, если какая-нибудь... барменша, например, отравит тебе мозги своими глупостями. Они все идут на поводу у эмоций. Возможность же контролируется только разумом. И знаешь, я бы не стал заводить этот разговор, если бы не...

Амадео замялся и отвел взгляд. Легко поднявшись, он побродил по комнате, будто собираясь с мыслями. Саша не выдержала:

– Если бы не что?

– Если бы не видел, что ты остановилась в своем развитии, – нехотя закончил мужчина.

– То есть? – внутри девушки свернулся огромный удав противоречия. – Да я вообще постоянно Возможность использую!

– Верно. Ты используешь. И делаешь это абсолютно одинаково: личный контакт, взгляд, незнакомые или неприятные тебе люди, пустяковые приказы. Но на самом деле... Саша, у меня есть основания думать, что ты можешь гораздо больше. Что твоя Возможность в разы сильнее, чем даже Принуждение Кары. Что твоя Возможность – это не только Удовлетворение.

– О чем ты? – голос неожиданно осип.

– Пока рано говорить. Это всего лишь мои догадки, – Амадео вытянул с полки какую-то книгу, быстро пролистал и кивнул сам себе. – Верно. Но если я прав, то ты обладательница едва ли не самой редкой Возможности из существующих. Но чтобы узнать наверняка, тебе нужно будет сделать кое-что.

Да она готова на все!

Вот это да. Особенная из особенных. Уникальная Возможность. Первый разряд, высшая лига. Она вполне этого достойна, черт возьми!

Кто теперь скажет ей, что она ничего не стоит? Пусть попробуют.

Кто теперь посмотрит на нее пренебрежительно? Данко? О, тогда онапосмотрит на него в ответ.

– Что я должна сделать?

– Для начала – описывать мне любые странности, которые с тобой происходят, – Амадео, заметив ее восторг, улыбнулся. – Все, что угодно. Происшествия, странные мысли, сны.

На слове «сны» энтузиазм Саши несколько потух, но жилка истинной карьеристки не дала хозяйке окончательно упасть духом.

– Это важно. Так я смогу понять, куда тебе стоит двигаться. Вариантов огромное множество. Во-вторых, тебе надо расширить зону применения Возможности. Вместо личного контакта попробовать, например, видео в Интернете.

– Но как? Там же его может посмотреть любой. Это запрещено, – удивилась девушка.

– Ну, тут я могу тебе помочь. Запишем тебя на видео и пошлем моему знакомому с забавной кличкой Цукерберг. Прикажешь ему что-нибудь простое... мммм... Позвонить мне, например. Это можно и сейчас сделать, кстати.

– Хорошо, – кивнула девушка, не замечая скользкой улыбки, мелькнувшей на лице мужчины после ее согласия. – Что-то еще?

– Да, – Амадео стал серьезнее. – Самое важное. Тебе придется научиться переступать через себя и использовать Возможность на тех, кого ты хорошо знаешь и кому симпатизируешь.

– Но я не хочу! – вскинула руки Саша. – Это отвратительно, Амадео! Видеть, как они на глазах превращаются во влюбленных зомбаков... Брр! И не хочу я никому приказывать!

– Придется, – холодно ответил он. – Если хочешь обрести полную Возможность. Иначе, увы, никак. Разум должен контролировать чувства. Это единственный способ.

Они помолчали. Саша боролась с внутренними весами «амбиции – человечность», качающимися то в одну, то в другую сторону, как под сильным ветром. Амадео, подперев голову рукой, внимательно разглядывал ее с лицом а-ля «Я сделаю вид, что жду твоего решения, но мы-то знаем, что все уже решено».

– И кого мне придется... Тебя? – сквозь зубы спросила девушка.

– Ну уж нет, – ухмыльнулся блондин. – Начни с чего-нибудь попроще. С кого-то, кто не вызывает у тебя привязанности, – просто симпатию. Не знаю... С этой девушки немой, про которую ты говорила. Или вон... с Сони.

– Не выйдет, – от соотношения слов «Соня» и «симпатия» Саше стало смешно. – Лучше уж Настя. Это все? Тогда давай писать твое видео.

Тяжелый разговор плавно перетек в довольно забавную процедуру съемок. Сначала они долго и весело выбирали ракурс, потом несколько дублей Саша беспардонно запорола, рассмеявшись в самый неподходящий момент; да и Амадео нельзя было назвать самым серьезным оператором в мире. Пару раз они отвлекались на поцелуи, но в конце концов видео, где Саша лукаво поправляет волосы, ждет несколько секунд, а потом глубоким голосом говорит: «Я хочу, чтобы ты позвонил Амадео. Как можно скорее», было готово и отправлено адресату.

– Славно, прекрасная леди. Достойно Оскара, – голос довольного Амадео отличался от обычного большим количеством шоколадных ноток.

– Это было несложно.

– Ладно, давай к работе возвращаться. Пора, – он поцеловал девушку в нос, мимолетно приобнял и шутливо поклонился. – До встречи, звезда моя.

– До встречи, – губы Саши растеклись в дурацкой улыбке, в компании которой она и продефилировала к двери.

– И не забывай рассказывать мне о странностях!

Настроение тут же испортилось. Александра остановилась между осознанием необходимости признаться и соблазном вылететь за дверь, пока Амадео не заметил ее сомнения.

Может быть, ее сны и не значат ничего. Просто игра воображения. А если нет?

Мгновение она размышляла; в результате решила обойтись малой кровью и сказать только половину правды – в качестве демоверсии.

– Кстати о странностях, – развернулась она. – Не знаю, значит ли это хоть что-то... Но мне на днях снился ты. Это был необычный сон. Я будто наблюдала со стороны. Меня там не было. Но ты там был не один. А с официантом из «Совиного гнезда». С Ластиком. С Матвеем, то есть.

– И что мы делали? – ни ноты интереса.

– Ты протирал столы, – прозвучало смешно: сиятельный Амадео и столы. – А он стоял рядом и просто смотрел на тебя. Вы были какие-то... одинаковые. В смысле не одеты одинаково, нет. Не внешне. Как будто внутри у вас одно и то же. Два призрака.

– Интересно.

– Думаешь, это что-то значит?

Мужчина свел брови и картинно почесал подбородок.

– Может, что мне пора устроиться уборщиком в бар?

– Ну тебя! – фыркнула Саша и, махнув на прощание, скрылась за дверью.

Амадео, оставшись в одиночестве, мгновенно потерял наигранную веселость. Он медленно соединил руки домиком и вздохнул. Пальцы дрожали.

– Матвей, значит, – прошептал он.

* * *

Матвей любил четверги. Офисные улитки ждут вечера пятницы, когда могут выбраться из своих квадратных компьютерных раковин и зарулить в бар, а Матвей ждал вечер четверга, потому что мог из бара, наконец-то, вырулить. Вся романтика изящных бутылок с крепким пропадает напрочь, когда ты по три раза в неделю стираешь пыль с этих самых бутылок. К тому же нет ничего более прозаичного, чем запах разлитого алкоголя. Вне контекста лучший виски всегда отдает просто спиртом.

Так что надо выбирать контекст правильно. И Ластик воистину был гуру этого самого контекста.

Он знал это так же, как верующие уверены в тексте «Отче наш», – именно контекст делает человека Настоящим человеком. Уважаемым, весомым, достойным. Или напротив – падшим, бесперспективным, слабым. Одно емкое «бизнесмен» против не менее емкого «бомж». Лаконичное «успешный» против диагноза «неудачник». Человек выбирает себе контекст и получает в нем свой ярлык, свою нашивку на лоб, очевидную каждому. Так что с контекстом надо не прогадать.

Но контекст, как любая система, складывается из мелочей. Например, из внешнего вида. Это самое простое – как любит умничать Анна, «визуальный определительный сигнал».

Дверь «Совиного гнезда» хлопнула, оставляя за спиной бесконечные натирания столов и убогую форму официанта. Матвей придирчиво оглядел себя в оконном стекле, стряхнул несуществующую пыль со старых, но все еще достойных джинсов, подтянул повыше узелок щегольского шейного шарфа и с любовью оглядел последний артефакт своей прошлой жизни – черные, агрессивно скалящиеся шипами модные ботинки с красной подошвой. Лабутены стоимостью в не одну его месячную зарплату в пабе сидели по-королевски. Сокровище, бережно хранимое в оригинальной коробке, выстланной для сохранности кусками бархата. Последнее, что он купил перед попадаловом с Кредитором и знакомством с Карой.

Иногда контекст меняется. Сегодня – ты король, у тебя полмира в кармане и еще половина – в банке, а завтра – ты без штанов стоишь перед пропастью и думаешь только о том, как бы в нее не свалиться. И в таких экстренных ситуациях человек выбирает жизнь – даже без прежних благ, без привычного ему контекста. Все, чтобы выжить. Стать другим. Опуститься ниже по лестнице жизни, сменить контекст на контекст. Стать словом в рассказике поменьше и попроще, но зато существовать. Матвей и это знал очень хорошо, на собственном опыте.

Бывший гангстер, великий и ужасный стиратель воспоминаний, гроза банков и ныне тот, кто заботится о безопасности «Совиного гнезда» (ну и подрабатывает там официантом за скромную денежку и возможность спать в подсобке) шел по арбатским переулкам с видом глубоко независимым и даже скучающим. Лабутены его звонко стучали по мостовой, и ритм их звучал как утешение, как надежда на то, что все еще впереди. Потому что тот, кто сохранил себе жизнь, тот, кто остался словом на страницах судьбы, всегда может рассчитывать на лучший контекст для себя. А уж для умного человека способ всегда найдется.

Так думал Матвей, и деятельный мозг его по привычке проигрывал сотни вариантов, как обойти данное Каре обещание не связываться с уголовщиной. Напрямую нарушить его он не мог: стоит Ластику оказаться без защиты Кары, как гиены Кредитора найдут его сразу же, и тогда конец спокойным дням и свободе. Но и существовать так дальше, протирая столы, живя в комнатушке размером с клетку для канарейки, покупая одежду в массмаркетах и не имея возможности даже пойти в автошколу, – нет, это не для него. Он достоин большего.

«Бизнес замучу, – думает Матвей, лавируя в арбатской толпе. – Прибыльный. Открою кинотеатр. Люди будут приходить смотреть фильм, а я – раз! – и сотру им воспоминания о нем. И они опять придут, как впервые».

«Или нет, – подземный переход сменяется улицей Воздвиженкой. – Лучше работать с крупной рыбой, тогда и навар будет больше. Что мне средний класс? Надо выйти на топ-менеджеров. Намекнуть им, что могу помочь устранить конкурентов. Буду принимать заказы через электронку и менять ее каждые 48 часов. Как шпион. Все будут говорить, как выйти на Ластика? О, он работает только с избранными».

«А может, золотая жила – это бабы? – на Манежной площади Ластик останавливается на несколько минут, жадно разглядывая длинноногих туристок. – Оказывать помощь в любовных вопросах. Ну, чтобы муж соперницу забыл, например. Или наоборот».

Когда Матвей доходит до готической махины ЦУМа, он уже в красках представляет, как потратит все заработанные им деньги в роли владельца кинотеатра, тайного устранителя конкурентов и помощника в любовных вопросах.

Но проблема в том, что денег у него исключительно на чашку капучино и кусок торта «Три шоколада», которые продаются на цокольном этаже самого дорогого торгового центра страны. И не на тот тортик, что в ресторане, а на тот, который в маленькой кулинарии при элитном супермаркете, куда богатые и знаменитые заходят за продуктами и фастфудом на вынос. Изредка, когда торопятся по делам, они перекусывают там чем-нибудь; вот и Матвей, гордо задрав подбородок, будет изображать из себя такого делового торопыгу, представляя себя вправильном контексте. Он искренне верит, что богатство стягивается туда, где сидят богатые. В таких местах даже воздух другой – он буквально пронизан идеями успеха.

Поэтому каждый свой выходной Матвей проводит в ЦУМе. Сначала долго гуляет по этажам меж знаменитых брендов, примеряя самые дорогие вещи и загоняя бедных продавцов придирками насчет размера и недостаточной роскоши примерочных. А потом спускается в кулинарию при супермаркете и голосом занятого человека заказывает кофе и нежнейшее пирожное. Жаль, употреблять всю эту красоту приходится быстро, иначе официант поймет, что на самом деле Матвей уже давно никуда не торопится.

Конечно, он мог бы простостереть свою покупку и не платить никогда и ни за что; но Кара вычислит это моментально. Слову своему она верна, это Ластик знал.

В парфюмированном чистилище моды как всегда унылыми суккубами маячили консультанты. Черная форма компенсировалась ярко-красной помадой и макияжем, достойным лучших портовых шлюх; наманикюренные пальчики цепко сжимали белые полоски с новыми ароматами. Проходя мимо одной из клана косметических мегер, Ластик очаровательно улыбнулся:

– Танечка, здравствуйте. Нет ли чего нового в селективных ароматах?

– Новый «Прайв Маджесте» вышел, – расплылась помадой Танечка. – Показать?

– Что Вы! – состроил мину Матвей. – Он же унисекс, да еще и с ванилью! Я предпочитаю исключительно мужские запахи. Держите меня в курсе.

Царственно кивнув продавщице, Ластик проплыл по эскалаторам на второй этаж – в анфиладу одежды для джентльменов. Ласково пробежавшись взглядом по бесконечным вешалкам, он выцепил с ближайшей пару рубашек и двинулся было дальше, как вдругони заставили его резко остановиться.

Темный шоколад, растопленный рукой маэстро и облеченный в идеальную форму. Не кожа – прикосновение Господне, чистый экстаз. Лаконичные поры вентиляции, организованные в идеальный силуэт. Подошва крепкая, как фундамент Кремля, и изящная, как изгибы его стен. Великолепная пара. Ботинки, достойные самого дьявола.

Его собственные шипастые туфли показались вдруг молодящимся рок-музыкантом, встретившимся за сценой с настоящей звездой.

Новая модель была шедевром обувного мира. «Тайная вечеря» моды. Благоговея, Матвей небрежно сунул куда-то потерявшие смысл рубашки и прикоснулся к совершенству.

М-да. И стоит немногим меньше «Тайной вечери». Даже если он перетрет все столы в Москве, не будет есть ничего, кроме макарон, и на год откажет себе в единственном удовольствии – тортике с капучино, ему не заработать на эти туфли.

Но примерить же он мог?

...О, Билл Гейтс и все Рокфеллеры, как же они сидели!

Удобные, великолепные, неощутимо легкие! Матвей вертелся перед зеркалом, практически шипя от удовольствия. Покупатели оглядывались на него с гнусной улыбкой, продавцы – с настороженностью, но Ластику было глубоко плевать. Он только что нашел свой смысл жизни, идеальный атрибут своегоконтекста, приобретение которого обязательно станет Тем Самым Символом, который изменит его жизнь к лучшему.

Вопрос оставался только в приобретении. А именно – в абсолютной невозможности купить эту златоносную пару, деньгами от продажи которой можно было бы полгода кормить среднюю провинциальную семью.

В тысячный раз балансируя между сладкой ненавистью к Каре с ее дурацкими принципами и чувством вины за то, что он такой неблагодарный, Ластик снова принялся измышлять коварные планы по беспалевному применению Возможности. За этим делом его и поймал чей-то голос:

– Если Вы сомневаетесь, то зря. Вам бесконечно идет.

Ластик раздраженно отвлекся от созерцания собственных королевских ног и обратил внимание на говорящего. Им оказался молодой мужчина с платиновой шевелюрой и платиновой, судя по костюму, кредитной картой. Зеркало издевательски отразило двух блондинов, один из которых выглядел куда более обласканным жизнью. И это явно был не Матвей.

– Спасибо, – буркнул он.

– Советую не тянуть с покупкой. Коллекция этого дизайнера всегда расходится быстро, – мужчина красиво присел на бархатный пуфик и небрежно оперся локтями на колени.

– Я еще не решил, – это прозвучало жалко, и Ластик разозлился на себя самого. Быстро стянув туфли, он максимально равнодушно вернул их на прилавок.

– Понимаю, – кивнул незнакомец, будто не замечая смущения Матвея. – Здесь широкий выбор. Не хотите сделать перерыв на кофе?

– Вы меня на свидание приглашаете, что ли? – грубо ухмыльнулся официант. – Не по адресу. Я, конечно, за свободную любовь...

– Не на свидание, – красиво улыбнулся мужчина. – На деловую встречу. У меня есть к Вам предложение, Матвей. Которое может изменить Вашу жизнь.

Ластик напрягся.

– Откуда Вы знаете мое имя?

– Я многое знаю, – пожал плечами собеседник. – И многих. Но некоторых предпочитаю узнавать лично. Выпейте со мной кофе, Матвей. Или виски – как захотите. Хотя, полагаю, от алкоголя Вы устали и на работе. Здесь есть неплохой суши-бар – буквально за углом.

– Не люблю суши, – на самом деле Ластик просто так и не научился есть палочками.

– Тогда посидим на четвертом этаже. О фаршированном карпе шеф-повара ходят легенды. Позвольте мне Вас угостить – взамен на небольшую беседу, которую Вы в любой момент можете прервать.

Матвей прикинул варианты. Перспектива наесться от пуза деликатесом за деньги белобрысого павлина грела душу, конечно. Однако дураком Ластик не был и быстро смекнул, что бесплатным сыром без цели не прикармливают. От незнакомца веяло холеной опасностью и уверенностью человека хорошо пристроенного. Учитывая то, что из внешнего мира ни одна живая душа не помнила о существовании Ластика, таинственный собеседник мог быть только из Регистратуры.

С другой стороны, он всегда может использовать Возможность и свалить. А Каре объяснит, что это была самозащита. Может, удастся и туфли под шумок припрятать.

– Хорошо, – голосом бывалого мафиози процедил он. – Но Вы назовете мне свое имя и подробно расскажите, что Вам надо. И не будете спрашивать ничего про Кару и Анну.

– Обещаю, – мужчина приложил руку к груди и улыбнулся. – Я не спрошу ничего, что Вы сами не захотите мне рассказать. Пойдемте.

Элитные рестораны – это не только еда и статус, но и шоу. Ластик с удовольствием наблюдал за ловкими движениями повара, который разделывал цыпленка – его заказ. По помещению тянуло запахом специй и дорогого парфюма. На столах серебрились тончайшие бокалы с водой.

– Так что Вам нужно? – Матвей с трудом оторвался от магических манипуляций с цыпленком.

– Я хочу узнать Вашу историю, – мужчина напротив, красиво пригубив бокал, отставил его в сторону. – Я хочу понять, почему человек с Вашим потенциалом работает официантом и ходит в ЦУМ не в качестве покупателя, а в роли «халявщика», собирающего пробники.

Ластик покраснел. Он действительно периодически набивал карманы демонстрационными ароматами.

– Не думаю, что это Ваше дело.

– Начать всегда сложно. Особенно – начать беседу с незнакомым человеком, которого Вы априори записали во враги, – мужчина усмехнулся. – Давайте начну я. Но, прежде чем я назову Вам свое имя, я бы хотел попросить Вас не срываться с места и не покидать ресторан, когда Вы его услышите. Поверьте, здесь я исключительно ради Вас – не ради Кары или Анны. Итак... Меня зовут Амадео.

Твою мать! Ластика бросило в жар. Это имя он знал очень хорошо: в «Совином гнезде» его произносила только Анна и то полушепотом, в сторонку, когда нет рядом Карины. Человек, который был не просто «персоной нон грата»; нет, имя его вполне могло бы стать худшим матерным словом, если бы Каре вздумалось написать словарь.

– Вижу, Вы наслышаны обо мне, – кивнул Амадео, заметив взгляд Ластика. – Спасибо, что не убежали.

– Я раздумываю над этим, – пробормотал Матвей.

– Прежде чем Вы примете решение, я бы хотел кое-что объяснить. Здесь я не по поручению Канцлера и не по воле Регистратуры. Только по своему желанию. Честно говоря, я солидно рискую, доверяясь Вам. Я мог бы представиться кем-то другим и наплести Вам красивую историю – в этом я чертовски талантлив, знаете ли. Но вопрос, который я хочу обсудить, требует максимальной честности.

– И что это за вопрос?

– Давайте последовательно, – улыбнулся мужчина. – Я только что открыл Вам первую карту. Порадуйте и Вы меня... Хоть чем-то.

Ластик закусил губу, размышляя. Человек уровня Амадео мог узнать всю его подноготную, совершив один телефонный звонок. Значит, скорее всего, рассказом о своей грустной биографии он вряд ли вытащит кота из мешка. Главное – не говорить ничего лишнего про «Совиное гнездо» и Кару.

– Я работаю в «Совином гнезде», потому что один очень нехороший человек не дает мне жить так, как я жил раньше, – взвешивая каждое слово, проговорил Матвей.

– То есть после истории с Кредитором и спасением с помощью Возможности Карины Вы не можете вернуться к грабежам и стиранию памяти о них? – ровно сказал Амадео, накалывая лист салата на вилку. – Тогда о каком именно «нехорошем человеке» Вы говорите – Карине или Кредиторе?

– Откуда Вы?..

– Ваш цыпленок с прованскими травами, – из ниоткуда соткавшийся официант красиво опустил блюдо перед Матвеем. – Рекомендую Пино-гриджо в качестве идеальной оправы блюду.

– Принесите бутылку, – Амадео взмахом руки отослал официанта. – Я знаю, конечно же. Меня интересует не фактическая сторона вопроса, а скорее... Моральная. Вы тысячу раз могли уйти и использовать свою Возможность себе во благо. Но Вы продолжаете натирать столы. Почему?

– Это уже другой вопрос, – Ластик с ожесточением вонзил вилку в невинного цыпленка. – Вы играете нечестно.

– Разве? Хорошо. Давайте я открою еще одну карту. Я знаю об Истинном партнерстве.

– Рад за Вас.

– Я знаю, кто Ваш Истинный партнер.

Ластик выронил вилку.

– Гонишь, – забывая о приличиях, выдал он.

– Ни черта, – зло ответил Амадео, но сразу же взял себя в руки. – Это правда. Я узнал... Случайно.

Матвей почувствовал, что ему нужна минутка. Он нарочито аккуратно взял вилку и очень медленно вонзил ее в кусок цыпленка. Мысли, в отличии от действий, крутились в голове с бешеной скоростью, но к какому-то логичному итогу приходить не собирались. Вероятность найти Истинного партнера была примерно такой же, как встретить живого Санта-Клауса – да еще и в России. Но вера в это также была подобна детской вере в Санта-Клауса: будто есть где-то нечто волшебное, что может раз и навсегда изменить твою жизнь к лучшему.

Если Ластик встретит своего Истинного партнера... Возможно, тогда они вместе смогут восстановить то, что Матвей так необдуманно стер. Например, себя в памяти родителей.

Это была слишком заманчивая перспектива. И рассчитывать на то, что ему так просто отдадут ключ от великой тайны, было бы глупо.

– Чего ты хочешь? – больше не утруждая себя соблюдением вежливого нейтралитета, спросил Матвей.

– Хочу?.. – Амадео выглядел задумчивым.

Если бы Ластик знал, какую ошибку он допустил только что! Если бы только мог догадаться о настоящем положении дел! Он никогда бы не задал такого вопроса. Он бы мог сам выдвинуть свои условия.

Если бы только Матвей знал, что идя на встречу с ним, Амадео не хотелничего, кроме как предложить Истинное партнерство. Но сейчас, когда с губ Ластика слетел этот, безусловно, логичный вопрос, Амадео задумался о том, что едва не пропустил огромную выгоду. Его закаленный интригами мозг мгновенно просчитал варианты и выдал решение, потрясающе гармоничное в своей расчетливости. Идеальный баланс между правдой и выгодой.

Ему необходимо было сокрушить «Совиное гнездо». И информации от Сониных мух для этого было недостаточно. Но никто из «совиной банды» не предал бы Кару и Анну. По крайней мере, в чем-то глобальном.

Но вот в маленьком... Это ведь даже не предательство.

Все дело в том, как представить ситуацию. Даже убийство можно оправдать.

– Хочу твоей помощи, – пожал плечами Амадео. Он импровизировал на ходу: – С висяками. Стараниями твоих начальниц у меня в архиве черт ногу сломит. Непонятно, кому помогли, кого пропустили. Я не хочу лишиться работы.

– Они мне не начальницы!

Амадео усмехнулся. Люди всегда слышат самое больное для себя. Что ж, это можно использовать.

– Технически – начальницы. И благодетельницы. Ты живешь, ешь и существуешь за их счет. Я понимаю, в твоем сегодняшнем положении только и остается, что зависеть от женщин. Так что термин пока верен, – блондин деланно вздохнул. – Но это может измениться. Так вот. Если поможешь мне разобраться с несколькими делами, где есть вопросы, я сообщу тебе имя твоего Истинного партнера. И даже отблагодарю материально по тарифу консультанта. Своих экспертов мы не обижаем, поверь. На туфли хватит. Даже на несколько.

– Я не буду раскрывать тебе дела «Совиного гнезда»! Ты меня за стукача держишь? – окончательно взвился Ластик.

– Стукача? Нет. Я держу тебя за человека, который хочет добиться большего, чем первый приз на конкурсе по протиранию барной стойки. Я делаю тебе предложение, за которое многие альтлюди вполне могли бы убить. А от тебя требуется только помочь мне состыковать факты в делах, которые и так известны Регистратуре. Заметь, я не спрашиваю ни про ваши амбициозные планы, ни про собрания по субботам – мне это по боку. Играйтесь, как хотите. Мне всего лишь нужно закрыть отчеты. Не факт, что их вообще кто-то когда-нибудь прочтет. Но потерять работу из-за несостыковок в них я не хочу.

Мужчина замолчал. Его ход был сделан. Если предложение, завуалированное легким, логичным враньем про отчеты, будет принято, он сможет получить информацию, с помощью которой по камешку разобьет доверие людей к Анне и Каре.

Ластик выглядел жалко: молочная кожа пошла некрасивыми пятнами от волнения, руки дрожали, крылья носа раздувались, обнажая черные провалы ноздрей. Амадео с презрением подумал, что они похожи на две огромные черные дыры, и в очередной раз передернулся: его Истинный партнер казался ему невероятно отталкивающим. Недостойным.

Но если это неказистое существо в заношенных джинсах и нелепых лабутенах с шипами может избавить его от отката, что же, Амадео легко пойдет на это. Он готов дать маленькому гаденышу все, что тот захочет, лишь бы терся рядом и не лез не в свои дела.

А сложная работа мысли в голове Матвея тем временем, видимо, продолжалась.

– Ты врешь мне, – уверенно выдал он, разжимая кулаки. – Нет у тебя никакой информации про моего Истинного партнера. Ты меня просто разводишь для каких-то своих целей. А деньги... Я и сам заработаю. Не собираюсь ради фуфла сливать тебе инфу.

Амадео побарабанил пальцами по столу. Ему начинала надоедать эта комедия; но, к сожалению, нужно было довести ее до конца. Пора доставать последний козырь. Хорошо, что он подготовился заранее и успел нанести визит в одну задрипанную пятиэтажку в спальном районе.

– Хорошо, – сказал он. – Я понимаю. Это нормально – хотеть доказательств. И я могу тебе их дать. Я в курсе того, что ты мальчишкой стер себя из памяти родителей. Так вот... Истинное партнерство может вернуть им память. Ты знаешь? Я организую тебе звонок.

– В смысле?

– В смысле тебе сегодня часов в восемь вечера позвонит мать. По голосу-то узнаешь?

Красные пятна на щеках Матвея за секунду сменились на мраморно-серый цвет лица. Пугающе громадные ноздри стали еще больше, судорожно втягивая воздух. Но самым главным свидетельством его шока, удовлетворившим Амадео сполна, было молчание. Ластик пораженно молчал. Шевелил губами, но не мог сказать ни слова.

Его собеседник мягко улыбнулся и положил на стол визитку, вставая.

– В общем, как примешь решение, позвони по этому номеру. Предупреждаю: мать сегодня вспомнит тебя, но если ты откажешься сотрудничать со мной, то снова уйдет в блаженное забытье. Выбор твой, Матвей. Приятного аппетита. Не волнуйся, счет я оплачу.

Амадео вышел из ресторана, оставляя Матвея в компании с едва открытой бутылкой вина и огромной, почти болезненной надеждой.

* * *

В девять двадцать вечера того же дня Матвей позвонил по указанному на визитке номеру. Визитка немного намокла после разговора с матерью, но цифры было видно достаточно хорошо.

Максимально сдержанным голосом Ластик сообщил, что готов к сотрудничеству.

Вирус

– Тебе тут оставили салфетку, – говорит Ластик, когда Кара в понедельник вваливается в бар, зевая и размышляя о том, что вставать в восемь утра человеку, работающему в баре «Совиное гнездо», – это как минимум моветон.

– Замечательно. Пусть это будет что-то приятное, – бормочет девушка, подныривая под барную стойку.

– Ну не знаю. По крайней мере, отправитель вполне в твоем стиле.

– Стиль – наше все.

Матвей передает салфетку и возвращается к меланхоличному натиранию столов. Каре всегда казалось, что это для него что-то вроде утренней медитации: Харе Кришна, Харе Рама, столы чище, стулья прямо. Человеку в 21 веке вообще необходимы простые ритуалы; время осознать себя, отключиться от социума и подключиться к космосу. Или просто проснуться. Кто-то бегает по утрам, кто-то делает маски с огурцами, кто-то колдует над вариантами яичницы. Эн, например, курит. До завтрака, на голодный желудок – что особенно вредно. Карина пробовала бороться с этим, но с годами поняла, что бесполезно. Любое посягательство на утренний ритуал человек расценивает как посягательство на последнюю свободу и реагирует в силу характера: борясь или скрываясь. В этом есть что-то политическое: на попытку ограничений народ либо уходит в подполье – и тут государство решает, замечать или не замечать происходящие там нарушения, – либо идет на площади. И тут государству уже волей-неволей приходится реагировать.

Эн выбрала первое. Сбегает на балкон, пока Кара в душе. До сих пор уверена, что никто не знает об этом.

Барменша задумчиво смотрит на салфетку, но решает повременить с новостями – мозг не готов пока ни к какой информации, кроме запаха и вкуса крепкого кофе. У нее тоже есть своя утренняя медитация – это приготовление идеального кофе по рецепту, который девушка выводила для себя несколько лет, перебрав мышиную стаю вариантов.

Карина выкладывает на барную стойку каменную ступку, поддон с песком и медную турку с толстым днищем. Песок ставит прогреваться, а сама обращается к ящику со специями. Тут все как на ведьминской кухне: атласные мешочки с рассыпчатыми специями, вроде базилика или орегано; стеклянные колбочки со стручками ванили и завитками корицы; деревянные коробочки с целым мускатным орехом и какао-бобами... В отдельном бархатном мешочке Кара хранит свое сокровище – золотой кашмирский шафран. Это поистине королевская специя – и по цене, и по свойствам. Красно-солнечные нити собираются вручную; для получения всего полкилограмма пряности необходимо обработать до ста тысяч цветов. При этом шафран дьявольски ароматен: требуется меньше ногтя специи, чтобы блюдо превратилось в благоухающее блаженство. И дьявольски опасен: переборщи с шафраном – и убьешь того, кого потчуешь им. Забавная черта человека: обладая возможностью, каждый распоряжается ею по-разному. В древности шафран использовали как специю, как яд и как афродизиак. Его рассыпали на ложе новобрачных вместе с лепестками роз; золотые нити вплетали в плащи и тоги; королевы и императрицы принимали с ним ванну, веря в способность шафрана возвращать молодость. Сегодня шафран используется даже при лечении рака. Это специя, полная мудрости; и применять ее необходимо с умом. Утренний кофе – не тот случай, так что шафран отправляется обратно в мешочек.

Пока греется песок, Кара выуживает несколько какао-бобов из коробочки, заливает их прохладной водой и ждет пару минут. Вода отслаивает тонкую шкурку с шоколадного зерна, и кожа легко снимается ножом. Карина кладет в турку четыре соцветия гвоздики и палочку корицы, а в ступку – два зернышка кардамона, щепотку молотого мускатного ореха и насухо вытертые какао-бобы. Пестик летает по ступке, объединяя ароматы специй; после девушка аккуратно пересыпает их в турку. Турка отправляется в песок ровно на тридцать секунд; по бару вальсирует магический аромат нагретых специй, и Карина радуется тому, что дверь закрыта и никто, кроме нее – ну и Ластика побочно, – не участвует в этом утреннем колдовстве.

В турку сыпятся две ложки свежемолотого кофе, которые тут же заливаются водой. Никакого сахара – она предпочитает чистые напитки. Сейчас главное – абсолютное внимание: кофе не должен закипеть. Пена поднимается трижды, барменша наконец переливает свою черную амброзию в чашку из тонкого фарфора и с благоговением делает глоток.

Да, по-снобски, но Каре нравятся такие вот идеальные картинки: смоляной кофе и снежный фарфор.

Матвей скептически наблюдает за этими манипуляциями и привычно фыркает:

– Пафоса-то сколько. И все ради вонючего горького мазута.

– Ты бы тер свои столы, плебей, – не менее привычно откликается Карина.

– Вот чай – это дело... – тянет парень, садясь за ближайший стол и подпирая голову рукой. – Слышал я тут про «Колодец дракона»...

– Так ты же все равно в него сахара вбухаешь полведра. Какая тогда разница, что ты пьешь?

– Ничего ты не понимаешь. Это правильно. Успешные люди пьют «Колодец дракона».

– Угу. И носят лабутены, и водят «бэхи», и что там еще... – бормочет девушка, уже переключая свое внимание на салфетку на барной стойке. Тема не интересна: то, что Ластик до абсурда сдвинут на понятиях «успешности», «нормальности» и «статуса», ей отлично известно. Для Карины все это чуть менее значительно, чем прыщ на ягодице.

Куда интереснее сейчас – загадочная салфетка. Барменша побеждает неожиданное плохое предчувствие и разворачивает ее.

На самом деле мало что может испортить ей настроение, когда Кара пьет свой идеальный кофе. Или смутить. Или заставить занервничать. И уж тем более – побудить забыть про желанную чашку.

Но сейчас она смотрит на талантливый набросок летящей совы с каллиграфическим номером телефона под правым крылом и может думать только о руке, что его вывела.

– Ну что? – ехидно спрашивает Матвей. – Письма от поклонников? Признание в любви? Долговая расписка? Что там? Я чуть от любопытства не подох, пока ждал тебя. Не посмотрел. Цени мою выдержку.

Кара отставляет в сторону чашку с кофе, смахивает со стола салфетку и идет к двери, бросив Ластику:

– Ну раз ты такой стойкий, то сможешь пережить незнание.

Уже в дверях, шаря по карманам в поисках телефона, она добавляет:

– Не знаю, когда приду.

Колокольчик звучит почти удивленно. Лицо Матвея сквозь стекло непередаваемо. Карина идет по улице, на ходу набирая номер, и, несмотря на отсутствие подписи, у нее нет сомнений в том, чей голос она услышит.

* * *

Голос способен рассказать о человеке куда больше, чем внешний вид или даже самая подробная анкета. Можно накрутить себе бигуди или побриться налысо; можно утром быть офисным клерком, а вечером танцевать на барной стойке лихой канкан в пошлых сапогах; можно придумать себе какую угодно историю при ответе на банальный вопрос «Чем ты занимаешься в жизни?»; но подделать голос нельзя. Настоящий тембр, будь он визгливым, как лай чихуахуа, или глубоким, как Марианская впадина, все равно прорвется.

Ее голос я заметила внезапно, и он катастрофически не вязался с образом закомплексованной и упакованной в черное неформалки. Этакая патока с перцем; каждое слово – как отравленный шоколад. Человек, обладающий таким богатством, априори не может быть посредственностью, идущей за толпой или модным течением. У него всегда и на все есть свое мнение, и ярлыки слетают с него так же быстро, как падает цепочка домино, – стоит только ковырнуть в правильном направлении.

Она читала вслух какой-то тупой текст про образовательную систему в Великобритании, а мне виделись раскаты грома над Темзой и темный горький эль, в котором отражается камин. Это было странно: я тогда не склонна была прислушиваться хоть к чему-то на парах, предпочитая перебрасываться записками о грядущей попойке со своей масштабной компанией. Но этот голос вынудил меня оторваться от обсуждения спиртного и приглашенных и обратить свое внимание на «вампиршу», как ее прозвали на курсе.

Я и сама не поняла, что меня так задело. Ну гот. Или как там их называют, которые во всем черном и с крестами-черепами? Постоянно молчит, ходит особняком, где и когда питается – непонятно, потому что в студенческой кафешке я ее никогда не видела. Восемьдесят процентов времени что-то чертит в тетради или слушает музыку. На посвят первокурсников не пошла, физкультуру пропускает, но остальные пары посещает стабильно. Стабильнее, чем я.

Зовут Виолетта. Моя однокурсница.

На этом объем информации исчерпан.

Но что-то в ней не давало мне покоя. И я решила справляться с непонятным как всегда – наскоком. Поэтому просто плюхнулась рядом с ней на следующей паре и стала беззастенчиво ее рассматривать.

– Что? – напряглась она, быстро закрывая тетрадь.

– Ничего. Решила сесть с тобой. А то ты постоянно одна.

– Я в благотворительности не нуждаюсь.

Характер у нее не сахар, это очевидно. Но и мой – не мятный пряник.

– Отлично! Потому что я не служба помощи одиноким.

– Тогда почему ты еще здесь?

Я демонстративно перегнулась через верхнюю парту поточной аудитории.

– Потому что отсюда прекрасный вид на лысину профессора. Это доставляет мне эстетическое удовольствие. Тебе мешает моя любовь к прекрасному?

– Странные у тебя понятия о прекрасном, – фыркнула Виолетта. – Ну да ладно. Сиди уж.

Я с трудом удержалась от язвительного «Спасибо, моя госпожа». Нахальная летучая мышь! Я вообще единственная, кто сподобился подняться на эту верхотуру к ней, ценила бы!

На самом деле, я была впечатлена. В первом раунде определенно была ничья.

Первую половину пары она упорно слушала музыку и даже не пыталась открыть тетрадь. Мне было почти досадно: говорить с человеком в наушниках – нереально, что она там чертит – не видно. В общем, время «на разведку» потрачено зря. Стоило мне подумать это, как рядом раздался вздох.

– Черт... У тебя нет случайно зарядки для телефона?

Зарядка у меня была.

– Не-а.

– Жаль... – снова вздохнула она и уткнулась взглядом в стол. Я решила подождать и не прогадала: через пару минут она раскрыла тетрадь и стала что-то лениво закрашивать черной ручкой.

Следующие десять минут я упорно рисковала заработать себе косоглазие, пытаясь незаметно разглядеть, что она там чиркает. Но кроме куска черной бумаги не видела ничего. В конце концов я сдалась и максимально непринужденно протянула:

– Ты рисуешь?

Она вздрогнула – видимо, совсем забыла про меня. Осторожно, низким голосом, будто роняя слово в воду, она ответила:

– Да.

– Это здорово. Я вот совершенно не умею рисовать. Честно, я круг без монетки не нарисую.

– Быть не может.

– Да серьезно! – я чувствовала, что на правильном пути. – Давай так. Ты даешь тему, я за пять минут рисую что-то по этой теме, а ты смотришь. Если ты признаешь, что из меня Пикассо, как из рыбы певец, то показываешь мне свой рисунок.

– На фига тебе мой рисунок? – недоуменно спрашивает она и вдруг хмурится. – Ты смухлюешь.

– Поверь, мухлевать мне не придется, – фыркаю я.

Она секунду думает.

– Ладно. Нарисуй мне... Нарисуй мне сову.

– О! Я очень люблю сов! Засекай, – восклицаю я и берусь за ручку.

Я представляю себе птицу и честно стараюсь изобразить контур ее тела, но у меня получается что-то среднее между мешком и презервативом. Я слышу, как Виолетта фыркает, наблюдая за мной, но не отвлекаюсь, пририсовывая сверху что-то вроде приплюснутого колобка – голову. Клюв – это просто, треугольник. С глазами сложнее; я не врала, когда говорила про круги с монетками. Ладно, подрихтуем бровями. Они же есть у сов? Сойдет. Теперь крылья. Правое крыло получается громоздким кабачком; левое – маленьким и похожим на расческу. Я тщетно стараюсь выровнять их хотя бы по размеру, когда Виолетта, уже хихикающая не скрываясь, говорит:

– Время. Хватит, хватит. Я еще никогда не видела, чтобы кто-то настолько изощренно переводил бумагу.

– Это ты еще мой почерк не видела, – гордо говорю я. – Ну что? Признаешь?

Она улыбается, и мне почему-то важно, что причина этой улыбки – я.

– И хотела бы соврать, да ты мне просто выбора не оставила. Ты действительно худший художник в мире.

– О, ты мне льстишь, – закатываю глаза я. – Ну давай! Показывай! Я оплатила твой триумф своим позором!

Она медлит секунду, не решаясь, но потом все-таки поворачивает ко мне тетрадь.

Это священник. Она нарисовала священника. У него узкое длинное лицо и белые спутанные волосы; а глаза такие усталые, глубокие и настоящие, что я почти уверена, что это реальный человек. Я провожу рукой по линии нарисованного подбородка и задерживаю пальцы на губах. Интересно, какой голос у такого человека? Спокойный, монотонный, глубокий? Или наоборот живой, наполненный красками?

– Он существует? – вопрос слетает с губ против моей воли. Я не могу оторваться от нарисованных серых глаз.

– Только в моей голове. Его зовут Пабло. Он приехал из Испании в Россию, чтобы найти своего сына. Он нашел его, но сын отказался с ним идти. Он состоит в какой-то крупной секте. И Пабло остался в России, сменив веру, чтобы получить работу в церкви города, где живет его сын. Он отказался от всего, что было для него важно, бросил страну, веру, Бога – все. Ради сына, который с ним даже не здоровается. Такая вот история... – она говорит тихо, и ее бархатный голос заставляет меня почувствовать себя ребенком, которому рассказывают очень грустную, очень реальную сказку.

– Понятно, почему у него грустные глаза, – я почему-то перехожу на шепот. Мир вокруг будто плавится; у меня начинает кружиться голова. Я закрываю глаза и заканчиваю мысль: – Знаешь, это один из лучших рисунков, которые я видела. Он как будто живой. Я бы хотела, чтобы он ожил.

Она молчит, проводя пальцами по нарисованному лицу. Ее рука совсем близко к моей, и внезапно нас будто бьет током: мы одновременно отдергиваем руки и с удивлением смотрим друг на друга.

– Электричество, – говорю я.

Звенит звонок.

– Пора идти, – говорит она.

Пар больше нет. Мы доходим до выхода из аудитории вместе, а там молча расходимся в разные стороны. Сделав пару шагов, я почему-то оборачиваюсь. Она смотрит мне вслед.

– Увидимся, – говорит она, не сводя с меня взгляда.

– Будь аккуратна, – почему-то ляпаю я и тут же поправляюсь: – До встречи.

На следующий день она не приходит. И на следующий тоже. Потом заболеваю я – быстро и тяжело, с непонятной болью, с обмороками и ощущением непередаваемой легкости после болезни. На учебу я возвращаюсь через неделю. Виолетта появляется одновременно со мной – все такая же черная и закрытая. Мы даже не здороваемся, но у меня в кончиках пальцев застыло странное ощущение, будто бы у нас есть одна тайна на двоих. Не знаю, что она думает обо всем этом, но я решаюсь аккуратно выспросить ее номер телефона у старосты. Просто на всякий случай.

* * *

Трубку она берет почти сразу, после второго гудка. Кара даже не успевает сигарету достать; замирает посреди движения, неловко хватаясь за карман.

– Алло.

– Привет.

Трубка молчит секунду, потом будто спохватывается:

– Да, привет. Рада тебя слышать.

Серьезно? Рада слышать? Заготовленный сдержанный тон и колотые фразы тают как льдины от глобального потепления. Так же неотвратимо – и так же страшно.

– Неожиданно. Значит, ты в Москве, – Карина выталкивает слова тяжело, словно камни ворочает.

– Да. Да. Я заходила вчера к тебе в бар. Значит, тебе передали записку.

Записку. Да, эти ее записки Карине хорошо знакомы. Она находила их повсюду: в собственной сумке, в тарелке с тирамису, в кармане, в сигаретной пачке вместо фольги, а потом – на подушке, на своей кухне, в ванной. Для Виолетты это всегда было естественнее, чем написать пару фраз. Еще одна особенность, которая не имеет права на жизнь в мире Карины.

Раньше она бы спросила...

– ...И как тебе?

Каре кажется, что этот голос звучит в ее воспоминаниях, но это всего лишь шайтан-мобильник.

– Как всегда. Очень естественно.

* * *

– ...Очень естественно.

Мы сидим вместе после пар в каком-то дворе. Она показывает мне свой новый рисунок, я знакомлю Виолетту с коричным сидром – напитки уже тогда начинают меня привлекать. Она совершенно не понимает алкоголь, но внимательно слушает, когда я рассказываю ей, что каждый человек – он как напиток. Например, наш профессор по зарубежной литературе – чистый английский эль: минимум пены (ничего лишнего) и глубина вкуса (знаний). Сама Виолетта ассоциируется у меня с ромом: – в ней смешана сладость и горечь, пряность и приторность. При этом такие, как она, никогда не станут моветоном: она воплощение свободы. Для себя я выбираю аналогию с виски – конечно же, хорошим, односолодовым, вроде двенадцатилетнего Glenlivet. Виолетта соглашается:

– И пьянишь крепко.

Я никогда не видела, чтобы люди краснели так красиво.

Теперь я – главный поклонник ее творчества. Я знаю наизусть истории всех ее персонажей и могу рассказать о каждом штрихе в любом из ее рисунков. У нарисованных рукой Виолетты людей редко бывают счастливые легенды. Они все такие же, как она – надломленные, но сильные, резкие, иногда почти страшные, но очень тонкие и настолько реальные, что мне кажется, будто я встречала их на улице.

Наверное, именно из-за этого странного чувства, что ее персонажи слишком реальны, мы не сразу замечаем, как они действительно оживают.

В тот вечер она провожает меня до остановки. Я всегда езжу на автобусе, она – как дочка банкира – исключительно на такси, в котором отец открыл ей безлимитную карту. Виолетта всегда предлагает подвезти меня, но я отказываюсь. Не могу точно определить причину: просто мне кажется где-то на периферии сознания, что мы вряд ли доедем до моего дома. Скорее, окажемся у нее, будем говорить всю ночь напролет. И этот, по сути, безобидный шаг словно сотрет оставшиеся между нами прозрачные границы. С каждым днем мы просачиваемся друг в друга все больше, словно окрашивая себя в чужой цвет: она перестает носить исключительно черное и снимает свои подростковые готические атрибуты, я отказываюсь от шумных посиделок в незнакомых компаниях; она начинает читать книги, которые прочла я, я собираю в плейлисте музыку, которую никогда не слушала раньше. Это похоже на игру в морской бой; разница только в том, что здесь нет проигравших. Мы поглощаем корабли друг друга и с легкостью сдаем свои позиции. Но чем больше моих кораблей тонет, тем больше я замечаю, что становлюсь болезненно зависима от нее, от ее времени, от того, что она выделяет меня среди других. Это уже не симпатия хороших знакомых и даже не просто дружба: мы с ней словно становимся одной крови, сестрами поневоле. Странное родство: словно мой состав ДНК изменяется на приближенный к ее. Или так думаю только я, и только я ловлю в себе первые мгновения неконтролируемой жажды быть для нее роднее всего?

Мне страшно не увидеть ее на занятиях. Она не засыпает без моего звонка. Мы всего лишь наблюдаем жизни друг друга, но у меня ощущение, что жизнь Виолетты так или иначе принадлежит мне.

Теперь таких сов у меня целая коллекция.

Нас также сближает ненависть к нашему маленькому провинциальному городу. Мы обе чувствуем себя пассажирами в зале ожидания перед самолетом: ее – в Европу, моим – в Москву. Но пока мы примиряемся с городом, и у нас это получается только из-за друг друга. Мы часами бродим по купеческим улочкам и клеймим их своими тенями, переписывая две отдельные истории в одну – общую. А потом, переглянувшись, разъезжаемся – она на такси, я на автобусе.

Я расплачиваюсь с водителем и занимаю любимое место у окна, чтобы иметь возможность напоследок окинуть взглядом невысокую девичью фигуру. Виолетта уже перебежала дорогу, я успеваю понаблюдать, как она скрывается за поворотом. Маршрутка трогается с места, но замирает на следующем светофоре. Только благодаря этому я замечаю, что Виолетта выбегает из-за угла и со всех ног бежит к моему автобусу. За ней, двигаясь как-то неестественно, рвано, быстро идет высокий мужчина в черной сутане. За две секунды, потраченные мной на осознание, маршрутка набирает ход.

– Остановите! – кричу я, подскакивая с места и бросаясь к двери. Проходит еще долгих пять секунд, прежде чем я вываливаюсь на асфальт, словив в спину недовольство всего автобуса. Но мне плевать: мне навстречу бежит Виолетта, и я еще издали замечаю, что она напугана до крайности.

– Карина! Помоги! – ее горячая рука оказывается в моей, и дальше мы бежим вместе.

Мужчина в сутане не отстает. Я стараюсь выбирать путаный маршрут, одновременно бешено размышляя над тем, почему преследователь кажется мне таким знакомым. Мы несемся вниз по Волжской улице и немного отрываемся от него, сворачиваем на Некрасова и прячемся в каком-то дворе. Прижимаемся разгоряченными спинами к кирпичной кладке. Плечо к плечу, рука в руке, дыхание сбито; мысли прыгают, как кузнечики, но я все-таки ловлю одну из них за верткий хвост:

– Кто это?

– Ты не поверишь, – Виолетту трясет. – Я не верю.

– Кто?

– Пабло.

– Какой Пабло?

– Который священник, помнишь?

Я проглатываю следующий вопрос. Конечно, этого не может быть. Но у меня перед глазами тот рисунок: грустные глаза, черная ткань, наша первая лекция. И я не могу поверить в то, что это не он. Потому что это он – и никаких вариантов.

– Что он от тебя хотел?

– Не знаю. Схватил за руку, бормотал что-то про какого-то создателя... Я не знаю, правда! Господи, это кошмар какой-то, – она сползает по стене, повисая на мой руке, как на спасительном тросе.

– Спокойно, – говорю я, а у самой по позвоночнику марширует легион мурашек. – Надо узнать, чего он хочет.

Виолетта поднимает голову и смотрит на меня с ужасом и надеждой.

– Ты мне веришь? Я же не сумасшедшая, Карин. Это он.

– Верю, – я глубоко вздыхаю, стараясь припомнить, есть ли из этого двора другой выход. – Но не понимаю. Может, это кто-то прикололся? Розыгрыш чей-нибудь?

– Только если ты. Моих рисунков никто, кроме тебя, не видел, – она говорит это так легко, что я понимаю – у нее и сомнения нет в том, что я этого не делала.

Мне никогда никто не верил так. Безграничное доверие. Я почти захлебываюсь им и трачу драгоценные секунды на то, чтобы вновь начать дышать.

Это промедление лишает нас возможности побега – во дворике вырисовывается фигура в сутане.

Пабло – оживший рисунок под два метра ростом – в бешенстве. Он двигается прямо на нас, вернее, на Виолетту, меня он не замечает даже. Он говорит скороговоркой, повторяет что-то несвязное: про сына, про какого-то создателя, про то, что ему тут не место, что он не может уйти. Длинные пальцы хватают воздух. Он похож на разумного зомби. Я пытаюсь спрятать Виолетту за собой; она, кажется, пытается спрятать меня.

В результате мы попадаемся обе. Неожиданно сильно бумажный человек отшвыривает меня к стене; в глазах темнеет, я теряю равновесие и падаю. Сквозь пелену головокружения я слышу крик Виолетты и вслепую бросаюсь вперед, даже не успев толком встать. Не попадаю, падаю снова, окончательно потеряв ориентиры. Тело подводит меня, мир кружится, у меня нет константы, нет точки опоры, есть только страх за Виолетту и голос, неожиданно громкий голос, которым я могу проорать во всю мощь легких:

– Отойди от Виолетты, ты, рисунок!

В ответ я слышу быстрый хруст гравия под чьими-то ботинками – и тишину.

Мир – чертово колесо – наконец-то останавливается и обретает четкость. Виолетта, непонятно как оказавшаяся рядом со мной, поднимает меня на ноги и тянет за плечо. Она хочет сбежать как можно скорее от этого кошмара, и я понимаю ее.

Я не понимаю другого: почему Пабло стоит у стены противоположного дома, сжимая пальцами голову, и не делает никаких попыток приблизиться.

Чувствуя себя одним из тех глупых героев в триллере, которые непонятно зачем лезут в страшные одинокие дома, я сама делаю шаг к священнику.

– Пожалуйста, – шепчет Виолетта, неуклюже царапнув пальцами мою ладонь в попытке остановить.

– Подожди, – я почему-то совсем не испытываю страха. У меня внутри ощущение как у человека, который водит рукой над пламенем свечи. Вот только в моем случае это чужая рука.

– Говори, – приказываю я, стараясь не задумываться о том, почему я сейчас задаю вопросы, а не уношу отсюда ноги. – Что тебе надо от Виолетты?

Мужчина издает тихий вой, причина которого мне неясна.

– Она создатель, – бормочет он. – Куда мне идти, если не к создателю? Здесь все такое огромное. Где мой сын? Пусть создатель вернет мне сына! Или вернет меня... обратно. Я не хочу здесь, не хочу! Слишком много ощущений. Все такое тяжелое, Господи!

– Не понимаю, – шепчет Виолетта.

– Я тоже, – облизываю губы, стараясь не потеряться в чувстве неизвестной власти в своих руках. – Ты человек?

Он молчит.

– Говори, ты человек? Или рисунок? Кто ты?

Священник снова воет сквозь сомкнутые зубы. Я замечаю, что капилляры у него в глазах полопались.

– Рисунок, – еле двигает губами он. – Я не должен быть здесь. Верните... – и вдруг кричит: – Отпусти меня, больно, больно! Пожалуйста! Больно!

Я теряюсь. Виолетта стискивает мою руку и тоже кричит:

– Отпусти его, пожалуйста, я не могу смотреть!

– Да я же не держу! – я тоже сбиваюсь на крик. Голова плывет, будто я выпила литр виски. – Я же ничего не делаю! Что мне делать?

– Я не знаю, не знаю, Карина, пожалуйста! Ему больно! Он не притворяется, я знаю, он не...

– Отпусти меня, отпусти меня, пожалуйста, больно... – я с ужасом понимаю, что священник плачет, и это становится последней каплей.

– Все! Хватит! Больше никогда не подходи к нам и можешь быть свободен! – мой голос отражается от вечерних стен города, дребезжа в стеклах.

Пабло резко втягивает носом воздух, выпрямляется и вылетает из дворика. Ощущение власти уходит из меня, голова проясняется. Виолетта тихо плачет за моей спиной.

Где-то сверху хлопает окно, и женский голос орет:

– Наркоманы! Пошли вон отсюда! У меня ребенок спит! Я сейчас милицию вызову!

Мы выбегаем из двора. Пабло нигде не видно. Я все так же крепко держу Виолетту за руку.

В этот день мы впервые уезжаем на такси вместе.

– Спасибо, – шепчет она, засыпая.

* * *

– Спасибо, – говорит телефонная трубка. Кара трет рукой лоб. Пальцы отвратительно дрожат, и это бесит. – Я... не была уверена, что ты вспомнишь. Как ты?

От этого простого вопроса Карину практически выворачивает наизнанку. «Как ты?» Что ответить на этот вопрос человеку, которого не видел пять лет? Которого, честно говоря, и не надеялся даже услышать на другом конце провода? Перечислить ближайшие события – за годы? Отделаться простым «нормально»?

Как вообще она может задавать подобные вопросы?

В теле поднимается тошнота. Вряд ли в этом повинно отсутствие завтрака.

Кара сглатывает комок в горле и решает прервать этот танец любезностей.

– Как я? Что ты хочешь, чтобы я тебе ответила? Ты серьезно позвонила, чтобы узнать, как у меня дела? Окей, Вирус. Если кратко – я на свободе. В тюрьму не села, Возможности не лишена. Меня оправдали. Я до сих пор не знаю, радоваться этому или нет. И меньше всего на свете я ожидала, что ты придешь в мой бар и оставишь номер своего телефона.

Трубка молчала. Карина перевела дух и продолжила:

– Не подумай, пожалуйста, что я не рада. Хотя нет, черт возьми, я не рада! Я не могу радоваться, потому что не понимаю, как ты можешь звонить мне после всего, что я... После всего того, что...

– Кара, – в глубине голоса хочется утонуть. – Хватит. Я здесь не за тем, чтобы обсуждать прошлое. Что было, то кончилось.

Ну конечно, не за этим. А Карина ведет себя как истеричка. Возьми себя в руки, черт подери!

– Ладно, – выдох. – Хорошо. А зачем тогда?

Телефон молчит несколько секунд.

– Мне нужна твоя помощь.

* * *

– Мне нужна твоя помощь, – Виолетта предельно серьезна, хотя очень непросто быть серьезной в халате с танцующими брокколи.

Я фыркаю, рассматривая одежду в стиле покурившего Сальвадора Дали, и наливаю себе кофе.

– Все, что захочешь. Только что ты хочешь?

– Это может повториться, – девушка нервно качает ногой. – Если ожил один рисунок, могут начать оживать и другие.

Мы не говорили о том инциденте больше недели. Просто держались вместе, переживая произошедшее в себе и помогая пережить друг другу. Конечно, однажды мы должны были это обсудить; видимо, Виолетта решила, что момент настал.

Странно, но ни у одной из нас не было сомнений в реальности случившегося. Каждая ощутила что-то пугающее и непонятно естественное в ту ночь. Будто бы все это обязано было произойти – просто настало наше время.

Правда, мы обе также перерыли весь Интернет в поисках информации, но предсказуемо не нашли ничего. Никаких объяснений.

Не знаю, как Виолетта, а я изучала свой открывшийся дар за эту неделю. И выяснила две важные вещи: он работает не только на персонажах; и чтобы его использовать, я должна говорить в приказном тоне, не добавляя никаких вежливых слов. Всякие «пожалуйста» и «будьте любезны» ощущение власти во мне не включают.

В общем, сомнений у нас не было. Значит, надо было что-то решать.

– Я рассматривала разные варианты, – Виолетта тянется через мою руку, выуживая с полки серванта папку с рисунками. – Перестать рисовать. Бессмысленно – я уже нарисовала слишком много. Пойти в полицию. Не поверят. К экстрасенсам. Им не верю я. Психиатра не рассматриваю.

– Я тоже.

– Так вот. Я подумала о том, что это может повториться. Это как вирус – раз началось, может заразить всех. И если это повторится, то это будет кошмар. Потому что мои персонажи...

– Иногда это маньяки, – я понимающе щелкаю пальцами по рисунку Суинни Тодда. – Ты же у нас любитель темных историй. Иногда это психи. Но всегда это кто-то ненормальный. Я поняла тебя. Но как я могу помочь?

– Что мне их, отстреливать? – поднимает глаза Виолетта. – Я не смогу. Я как будто чувствовала его боль, понимаешь? Когда ты с ним говорила... Я чувствовала все через него. И точно знаю, Пабло больше не покажется. Потому что ты ему приказала.

Я киваю. Да, я понимаю, о чем она говорит. Не знаю, почему, но понимаю. В ту ночь мы обе как будто стали собой, словно заработала в нас какая-то недостающая деталь, отчего весь механизм закрутился совсем в другую сторону. И хоть подобных случаев больше пока не было, этот механизм уже было не остановить.

Все верно. Она непонятным образом оживляет собственные рисунки. Я непонятным образом имею над ними власть – до боли. Можно пытаться это исследовать, но у нас не получится. Значит, надо учиться с этим жить.

– Я не понимаю, почему ожил именно Пабло. Наверное, есть какая-то логика, но... В общем, я подумала, что это попросту опасно для других, если кто-нибудь еще оживет. Тот же Тодд или Потрошитель. Но! Они наверняка первым делом пойдут ко мне! Помнишь, что Пабло говорил про создателя? И если ты будешь рядом... То можешь приказать им, например, заснуть вечным сном. Все будут в безопасности. И рисунки не будут страдать. Что скажешь?

– Но я не могу постоянно быть рядом с тобой. Мы же...

– Да, я знаю, – перебивает она. – Поэтому переезжай ко мне.

Я проглатываю поспешное «хорошо», боясь, что ослышалась. Виолетта смотрит на меня настороженно, выжидающе. Худые плечи тверды, как вешалки.

– Мы с тобой как будто тайное общество открываем, – мне вдруг становится весело. – Прописываем планы по спасению мира. Послушал бы нас кто-нибудь со стороны. Осталось только выбрать позывные. О! Кстати, о позывных! Как тебе «Вирус»? А что? Сама сказала – это как вирус.

– Слушай, ты коза, – нежно говорит Виолетта, и я по ямочкам на щеках вижу, что мне удалось немного ее расслабить. – Я ей тут душу раскрываю, планы на нашу жизнь строю, а она...

– Что, прямо на нашу жизнь? – прищуриваюсь я, придвигаясь ближе.

– Ага.

– Вот прямо на целую и на нашу?

– А ты против? – тоже щурится Виолетта.

– Мы и так с тобой уже слиплись, как макаронины. Хоть фамилию меняй и на двойные свидания с парнями ходи.

– Ну, если так... То я согласна. Нет. Не против.

– Вот и отлично, – ее плечи расслабляются. Она легко выскальзывает из-за стола и отправляется в комнату переодеваться. Я опускаю улыбку в чашку с кофе.

– Кстати! – звучит из комнаты. – Я тоже придумала для тебя позывной! Будешь Карой! Кара настигнет всех некстати оживших...

– Ох ты ж как... – бормочу я, стараясь удержать расползающиеся от счастья губы. Имя мне не то чтобы по вкусу, но назови хоть горшком – только дай быть рядом. Не важно, зачем, главное – долго, чтобы я могла наблюдать ее жизнь и заботиться о том, чтобы ничего ей не угрожало.

Если бы я знала, что защищать ее придется от меня самой, как бы я поступила тогда?

Что бы я ей ответила на просьбу о помощи?

Разве что – «Держись от меня подальше».

* * *

– Что случилось? – Кара глушит волну опасности, обжигающую грудную клетку, и старается следить за звучанием своего голоса.

– Не телефонный разговор. Это терпит. Я сейчас... У меня сейчас есть дела, которые я должна срочно решить. Потом... Мы могли бы встретиться? Через пару дней. Там, где нас... не услышат?

– Да. Да, конечно. Знаешь... У нас тут будет праздник первого мая. Белтайн. Мы отмечаем Белтайн каждый год. Я давно хотела тебя... В общем, приходи, пожалуйста.

– В «Совиное гнездо»? – голос Виолетты становится на тон холоднее.

– Да.

– Хорошо, – говорит трубка через паузу. – Я позвоню тебе. До связи.

– До связи, – Кара уже хочет выключить телефон, но внезапно спохватывается. – Подожди, пожалуйста!

– Да?

– Ты... Кто-нибудь еще знает, что ты в Москве?

Виолетта молчит ровно десять секунд – Карина считала.

– Нет. Я не сказала даже родителям, что приеду. И ты... не говори пока никому, пожалуйста.

– Хорошо. До связи, – как заклинание повторяет Кара и наконец отрубает звонок.

Руки дрожат. В ладони два окурка. Она не помнит, курила ли вообще. Карина поднимает голову навстречу весеннему ветру.

Она стоит прямо напротив окон Регистратуры, в незащищенной Ластиком зоне – значит, ее видно, как на ладони, всем, кто захочет ее увидеть. Но Карине плевать. Она улыбается.

* * *

– Надо же, она улыбается, – говорит Амадео, равнодушно смотря вниз на улицу перед «Совиным гнездом». – Ты просто волшебница, дорогая.

Виолетта не реагирует на его слова. Она по-прежнему гипнотизирует взглядом собственный телефон, неосознанно ковыряя нашивку на плаще.

– Ты обещал мне, что она не пострадает, – говорит девушка.

– По-видимому, наоборот. Смех, говорят, продлевает жизнь, – Амадео садится за свой стол. – Значит, вы увидитесь на Белтайн. Это очень хорошо. В «Гнезде» как раз будут все, кто нужно. Расскажешь потом, как пройдет наш маленький спектакль.

– Ты обещал мне, что она не пострадает, – с нажимом повторяет Виолетта, поднимая глаза на мужчину. Амадео улыбается про себя. Странное ощущение, когда настолько миловидная девушка пытается казаться грозной. В этом ее дурацком плащике с подсолнухами, с выкрашенными в светло-розовый цвет прядями, с ямочками на аппетитных щечках... Такое ощущение, что на тебя пытается давить хомячок.

Правда, он помнит ее совсем другой. Дело даже не во внешности, не в рок-готическом образе, из которого она давно выросла. Это внутри, это характер. Виолетта может быть пугающей, может быть сильной, может быть резкой. При всей своей внешней мягкости эта молодая женщина способна на поступки – решительные и сложные.

И на месть способна тоже. Особенно с изящной формулировкой.

– Не пострадает, – кивает мужчина. – Мне всего лишь нужно, чтобы оппозиционная деятельность «Совиного гнезда» прекратилась. Карина вредит сама себе, потворствуя амбициям Анны. В нашей стране у тех, кто идет против течения, не бывает хеппи-эндов. Так что фактически ты спасаешь ее.

– Что с ней будет?

– Посидит немного в камере – комфортной, это я обещаю. Подумает над своим поведением. И выйдет, когда «Совиное гнездо» уже не будет представлять опасность. Не волнуйся, наша договоренность в силе. Взамен на твою услугу тебе продлят право пребывания в Милане. И Цезаря тоже оставят рядом, никаких переводов в Барселону. Покой и красота. Все в выигрыше. Лучше расскажи, как тебе живется на чужбине?

– Нормально живется, не жалуюсь, – пожимает плечами девушка. – Сначала было одиноко, но когда Итальянская регистрационная партия связала меня с Цезарем, стало полегче. Знаешь, мы с ним сейчас фильмы снимаем. С персонажами. Когда они оживают, он их уменьшает и строит маленькие декорации. А я шью им костюмы. У нас двести тысяч подписчиков уже.

– Некоторым кинокомпаниям такая аудитория и не снилась, – фыркает Амадео. – Ну что же, я желаю, чтобы твоя сегодняшняя жизнь продолжалась беззаботно как можно дольше.

– Твоими молитвами, – парирует Виолетта и встает. – Я могу идти?

– Вполне, – телефон Амадео оживает, высвечивая номер Ластика. – Иди. У меня тут второй акт спектакля начинается. Сейчас будем собирать информацию, которую скоро увидит весь Теневой Интернет.

Белтайн

– Кому ты постоянно звонишь? Черт! – Анна, отвлекшись на Ластика с телефоном, едва не уронила тяжелую коробку. – Помоги, а?

– Сейчас, – Матвей быстро спрятал телефон и подхватил картонное дно. – Никому не звоню. Так... Бонусы забираю в игре.

– Ага, – пробормотала блондинка. – Прикладывая трубку к уху. Ладно, не хочешь говорить – дело твое. Конспираторы... Ты с телефоном, Кара с покерфейсом... Готовите дрянь какую-то, да? Вроде до моего дня рождения еще далеко. Чего шухеритесь?

– Ничего мы не готовим. Я точно. А у Кары сама спрашивай. Мне она не отчитывается. Ань... Я уйду пораньше сегодня на обед? У меня... встреча.

Ластик всегда краснеет некрасиво, пятнами. И терпеть не может, когда кто-нибудь в этот момент на него смотрит. Анна, зная это, хмыкнула и отвела глаза.

– Время ты нашел для своих свиданий, конечно... Не мог один день подождать? Белтайн вечером. Ладно, сами украсим. Иди. Только не вздумай опоздать к празднику! У нас народу будет – не протолкнуться!

– Понял! – и Матвей радостно растворился в проеме двери.

– Защиту проверь на «Гнезде»! – в спину ему крикнула Анна и вздохнула, понимая, что Ластик уже не слышит ничего. – Ну что с ним делать. Ветер в голове. Теперь самой эти венки плести...

Саша, сидящая за своим любимым угловым столиком, предложила:

– Давай я помогу. Покажешь, как надо?

Анна благодарно кивнула и выложила на стол пучки веток и трав, разноцветные ленты и бубенчики разных цветов.

– Рябина – это для основы, – объяснила она, ловко скручивая ветки. – Дальше вплетаешь все, что душе угодно. Венок Белтайна – это как личное пожелание тому, кто его наденет. Ленты и клевер – удача. Боярышник – это здоровье. Женьшень – сила. Цветы – знак плодородия и благополучия. Вот эти круглые серебряные штуки – покровительство Луны, а золотые – Солнца.

– А любовь? – спросила Саша, тут же прикусив губу.

– По-разному говорят, – улыбнулась Анна. – Но традиционно – сирень и цветы яблони. Сирень у нас есть.

– Слушай, а они до вечера доживут разве?

– Доживут. У нас много гостей будет. И одна со способностью Дриады. Она, правда, немка. Но вечером придет Настя, переведет, если что. На Белтайн Возможности используются без платы. Единственный день в году. Сегодня вообще много интересного увидишь. Справишься дальше сама? Пойду майское дерево готовить.

Саша кивнула, мягко поглаживая цветы сирени. В детстве мама говорила ей: «Если найдешь на сирени цветочек с пятью лепестками, то загадай самое сокровенное желание и съешь цветок». На вкус сирень сладковато-кислая, с тонкой горечью. Саша думает, что этот вкус подойдет практически любому желанию.

Пятилистник она нашла. Но желание почему-то не придумывается.

Дверь в «Гнездо» уже привычно звенит колокольчиками, и в бар сначала зашел солнечный свет, почему-то пахнущий теплым хлебом, а следом – Кара и Данко. Данко тащит связки дров; его серое пальто кажется серебряным в солнечных лучах, делая его похожим на небожителя. Карина несет целую охапку бумажных пакетов, от которых и исходит невероятный запах.

Саша откладывает пятилистную сирень в сторону.

– Где вас черти носили? За смертью посылать, – ворчит Анна.

– Куда дровишки, старая ведьма? – лениво огрызается Данко. – Я носильником не устраивался.

– Носильщиком.

– Носильником.

– Паяльником, – смеется Карина. – За стойку поклажу, уважаемый. Анют, я хлеб принесла. Где зола?

– А зачем зола? – удивленно поднимает голову Саша, старавшаяся в этот момент прикрутить верткий бубенчик к ветке рябины.

– О, уже и тебя припахали, – улыбается барменша. – Обычай такой. Раньше человеческие жертвы приносили, потом погуманнее стали. И жертву просто заставляли прыгать через костер. На Белтайн печется хлеб, ломается на куски, и на одном из них рисуется золой метка. Кому попался этот кусочек, тот и Жертва.

– А еще с Жертвой целый год потом не разговаривали, – раздается голос Данко из-под барной стойки. – Считалось, что она умерла. Все, я свое отпахал.

– Не думай сваливать! – Анна переходит в режим «руки-в-боки», и парень разочарованно мычит. – Ластик сбежал уже! Пошли во двор, надо для Короля и Королевы арку поставить!

Пойманный Данко покорно отправляется за Анной, уже на пороге поясняя Саше:

– Это тоже обычай. Майские Король и Королева выбираются на празднике и в конце радостно женятся. Оргии, пляски, все дела.

– Иди уже, паяльник, – пихает его в спину Анна.

Карина исчезает в подсобке в поисках золы, а Саша снова смотрит на пятилистник.

Что пожелать? Чего ей хочется? Денег? Да вроде с этим нормально сейчас. Как и с работой, как и с друзьями. Ее жизнь так круто изменилась за последние месяцы, что и желать особенно нечего. Не то чтобы у нее все было, что хочется; просто когда перемены настолько необычны и резки, начинаешь задумываться о своих желаниях. Они ведь могут и сбыться.

Саша думает об Амадео. Что бы мог пожелать он, с детства живущий в Альтернативном мире? Или Кара? Или Анна?

Или Данко?

Саша молча гипнотизирует цветок взглядом, а потом сдается и желает самое банальное и по-женски очевидное.

Горечь сирени еще долго щекочет язык, напоминая об этом простом желании весом в одно слово.

* * *

Она записывала все, эта аккуратная маленькая женщина. Не доверяла компьютерам, все писала от руки: ровным почерком директорской дочки, которой с детства нельзя было позволить себе ни единой помарки. И который легко узнавался любым альтернативным человеком, хоть раз посетившим «Гнездо».

Перед Амадео лежало восемь больших блокнотов, и за каждый из них сам Канцлер поставил бы лучший коньяк из своей коллекции.

Некоторые блокноты были особенно ценны – в трех был поименной список всех обратившихся в «Гнездо» с намеком на их Возможности. Анна была Учителем и сразу видела, в чем заключается чужой дар. И, разумеется, могла предположить вероятные последствия: около некоторых имен с самыми опасными способностями стояла пометка «проверять».

Идеальный источник сведений. Амадео был впечатлен: Регистратура не знала как минимум о трети из новых альтлюдей. Да и дел хозяйки «Гнезда» успели наворотить немало.

Другие блокноты оказались дневниками, где по дням описывались ключевые события из жизни «Совиного гнезда». Не слишком подробно, по большей части однообразно: приходилось быстро проглядывать страницы, рискуя упустить что-то важное. Одни позывные да шифровки, но такие нелепые и очевидные, что приходилось кусать щеки, чтобы не улыбаться.

«28 апреля, 2017 г. Перевертыш, 9 лет, без травм, Кунцево. Успели вовремя, навели Гномы.»

«4 июня 2018 г. Две сестры, одна с Файером, сожгла дом вместе с отцом. Не успели. Вторая сестра в реанимации, возможно, тоже альт. Проконтролировать девочку, устроить обеих в общину.»

«16 июня 2018 г. Ответ на 4 июня. Файера взяли цыгане, у второй Возможность не проявилась. Жить с сестрой отказывается. Попытаться пробить интернат у Раисы.»

«10 июля 2018 г. Сразу три случая за день. 1. Ихтиандры затопили метро – разбиралась Карина. 2. Светоч нашла нового мальчика на работе – безобидный, слабенькая Возможность Хамелеона, но чуть не спалился. 3. Аглая выходила в город, Данко не справился, ездила сама.»

«23 июля 2018 г. Вечером было собрание, 9 новеньких. С каждым годом новеньких становится больше – почему?»

Интересно. Действительно, почему? Кто же знает.

Амадео медленно перелистывал страницы, с наслаждением отмечая, что человек напротив с каждой минутой нервничал все больше. Он то вертелся на стуле, то отбегал к стойке кофешопа, то дергался курить, но сразу возвращался – видимо, опасался, что Амадео вычитает что-нибудь лишнее.

Спустя полчаса он все-таки не выдержал.

– Долго еще? – блокнот в ухоженных руках закрыла некрасивая ладонь с обгрызенными ногтями.

Амадео поморщился. Плебей.

– Не надо так нервничать. Тут довольно сложно найти информацию, которая мне необходима.

– А что это за инфа? Ты скажи, я тебе сам найду!

– Здесь много хлама. Все дело в деталях. Мне будет проще найти все самому, – Амадео холодно улыбнулся. – Но я понимаю твое нетерпение.

– Ага, понимает он, – пробормотал Ластик. – Мне нужно возвращаться. У нас сегодня... мероприятие.

– Белтайн, да, я в курсе, – блондин усмехнулся. – Туфли к нему присматривал?

– Не твое дело! – взвился парень.

Как только можно быть таким эмоциональным идиотом?

– Не мое, – Амадео в притворном согласии опустил голову, а потом вытащил из портфеля пухлый конверт. – Вот что. Мне нужно еще минут двадцать, и я верну тебе все эти книжонки. Чтобы немного скрасить твое ожидание, я готов прямо сейчас выдать тебе гонорар за... консультацию. ЦУМ в ста метрах отсюда, еще успеешь купить свои туфли.

Матвей взял конверт, взвесил в руке. Видимо, его впечатляющий объем несколько успокоил нервы парня; но не совесть.

– Гонорар – это, конечно, хорошо. Но мне нужно забрать блокноты и скорее вернуться. Оставлять тебя с ними одного я точно не стану.

Щенок.

– Ладно. Хотя бы деньги пересчитай.

– Ну не здесь же.

– Так отойди в туалет, – раздраженно отозвался Амадео и взялся за новый блокнот.

– Ага, щас, – Ластик поерзал. Конверт грел руку, но отходить не хотелось. Несколько минут он старался придумать, как незаметнее свернуться за столом, но они сидели на проходе, и сделать этого не получалось.

– Да сядь ты за тот столик, – из-за блокнота посоветовал Амадео.

Он уже был порядком взбешен: ему была необходима хотя бы минута без пристального внимания. Он уже нашел то, что искал: осталось только сфотографировать.

– Ага, щас!

– Слушай, я сижу здесь. Перед тобой. Твои блокноты я забирать не собираюсь, убегать тоже. Почти все, что мне нужно для закрытия висяков, я уже нашел. Просто дай мне дочитать последний блокнот, разобраться в последнем деле и пойти, наконец, спокойно работать. Что я с ними сделаю? Продам Канцлеру рассказы про то, как Анна со Светланой чужой насморк лечили? Эти ваши шпионские игры интересны только вам. Меня ваша песочница не интересует.

Кажется, Матвей немного успокоился. Кинув на блондина предупреждающий взгляд, он все-таки пересел за столик подальше. Несколько секунд Амадео ощущал, что за ним наблюдают; но потом шорох дал понять, что Ластик занялся куда более приятным делом.

Мужчина медленно передвинул блокнот, не забыв перелистнуть страницу, и аккуратно достал под столом телефон. На коленях у него лежал другой блокнот – Амадео открыл его на нужных листах. Несколько быстрых фотографий – и все готово. Ни единого звука.

К моменту, когда Ластик вернулся за стол, у Амадео в телефоне уже была информация, способная раз и навсегда покончить с «Совиным гнездом».

– Я закончил, – сказал он, возвращая Матвею блокноты. – Забери свою макулатуру. Полезного там – грош. Регистратура благодарит Вас за сотрудничество.

– К черту Регистратуру, – недовольно цыкнул парень. – Ты обещал мне назвать моего Истинного партнера.

– И назову, – кивнул Амадео, поднимаясь и набрасывая пальто. – Но чуть позже. Пока я хочу быть уверен, что наше общение останется в тайне. Поверь, это и в твоих интересах тоже. Я сам с тобой свяжусь. А пока... Хорошего праздника.

Оставив Ластика плеваться ядом за столом, мужчина вышел из кофейни, на ходу набирая сообщение Компьютерщику. Через десять минут все фотографии с телефона Амадео уже были отправлены по защищенному адресу.

Спектакль начинался.

* * *

Саша, ездившая переодеться, вернулась около десяти – и обомлела.

«Совиное гнездо» за несколько часов ее отсутствия превратилось из паба во что-то среднее между лесом и бальной залой.

Барная стойка была увита цветами и листьями, по стенам висели ароматные венки и разноцветные ленты. В центре заведения стояло огромное дерево – судя по всему, оно росло прямо из пола. Его крона почти касалась моделей Солнца и Луны, подвешенных под самым потолком. Около него хлопотала какая-то незнакомая женщина крайне строгого вида: чем-то она напоминала секретаршу Амадео. Под ее руками дерево на глазах покрывалось белыми цветами и выпускало новые ветки.

Зал был расчищен от столов: Саша успела застать момент, когда хрупкая незнакомая девочка, едва видная из-за барной стойки, собирала столы одной рукой, словно они весили меньше бумаги. Проходя мимо Александры с целой деревянной пирамидой в руках, она пробормотала что-то про «слабеньких бесполезных фей».

У стены рядом с камином стояли два абсолютно одинаковых старичка и расписывали стену светящейся краской. Делали они это с какой-то удивительной скоростью, быстро обмениваясь кистями, и за пару минут еще один метр стены покрылся языками пламени и фениксами. Саше показалось, что часть рисунка двигается; она даже моргнула несколько раз, но ощущение не пропало.

– Красиво. Каждый год они рисуют что-то новое. В этот раз почему-то выбрали тему огня. Жаль, рисунок живет только пять дней.

Саша обернулась. Рядом стоял Данко – отстраненный и каменный, как всегда. Он тоже переоделся к празднику: белая просторная рубашка и белые брюки особо подчеркивали его худобу. Видеть его таким праздничным было непривычно.

– Ты в белом. Тебе идет.

– Да, Кара достала вампиром дразнить, – хмыкнул он. – Ты тоже в белом. У тебя женственная фигура, округлые бедра и достойная осанка. Хорошо, что ты решила выбрать одежду, которая подчеркивает это.

Саша вздернула бровь. Это что, былкомплимент? Если так, то Данко не помешало бы нагуглить себе вариантов погалантнее. Впрочем, она вообще не думала, что когда-нибудь услышит от него что-то приятное: парень ее явно недолюбливал.

– Ты просто джентльмен.

– Ложь, ты так не думаешь. Я хам, – его спокойная бытовая честность обескураживала. – Пошли во двор, там еще красивее. Шоу начнется там.

Они вышли во двор. Да, там было на что посмотреть. Пока Ластик обходил территорию, что-то сосредоточенно бурча себе под нос, – видимо, проверял защиту «Гнезда», Анна с Карой зажигали последние свечи, расставленные повсюду в маленьких разноцветных стаканах.

В центре дворика был сложенный костер, но он пока не горел. Вокруг были разбросаны пуфики и пледы, на низких столах стояли напитки, а перед входом в двор «Гнезда» красовалась увитая цветами арка. Рядом с ней Света настраивала гитару и весело переговаривалась с незнакомым мужчиной – у него были смешные дреды и огромный глюкофон.

Странно, но канализационный люк был открыт, а пространство вокруг него усыпано лепестками цветов. Такие же лепестки были и перед аркой, и перед открытым входом в подвал. Саша даже не замечала, что этот подвал тут есть.

Двор казался значительно больше, чем при свете дня. Саша украдкой уточнила у Данко, не кажется ли ей; в ответ он кивнул на невероятных размеров женщину, сидящую сразу на двух пуфиках.

– Возможность Измерения, – объяснил он. – Плата, как видишь, так себе. Здоровье ни к черту. Сколько там времени? О, сейчас начнут появляться.

Девушка хотела спросить, о чем он, но не успела. Где-то заиграла музыка, и все альтлюди стали стягиваться на пуфики у костра. Кара с Анной встали в центре рядом с аркой. Саша подумала, что они выглядят как странные молодожены: строгая блондинка в белом платье-футляре и барменша в неизменно черных джинсах и какой-то длинной хламиде. Матвей плюхнулся на пуфик рядом с Сашей, Светлана переглянулась с незнакомым музыкантом – и тут все началось.

Сначала из канализационного люка ударил столб воды. Вокруг послышались восторженные вскрики, а вот Александра едва с пуфика не упала от неожиданности. Столб был выше крыши, но ни одной капли из него не упало мимо люка, словно невидимая рука отводила воду. Через мгновение столб разделился на два потока; они словно сплелись в воздухе в невозможную косу, а потом – прощайте, законы физики! – изогнулись дугой, становясь аркой вокруг люка, и приняли приятный розоватый оттенок. Вода, упавшая на землю, сразу стекалась обратно в люк, словно ее туда засасывало.

Непонятно почему, но в воздухе запахло розами. На стоки эта вода явно не была похожа.

– Боже, – выдохнула Саша, не в силах оторваться от зрелища. – Это что такое?

– Ихтиандры! – крикнул Матвей. – Обожаю этих придурков!

– Позеры, – Данко подпер рукой подбородок. – Пара человек контролирует воду, один очищает, еще один красит. Возможности только для шоу и годны.

– Они дышат под водой, – надулся Ластик. – Это круто.

– И живут в канализации. Это не очень круто, – парировал Данила.

Тем временем из водяной арки начали выступать люди. Несмотря на то, что они фактически проходили через водопад, их праздничная одежда была совершенно сухой. Они все были странно похожи между собой: худые, высокие, с болезненно бледной кожей и маленькими глазами, с длинными цепкими пальцами, в которых каждый сжимал по майскому венку.

Их было человек пятнадцать. Каждый поднимался на водяном потоке, как на лифте, и отходил в сторону, формируя ровный полукруг. Последним поднялся лидер – абсолютно лысый мужчина с высокими скулами, на шее которого была повязана кокетливая бабочка. Пока он здоровался с Анной и Кариной – по праву хозяек они первыми принимали гостей, – Данко пояснил Саше, что в мире этого человека зовут Андрей Иванов, а вот альтлюди ласково прозвали его Фантомасом, за очарование и лысину.

Но подробнее обсудить ихтиандров не получилось. Откуда-то из-под земли раздался странный звук, словно что-то треснуло под ногами. Люди начали озираться; Анна недовольно нахмурилась, а Фантомас сжал губы.

– О, да неужели они на это решились, – пробормотал Данко, озираясь. – Вот и еще одни позеры.

Саша хотела спросить, о чем он, но тут земля под ее ногами треснула. Девушка в ужасе поджала ноги и неосознанно схватилась за Данилу, но почти сразу смущенно отдернула руку.

Земля пошла трещинами везде. Судя по звуку, московский асфальт готовился превратиться в попкорн. Некоторые вскочили с пуфиков, отпрыгивая от трещин подальше, но толку в этом особенного не было – они разрастались слишком быстро, но при этом не задевали людей: словно кто-то аккуратно рисовал узоры на земле.

Треск прекратился; мгновение все было спокойно. Но тут из земли стали с огромной скоростью появляться цветы. Они росли на глазах, заполняли трещины, становясь целыми изгородями, превращая двор в лабиринт; а потом, когда все пространство стало напоминать оранжерею, просто втянулись в землю обратно. Трещины закрылись, будто ничего и не было; осталась только одна, самая большая, прямо у подвала.

Из нее показалась коренастая сильная рука; потом еще одна и еще – множество рук выступили из земли, ухватились за края трещин, поднимая своих хозяев на поверхность.

«Гномы. Кто-то говорил про гномов», – вспомнила Саша. Коренастые, приземистые, все одетые ярко, как огоньки гирлянд, все в венках; мужчины и женщины, даже дети – они весело карабкались из земли на поверхность, словно поднимались по лестнице. Умудряясь даже попадать в такт музыке, они выстроились в шеренгу и коллективно сделали насмешливый реверанс. Трещина за ними закрылась.

Люди встретили их аплодисментами и криками – шоу явно впечатлило. Только Фантомас стоял, нахмурясь, да Анна недовольно покачала головой.

– Мы же вам подвал открыли! – крикнула она.

– Что нам подвал! – весело отозвался кто-то из гномов.

– Сделали все-таки ихтиандров в этом году, – прошептал Саше Матвей.

Первой к гномам подошла Карина и крепко обняла одну из женщин. С их появлением атмосфера стала совсем праздничной: пока гномы рассаживались, люди уже начали поднимать тосты и обсуждать увиденное.

Через полчаса во дворе яблоку было негде упасть. Таких эффектных появлений, как у гномов и ихтиандров, больше не было: остальные гости предпочитали заходить через основную арку без особого шума. Но некоторые все же отличились: несколько Перевертышей входили зверями, а после уже перекидывались людьми; одна женщина в прямом смысле влетела в арку; а еще одна сначала зашла отдельно правой ногой, а через двадцать секунд – всем телом. Вот это смотрелось действительно странно: Возможность Пластилина немного пугала.

Когда собралась основная масса гостей, Карина и Анна вышли к костру. Люди утихли, прислушиваясь.

Девушки переглянулись. Анна вышла вперед и откашлялась.

– Друзья, спасибо каждому, кто пришел сегодня. Мы празднуем Белтайн уже пять лет подряд, и этот день для нас особенный. Дело даже не в том, что мы можем сегодня свободно использовать свои Возможности. Дело в том, что в этот день мы видим, как много людей собрало «Совиное гнездо» под своим крылом. Вы знаете, что здесь вы всегда можете получить помощь и защиту. Вы знаете, что все тайны, что вы нам доверили, здесь в безопасности. А мы знаем, что вы живете, по-настоящему живете, а не существуете, как этого от нас требует Инструкция. И что вместе мы можем найти решение любой проблемы. Спасибо вам за это!

Ее слова встретили аплодисментами: уважительными, теплыми, но не громовыми. Вперед вышла Кара – и народ оживился.

– Я не буду много говорить, – она улыбнулась. – Потому что все мы хотим танцевать, пить и прыгать через костер...

– Голыми! – крикнул кто-то из толпы. Его тут же поддержали смехом и улюлюканием.

– Это по желанию, – парировала Кара. – Но кое-что скажу. Во-первых, я надеюсь, что сегодня ихтиандры не подерутся с гномами.

– Когда такое было! – крикнула женщина из гномов, и ее тоже наградили хлопками.

– Во-вторых, – продолжила Карина и подмигнула Саше. – Старички, не обижайте, пожалуйста, новичков! Они пока пугливые, упадут еще в обморок. И в-третьих...

Карина перевела взгляд куда-то влево, словно потеряв мысль, но потом быстро собралась.

– И, в-третьих, где тут Файеры? Пора наслаждаться праздником, черт подери! – крикнула она, и ее слова потонули в свисте и овациях.

Из толпы выскочили несколько человек – у каждого из них на ладони был огонек – и под шум и аплодисменты запалили огромный майский костер.

– Все, Белтайн начался, – сказал Данко и надел Саше на голову венок с сиренью.

Она подумала, что еще никогда не видела, как он улыбается вот так, открыто и по-детски, словно наконец счастлив.

* * *

Карина заметила ее еще во время приветственной речи, но подойти сразу не получилось: окружили гости.

Белтайн в этом году получился особенно массовым и веселым: повсюду были музыка и смех, поднимались тосты, начинались пляски. Кто-то жарил зефир, кто-то хвастался Возможностями: один молодой Перевертыш так и продолжил ходить на мягких тигровых лапах, вызывая умиление у дам, а у костра силач-Катюша поднимала по пять человек на одной руке под одобрительные крики толпы.

Анна с Матвеем раздавали гостям конверты с майским хлебом из шитого бисером мешка – скоро будут выбирать «Жертву», которой придется прыгать через костер. Несколько девушек стояли в очереди, чтобы записаться на голосование за майскую Королеву, а мужчины в другом конце двора готовили турнирную зону, чтобы определить Короля.

Света и Марат играли старинные английские баллады, и странное сочетание гитары и глюкофона делало атмосферу совсем сказочной. Рядом с ними развлекались новички: мальчишка-Файер зажигал огоньки размером с теннисный мяч, а недавно получивший Возможность Левитации Антон Григорьевич, в прошлом профессор физики, поднимал их в воздух, выстраивая гирляндой. Оба смеялись как дети.

Это было здорово. Словно люди пытались оторваться по полной перед чем-то страшным. В воздухе альтернативной Москвы всегда висело напряжение, в последние месяцы оно особенно сгустилось. Но сейчас люди отбросили все тревоги и просто наслаждались тем, кто они есть. Им не нужно было прятаться, скрываться, стыдиться своих Возможностей. Сегодня большинство из них не беспокоили откаты. Сегодня они были собой – и не оглядывались через плечо.

Кара могла бы наслаждаться вместе с ними, но все ее внимание было сконцентрировано на молодой женщине, смущенно наблюдающей за праздником из дальнего угла дворика.

Как назло, Карину постоянно дергали. Словно кто-то наверху не хотел, чтобы она добралась до Виолетты. То «где тут пиво», то «у нас маленький пожар», то «нужны еще подушки». Подходили, благодарили, рассказывали последние новости. Она всем отвечала, всем улыбалась, конечно; такова ее работа – быть опорой «Совиного гнезда».

Но в суете выцепляла хотя бы секунду, чтобы обернуться к Виолетте, развести руками – прости, еще немного. И украсть взглядом новый факт о ней: похудела чертовски; ничего себе, розовые волосы; кто-то принес ей пиво, странно, раньше не пила его. И отвернуться, признавшись себе, что можно было бы просто бросить все и подойти к ней, наконец. Можно было бы, Кара.

Ты просто боишься.

Очередной раз обернувшись, она увидела рядом с Виолеттой Анну. Их беседа была краткой и спокойной, но Карина напряглась: у них были причины не ладить. Анна вручила ей кусок майского хлеба, сказала что-то напоследок и отошла. Ви осталась, крутя хлеб в руках; но к ней почти сразу подошел незнакомый ихтиандр и пригласил на танец.

Карина смотрела, как они танцуют, очень внимательно. И Анну не замечала, пока та не тронула барменшу за плечо.

– Что здесь делает Вирус?

Кара с сожалением обернулась.

– Пришла на Белтайн. Прийти может любой альтернативный человек.

– Не из тех, кто связан с Регистратурой.

– Здесь все с сигнальными татуировками, включая и нас с тобой. Значит, и мы связаны.

– Но не все водят дружбу с Амадео.

– Она не... Ань, я ее пригласила, ясно? – Кара раздраженно выдохнула. – Она в городе проездом, позвонила мне, сказала, что хочет поговорить.

– О чем? – блондинка отвернулась от танцующих. В стеклах ее очков бликовало пламя. – Мне это не нравится.

– Она просит помощи. В «Совином гнезде» помогают всем, – Карина прищурилась. – Ты сама ввела это правило. На нем все и держится.

– Карина, – Анна сняла очки и устало сжала переносицу. – Слушай, я все понимаю. У вас сложная история. Ты чувствуешь себя виноватой. Но подумай: ее не было пять лет. Ее не было на твоем суде. Все это время она сидела в Милане и замечательно себя чувствовала. Но когда запахло жареным – а им запахло, ты знаешь...

– Каким жареным, Эн! – Кара начинала злиться. – Ты сходила к своей татуировщице, она тебе слила информацию про облаву на Кукольную. Окей, ты права, это странно, что Вен Сюй взяли. Но больше не было ничего. Ничего особенно необычного. Те же самые вызовы, те же самые ихтиандры с гномами, случайно подпаленные Файерами занавески, летающие предметы и прочая бытовая ерунда. С чего ты взяла, что что-то происходит?

– Не только это, Карин. Ты сейчас просто пытаешься сделать вид, что все в порядке. А я тебе говорю, что в воздухе пахнет войной, – Анна потянула барменшу подальше от людей. – Послушай. Облава на Кукольную, Саша, которая – возможно, я этого не утверждаю! – шпионит для Регистратуры. И у нее – Удовлетворение, значит... По теории Библиотекаря, по крайней мере, она вполне может оказаться той, кто видит Истинных партнеров. История Насти с куклой, стычек и происшествий все больше. И альтлюдей. Вспомни, сколько раньше приходило на ежемесячные собрания! Пять-шесть человек! В прошлый раз их было двадцать!

– Это ты ждешь войны, – Карина перешла на полушепот, но ее голос звенел от злости. – Ты единственная, кто ее ждет. И ищешь любые подтверждения, что начинается революция. Но на самом деле просто высасываешь их из пальца. Мы открыли «Гнездо» не для того, чтобы рушить все вокруг и устраивать кровавые бои с Регистратурой. Мы открыли его, чтобы помогать людям, потому что больше им помощь получить просто негде. А сейчас... Что ты делаешь сейчас? Отказываешь человеку в праве на помощь? Человеку, которого я лично едва не убила, а ты меня покрыла в этом?

Они замолчали. Во дворе продолжалось веселье. Саша лихо отплясывала в компании трех гномов, Данко наблюдал за ней, потягивая пиво. Ластик о чем-то вещал группе молоденьких девиц и, судя по их улыбкам, был на высоте. Света бросила гитару и пошла танцевать чакареру с физиком. В турнирном углу два парня боролись за звание майского Короля.

– Посмотри на них, – Карина приобняла подругу. – Они ведь счастливы. Они не хотят войны, они хотят просто жить. Просто люди, которые устали прятаться и чувствовать себя плохими, больными и недостаточными. Возможности многое значат в их жизнях, но люди живут не только ими. А ты пытаешься построить армию, прикрывшись тем, что помогаешь всем. Я знаю, что ты хочешь для них лучшего. Но они хотят просто жить.

– Все хотят просто жить, сова, – улыбнулась Анна. – Но некоторые мешают жить другим. Я не агитирую никого идти штурмом на Регистратуру. Но чувствую, что все меняется.

– Пусть, – барменша развернула ее к себе. – Но мы обещали помогать всем, кто обратился к нам и не причинял нам зла. Она не причиняла. Ты знаешь. И значит, надо держать слово.

Анна вздохнула. Виолетта как раз закончила танцевать и теперь озиралась по сторонам в поисках Карины.

– Ладно, иди к ней. Но обещай мне три вещи, – блондинка взяла руку Карины и закатала рукав ее рубашки, обнажив татуировку-сову. – Во-первых, ты будешь осторожна и трижды подумаешь, прежде чем ввязываться в какие-нибудь истории. Головой, а не сердцем! Во-вторых, ты будешь держать меня в курсе.

– Договорились, мамочка, – закатила глаза Карина.

– Ты забыла про третий пункт. В-третьих... Если это будет необходимо, если ты или кто-то другой будет в опасности... Ты используешь свою Возможность. Даже, – Анна взмахнула рукой, останавливая возражения, – ...если придется использовать Принуждение на ней.

Карина молчала, отведя взгляд.

– Я не смогу.

– Сможешь. В опасности может быть и она, знаешь ли. Все, иди, пока я не передумала.

Анна отпустила ее руку, мимолетно погладив запястье. Кара улыбнулась ей и направилась к Виолетте, оставляя женщину наедине с непонятной тревогой и очень дурным предчувствием.

Анна наблюдала, как барменша перекинулась по дороге парой слов с Сашей, пожала кому-то из гостей руки и, наконец, подошла к Виолетте. Наблюдала, как они говорили и какая у Карины была каменная спина, и как она расслабилась через минуту. Она видела, как они смотрели друг на друга. Это был трепет и восторг, и связь, которая с годами не ослабла. Она смотрела за каждым их жестом до последнего момента, пока они не направились к выходу из «Гнезда».

Вот они исчезают за спинами танцующих чакареру людей, а через мгновение их уже и вовсе нет во дворике.

«Хоть бы это была просто ревность», – думает Анна, возвращаясь к гостям, но внутри что-то продолжает неметь.

* * *

– У Карины сова?! – восклицает Саша, когда барменша, пожелав им хорошего вечера и махнув рукой, куда-то уходит. – А я думала...

– Что ты думала?

Данко все еще рядом с ней. Он не отходит от нее весь вечер, хотя нельзя сказать, что его присутствие как-то влияет на ощущение праздника. Он мало, но едко говорит, часто хмурится и много пьет, хотя пьяным не выглядит совсем. Когда Саша спросила его об этом, он усмехнулся и сказал, что в его случае самый крепкий алкоголь – это что-то вроде кефира.

Данко все еще с ней. Александра не понимает, почему, но и не хочет задумываться. Его присутствие похоже на охрану: только непонятно, кого он охраняет – Сашу или обитателей «Гнезда» от Саши. Доверия в его взгляде нет; но и враждебности тоже. По крайней мере, он проясняет какие-то странности, незнакомые ей, и Саша за это благодарна.

С ним рядом почему-то спокойнее и легче, и даже самые веселые танцы нравятся ей меньше, чем его ядовитые комментарии.

Лучше бы об этом не размышлять.

– Татуировка, – Саша понимает, что задумалась и затянула с ответом. – Я думала, сова у Анны... Или у тебя.

– Нет, сова у Карины. Поэтому и «Совиное гнездо». Почему ты думала, что у меня? – он смотрит на нее пристально, всегда пристально, и глаза у него все-таки бывают пугающими. Не привыкнуть. Но лгать нельзя: она это уже знает.

– Когда я была у Майи, она сказала, что птицы редко получаются. Все больше какие-то узоры. Упомянула, что есть только сова у кого-то из «Гнезда». Почему-то я подумала на тебя.

– Почему-то, – Данко наклоняет голову. – Это не ответ. Ты закрыла ответ информацией, которая его имитирует. Как знакомо. Как все остальные.

– Прекрати.

– А что, ты что-то скрываешь?

– Существует личное. Люди не всегда хотят рассказывать тебе все.

– Всегда, когда я этого хочу, – лениво замечает он, и Саша вспыхивает.

– Слушай, ты! – она вскакивает на ноги. – Какой же ты засранец все-таки! Самовлюбленный, истеричный и инфантильный, уверенный, что мир вертится вокруг тебя! Просто король горы, серьезно! Что ты сделаешь? Применишь на мне свою Кристальность? Валяй! Только я тогда применю на тебе Удовлетворение. И как тебе, понравится быть влюбленным в меня идиотом, готовым на все ради разрядки?

Он тоже встает, но медленно, как-то даже задумчиво. Смотрит на нее, раскрасневшуюся, взъерошенную; изучает.

О, она долго терпела, пора уже высказать ему все, чтобы знал, чтобы понял, чтобы смыл с лица эту отвратительную маску пренебрежения. У него всегда такое лицо – словно ему брезгливо находиться с людьми. Он вытаскивает из них худшие стороны за мгновение, но в людях есть и другое: светлое, яркое, важное. А ему наплевать на все, на всех наплевать, кроме себя!

Она, поймавшая волну смелости и алкоголя, как раз подбирала максимально острые слова, когда Данко вдруг шагнул к ней совсем близко и обронил спокойное:

– Возможно.

И сразу добавил:

– Давай.

– Что? – растерялась Саша.

– Давай, – пожал он плечами. – Я понятия не имею, как это – быть в кого-то влюбленным. Я никогда не влюблялся. Может быть, мне понравится. Может, нет. Но ты – хороший способ это проверить.

– Ты в своем уме? – она отвернулась. – Я тебе не подопытная крыса.

– Нет, ты будешь скорее экспериментатором, – он обошел ее и снова встал напротив. – Давай, я этого хочу.

– А я нет.

– Я применю к тебе Кристальность, – буднично сообщил он.

– А я... Я пойду к Анне и расскажу ей, что ты творишь!

– О, ну это по-взрослому.

– А по-взрослому вести себя как пятнадцатилетний придурок?

Их спор прервал звук импровизированного гонга – это Света забралась на стол и била по кастрюле ножом.

– Всем, всем, всем! Подходите ближе к арке, сейчас будем женить Короля с Королевой и выбирать Жертву!

Люди отозвались одобрительным шумом и потянулись к ней.

Данко посмотрел на Сашу.

– Мы вернемся к этому разговору, – сказал он. – Позже.

– Черта с два, – Александра развернулась и одна пошла к арке.

Там уже собрались почти все. Файеры запустили несколько огней над аркой, где стояла Света. Она зааплодировала, наблюдая, как огонь рассыпается искрами над ее головой; толпа ее поддержала.

– Ну ладно, хватит фокусничать, – Света взяла микрофон. – Итак, мы приближаемся к самой кульминации Белтайна – свадьбе майских Короля и Королевы! Король у нас уже есть. Валентин, где Вы? Валентин победил своих соперников в честном бою, так что давайте ему похлопаем громко!

Люди засвистели, одаривая победителя овациями. Высокий мужчина в очках раскланялся.

– Прежде чем мы узнаем, кто станет Королевой... А выбор у нас сегодня богатый, – Света указала на целую группу женщин, украшенных цветами. – Мы должны узнать, кто станет Жертвой! Напоминаю, что Жертва, во-первых, должна прыгнуть через костер... А во-вторых, она считается «мертвой», раньше с жертвами не разговаривали целый год. У нас такого правила нет, но вместо этого каждый желающий может задать Жертве вопрос – и она должна будет ответить честно!

– Вот бы выпал Фантомас! – крикнул кто-то из задних рядов.

– Вот бы выпал Данко! Мы бы оторвались! – крикнул Ластик. Народ засмеялся, Саша тоже усмехнулась.

– Сейчас узнаем, – улыбнулась Света. – Прошу всех раскрыть упаковочную бумагу и посмотреть на свой майский хлеб! У кого на нем метка золой, тот и Жертва!

Люди зашелестели бумагой. Отовсюду раздавались смешки и комментарии; некоторые заглядывали за плечо соседу, стараясь первыми обнаружить Жертву. У Саши, к счастью, оказалась обычная белая булка. У Данко, к сожалению, тоже.

– Это Анна! – крикнул кто-то, и толпа принялась улюлюкать. – Анна сегодня Жертва!

Блондинка, только раскрывшая свой хлеб, вздохнула и подняла его над головой. Вся корочка была черной. Женщина начала пробираться к арке через толпу под хохот и улюлюканье.

– Позовите Жертву, приведите Жертву, – начал кто-то петь, и все сразу подхватили:

Анна вышла к арке, с улыбкой покачала головой, глядя на толпу. Света только развела руками – сама придумывала правила, исполняй теперь. Она вручила блондинке второй микрофон и спросила в свой:

– Ну как, сначала Королеву выберем или Жертву помучаем?

– Жертву! – крикнули из толпы.

– Выбирай, Аннет, что первое: через костер прыгать или на вопросы отвечать? – Анна что-то сказала ей, и Света кивнула. – Вопросы! Ну ладно! На первые три вопроса Жертва отвечает перед всеми, потом можно задавать лично! Кто будет первым?

– Я, я! – крикнула женщина из гномов, которую ранее обнимала Карина. – Аня, ну-ка признавайся: Карина так и спит в своих суровых черных джинсах? Или у нее тайная ночнушка с розовыми мишками?

Люди засмеялись. Анна улыбнулась.

– Ну, про других как-то не очень хорошо спрашивать. Но – скажу по секрету – Карина большая любительница шелковых пижам, – толпа на эти слова взорвалась шутками и хлопками. – Дальше? Еще кто какие секреты хочет узнать?

– Я хочу узнать, – раздался странный безэмоциональный голос у входа в «Гнездо». – Давно ли ты наши секреты сливаешь Регистратуре?

На мгновение повисла тишина, но почти сразу толпа недовольно зароптала.

– Это кто там умничает?

– Ты язык-то придержи!

– Не надо на Анечку нагонять, а то мы за Анечку сами нагнем!

– Кто это сказал?

Анна принялась озираться, пытаясь увидеть автора вопроса. И увидела: прямо около входа застыли Настя с куклой Машей. И, видимо, Настя была в бешенстве: кулаки сжаты, щеки красные, глаза тоже, словно она только недавно плакала. Кукла, стоявшая рядом с ней с мечтательной улыбкой, выглядела жутким контрастом. Особенно учитывая то, что говорила именно она.

– Я хочу узнать, – повторила кукла, управляемая Настей. – Как давно ты докладываешь Регистратуре о нас?

– Что случилось? – Анна недоуменно смотрела на нее. – Что ты говоришь такое?

– Настя, если ты шутишь, то это не очень удачная шутка, – Света тоже подняла микрофон.

– Я не шучу, – сказала кукла и пошла сквозь толпу за Настей к арке. – Я, черт возьми, серьезна, как никогда. Ты говоришь, что в «Гнезде» можно получить любую помощь и об этом никогда не узнает Регистратура. Ты говоришь, что мы под вашей защитой и в безопасности. Ты повторяешь это всем! Так при всех сейчас объясни, почему Библиотекаря только что забрали жандармы по твоему доносу!

В толпе зароптали: «Как забрали? В смысле? Что она говорит?»

– Я не понимаю, – Аня беспомощно взглянула на Свету, потом поискала глазами Данилу. – Данко, ты где?

– Я тут, – он выбрался из толпы, серьезный и взволнованный. – Не переживай, сейчас разберемся. Настя, позволь мне применить к тебе Кристальность?

– А зачем Кристальность? – все тем же механическим голосом сказала кукла. Настя перед ней сощурилась и подошла совсем близко к Анне. – Я и сама все расскажу. В десять вечера я зашла за Библиотекарем, как мы и договаривались. Мы должны были вместе ехать сюда. Знаешь, что я нашла в библиотеке? Человек пятнадцать жандармов, один из которых коленом прижимал Давида Александровича к полу. Он едва дышать мог! Половина книг в клочьях, еще часть реквизировали. Библиотеку опечатали, меня выгнали, а его увезли. На двери листок: «Опечатано по распоряжению Регистратуры за злостное несоблюдение Инструкции». Я пыталась выяснить, в чем дело, объяснить, что это какая-то ошибка. И знаешь, что мне сказали?

Анна молча смотрела ей в глаза. Настя сжала губы. Кукла за ее спиной продолжила:

– Мне сказали, чтобы я не лезла. Чтобы лучше пошла домой и попрощалась «со своим Сережей и вашей секс-игрушкой». Что на Библиотекаря сегодня разнарядка от Канцлера, а потом и на меня придет. И не только на меня. Этот, который главный у них, сказал: «Иди поблагодари свою подругу Аню, она нам много интересного рассказала».

Повисло молчание. Толпа затихла – люди внимательно слушали. Света переглянулась с Данко. Он покачал головой:

– Она говорит правду. Или думает, что правду. Но точно не лжет.

– Настя, я никогда в жизни не выносила ни единого слова о том, с чем к нам обращались в «Совиное гнездо», – медленно и весомо проговорила Анна. – У каждого из присутствующих здесь своя история. Я знаю их все, многие – Карина. Кое-что – Данко, Света и Матвей. Но никто из нас никогда не сливал ничего в Регистратуру. Все знают это.

– Мы знаем! – крикнули из толпы. – Мы верим Анне!

Большинство одобрительно зашумело, выражая согласие, но некоторые – особенно новенькие – остались стоять молча. Молчал и Ластик: он вообще старался быть как можно менее заметным.

– Я тоже Вам верила, – сказала кукла; Настя рядом с ней вздернула подбородок и повернулась к Свете. – И тебе я сразу поверила, еще в больнице. Знаешь, до сих пор верю. Но что думать, не знаю. Я сказала этому жандарму, что он врет. А он рассмеялся и показал мне кое-что. Фотографию записи, сделанной твоей рукой. Уж в почерках я хорошо разбираюсь. Запись о том, что я рассказала брату о своей Возможности. Я говорила тебе это, когда рядом не было никого. Ты помнишь, что посоветовала мне?

– Я посоветовала молчать об этом, – пробормотала Аня.

– Да. Потому что «разглашение информации о Возможностях и альтернативном мире карается лишением Возможности».

Вот теперь тишина стала абсолютной. Никто не издавал ни звука, все замерли, прислушиваясь. Каждый знал: лишение – это смерть. Долгая, безумная и неминуемая. И каждый из присутствующих хоть раз нарушил эту заповедь Инструкции; да и не только эту. Если вскроется хотя бы маленькая часть из того, о чем знали в «Совином гнезде», лишение ждет всех.

– Я не делала этого, – твердо сказала Анна и обернулась к толпе. – Вы знаете меня много лет. Я не делала этого!

– Слушайте! – крикнула знакомая женщина из гномов. – Это бред какой-то! Мы действительно знаем Аню. И Карину, и Данко, и Свету. Да тут все им по гроб жизни должны! Сколько раз они вытаскивали наши задницы? И это под самым носом Регистратуры!

– Вот именно, – вдруг сказал Фантомас. – Под самым носом Регистратуры столько лет находится оппозиционный паб. И его ни разу за эти годы не тронули.

– Если ты такой подозрительный, так что ж ты сюда за помощью своих водолазов гоняешь? – голос женщины изменился, ее поддержали другие гномы.

– Я всего лишь задаю вопросы, – процедил ихтиандр. – У нас же сегодня Жертва обязана отвечать на все вопросы? Вот и послушаем.

– Я бы и тебе пару вопросов задала, знаешь ли!

Во дворе «Гнезда» как будто резко включили звук. Все заговорили разом: большинство набросилось на Фантомаса, но некоторые его точку зрения поддержали. На поляне ощутимо сгустился воздух: разгоряченные алкоголем, возбужденные праздником люди не сдерживались в выражениях. Это грозило перейти в солидную драку; возможно, даже в побоище.

– Тише, тише, пожалуйста! – Света пыталась образумить толпу, но ее не слушали. – Давайте успокоимся!

– Черт, где Карина? Мы их не уймем! – Данко судорожно оглядывался в поисках барменши.

– Она ушла, – Анна говорила словно во сне. – Я сама ее отпустила. Ее нет.

– Надо что-то делать. Света, может ты? Голосом успокоишь?

– Они меня просто не услышат сейчас! – крикнула девушка. – Ты смотри, какой шум! Я даже через микрофон не потяну!

– А Ластик где?

– А что Ластик? Память им зачем стирать?

А во дворе становилось все горячее. Кто-то из ихтиандров неудачно взмахнул рукой, задев гнома; гномы восприняли это как призыв к действию и навалились всей крепкой приземистой толпой. Попавшие в переплет нейтральные альтлюди выскакивали с поляны и расходились в стороны, а гномы с ихтиандрами уже потихоньку переходили от пихания к полноценному мордобою.

– Черт, что делать? Нам надо срочно развести всех! Они реально передерутся! – крикнула Света.

– Нужно как-то привлечь их внимание, – пробормотала Анна. – Но я не знаю...

– Вот это всемогущее «Совиное гнездо», – механическим голосом куклы заметила Настя. – Драку разнять не могут на собственной земле.

– Ты-то не лезь, достаточно наворотила, – Данко заметил Сашу, которая отбежала в сторону от драки и теперь пряталась за сильной Катей, которая уже потирала кулаки. – У меня идея. Сейчас.

Он спрыгнул с импровизированной сцены и рванул к Александре, по пути хлопнув по спине одного из молодых Файеров.

– Быстро! Нужна ваша помощь! Тут сейчас война начнется! – крикнул он.

– Что? Что я могу? – Саша отстранилась от него; она была в ужасе. Ей никогда не доводилось видеть настоящей драки, а в такой толпе даже к выходу из дворика было не пробиться.

Файер и Катя, наоборот, наклонились к нему поближе.

– Леня... Леня, да? – Файер кивнул. – Можешь огонек запустить над аркой? Побольше, чтобы все увидели?

– Могу, – кивнул тот.

– Катерин, нужно уронить что-то большое. Чтобы громыхнуло.

– Могу вон дерево майское уронить. Пойдет? – оживилась женщина.

– Нет, это опасно, может на кого-нибудь упасть. Давай... Давай вон трубу ту, через которую короли прыгали. Долбани об асфальт?

– Не вопрос.

– Саша, – Данко повернулся к девушке и взял ее за руку. – Я знаю, что тебе сейчас страшно. Но надо помочь. Все просто, смотри. Сейчас Леня запустит огонь, Катя постучит трубой. Люди обернутся. Тебе нужно будет использовать Возможность и попросить их успокоиться. И сказать им разойтись по домам. Сможешь? Мы не справимся без тебя.

– Я... Ладно, – он так смотрел на нее, что Саша просто не могла отказать. – Я попробую.

– Отлично, – Данко потянул ее к арке.

Через несколько секунд раздался дикий грохот – это Катя со всей силы долбанула трубой об асфальт. Многие обернулись, и тут Файер выпустил длинную струю огня. На это отвлеклись остальные.

Данила крикнул:

– Давай!

И Саша, словно ее толкнули в спину, сделала шаг вперед и стянула резинку с волос.

Видимо, сказались тренировки с Амадео: она почти физически почувствовала контроль над каждым, кто смотрел на нее. Это вышло легко: она словно качалась на волнах чужого внимания, и с каждой волной ощущения становились все более сильными. Все новые и новые взгляды она ловила, и чем больше людей смотрело на нее, тем ярче становилось чувство контроля.

Это было очень приятно: ее как будто окунули в расплавленный шоколад. Она и не знала, что может быть настолько пьяной. И всевластной.

Если Карина ощущает хоть долю этого блаженства при Принуждении, то каких трудов ей стоит сдерживаться и не использовать его? Как ей это удается?

– Саша, – голос Данко звучал как через воду. Ей совсем не хотелось слышать его. – Давай. Не тяни. Просто скажи им: «Успокойтесь и идите домой».

– Чего ты хочешь? – раздалось из толпы. – Скажи, чего ты хочешь, я все исполню!

– Скажи, чего ты хочешь! – подхватил еще кто-то, и тут же эхом послышалось со всех сторон: – Чего ты хочешь, скажи!

– Саша, – снова Данко, уже резче. – Помни, что тебе могут сказать «нет».

Она моргнула. Она знала, что «нет» – это плохо, с ней что-то будет нехорошее. Но не могла вспомнить, что именно. Да и разве это важно? Здесь столько людей, и все они хотят только ее. Они любят ее, они готовы на все ради нее. Она как раз загадывала любовь на той сирени. Вот и сбылось ее желание.

Разве это не стоит всего?

– Саша! – крикнул Данко. – Говори! Скорее!

Было в его голосе что-то такое, что выдернуло ее из неги. Может быть, и не он был причиной: просто в голове вдруг резко поселилась знакомая боль, и Саша вспомнила, почему «нет» – это плохо.

Ночь была на исходе. Плата за Возможность возвращалась.

– Я хочу, чтобы вы все успокоились и пошли домой, – наконец сказала она, слыша свой голос словно со стороны. – Приятных снов.

По двору эхом раскатился один общий вздох. Лица всех присутствующих людей расслабились; они выглядели такими довольными, такими счастливыми. Странно было думать, что некоторые из них всего пару мгновений назад лезли в драку.

Без единого слова, без единого лишнего движения они пошли к выходу. Гномы – в подвал, ихтиандры – в канализацию, остальные – к воротам. Никто не толкался, никто не замечал, если его случайно задевали в толпе. Все они были абсолютно спокойны – и абсолютно счастливы.

Через минуту во дворе не осталось никого, кроме команды «Совиного гнезда» и Саши. Даже Настя, Файер и Катя ушли – видимо, их тоже зацепило.

А Саша вдруг почувствовала нечеловеческую усталость. Ее словно лишили костей. Она бы упала, если бы Данко не поддержал ее и не посадил на подушку.

– Ты молодец, – тихо сказал он, повязывая резинку обратно на ее волосы. – Посиди. Воды принести?

Она только молча покачала головой.

Анна, все это время стоявшая словно в трансе, громко вздохнула и закрыла лицо руками. Света усадила ее рядом с Сашей и тоже рухнула на соседнюю подушку.

– Спасибо, – проговорила Аня. – Боги, это кошмар какой-то. Что происходит?

– Не знаю, – Данко достал пачку сигарет и протянул ей. – Но одно могу сказать точно: спокойная жизнь закончилась. Ты была права.

Они закурили, глядя на пустой двор. Вокруг были следы и праздника, и драки: сложно было поверить, что весь этот вечер, начавшийся так весело и красиво, превратился в такой ад.

Данко заметил у арки кусок майского хлеба с черной корочкой и пнул его ногой.

– Год с Жертвой не говорили, значит? К черту такие традиции!

Разделяй и властвуй

– Черт, – говорит Карина, глядя в темный экран смартфона. – Сел. У тебя нет зарядки случайно?

– Нет, – отвечает Виолетта, и обе улыбаются: кажется, это уже было.

Они идут по ночной Москве бесцельно, все глубже прячась в клубке дворов и улочек.

Рука Виолетты совсем близко – маленькая худая рука с детской ладошкой и раскрашенными ногтями. У Ви четкие скулы и аккуратный макияж, у Ви розовые волосы и все та же легкая сутулость, у Ви ямочки на щеках и лихой монгольский разрез глаз. Ви идет рядом – и от этого в воздух словно коньяка подмешали.

Позади осталось «Совиное гнездо» с его праздничными огнями и смехом. Родное «Совиное гнездо», в котором проходила вся жизнь Карины последние пять лет.

Жизнь без Ви.

Ее мир, так резко расширившийся с обретением Возможности, схлопнулся почти мгновенно до одной точки на карте города. Конечно, ее никто не держал в «Гнезде» силой: бар принадлежал им с Анной поровну, и открыть его было общим решением. Но вся его деятельность – как бытовая, административная, так и настоящая, про помощь людям – все это заполняло жизнь настолько плотно, что Кара и забыла уже, как это – идти куда-то без цели.

Каждый день она просыпалась в одно и то же время и спускалась в бар из маленькой квартирки в том же доме. Каждый день она варила кофе, проверяла продукты и напитки, занималась меню, управляла заведением. Каждый день к ней приходил кто-то, кому нужна была помощь, совет или возможность просто выговориться.

У Карины практически не было своей жизни. Ее жизнь состояла из тысячи других судеб, которые она мозаикой выстраивала в каждом своем дне. Она помогала людям, работала в баре, планировала дела с Анной, ездила на вызовы. Технически, благодаря своей Возможности, она была силой «Гнезда»; но, к счастью, применять эту силу приходилось редко, и чаще она становилась просто человеком за баром, с которым всегда можно обсудить все, что тревожит.

Поэтому ее и любили. К Анне приходили просить помощи – она была мозгом всех авантюр, не раз обводивших Регистратуру вокруг пальца. К Карине за помощью приходили реже, но почти каждый день шли за разговором.

Ей нравилась такая жизнь: быть просто человеком за стойкой. Быть словно зеркалом. Когда постоянно отражаешь других, нет времени задуматься о том, кто ты сам. Особенно, если этот «ты сам» однажды едва не стал чудовищем.

Карина не любила смотреться в зеркала. И не любила оставаться в одиночестве. У нее было много демонов, и большинство из них были связаны с Виолеттой.

Чем дальше они отходили от «Совиного гнезда», тем ближе Карина была к своим демонам.

Но сейчас, чеканя мостовые каблуками ботинок, просто идя рядом с Вирусом, она вдруг поняла, что ей некого отражать. Ви знает о ней слишком много, Ви не хочет рассказывать о себе, ей не нужно делиться тревогами и очищать душу. Она пришла за помощью к человеку, которого знает, знает лучше всех, и этот человек отличается от того, кто знаком обитателям «Совиного гнезда».

Ви знает про Кару все. Но все-таки вернулась к ней.

«Пришла, – поправляет себя девушка. – Просто пришла за помощью».

И исчезнет так же, как появилась.

Поэтому лучше не тянуть.

– Ну, – говорит Карина. – Что у тебя случилось?

Виолетта молчит несколько секунд, подбирает слова. Потом аккуратно начинает – своим знакомым паточным голосом:

– Я до последнего не хотела к тебе обращаться. Будь это любой другой персонаж, я бы придумала что-нибудь. Но тут... Так вышло, что эта история напрямую касается тебя. Давай сядем где-нибудь, я устала.

Они ныряют в какой-то двор рядом с Кузнецким мостом – надо же, сколько отмахали уже, даже не заметили! Двор странный, в нем два яруса: на верхнем – обычные пятиэтажки и хозяйственные постройки, справа – заброшенный дом в строительных лесах, а внизу – детская площадка, и там собралась молодежь, радующаяся майскому теплу.

Девушки занимают крышу какого-то низкого здания, устраиваются на шифере очень близко – тянет обеих, но надо сохранять дистанцию.

– В общем, так, – вздыхает Виолетта. – Пять лет назад, когда все это закрутилось... Ты знаешь, что я должна была ехать в Европу, у меня уже и билеты были. Когда тебя забрали в Регистратуру, я поменяла их и уехала из Саратова раньше, несколько дней провела в Москве. Думала, что пойду на суд, до последнего думала. Но так злилась на тебя и так...

Она замолкает. Карина продолжает за нее:

– Боялась.

– Больше злилась, – зло огрызается Ви, но сразу берет себя в руки. – Короче, ты знаешь, что я делаю, когда злюсь.

– Рисуешь.

– Да. И тогда тоже рисовала. Сидела на панораме рядом с Бородинским мостом и рисовала персонажа. Он задумывался, как... Ну, как защитник, что ли. Но я была очень зла. В общем, получился не защитник. Получился персонаж, который хочет тебя убить.

Повисло молчание. Виолетта смотрела на нее с вызовом: «Ну, что скажешь?» Карина только пожала плечами: «Твое право. Заслужила».

– Я оставила рисунок в Москве перед отъездом у знакомой, с которой жила, – продолжает Ви, и голос ее странно меняется, но Карина не замечает. – Не хотела брать с собой ничего из прошлого. Потом в Милане нашелся Цезарь, мы стали жить вместе. Я рисую, некоторые персонажи оживают – ты знаешь, это рандом всегда. Он их уменьшает, и мы снимаем фильмы. Персонажи маленькие, им не так страшно, навредить никому не могут. Все довольны, у них целая комната, мы там, считай, настоящий город построили.

– Круто, – говорит Карина. – Я видела. Хорошие фильмы.

– Спасибо, – она коротко, дежурно улыбается. – Но речь не о них. За эти годы я прокачала Возможность. Я не могу оживлять рисунки по выбору, но теперь иногда мне снится заранее, какой герой оживет. И с неделю назад мне приснился этот, который Мститель.

Она снова замолчала, ожидая реакции, но Карине нечего было на это ответить. Ну, Мститель так Мститель. Что же теперь.

– Я написала девочке, у которой оставила рисунок. Попросила проверить. Она прислала фото: на рисунке остались только декорации, персонаж пропал. Значит, он уже ожил. Я взяла билеты и прилетела сюда. Хотела взять Цезаря, но у него были проблемы с визой. Думала пойти к Амадео...

– Ну, конечно, – вырвалось у Кары. «Черт, прикуси язык, не тебе тут огрызаться».

Но Виолетта не стала злиться, наоборот, грустно улыбнулась. Она все понимала.

– Я не стала, – успокаивающе сказала она. – Я пришла к тебе. Подумала, что так будет правильно. Во-первых, я не хочу светиться в Регистратуре и лишний раз светить твое имя. Во-вторых...

Она облизнула губы. Карина против своей воли завороженно наблюдала за этим простым действием, словно боялась пропустить следующие слова.

– Во-вторых?

– Мы попали во все это вместе, и будет логично закрыть эту историю вместе, – наконец ответила Ви. – Вместе обрели Возможность. Вместе стали разбираться с альтернативным миром, ничего о нем не зная. Я давно остыла, я понимаю, почему ты тогда поступила так. Мы же вели себя как пятилетние дети с настоящим пистолетом. Думали, что нам все можно. И если я хотя бы выбирать не могла, кого оживлять, а так – просто рисовала, то ты...

– Мне вскружила голову власть, – сказала Карина.

Виолетта смотрела на нее долго, словно решая, стоит ли говорить следующие слова.

– Да. И ревность.

Это было больно. Карина встала на ватных ногах, прошлась по двору, пытаясь успокоиться. Достала пачку сигарет, досчитала до десяти, закурила. В глазах немного прояснилось – а то думала, что уже заревет. Нет, выдержка. Всегда выдержка.

С того самого дня выдержка.

– Люби меня, – приказывает Карина, но ничего не происходит.

– Люби меня! – Я и так тебя люблю, ты уже моя семья, – тихо отвечает Ви. Лицо у нее заплаканное, усталое, но какое-то решительное. – Что еще ты от меня хочешь?

– Ты знаешь, чего я хочу!

– Ты хочешь обладать! Хочешь, чтобы в моей жизни никого не было, кроме тебя! Ты говоришь, что заботишься о моей безопасности, но запрещаешь мне вообще любые чувства к другим людям! Да черт возьми, Кара, я не вещь! – кричит она, и мужчина сзади нее успокаивающе кладет руку ей на плечо. – Пойми это!

– Карина, я думаю, что тебе стоит пойти домой, – говорит Амадео, и голос у него такой притворно-нежный и лживый, словно сахарная вата с кусочками фольги, которая скрипит на зубах до скрежета в голове.

– А я думаю, – Карина в бешенстве, – что тебе стоит еще разок поразмыслить, прежде чем мне что-то советовать. Потому что одно мое слово – и ты сделаешь все, что я захочу.

– Это правда, ты можешь принудить меня к чему угодно. Но остановись, пожалуйста, – он выходит вперед, закрывая собой Виолетту. – Делай, что хочешь, со мной. Но не трогай Виолетту.

– Тварь! – кричит Кара и отшвыривает его руками в сторону, сама едва не упав. Жертвенность, черт ее возьми, жертвенность! Откуда он знает, что это единственное, что обнуляет ее дар!

Что-то странное начинает происходить с ней. Карина не понимает, почему так резко потемнело в глазах, почему мир исказился и приобрел багряные тона, почему каждое слово стало иметь цвет и причинять боль.

– Мразь! – она влепляет ему пощечину изо всех сил, но он даже попытки закрыться не делает, просто стоит как Христос и смотрит на нее, а в глазах – ложь; она видит, это ложь! – Я тебя убью!

– Кара, хватит! – кричит Виолетта, хватая ее за руку. – Хватит, пожалуйста, успокойся! Я здесь, я никуда не делась, я с тобой! Ты по-прежнему самый родной мне человек! Амадео ни в чем не виноват! Чего ты хочешь от нас?

– От вас? – Карину словно опускают в кипяток, а потом сразу швыряют в снег. Перед глазами всплывает светлая кухня, и голосом Виолетты сказанное: «я тут строю планы на нашу жизнь», но вместо привычного родного тепла в горле стеклом собирается вкус предательства. – От вас, значит... «От вас» я ничего не хочу. Я хочу только от тебя. Виолетта плачет, качает головой: «Не надо, успокойся».

И ведь можно еще успокоиться, можно выдохнуть и спустить все на тормозах. Ну, встретила она парня, ну, переспали; ну, влюбилась, с кем не бывает; ну, обманула и не сказала об этом – побоялась, зная, что Карина очень ревностно оберегает ее от всего мира. Она все равно здесь, все равно смотрит и плачет – все равно родная.

Но Кара столько наворотила сегодня, что ничего уже не станет прежним. Виолетта все равно уйдет, уйдет вместе с ним. А он лжец, Кара знает это так же, как свое имя. Ви не замечает этого, а он лжец. Ему нельзя верить. Надо спасти Ви. Надо сделать все, чтобы она не ушла с ним.

И Карина решается. Она сжимает руку Ви и четко произносит:

– Люби. Только. Меня.

А через секунду Виолетта начинает кричать от невыносимой боли, потому что не может, физически не может, исполнить приказ Кары.

И Кара не знает, как это остановить.

Карина моргает, возвращаясь в реальность. Ви стоит рядом – когда она подошла? И почему мир покачнулся и уперся в ее плечо?

– Прости меня, пожалуйста, – шепотом, в ее рубашку. – Пожалуйста.

– Все прошло, – отвечает она. – Забудь. Я здесь не за этим.

– Я знаю. Но столько лет... Господи. Я так испугалась тогда. Думала, что убила тебя.

– Не убила, Амадео вмешался, – снова скрежет в голове от одного только его имени. – Сейчас это уже не важно. Сейчас нужно найти персонажа. И сделать то, что ты делала всегда. Приказать ему заснуть вечным сном. Все просто. Я знаю, где он будет. Я рисовала его в конкретном месте. Они всегда идут туда, где были нарисованы.

Они стоят молча некоторое время: Карина, свернувшись знаком вопроса, утыкается в чужое плечо, Виолетта держит руку у нее на голове, словно причастие дает. Внизу молодые люди начинают петь под гитару, и как странно звучат слова песни в этой атмосфере:

– Ты поможешь мне? – тихо спрашивает Виолетта.

– Да. Конечно, да. Всегда.

Карина поднимает голову с ее плеча, хочет отойти, но Ви удерживает ее.

– Давай сделаем это завтра, – говорит она и смотрит так, словно что-то недосказала.

– А сегодня? – Кара понимает что.

– А сегодня останься со мной.

Они уходят из двора и вместе садятся в такси.

* * *

«Абонент не отвечает или находится...»

– Совести нет у этого абонента, – бормочет Данко, отрубая звонок. – Ань, она вне зоны. Сто процентов телефон сел.

– Как вовремя, – отзывается блондинка и возвращается к лежащим перед ней блокнотам. – Знала бы заранее... Насте звонил?

– Звонил, писал, заблокирован.

– Я тоже, – говорит Света. В отсутствие Карины кофе этим утром варит она. – Вы знаете, я думаю, она уже не в стране. Сергей наверняка ее увез в какую-нибудь Англию.

– Ее можно понять, – Анна берет следующий блокнот, быстро листает его. – Вот, нашла. Она же про это говорила?

Она разворачивает блокнот – Данко и Света заглядывают в него. Короткая запись о том дне, когда Настя впервые пришла в «Совиное гнездо». Список новых альтлюдей, возле каждого – короткая приписка. Около Настиного имени – «рассказала брату о Возможности».

– Похоже на то. Ань, если утекла эта запись, то ситуация паршивая, – Света ставит чашку кофе рядом и стучит пальцем по строчкам. – Тут про каждого новенького инфа, и у некоторых уже на лишение набегает.

– Как, боги, как это могло произойти? – бормочет женщина. – Кто мог знать, что я все записываю?

– Только наши, и мы почти всех проверили, – Данко загибает пальцы. – Мне врать Возможностью запрещено. Свету проверил, мать проверил, Майю твою тоже проверил. Всех, кто с нами, так сказать, на аутсорсе работал, тоже проверил. Некоторые подумывали, кстати, но никто не сливал. Карину осталось. Но я как-то сильно сомневаюсь, что это она.

– А Ластик?

– Ластик с температурой и без голоса в подсобке. Похож на труп. Во-первых, он говорить не может, во-вторых – ну Свет. Это же Ластик. Он тут вообще-то живет, ему «Гнездо» сдавать совсем невыгодно. Я проверю, конечно, когда он проснется хотя бы. Выглядит реально паршиво.

– Тогда кто у нас остается?

Они замолкают. Вариантов, на самом деле, немного.

– Саша, – ровно говорит Данко. – Она работает в Регистратуре. И в последнее время очень часто тут зависает.

– И вчера остановила тут побоище, – замечает Света. – Не тянет на предателя.

– А как это связано? Побоище ей и самой было выгодно остановить.

– Ты ее проверял.

– Я проверял ее только в самом начале.

– Почему у тебя к ней такой интерес?

– А почему ты ее так выгораживаешь?

– Хватит, – Анна трет переносицу. – Я согласна с Данко, Сашу надо проверить. У нас в Регистратуре есть свои уши, мелкие, но есть. Я не говорила вам, но Саша крепко общается с Амадео. Она вполне может быть крысой.

– Офигенно, – говорит Данко и выходит из паба, хлопнув дверью.

Это на него не похоже. Девушки смотрят ему вслед с недоумением.

– Чего это он? Неужели запал-таки? – поднимает брови Света. – Никогда его таким не видела.

– Если и запал, то ему, возможно, сильно не повезло, – Анна собирает все блокноты в пакет. – Это надо спрятать. Ничего, Данко вернется, когда выдохнет. Меня сейчас волнует другое.

– Карина?

Анна вздыхает и встает из-за стола, заходит за барную стойку.

Тут Кара царствует каждый день уже пять лет. Все барменские приблуды разложены строго и аккуратно, в том ящике – любимые специи, тут – дорогие напитки. На стене – фотография с открытия «Гнезда»: они стоят вдвоем в обнимку, улыбаются. Зал еще пустоват, тогда даже столы еще не все привезли.

Сколько ошибок они тогда наделали! Умудрились даже открыться в минус.

Какими счастливыми они были тогда!

Анна улыбается. Она помнит, как впервые увидела Карину и поняла: эта девушка изменит все. Вытащить ее было тяжело: за такой проступок любого бы запросто лишили Возможности. Карина ничего не знала ни об альтернативном мире, ни об Инструкции и Регистратуре; но в этой стране незнание не освобождает от ответственности. У нее не было даже сигнальной татуировки.

Вытащила, справилась. Связалась с цыганами, разругалась с Майей окончательно, потеряла связь с ее сыном Егором, которого любила как своего. Едва не подвела под статью несколько хороших людей. Но вытащила Кару, и она осталась.

А вместе с ней осталось и Принуждение – редчайшая, тяжелейшая Возможность, почти все обладатели которой становились сначала диктаторами, а потом безумцами. Безумие – вот ее откат.

Неминуемое погружение в бездну искаженных эмоций: дружба, которая становится жаждой обладания; страх, который превращается в паранойю. Принуждение искажает призраком власти все, к чему прикасается его обладатель. И заставляет совершать поступки, которые не забудешь.

На самом деле, у Карины практически не было выбора. Кажется, она подсознательно догадывалась об этом – она долго пыталась разобраться, почему испытывала такую болезненную зависимость от Виолетты. Но она и так хранила столько тайн, что ее зрение уже никогда не станет нормальным.

Главное, что с Кариной у «Гнезда» и тех, кто сюда обращался, была не просто защита. Нет. Была монолитная стена, совершенное оружие, крайнее средство. Вот почему не трогали их столько лет: Карина была гарантом безопасности, Анна – гарантом доверия.

На самом деле, она до сих пор тихонько надеялась, что Карина – ее Истинный партнер. Это решило бы все их проблемы на годы вперед. Когда появилась Саша с Удовлетворением, эта надежда ожила особенно. Каждый день Анна подсознательно ждала хоть малейшего знака, что права. Но его так и не случилось.

Случилось другое.

Она никогда не думала, что «пакт о ненападении» с Регистратурой продлится вечно. Просто надеялась успеть сделать что-то, что сможет в достаточной степени подготовить их к битве.

Не успела.

– Аннет?

Женщина встрепенулась – надо же, задумалась совсем.

– Вчера на Белтайне была Виолетта. Та девушка, из-за которой Карину чуть не лишили Возможности. Она приходила просить помощи. Я не знаю, в чем. Но точно знаю, что это не было простым совпадением. В мире нет человека, ради которого Карина могла бы оставить «Совиное гнездо».

Анна достала пепельницу из-под барной стойки.

– Кроме нее, – щелкнула колесиком зажигалки, затянулась, выпустила тонкую струйку дыма. Пальцы дрожали. – И я сама ее отпустила. Не знаю как. Не думала, что может что-нибудь случиться... Такое.

– Ты не могла знать, – Света успокаивающе тронула ее за плечо.

– Я чувствовала, но не поверила. Я должна была знать. Нас развели по углам, Свет. Моя сила – в доверии людей, Карины – в ее Возможности. Стоило Каре уйти, как меня сразу обвинили в доносе при всех наших. Это не совпадение, это план. Нам нужно срочно вернуть Кару. И срочно найти крысу. Это точно кто-то из наших.

Они замолчали. Каждая перебирала в голове варианты, каждая не могла сложить мозаику. Чего-то не хватало.

– Как ты думаешь, – Света села на барную стойку ближе к подруге. – Что будет дальше?

– Я не знаю. Какой-то подкрепляющий удар. Чтобы окончательно нас развести, – Анна обхватила голову руками. – Я не знаю. Сольют информацию еще про кого-то? Сколько у них есть?

– До черта, – раздалось от двери, и внутрь зашел Данко с ноутбуком. – И теперь не только у них. Смотрите.

Это была главная страница знакомой соцсетиHomo Alternative, но выглядела она странно. Лента новостей была закрыта, меню пропало, никаких кнопок связи не было. Фактически из всей соцсети осталась только одна страница с баннером, который гласил, что сайт закрыт навсегда. И короткая ссылка на другой ресурс.

Света облокотилась на стол.

– Не поняла, что случилось? Цукерберг сайт закрыл?

– Не совсем, – Данко кликнул по ссылке.

Несколько секунд на загрузку – и они оказались на другом сайте. Это была абсолютная болванка, ни дизайна, ни знаков отличия, указывающих хотя бы отдаленно на того, кто сделал его; только длинная лента новостей и дата создания – вчерашний день.

Это была хроника последней недели «Совиного гнезда» в мельчайших подробностях. Поход в Библиотеку, стычка ихтиандров с гномами, история с Перевертышем, Белтайн – с детальным описанием, какой альтчеловек и когда использовал свою Возможность. Здесь был поименный список гостей с указанием их дара, здесь были архивные записи по старым случаям, списки новеньких с комментариями, кто из них не состоит на учете в Регистратуре.

Данко листал страницу быстро, но суть и так была ясна. Здесь было не все, но многое, очень многое. Это была страница, которая подписывала смертный приговор как минимум сотне человек. А если начать это раскручивать, то гораздо, гораздо большему количеству.

А внизу была короткая приписка фирменным шрифтом Компьютерщика:

«Скачано с компа Регистратуры. Нас всех предали. Бегите»

– У меня слов нет, – прошептала Анна. – Кто мог все это слить?

– А у меня есть, – неожиданно зло ответил Данила. – Вот сюда посмотри. Внимательно посмотри!

Он прокрутил страницу в середину.

Здесь были анкеты каждого из постоянных обитателей «Совиного гнезда»: Светы, Данила, Матвея, Насти, Библиотекаря, даже Майи и ее маленького сына, у которого только в прошлом году открылась слабенькая Возможность Левитации. Не было только Карины и Анны. Про всех остальных висело все.

– Даниил Александрович Багров, двадцать семь лет, – начал громко читать он. – Возможность Кристальности, бла-бла-бла. Это многие знали. А, вот. Мать – Аглая Багрова. Возможность Провидения. Содержалась в психиатрической больнице имени Кащенко с 2012 по 2018 год. Это, Аня, знала только ты. Больше никто. Совсем. Даже Карина. И узнала ты это, когда мама вышла в город, и я не смог ее успокоить. Я позвонил тебе.

– Данко, ты сейчас серьезно обвиняешь меня? – Анна повернулась к нему, ее заметно трясло.

– Ты единственная, на ком не работает Кристальность, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Ты единственная, кто знал все. Здесь нет информации только про тебя и Карину. И есть информация, которую Карина знать не могла. Никто не знал. А еще здесь нет информации, которую не знаешь ты. Здесь описаны только те события, в которых ты непосредственно принимала участие.

В пабе повисло молчание. Было слышно, как под потолком жужжит одинокая муха.

– Данко, остановись, это чушь! Неужели ты не видишь, что это подстава! – Света попыталась развернуть его к себе, но он только скинул ее руку.

– Пусть выговорится, – неожиданно спокойно сказала Анна.

Он прищурился.

– Ты говорила, что «Совиное гнездо» создано, чтобы помогать. Я тебе поверил. Мы помогали, все время рискуя загреметь по полной. Когда пришла Саша, я сразу сказал тебе, что не верю ей. Ты заявила, что всем надо давать шанс. Окей, я снова поверил тебе. Сейчас ты заявляешь, что она цацкается с Амадео. Откуда ты это знаешь? «Уши» в Регистратуре?

– Да.

– Какие?

– Я не могу сказать. Это важно?

– Да, это важно! Мы тут все из-за Регистратуры нормально так потеряли, а у тебя там внезапно оказываются непонятные «уши»! – он уже почти перешел на крик. – Что же твои «уши» не донесли тебе про Библиотекаря? И давно они у тебя там? Не с тех ли времен, когда ты вытащила Карину? А кстати, как ты ее вытащила? Свет, вот ты знаешь?

Света медленно покачала головой, потом нахмурилась.

– Нет. Подробностей не знаю. Но я верю Ане.

– Веришь! – Данко встал, усмехаясь. – У нас тут как в детском кружке – все построено на доверии! И я-то, идиот, столько всего в жизни слышал, а тоже туда же... Доверие!

Он прошелся по пабу, остановился у барной стойки, прямо напротив фотографии. Развернулся к застывшим женщинам, посмотрел на Анну со всей Кристальностью, но – предсказуемо – Возможность на ней не работала.

– Я, черт возьми, хочу тебе верить. Но у меня есть мозг. Сейчас я набросаю версию, а ты попробуешь мне это все объяснить. Надеюсь, у тебя получится, – наконец сказал он. – Карину из той истории было вытянуть почти невозможно. Попытка убийства – это стопроцентное лишение. А у нее и помимо этого было много косяков. Нужно было с кем-то договариваться. С кем-то внутри системы. Ты каким-то чудом ее вытянула, окей. И после этого открыла бар прямо напротив Регистратуры. Где стала вести прямую оппозиционную деятельность, прикрываясь Кариной и Ластиком. Все так?

– Так, – спокойно ответила Анна. – Кроме договоров внутри системы.

– Вот как. А что, если договор все-таки был? Например, ты открываешь бар, собираешь вокруг недовольных, а информацию сливаешь Регистратуре? Взамен Карина свободна и вас не трогают какое-то время. А? Что ты на это скажешь?

– Что я бы на это не пошла. И что место помощи хотела открыть задолго до знакомства с Кариной. Идею с баром придумала она. И место, кстати, тоже выбрала она.

– Удобно говорить за того, кого тут нет. И ты вчера так удачно отпустила Карину погулять с бывшей зазнобой. Прямо перед тем, как начался ад.

– Данко! – вмешалась Света. – Это уже слишком!

– Точно, – Анна тоже встала, сощурила глаза. – Все потому, что я мазохистка. Очень люблю, когда разъяренная толпа начинает драться по моему поводу. И сдавать себя люблю, конечно. При всех, чтобы поэффектнее. И инфу я слила, наверное, во сне. Вот прям насладилась всеобщей ненавистью вчера – и пошла сливать. Чтобы к завтраку все уже появилось в Сети. Логично, гений? Это ты хотел услышать?

Они оба замолчали, уставившись друг на друга. Света, ненавидящая конфликты всей душой, пыталась придумать, как их успокоить; но все кончилось само.

Данко как-то сдулся, выдохся. Оперся на стол, закусил губу.

– Ты была первым человеком в моей жизни, кому я безоговорочно поверил без Кристальности, – тихо сказал он. – Ты заставила меня поверить, что люди не настолько дрянь, как я думал. Если я сейчас нагородил чушь и обидел тебя зря, я хоть всю жизнь на коленях извиняться буду за это. Но если ты действительно все это время была крысой, Ань... То я вообще не знаю, зачем все еще в этом мире хожу.

Он резко выпрямился и захлопнул ноут.

– Мне надо подумать, – бросил он, выходя из «Совиного гнезда».

* * *

Матвей слышал все. В подсобке вообще была прекрасная слышимость.

Слышал, как Анна и Света говорили про Карину. Слышал про сайт. Слышал, как за Данко захлопнулась дверь.

Только тогда он немного выдохнул. Он страшно боялся, что сейчас Данила зайдет и применит к нему Кристальность. И все узнают. Все поймут, что «Гнездо» сдал именно он.

Но ему чертовски повезло – он простудился. Действительно простудился вчера на Белтайне, и сегодня проснулся совсем без голоса. Данко заходил утром, видел сам. Ложь он бы почувствовал.

Сейчас Матвей уже мог что-то прохрипеть, да и температура спала. Сейчас Данко расколол бы его запросто. Но – снова везение! – он только что психанул и ушел. Значит, на ближайшие пару часов Ластик в безопасности.

Видят боги, он этого всего не хотел. Не хотел подставлять друзей, сдавать «Гнездо», сливать информацию, которая может стоить многим жизни. Тут, в общем, было неплохо, даже прикольно. Разные люди, истории. Весело было. Он не думал, что все так выйдет.

Он просто хотел вернуть себе родителей – ну, и заработать, понятно. Но даже черт с ними, с деньгами. Все дело в матери.

Когда она ему позвонила, он разрыдался – впервые за годы. Она вспомнила его, она тоже плакала, называла его «сына». Говорила: «Приезжай, пожалуйста». Он смог выбраться из паба на пару часов, и почти все это время просидел в ее объятиях. Она испекла для него блинчики – как в детстве. Напротив сидел отец – и тоже плакал.

А внизу Матвея ждала машина, где сидел Амадео. Просто как предупреждение: не выполнишь свою часть сделки – они снова все забудут.

Да любой на его месте поступил бы так же. Он же не знал, что эта снобская сволочь подставит Анну. Когда он только успел набрать столько информации? Матвей же от него глаз не отводил!

Ластик поерзал на диване. Спина болела, но это ничего. Сейчас надо решить, что делать. Понятно, что оставаться здесь нельзя. Рано или поздно все вскроется. Надо бежать.

Но куда?

«К Амадео», – решил Матвей. Он обещал назвать его Истинного партнера. Он должен его назвать. После того, что теперь творилось в «Гнезде», у него просто нет выбора!

Точно. Амадео назовет имя партнера, и Ластик поедет к нему. Хоть бы это оказалась какая-нибудь красавица, с которой жизнь провести не стыдно. Он ведь теперь почти завидный жених.

А что? Деньги у него теперь есть, да и обещание Каре больше не держит. Он успеет выбраться из города прежде, чем начнется кошмар. Прежде, чем кто-то поймет, что причина этого кошмара – он, Ластик.

Выберется – и начнет все заново. И родителей перевезет.

Матвей тихонько встал с дивана, прислушиваясь. Света и Анна все еще сидели в главном зале, значит, есть время собраться немного.

Он бесшумно открыл маленький шкаф, достал спортивную сумку. Много вещей брать нельзя – поймут сразу, что он сбежал. Значит, только самое необходимое. Кошелек, документы, пара хороших футболок.

Туфли. Новые. Без них не уедет. Да и не видел их никто. А старые лабутены можно и оставить. Собьют со следа.

Ластик собрался быстро. Потом встал к двери, прислушиваясь. Кажется, девчонки собрались расходиться. Вот Света что-то сказала Анне – жаль, тихо, не разобрать. Шаги к двери, колокольчик. Анна остается одна. Слышно, как она собирает вещи, видимо, пойдет наверх, в квартиру.

И действительно через несколько секунд она ушла, звякнув колокольчиком.

Ластик выдохнул, подхватил сумку и открыл дверь подсобки.

* * *

Саша сидела с ноутбуком в кафешке на Арбате, и у нее волосы стояли дыбом от того, что она видела на экране.

В «хоме» она зарегистрировалась на днях, подключила рассылку, чтобы быть в курсе. Рассылка пришла сегодня – как и всем. Значит, это уже видели все.

Она работает в Регистратуре, она встречается с Амадео; но она дружит с ребятами из «Гнезда» и помнит вчерашний вечер.

Она понимает, что значит эта информация.

Телефон завибрировал, выдергивая ее из мыслей. На экране отобразился незнакомый номер.

«Ты где? Данко».

И сразу же:

«Надо поговорить. Срочно».

Саша сомневалась минуту. Ей было понятно, о чем будет разговор: о сливе информации. Наверняка Данко подозревает ее.

Но она не делала этого. Ему достаточно будет применить Возможность, чтобы это понять.

Ей не хотелось стать объектом его Кристальности, но она готова была пойти на это. Скрывать ей здесь нечего; хоть она и пришла в «Гнездо» по заданию Амадео, но уже очень давно паб стал для нее чем-то гораздо большим.

И она тоже не понимает, что происходит. Может, Данила что-то знает.

Саша отправила ему адрес, а сама вернулась к сайту. Она настолько погрузилась в чтение, что не заметила, как к ней сзади кто-то подошел и закрыл глаза.

– Данко, – говорит она, убирая его руки. И понимает, что ошиблась.

– Данко? – переспрашивает Амадео, садясь напротив. – Вот как. Ничего себе. Свидание с будущими заключенными?

Он берет меню – спокойный, как всегда. А Саша смотрит на него и понимает, что совсем не рада его видеть. Что в любой момент может прийти Данила – и тогда ей даже не придется доказывать, что она не имеет отношения к этому сливу. Данко просто развернется и уйдет.

– Что ты тут делаешь?

– Заехал пообедать со своей девушкой, – по губам Амадео скользит улыбка, но ничего приятного в ней нет. – Но, кажется, она ждала не меня.

– Как ты узнал, что я здесь?

– У помощницы твоей спросил, – он опускает меню и смотрит на нее незнакомым холодным взглядом. – У той самой помощницы, которую я же тебе и нанял. Она сидит рядом с кабинетом, который я тебе дал. И который тебе, видимо, кажется не таким уж и уютным. Менее уютным, чем «Гнездо». Как Белтайн?

Она сжимает губы. Разговор ей не нравится.

– Ну, видимо, ты прекрасно знаешь про то, что там произошло.

– Да все теперь знают. То, что и должно было произойти, – говорит Амадео и снова поднимает меню.

– В смысле?

– В смысле кучке идиотов мягко намекнули, что Регистратура в курсе всех их милых развлечений. Надеюсь, теперь у них хватит мозгов вести себя поспокойнее, – он подзывает официантку и с милой улыбкой заказывает себе латте.

Саша наблюдает за тем, как мгновенно изменились его интонации, и думает, что этот человек похож на телевизор с сотней каналов – переключается мгновенно.

– Это ты сделал, – говорит она, отстраненно замечая, что вопросительной интонации не получилось.

– Что? Арестовал Библиотекаря? Нет, это сделали жандармы. Я никаких распоряжений не давал и вообще относился к нему с уважением. Интересный мужик. Жандармы, Саша, сделали это, потому что к начальнику лег очередной донос от Анны Коневой. Один из тех, что она радостно предоставляла на протяжении последних пяти лет, – Амадео смотрит на нее спокойно, его правая рука лежит на столе, красивые ногти по-птичьи упираются в столешницу. – Вот и скажи мне теперь, кто это сделал. Ты, помнится, очень защищала «Гнездо». А я тебе пытался намекнуть, что там не все так радужно. Теперь уже можно... без намеков.

– То есть ты сейчас говоришь, что Аня пять лет помогала людям в «Гнезде», а сама строчила доносы в Регистратуру? Серьезно? – Саша не верит ему ни на грош, но не понимает его игры. Неужели он действительно считает ее такой глупой?

Ему приносят кофе. Амадео очень аккуратно ставит его прямо перед собой – ровно по центру стола. Аккуратно ломает пакетик сахара – песок высыпается в чашку медленно, лениво. Аккуратно помешивает сахар ложечкой – без единого звука. И отвечает:

– Я сейчас говорю, что субъект Анна Андреевна Конева, 1984 года рождения, прописка – Балашиха, пять лет назад заключила договор с представителем Регистратуры об исполнении роли информатора под прикрытием. Сделала она это, чтобы избавить от лишения Возможности Карину Неклюдову, 1992 года рождения, место рождения – Саратов.

Он положил ложечку на блюдце.

– И если бы вчера молодой жандарм, которого, кстати, уже уволили, не спалил бы ее имя по глупости, то все так и продолжалось бы дальше. Люди бы получали помощь неофициально, делились секретами, праздновали всякие языческие вечеринки, а мы бы спокойно контролировали их протестные настроения. И все были бы счастливы. Чистая политика, милая, привыкай.

Он отхлебнул глоток, поморщился.

– Дрянь кофе тут, у меня в офисе даже лучше. Все просто: молодой дебил похвастался осведомленностью перед девчонкой. Она пошла на детский утренник и подняла там бучу. Кто-то стуканул об этом Цукербергу. Он взломал наши архивы и достал доносы Коневой. И повесил все в Сеть. По шапке прилетело всем, включая меня. Как теперь это разгребать... Но Коневой, конечно, больше всех не повезло. Да и тебе не повезло. Классно ты вчера Возможность-то посветила, да? Человек двести видели!

– Там была драка! – Саша недовольно закрыла ноутбук и инстинктивно отстранилась. – Я должна была вмешаться!

Амадео вдруг одним резким движением схватил ее за руку.

– Единственное, что ты должна – использовать Возможность под контролем Регистратуры в тренировочных залах, – прошипел он. – И соблюдать Инструкцию, про которую ты уже явно забыла! То, что ты мне нравишься и я позволяю тебе больше, чем другим, не делает тебя неуязвимой! Я сказал тебе – думай головой, выбирай окружение! А ты что сделала?

– Я помогла людям!

– Ты подставила меня! – рычит он, но почти сразу берет себя в руки. – Думаешь, Канцлер не знает, с кем встречается его заместитель? Угадай, где я был час назад? И чего там наслушался от Канцлера про мою девушку и понятие «репутация государственного деятеля»? Ты хочешь, чтобы следующей жандармы забрали тебя?

Саша выдирает руку, судорожно хватается за сумку и ноут, но Амадео вскакивает первым, обходит ее с милой улыбкой, явно играет на публику – в зале еще пара девиц и парень в капюшоне, – а сам давит на плечи.

– Сядь, милая моя, – тихо говорит он. – И не психуй. Я объяснил Канцлеру ситуацию, отмазал тебя, как мог. Ты в безопасности, даже работу не потеряла, поздравляю. Но ты знатно меня подставила. Так не пойдет. Слушай меня сейчас очень внимательно, хорошо?

Ей больно и неудобно от его рук, но Саша кивает.

– Ты больше не будешь ходить в «Совиное гнездо». Ты не будешь общаться с кем-то оттуда. Ты не будешь светить свою Возможность в ближайшие пару месяцев. Только в тренировочных залах, пока все не утихнет. Каждого нового человека в твоем окружении мы будем утверждать вместе. И тогда, – Амадео отпускает ее плечи, садится напротив, и его лицо снова меняется: оно такое же, каким было на их первом свидании на Чистых. – И тогда мы вместе выберемся из всего этого. Я сделаю все, чтобы ты была в безопасности. Мы пройдем через это вместе, а потом полетим куда-нибудь отдохнуть на пару недель. Во Францию, например. Будем есть устриц и кататься по Сене. Идет?

Саша молчит, поджав губы. Он меняется так быстро – не уследишь за его эмоциями, не поймешь, что он на самом деле чувствует. Одни маски все время. У Данко тоже есть маска, но всего одна: пренебрежения. И та сидит криво.

Как капюшон у того парня за стойкой.

Не дождавшись от нее ответа, Амадео снова начинает говорить, и голос его мягкий, просящий:

– Сашенька, пожалуйста, прислушайся ко мне. Ты не послушала меня раньше – и вот что вышло. Сейчас мне нужна твоя помощь. Нужно разгрести все это – и потом можно будет отдохнуть. Мы справимся. Просто доверься мне, ладно? Я на твоей стороне.

На ее стороне, значит. А где тут ее сторона? Ничего уже не понять. Анна – предательница или Амадео – лжец? Верится почему-то и в то, и в другое.

Ей бы Кристальность. Но Кристальность у Данко.

– Ну? – торопит ее Амадео. – Ты поможешь мне?

– Да, – выдыхает она, сдавшись. – Да, конечно. Я поняла. Просто все это...

– Сложно и запутанно, – улыбается он. – Я понимаю. Тебе досталось.

Его рука накрывает ее ладонь, он легонько сжимает ее.

– Прости, что вышел из себя. У меня был очень непростой разговор с начальством.

Саша машинально кивает. Амадео, чуть наклонив голову, грустно улыбается и встает.

– Ладно, я в офис. Не задерживайся, пожалуйста, у нас работы – вал.

– Я сейчас доем спагетти и тоже пойду, – кивает девушка.

– А Данко? – поднимает он брови. – Ты обещала.

– Я обещала, – эхом повторяет она. – Доем и пойду. Никакого Данко.

– Ладно, – улыбается Амадео и целует ее руку. – Жду тебя.

Он уходит. Саша провожает его взглядом, потом встает и идет в туалет. Следом за ней поднимается парень в капюшоне.

Она стоит у зеркала, когда он заходит в уборную и запирает за собой дверь.

– Привет, – говорит она и поворачивается к Данко.

Проигранный бой

– Я так и забыла зарядить телефон. Аня меня убьет.

– Подожди, у меня есть пауэрбанк.

Они садятся в машину, когда первые сумерки уже начинают менять цвета города. Вообще-то они хотели выехать раньше, но все никак не получалось: а давай еще кофе, может, по сигаретке перед выходом, а помнишь, тогда... Говорили, говорили взахлеб, не о важном – так, о ерунде какой-то. Лишенные возможности и права задавать прямые вопросы, они выискивали детали в случайно скользнувших фактах. Лавировали между острыми темами, бережно обходили льдины, иногда все-таки наталкивались, конечно.

И тогда – молчали. Каждая о своем.

Ночь, утро, день – они не заметили времени. Хорошо, что план обсудили заранее: поехать к мосту Багратиона, разойтись в разные стороны, поискать персонажа, найдут – созвонятся. Если не найдут, вернутся туда завтра. На рисунке Виолетты был закат, значит, и искать следует на закате.

Художница словами описала его портрет, не рискнув рисовать. Карине с ее памятью на лица это особенно не помогло бы, конечно. Хорошо, что Ви изобразила ему яркие рыжие волосы: не так-то много рыжих мужчин ходит по Москве, найти будет легко.

Они не боялись. Опасности в этом не было. Да, задача персонажа – убить Карину. Но одно ее слово – и он встанет на месте, без вариантов. А Виолетту не тронет точно – она создатель. Персонажи ничего не могут сделать создателю.

Жаль только, что раньше они этого не знали.

Карина забрала веселый оранжевый пауэрбанк, усмехнувшись про себя: «Нет у нее зарядки, конечно». Телефон ожил, мигнул экраном и почти сразу начал верещать о пропущенных звонках. Их было больше двадцати: Данко, Света, Аня. Ничего себе!

– Ого, – едко улыбнулась Виолетта, увидев всплывшее сообщение от Анны с просьбой срочно перезвонить. – Жена волнуется? Муж на ночь по бабам пошел?

– Очень смешно, – Кара закусила губу, мгновение подумала и отключила телефон.

– Ты не будешь перезванивать?

Карина вздохнула, постучала ногтем по телефону. Надо, конечно. Она обещала позвонить, обещала держать в курсе.

Но если она сейчас расскажет все Анне – о, легко представить, что за этим последует. Стой, где стоишь, жди нас. И через полчаса весь десант «Гнезда» в боевом наряде будет тут. Не потому, что опасно или еще что-то – да подобные случаи Карина на завтрак спокойно решала, пока Анна с остальными кофе допить не успевали.

А потому что рядом Вирус. И отношение к ней... спорное.

– Я потом перезвоню, – говорит Карина. – После.

– А если там что-то случилось? – Ви смотрит на нее напряженно, словно ожидает чего-то. Боится, что ли, персонажа?

– Что там может случиться? Скорее всего, им лениво самим убирать бардак после Белтайна, – улыбается Кара и берет ее за руку. – Все нормально, правда.

Ви как-то странно передергивает плечами и отворачивается к окну.

– Как скажешь. Тебе виднее.

Машина тормозит около памятника Багратиону. Девушки выходят, переглядываются, как заговорщики. Карина, дурачась, запрыгивает на постамент памятника и декламирует:

Она спрыгивает под шутливые аплодисменты Виолетты и добавляет:

– Это о том, что Багратиона горцы из плена отпустили просто так. Есть такая версия.

– Ты посмотри на громадное достоинство его коня. Они просто были задавлены авторитетом, – смеется Ви, но почти сразу обрывает смех, нервно ежится. – Ладно, пойдем.

Они доходят до моста Багратиона. Тут по плану – расход: Карина – налево, Виолетта – направо. Кара снова включает телефон, демонстрирует девушке:

– Я на связи. Кто первый найдет, тот и звонит.

Вирус смотрит на нее как-то странно, словно хочет что-то сказать, но не решается. Только губу грызет, как ребенок; плечи – два треугольника.

Карина подходит к ней.

– Ну ты чего? Все будет хорошо. Нет причин так нервничать.

Виолетта вдруг выдыхает рвано и обнимает ее.

– Просто помни, что ты мне очень дорога, – шепчет она и тут же отпускает, машет ей. – Все, пойдем.

Карина с недоумением смотрит ей вслед. Что-то ворочается в груди, но так и не разберешь: то ли предчувствие, то ли нежность. Она мысленно дает себе оплеуху, встряхивается и накидывает капюшон.

Пора за дело.

* * *

– Привет, – ровно отвечает Данко и подходит ближе к Саше.

Они стоят напротив друг друга в помещении размером с кладовку. Стены давят: они никогда еще не были так близко. Саша может рассмотреть блеклые веснушки на его лице – забавно, никогда не замечала.

Он в ответ рассматривает ее: пристально, внимательно, как и всегда. Рентген, а не взгляд; и в лучшие-то времена неприятно, а сегодня совсем жутко.

Но Александра держится. Она ни в чем не виновата. Он пришел задать вопросы. У нее они тоже есть.

– Когда ты пришел? – озвучивает она первый.

– Я шел сразу за Амадео.

– То есть ты все слышал?

– Почти все. Все, что не шепотом.

– Да он особо не шептал вроде.

– Значит, я слышал все, что важно.

– И что скажешь?

Он задумчиво прикрывает глаза. Отходит чуть назад, насколько позволяет помещение. Прислоняется к двери.

– Я удивлен, что ты со мной разговариваешь. Он вроде тебе это запретил.

– Я ему не повинуюсь, – зло отвечает Саша. – Я хочу понять, что происходит.

– Кто-то нас предал, это очевидно.

– Ты знаешь, кто?

– Час назад я был почти уверен, что это Аня.

Александра удивленно вскидывает брови. Этого она не ожидала. Данко – один из самых важных игроков «Гнезда», доверенное лицо его хозяек, человек с Кристальной ясностью и радикальным отношением к Регистратуре – и обвиняет Анну? Саша думала, что он будет последним, кто перестанет ее защищать.

– Почему?

– До этого, – невозмутимо продолжает Данко. – Я был уверен, что это ты.

– Я этого не делала.

– Я почти тебе верю.

– Почти?

– Сейчас «почти верю» – это лучшее, что я могу сказать про любого из нас.

«Из нас». Ее снова записали на какую-то сторону. Амадео – на свою, Данко – на свою. Саша чувствует себя человеком, которого оставили на доске между пропастью и дикими зверями. Идти все равно куда-то придется, но только непонятно, где есть шанс выжить.

Она прокручивает в голове его ответ и замечает кое-что важное.

– Ты сказал «час назад». Сейчас ты не думаешь, что это Анна?

Он выдыхает. У него усталое лицо и отчаянные злые глаза. Он изможден, вымотан и растерян. Его Возможность всегда позволяла ему легко разбираться, где ложь, а где правда. Сейчас все слишком запуталось: даже Кристальность тут бесполезна.

– Понимаешь, в чем дело, – говорит он. – Я не уверен ни в чем. Технически любой может быть предателем. Так устроены люди. И ты могла свободно пронюхать что-то в «Гнезде». И Анна могла оказаться троянским конем. Единственное, в чем я уверен, что это не я и не Света. Я проверил ее, она чиста.

Данко поднимает голову, смотрит куда-то ей за спину; видимо, тоже вспоминает что-то, ищет подсказку в событиях.

– Но я знаю Амадео. Знаю, что он за человек. Он стратег, его главное качество – осторожность и просчет каждого шага. Этот чертов слив на сайте выглядит ровно так, как должен выглядеть слив от Ани. Никаких упоминаний о ней и Карине, только те события, где участвовала она. Выдержки из ее дневников. В это так легко поверить.

– Слишком легко, – кивает Саша.

– Да. Но вот в то, что стратег Амадео пришел в кафешку, чтобы громко обсудить в ней дела Регистратуры со своей... – Данко скалится в неприятной улыбке, – девушкой... Вот в это я поверить не могу. Не в кабинете за закрытыми дверями, не в защищенном мессенджере, а вот так, в кафешке.

Он прав. На Сашу словно холодным ветром повеяло. Вот что казалось ей странным. Весь этот разговор был словно хорошая постановка: с эмоциями, с заметными движениями, с акцентами. Амадео не было никакой необходимости приезжать к ней в кафе – она сама пришла бы в Регистратуру через час.

– Ты думаешь, он тебя видел? – спрашивает девушка.

– Я думаю, что он хотел, чтобы его увидел я. И услышал. Он использовал тебя, зная, что я приду поговорить с тобой. Это версия, я все еще ни в чем не уверен. Но когда все ответы на сложные вопросы находятся так легко, то стоит задуматься о том, что их никто не прятал, – Данко ерошит волосы. – Здесь ужасно жарко.

Да, черт возьми, здесь было очень жарко. Саша украдкой засунула взмокшие руки в карман. Ей всегда было очень жарко, когда рядом был Данко. Вчера на Белтайне она даже кофты не накинула, так и проходила в летнем платье всю ночь. Думала, костер. Нет, кажется, дело в другом.

Данила смотрит на нее своими рентгеновскими глазами, медленно отлепляется от двери. Саша чувствует, что сейчас будет что-то опасное; нужно бы сбежать – да некуда. Она упирается поясницей в холодную раковину, напрягается – только попробуй.

– Я хочу понять, – говорит он. – Я хочу разобраться, что происходит. Но больше всего я хочу понять, что за роль играешь в этом всем ты. До твоего появления все было спокойно. Жили, как жили. Приходишь ты – и все летит к черту. Вроде и вопросов лишних не задаешь, не лезешь особенно никуда. А все время поблизости. Каждый раз, когда ты рядом, меня током бьет. Я не знаю, шарахаться от тебя или...

– Или? – Саша не отводит глаза.

– Или, наоборот, ближе быть, – Данко встает так близко, что она чувствует его дыхание. – У меня нет очевидных причин тебе не верить. Но я не доверяю тебе, Саша. С того момента, как увидел тебя в окне Регистратуры.

Она задерживает дыхание. Он знает про тот день, он тоже видел ее. День, когда она впервые заметила «Совиное гнездо», когда открылась ее Возможность. Когда она смотрела в окно, а внизу был Данко. И ей захотелось рассказать ему все. А потом она потеряла сознание – и очнулась уже в Альтернативном мире.

– Ты знаешь, – Саша не понимает, почему говорит ему это. – Что моя Возможность проснулась после того, как я увидела тебя? Иногда мне кажется, что, если бы не ты, я бы сейчас жила спокойно.

– Если бы не ты, я бы сейчас тоже жил спокойно, – цедит он. – Возможно, все мы жили бы. Но сейчас я это выясню точно.

Александра дергается, угрожающе хватается за заколку. Она понимает, что сейчас будет, и ей отчаянно не хочется этого.

– Только посмей!

–Расскажи мне, – говорит он, и его глаза становятся бесцветными. – На какой ты стороне?

Чувствуя, как сознание начинает уплывать, Саша успевает сдернуть резинку с волос.

Данко резко втягивает воздух, словно его ударили под дых. Саша сквозь затуманенное сознание улыбается, готовясь почувствовать над Данилой знакомую власть...

И ничего.

Туман в голове рассеивается. Ей не хочется ничего ему рассказывать.

А он стоит напротив нее и не выглядит влюбленным ни на грамм.

– Я не понимаю, – бормочет он. – Почему не сработало?

– Не знаю, – огрызается Саша и, воспользовавшись его замешательством, проталкивается к двери. – Но вот что, индюк ты самовлюбленный, иногда можно просто спросить, без всяких фокусов. Ты хочешь знать, на какой я стороне? На той, где меня не будут использовать!

Она выскакивает за дверь, чуть не врезавшись в большегрудую недовольную женщину, ожидающую в коридоре.

– Эй, парень, это женский туалет! – слышит Саша, покидая коридор.

* * *

Карина делала уже третий круг по своей стороне, периодически проверяя телефон. У Виолетты тоже был голяк.

На панораме было несколько уровней: верхний, со стороны Кутузовского проспекта, набережная внизу и пешеходная зона между. Обходить все не требовалось: сверху отлично просматривалась вся зона. Но Кара все-таки спустилась вниз – просто на всякий случай. Кое-где на набережных были причалы, которые было тяжело разглядеть.

Пусто. Только парочки, веселые майские компашки да пара бомжей, один из которых моментально попросил у нее денег. Девушка покачала головой и двинулась в сторону автомобильного моста, решая, что делать.

Можно прогуляться чуть дальше по набережной, можно проверить опоры моста – там часто прятались граффитчики, так что место для засады было удобным. А можно было подняться к театру Фоменко и еще раз посмотреть сверху. Может, даже взять кофе и сделать перерыв. Она тут уже минут сорок ошивается, ноги начали гудеть.

Да, пожалуй, это лучший вариант. Карина свернула с набережной и принялась подниматься по ступенькам к театру Фоменко.

Телефон завибрировал. Сообщение было от Анны.

«Срочно позвони мне, как получишь сообщение. Очень срочно.»

Может быть, Виолетта права и что-нибудь случилось? Карина никогда еще не исчезала из «Гнезда» так надолго. Хотя, возможно, Аня просто волнуется; та еще паникерша, на самом деле. Одни теории заговоров на уме.

А если нет?

Карина задумчиво полистала список сообщений, собираясь с мыслями. Она уже решила все-таки перезвонить, когда что-то впереди привлекло ее внимание.

На небольшом пятачке между лестницей и обратной стороной театра высокий мужчина рвал сирень. Он делал это как-то механически, рвано, немного даже зло, словно у него к бедному кусту были личные счеты. Под его ногами уже была порядочная горка.

Карина хотела окликнуть его и сказать, что не стоит уродовать город, как вдруг он чуть повернул голову, и стала видна его медно-рыжая борода.

«Нашла, – поняла Карина. – Сейчас, главное – не спугнуть».

Она замедлилась, на ходу набирая Виолетте сообщение:«Театр Фоменко, сзади». Аккуратно приблизилась, стараясь не привлекать внимания, двигалась как кошка, не отводя взгляда от мужчины.

И поэтому не заметила пивную банку, забытую каким-то идиотом на лестнице.

Банка звякнула, отлетев от удара, и покатилась вниз по ступеням. Мужчина обернулся и уставился на Карину.

– О, должно быть, это ты, – неприятно улыбнулся он и потянулся к карману куртки.

– Замри! – крикнула Кара, и звук ее голоса, подкрепленного Возможностью, был похож на набат. – А теперь спи, вечно спи.

Мужчина не успел даже слова сказать. Его глаза закатились, веки закрылись; худое угрюмое лицо расслабленно вытянулось. Ноги подогнулись мягко, словно его толкнули сжатым воздухом под колени. Он упал на свежую майскую траву, выпустив из рук сорванную сирень. Цветы красиво рассыпались вокруг его ладони, словно он был героем шекспировской пьесы.

Персонаж спал. И теперь его ничто уже не разбудит. Ви в безопасности. Они справились.

Карина подошла ближе, рассматривая его. Удивительно характерный персонаж, как и все рисунки Виолетты. Лицо такое опасное, острое – сразу видно, что хозяин не в себе. Какие-то восточные немного черты, чем-то похож на Канцлера. Лицо убийцы. И бородка эта козья еще...

Интересно, а как он собирался ее убить? Если у него есть оружие, лучше забрать. Ни к чему создавать лишние вопросы для полицейских, когда его найдут.

Кара присела рядом с ним и залезла в карман его куртки. В правом не оказалось ничего, в левом – только какой-то конверт. Девушка раскрыла его и непонимающе уставилась на два билета в театр.

Он что, хотел убить ее бумагой?

Сзади раздались быстрые шаги – это Виолетта нашла ее. Карина встала, поворачиваясь к ней, и отступила в сторону, демонстрируя лежащего мужчину.

– Все, моя княжна, заказ исполнен, – улыбнулась она. – Можно теперь спать спокойно. Лучше будет убраться отсюда побыстрее, пока нас кто-нибудь не заметил.

Виолетта стояла, расширенными зрачками уставившись на мужчину, и с ее лица словно ушли все краски.

– Карин, – медленно проговорила она. – Это не он.

* * *

Саша все-таки пошла на работу. А куда ей еще было идти?

Какой бы кошмар ни творился в «Совином гнезде», Саше нужно было как-то разобраться и со своей жизнью тоже. Вряд ли она останется работать в Регистратуре после всего, что услышала сегодня от Амадео и Данко, но нужно придумать, как слиться аккуратно, чтобы не осложнять себе жизнь.

Амадео не отпустит ее легко. А иметь такого врага не хочется.

Сомнений по поводу этого мужчины у Александры уже практически не оставалось. Дело даже не в том, использовал ли он ее для того, чтобы повлиять на Данко, или нет. С самого начала Амадео подсовывал ей маршруты в пекло, играл на ее тщеславии: «О, признайся уже, тщеславия в тебе навалом, Сашенька!»

Но главное – он использовал ее слабость. Простую женскую слабость – эмоции. Такое женщины не прощают.

Когда Саша только обрела Возможность и попала в этот переплет, Амадео стал ее поводырем в Альтернативном мире. Он осыпал ее благами, дал работу, статус и даже красавца-себя в придачу: «Смотри, Алиса, как прекрасна Страна Чудес. Я все покажу тебе, пойдем со мной».

Но вел он ее только туда, где она была ему нужна.

Девушка прокручивала в голове все их разговоры и встречи. Все мероприятия, на которые ходила, первое задание с «Гнездом», тренировки вне основного зала. Амадео растил из нее кого-то, нужного себе. Она не понимала кого и зачем, но догадывалась: даже если он и испытывал к ней какие-то чувства, настоящая Саша Макарова, такая, какая есть, ему и на сантиметр не нужна.

Да пошел он к черту, в конце концов!

Саша продумывала план, как потихоньку разорвать отношения с такой сильной фигурой в Регистратуре и не попасть под статью, когда впереди перед ней мелькнула знакомая белесая макушка.

Из-за угла выскочил Ластик. Он явно куда-то очень спешил.

Тренированный университетскими сплетнями журналист внутри Саши мгновенно почувствовал, что необходимо следовать за ним. И активировать камеру на телефоне, конечно.

Матвей шел не в «Гнездо». Он свернул на параллельную Могильцевскому переулку улицу и почти бегом направился в сторону подземной парковки Регистратуры.

Девушке приходилось надеяться на авось: улица просматривалась запросто, единственное подходящее место для наблюдения было в маленьком сквере метров через пятьдесят. Он мог просто обернуться и заметить ее в любой момент.

Но Матвею было не до этого. Он пролетел мимо сквера и остановился у арки, где был въезд на парковку. Саша, не опуская телефона, быстро добежала до сквера и спряталась за ближайшим деревом.

Ластик выглядел нездоровым: лицо красное, с некрасивыми белыми пятнами. Судя по звукам – насморк; видимо, простыл вчера. Но даже не болезнь делала его странным: Матвей был гораздо дерганнее, чем обычно. Он почти не мог устоять на месте, только нарезал круги вокруг арки, периодически заглядывая внутрь.

Саша уже хотела выключить камеру, но тут из арки показался Амадео.

И, заметив блондина, он мгновенно пришел в ярость:

– Я тебе сказал – в кабинете жди! Пять минут, черт тебя возьми, только машину поставить и все! – зашипел он, хватая парня за рукав. – Быстро за мной!

– Я не пойду в Регистратуру, ясно! – вывернулся Ластик. – Я тебе и тут все скажу, тут никого нет! Ты подставил меня! Ты всех подставил!

– Замолчи, ты... – Амадео выдохнул. – Так, все вопросы – в моем кабинете. И точка.

– Я сказал, нет! – крикнул Матвей, но сразу закашлялся. – Ты мне сейчас и здесь все расскажешь! Ты заставил меня показать тебе Анины дневники, но я ведь рядом все время сидел! Откуда ты накопал столько инфы? Там и половины не было!

– О, думаешь, у Регистратуры «ушей» нет? Много, мальчик, как мух много. Ты говоришь, я тебя заставил? – усмехнулся Амадео. – Ты сам мне все принес. Лично в руки. И был очень рад получить за свои услуги хороший гонорар. Дружба стоит недешево, но вполне покупается.

– Сволочь, – выдохнул парень. – Я тебе ничего не... Ты же знаешь, почему я это сделал! Знаешь! Ты сказал, что тебе надо закрыть висяки – все! Я поверил тебе! А теперь как я в «Гнездо» могу вернуться? А?

Матвей вцепился в пальто Амадео двумя руками, словно боялся, что тот сбежит. Глаза у него были лихорадочными, речь сбивалась, интонации прыгали от обвиняющих до молящих.

Он выглядел жалко.

– Ты обещал мне назвать Истинного партнера, – забормотал он. – Скажи. Пожалуйста, скажи. Мне теперь просто идти некуда. Меня там не примут. Они ведь поймут. Поймут. Я так не хотел. Скажи мне. Я найду своего Партнера и буду жить с ним. Я никому ничего не... Ты же подставил меня! Ты мне жизнь сломал! Ты должен сказать мне, это был договор!

Амадео стоял, сжав губы в тонкую линию. Он смотрел на Матвея так, словно ненавидел его всей своей душой, но не делал даже малейшей попытки отлепить его от себя. Он словно наблюдал за мерзким насекомым, которое ползет по его груди, но Амадео почему-то не может его стряхнуть.

Саша затаила дыхание от догадки. Она вспомнила свой сон, где эти двое уже были. Такие разные – и такие похожие.

Амадео коротко замахнулся и ударил Ластика по лицу открытой ладонью. Всего лишь пощечина, но Матвей, ослабевший от нервов и болезни, рухнул ему под ноги.

– Я твой Истинный партнер, – сказал Амадео. – Хотя не понимаю, почему мне досталось такое ничтожество, которое не только предало всех своих людей, но еще и не имеет смелости признаться в этом.

Матвей, ошарашенный, окончательно разбитый лежал на асфальте с таким видом, словно только что упал с большой высоты.

– Нет, – только и смог сказать он. – Только не ты.

– Я. И если ты хочешь жить, иди за мной и садись в машину, – процедил Амадео. – В «Гнезде» скоро будет жарко. И тебя там в любом случае не примут. Регистратура скоро даст приказ о твоем аресте – материалов по тебе достаточно. Тебе некуда бежать. Я единственный человек, который может тебя спасти. И, к сожалению, ты мне нужен. Вставай и иди за мной.

Он развернулся и пошел обратно в арку. Матвей еще несколько секунд без движения пролежал на асфальте, а потом встал и пошел за ним.

Саша выключила камеру и со всех ног бросилась в «Гнездо».

Очищение огнем

– Ты уверена? – снова спрашивает Карина, держа Ви за плечи. – Ты точно уверена, что это не персонаж?

– Да, да, да! – выкрикивает та, вырываясь. – Это не он! Тот был ниже, и лицо было другим! Это обычный человек, Кара! Судя по всему, он тут ждал кого-то!

Карина судорожно пытается разобраться. Как так? В Москве немного людей с рыжими волосами, а с такой выразительной бородой – тем более. Разве это мог быть кто-то другой? Может быть, Ви все-таки ошибается?

Кара ищет варианты. Она не хочет даже мысли допускать о том, что ошиблась.

– Паспорт! – восклицает она. – У персонажей нет документов! И у него тоже!

– Кара, это не он! Ну посмотри, билеты, сирень... У него свидание было!

– Секунду! – Карина бросается к мужчине, начинает судорожно шарить по одежде. Сумки нет, хорошо. Карманы в куртке еще раз проверить – пусто. Передние карманы джинсов – тоже. Нет паспорта!

– Нет, – выдыхает она. – Паспорта нет.

– Ты смотрела в задних карманах?

Брюнетка нервно облизывает губы и аккуратно переворачивает мужчину на бок. В левом кармане торчит кошелек. Девушка достает его и обнаруживает там права.

– Курехин Марат Викторович, – читает она вслух и в этот момент понимает, что наделала. – Нет.

Виолетта стоит рядом и смотрит на нее, просто смотрит, но уже этого достаточно.

– Нет! – повторяет Карина уже громче. – Я не могла!

Она снова переворачивает мужчину и смотрит на его лицо. Сейчас оно кажется совсем обычным: простой прохожий, тысячу таких за день увидишь. Ну и что – рыжие волосы? Разве так странно быть рыжим в мегаполисе?

– Сейчас, – бормочет Карина. – Мы все исправим. Проснись!

Он продолжает лежать без движения.

– Проснись! – повторяет девушка. – Я приказываю тебе проснуться! Курехин Марат Викторович, проснись! Курехин...

– Кара, хватит, – тихо говорит Виолетта. – Ты приказала ему заснуть вечным сном. Никто не просыпался после такого приказа. Мы специально придумали такую формулировку, чтобы персонажи не могли случайно проснуться.

Но Карина не слушает ее. Это невозможно, это какая-то ошибка. Должен быть способ все исправить. Просто обязан.

Она не могла убить человека. Нет. Только не снова.

– Я позвоню Ане. Она наверняка знает способ все исправить, – говорит Карина, судорожно доставая телефон.

– Карин...

– Она знает! – Карина повышает голос и прикладывает трубку к уху.

Несколько гудков – и на том конце раздается родной голос Аннет.

– Кара, боги, ты в своем уме? Ты куда пропала? У нас тут...

– Аня, сейчас мне очень нужна твоя помощь, – Карина говорит быстро, опасаясь, что Виолетта сейчас не дождется и просто уйдет. Она должна увидеть, что можно все исправить. Она должна понять, что Каре можно довериться. – Послушай. У Вируса ожил опасный персонаж, он нарисован с желанием меня убить. Мы пошли его искать, чтобы усыпить. Он приметный, у него рыжие волосы и борода. Мы разделились, я решила, что нашла его. И усыпила. Это оказался не персонаж.

В трубке тишина и напряженное дыхание.

– Это очень плохо, – наконец говорит Анна. – Как ты сформулировала приказ? Просто «Засни»?

– Нет. Вечным сном. И теперь он не просыпается. Я пыталась приказать, не работает. Скажи, пожалуйста, как его разбудить? Нас пока не заметили, время есть. Что сделать?

Анна выдыхает.

– Где ты?

– У театра Фоменко.

– Будь там. Я выезжаю.

– Ты не успеешь, тут народу ходит до фига. Просто скажи мне, что делать. Как его разбудить? Или привезти к кому-то? Есть кто-то из наших с подходящей Возможностью?

Трубка молчит. Кара ждет несколько секунд, но не выдерживает:

– Ань!

– Никак, Карин, ты знаешь, что никак. Его невозможно разбудить.

– Нет, – говорит Карина. – Должен быть способ.

– Послушай меня внимательно, – очень ровно проговаривает Анна. – Сейчас ты должна уйти оттуда как можно скорее. Вы обе должны уйти. Если вас там возьмут, я не смогу тебя вытащить. И ее тоже, слышишь? Тебе нужно дойти до метро, сесть в него и приехать в «Гнездо». Или нет, просто иди в сторону Киевской, я подхвачу тебя на машине. Смогу быть через полчаса. Слышишь меня?

– Ты уверена, что способа нет?

– Карин...

– Ты уверена?

Анна медлит секунду, подбирая слова: но слова не изменят произошедшего.

– Нет, – наконец говорит она. – Нет способа.

– То есть я фактически убила человека, – очень спокойным голосом подводит итог Карина.

Она сжимает телефон и смотрит на Виолетту, прямо в глаза ей смотрит. Ви не отворачивается, но взгляд у нее странный: радужка словно выцвела, из бутылочной зелени стала болотной топью.

– Обещай мне, что ты сейчас уйдешь оттуда и пойдешь к Киевской, – продолжает уговаривать Анна. – Обещай, что дашь тебе помочь. Ты не виновата ни в чем, это просто ошибка. Это могло произойти с каждым, слышишь?

– Не с каждым, – Карина тонет, прямо сейчас тонет в этих болотных глазах, и есть в них что-то такое, словно их хозяйка всегда знала, что это произойдет. Но вот она моргает, отворачивается, отвлекшись на Анин голос, и иллюзия пропадает.

– Обещай мне, Карина! Прямо сейчас уходите оттуда! Слышишь?

– Да, слышу. Хорошо. Я позвоню позже.

Кара медленно опускает телефон и снова поднимает глаза на Виолетту.

– Ви, тебе нужно бежать.

* * *

Саша добегает до «Гнезда» так быстро, словно сам ветер ей помогает. Она заворачивает за угол на полной скорости и врезается в кого-то, кто только что оттуда выходил.

– Черт! – она падает, трет голову – больно, потом поднимает глаза. Напротив, в таком же положении лежит Соня – видимо, вышла с работы.

– Смотри, куда прешься! – восклицает та, садясь. – Сумасшедшая!

А у Саши в голове разом все складывается. Она вспоминает, как встретила Соню-Пони в кабинете Амадео. Вспоминает услышанный обрывок разговора. И понимает, что вчера на празднике было очень много мух. Мухи были почти повсюду.

Все, чего Александре хочется, – очень сильно врезать прямо по этой тупой кобылиной челке.

– Какая же ты дрянь, – говорит Саша, вставая. – Это ведь ты собирала информацию о «Гнезде».

– Не твое дело! – отзывается Соня, неуклюже поднимаясь на свои короткие ножки. – Думаешь, дала Амадео – и теперь королева? Посмотрим теперь, как ты отмажешься от публичного использования Возможности! И нужна ли ему будет такая девка с пятном на репутации!

– Лучше беги отсюда, стерва, – щурится Саша и предупреждающе берется за резинку на волосах. – Быстро беги. И не попадайся мне никогда.

– Только попробуй, – Соня отступает на шаг. – Я расскажу об этом!

– Три, – говорит Александра. – Два...

Соня разворачивается и стартует так быстро, как только может. Ее дурацкий хвостик подпрыгивает от каждого движения.

Саша отпускает резинку и спешит в «Совиное гнездо».

Зря она торопилась. В пабе пусто, дверь нараспашку – если бы это был обычный бар, тут бы уже все вынесли. Саша пробегает по залам, спускается вниз – пусто. В подсобке Ластика предсказуемо тоже: только скомканное одеяло на диване и открытый шкаф.

Где все? Кажется, Данко говорил, что Анна с Кариной живут где-то поблизости, но Саша не знает адреса. У нее и телефон-то только один – Данко, который сам ей сегодня написал.

Не хочется ужасно, но надо звонить ему. Выбора нет.

К тому же будет приятно посмотреть, как он поймет свою ошибку.

Данко берет трубку почти сразу.

– Да?

– Я в «Гнезде». Срочно приходи сюда.

– Что случилось?

– Тут никого нет, а мне нужно срочно вам всем кое-что показать.

– В смысле никого нет? А Ластик?

– Ластик ушел! И он уже сюда точно не вернется.

Он понимает мгновенно.

– Ты уверена? Есть доказательства?

– Есть, черт возьми. Шевелись давай! Скоро ты будешь?

– Десять минут, я к Свете заходил. Сейчас будем.

– А Анна?

– Она наверху, в квартире. Сейчас позвоню.

Саша кладет трубку. Сердце колотится, от адреналина почти закладывает уши, в горле пересохло. Девушка заходит за барную стойку и наливает себе колы; потом думает мгновение и добавляет в стакан немного виски. Пожалуй, хозяева «Совиного гнезда» за это на нее не обидятся, а ей очень нужно успокоиться.

Она успевает сделать только пару глотков, когда колокольчик «Гнезда» предупреждающе звенит.

– Ластик! – кричит Анна, быстрым шагом заходя в бар. – Просыпайся, ты срочно нужен!

– Его нет, – из-за стойки подает голос Саша. – И не будет больше, видимо.

– В смысле? – блондинка поворачивается к ней. – Ты что тут делаешь? Ладно, не важно. Где Матвей? Мне срочно нужна его помощь, счет на минуты.

– Я же говорю, его нет, – девушка вылезает из-под стойки и кладет перед Аней свой телефон. – Тебе Данко сейчас позвонить должен был. Матвей – крыса. Я засняла их с Амадео.

Анна тяжело опускается за стойку. У нее мгновенно сереет лицо. Она снимает очки, и Саша замечает, какие огромные круги у нее под глазами. Кажется, она совсем не спала сегодня.

– Матвей – крыса, – бормочет она. – Это еще полбеды. Это шах. Но вот то, что его нет, это шах и мат.

Дверь снова открывается, в бар вваливаются запыхавшиеся Данко и Света.

– Мы по дороге троих знакомых альтов видели, – говорит девушка, пытаясь отдышаться. – Ни один слова нам не сказал. Это не к добру.

– Что у тебя? – Данко подходит к Саше. – Показывай.

Она запускает видео. Все обитатели «Гнезда» собираются около телефона. Данко смотрит, сжав губы, – видно, в каком он бешенстве. Света, напротив, словно разреветься готова. Только Анна просматривает совершенно равнодушно, словно ее уже ничего не интересует.

– Вот падаль, – говорит Данко, когда видео заканчивается. – Глянь, и Партнера себе нашел. Встречу – убью.

– Я поверить не могу, он же столько лет нам как брат был, – бормочет Света. – Он же жил здесь! Вместе с нами на те же вызовы ездил!

– А Белтайн? – спрашивает вдруг Анна серым тоном. – Он не мог рассказать про Белтайн. Он не выходил из паба до публикации архивов.

– Это Соня из Регистратуры, – поясняет Саша и быстро рассказывает про подслушанный разговор и стычку на углу.

– Мухи, – усмехается Анна. – Умно. Чувствуется подход Канцлера. Он любитель использовать мелкие Возможности с размахом. Амадео бы до такого не додумался. Гордыня.

Она на секунду зависает, смотря в стену, потом встряхивается.

– Ладно, с этим мы разобрались, – говорит блондинка. – Саша, спасибо тебе огромное. Ты сможешь прислать нам это видео? Нужно показать его людям.

– Да, конечно, сейчас отправлю.

– Прости, что не доверяли тебе, – Света аккуратно трогает ее за плечо. – Ты нас уже второй раз выручаешь. Да, Данко?

Данила смотрит в сторону, губы поджаты. Света пихает его под столом.

– Да, – нехотя говорит он и поворачивается к ней. – Прости меня. Я был не прав на твой счет. Можешь врезать мне по лицу.

– Поберегу маникюр, – щурится девушка.

– Нет времени на извинения. У нас есть вторая проблема, – Анна берет сумку и достает ключи от машины. – Карина по ошибке приказала обычному человеку заснуть вечным сном. Спутала с персонажем этой... Виолетты. Я расскажу по дороге, надо срочно ехать. Саш, если хочешь, давай с нами, по ходу обсудим, как дальше себя вести и тебя прикрыть.

Саша кивает. Они вчетвером направляются к двери, Данко поворачивает ручку, но дверь закрыта.

– Что за черт? – он еще раз поворачивает ручку, дергает дверь, но она не поддается. – Захлопнулась, что ли... Ань, дай ключи.

– Держи, – она передает ему связку.

Данила вставляет ключ, поворачивает его, но дверь не открывается.

– Не могу, – напряженным голосом говорит он. – Окна.

Саше становится немного страшно. Все четверо переглядываются, расходятся по залу, пытаются открыть разные окна – но они все словно склеились намертво.

– Надо выбивать, – говорит Анна, отворачиваясь от своего окна. – Дайте стул.

– Ложись! – орет Данко и бросается к ней, и она чудом успевает упасть на пол.

В окно влетает фаербол размером с футбольный мяч.

* * *

– Ви, тебе нужно бежать.

– А ты?

Они стоят, спрятанные за зданием театра, но почти в трех метрах от них уже начинают собираться люди, пришедшие на спектакль. Голосов все больше; люди взволнованы грядущим представлением или радостно приветствуют любимых, или деловито обсуждают другие постановки. В трех метрах отсюда кипит обычная московская жизнь, где люди встречаются, ходят в театр и на свидания, держат друг друга за руки.

И не убивают людей, просто сказав им пару слов. Разве что метафорически.

Карина смотрит на мужчину, который лежит перед ней, и думает, что украла у него право жить. И это далось ей так легко, даже приятно – она всегда ощущала невероятную мощь, когда использовала Принуждение. Словно тебя наполняют воздухом и электричеством.

Он должен был пойти в театр с незнакомой девушкой. Возможно, они бы влюбились и нарожали кучу детей. Может быть, он бы написал гениальную картину. Или наделал бы кучу ошибок и умер бы от гриппа через год. Но это была бы его жизнь.

Карина смотрит на его спокойное лицо и думает, что никто не должен иметь способности так запросто и так приятно красть чужую жизнь.

– Если тебя здесь увидят, тебя посадят, – как во сне говорит она. – Я не хочу этого, Ви. Твое имя не должно вообще мелькать. Я достаточно уже испортила тебе крови. Тебе необходимо уйти отсюда сейчас же, купить билет и полететь в Милан, к Цезарю. Я скажу, что была одна. Про тебя никто не узнает.

– Карин, подожди, – Виолетта делает шаг к ней, но не успевает больше сказать ничего.

Кара вскидывает голову и приказывает ей:

– Беги отсюда и не возвращайся за мной.

Виолетта срывается с места, не в силах сопротивляться Принуждению. И через несколько секунд Карина остается одна.

Она садится рядом со спящим и достает пачку сигарет. Телефон лежит рядом, прямо на букете сирени. Выглядит красиво, по-весеннему.

Понятно, как все будет. Наверно, Аня притащит Ластика и заставит его стереть Каре память. Это самое логичное, они уже делали так в крайних случаях, когда человек видел что-то, что не может забыть. С теми, кто подвергался насилию, например, или не справился со своей Возможностью. Аня очень изобретательная, она придумает что-нибудь, чтобы снова вытащить Карину из беды. Все это – встреча с Ви, история с персонажем, этот человек, чью жизнь отняла Кара, – все это исчезнет.

Она смотрит на лицо спящего мужчины и молча обещает ему: я не дам тебе исчезнуть.

Она знает, что надо сделать.

Карина закуривает, выпускает дым. Небо становится совсем алым – московские закаты удивительно красивы. Справа синеют высотки Сити, сзади звенит первый звонок. Толпа устремляется в театр.

Карина отчаянно любит Москву. Видеть ее – такой весенней и живой – наслаждение.

Лето, наверное, будет прекрасным.

Карина достает телефон, открывает букву «А» в записной книжке и набирает номер, по которому клялась никогда не звонить.

– Привет, Амадео, – говорит она. – У тебя сегодня праздник. Записывай адрес.

* * *

Огонь попадает ровно в майское дерево, так и не убранное с праздника. Оно загорается мгновенно. Нарисованные фениксы на стене начинают бешено метаться, отражая пламя.

Никто не успевает слова сказать, как влетает второй шар. Этот попадает в барную стойку – бутылки взрываются фейерверком, алкоголь мгновенно усиливает пожар.

– Быстро! – кричит Данко. – Давайте вниз!

Света помогает Ане подняться, они бегут к лестнице. Саша пытается сориентироваться в дыму, но не видит ничего; откуда-то появляется рука Данко, он тянет ее в правильную сторону.

Все четверо, спотыкаясь, сбегают в нижний зал, но дым быстро наполняет помещение. Сверху раздается треск – еще один огненный шар влетел в «Гнездо».

– Куда теперь? – кричит Света. Она поддерживает Анну, та сквозь кашель сипит:

– Подвал... Мы открывали проход для гномов, не закрывали еще. Слева!

Данко отшвыривает с дороги стол, открывает дверь. Все четверо забегают туда, он захлопывает дверь за ними.

В подвале темень, ни одного источника света. Саша зажигает фонарик на телефоне.

– Здесь есть выход?

– Да, – Анна показывает куда-то вперед. – Это старые дома, здесь были совмещенные подвалы. Можно выбраться на другую сторону улицы, там есть проход. К нам так гномы ходят.

– Или ходили, – бормочет Данко, тоже зажигая фонарик и двигаясь в указанном направлении. – Будем надеяться, что про этот проход нападавшие не знают.

Им повезло.

Пара минут прогулки по влажным коридорам – и они находят люк в канализацию, откуда выбираются всего в квартале от «Гнезда».

Все четверо, грязные, усталые и испуганные, но живые.

Мимо проезжает пожарная машина. Кто-то из соседей уже позвонил 01.

– Разве они увидят «Гнездо»? – удивляется Саша. – Они же обычные люди!

– Теперь все увидят «Гнездо», – говорит Данила. – Ластика больше нет, защищать некому. Да и защищать нечего.

– Есть, – Света все еще кашляет. – Надо вытащить Карину. Черт с ним, с Ластиком. Мы придумаем как. Мы всегда придумывали.

Анна кивает. У нее звонит телефон, она достает его и смотрит на экран:

– Это Кара, – сообщает она всем и прикладывает к уху. – Да, слушаю! Мы скоро будем!

– Да не надо торопиться, – отвечает трубка голосом Амадео. – У вас наверняка куча дел. Анечка, я звоню по просьбе Карины. Она сейчас сама тебе позвонить не может – ее повезли на Солянку. Будем разбираться, почему ее нашли в компании обычного человека, которого никак не получается разбудить. Есть подозрение, что разбираться будем кардинально.

Анна бледнеет. По ее лицу Света, Данко и Саша понимают, что случилось что-то ужасное. Анна ставит громкую связь.

– Чтобы ты лишний раз не пыталась побежать впереди паровоза, я поясню сразу, – продолжает Амадео. – Карина сдалась сама, позвонила мне лично и объяснила ситуацию. Она призналась, что осознанно применила Возможность на гражданском лице. И готова понести за это полную ответственность. Так что я очень надеюсь, что ты не будешь пытаться сломать жизни еще куче людей в бесполезной попытке ее вытащить. Подумай, они ведь не виноваты ни в чем.

– Виолетта тоже не виновата? – медным голосом спрашивает Анна.

– А при чем тут Виолетта? – удивляется трубка. – Не было там никакой Виолетты. Виолетта, насколько мне известно, чудесно живет себе в Милане. А что, у тебя какие-то другие сведения? Хочешь поделиться?

Анна молчит. Данко бессильно сжимает кулаки, Света просто переводит взгляд с него на Аню, Саша закрывает рот рукой, чтобы ни звука не издать.

– Видимо, нет, – они могут почти услышать, как он улыбается. – Ну что же. Пора прощаться. Передавай привет Александре. Она, кстати, уволена. Хорошего вам вечера.

Звонок заканчивается.

* * *

Ближе всего было идти до Данко.

Пока он заваривает чай, Саша, Света и Аня молча курят в комнате.

Сил обсуждать произошедшее ни у кого нет. Молчание наполняет захламленную комнату, как парализующий газ.

– Это конец? – спрашивает Света.

Анна не отвечает.

Саша не выдерживает атмосферы. Она выходит из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, и идет по длинному коридору в поисках кухни. Коридор изгибается влево, оттуда слышен звон чашек.

Но за метр до кухни Саша останавливается у другой двери.

Она не знает, что обычно эта дверь закрыта. В отличие от комнаты Данко, эта спальня полна света. Вещей здесь не меньше, они тоже лишены какой-либо логики, но почему-то в этой комнате они не давят. Балконная дверь открыта, белые занавески раздувает ветер; они опадают странными привидениями, задевая ровные пирамиды из книг, расставленные по полу.

У стены – пианино, за которым спиной к Саше сидит немолодая женщина. Ее фигура кажется девушке знакомой; выцветшие волосы, заплетенные в косу, морщинистые тонкие руки, странная дворянская выправка с налетом старости. Женщина играет что-то очень знакомое, но Саше никак не удается вспомнить слова.

– Александра, Александра, этот город наш с тобою, – внезапно пропевает женщина и поворачивается к Саше, не переставая играть.

Саша помнит эти красные воспаленные глаза. И невольно делает шаг назад.

– Боишься, милая, – ласково говорит женщина. – А ты не бойся. Не надо тебе бояться. Бриллиантовый вот боялся, и сейчас боится. Не зря боится. А ты не бойся.

– Я Вас знаю, – говорит Саша. – Я Вас видела.

– Видела, видела, а я-то сколько вижу. Столько вижу, что не вижу уже почти. Сажа, сажа, огонь. И Вы насмотрелись. Еще насмотритесь. Но ничего, ничего. Все пройдет.

Она продолжает играть одну и ту же мелодию, и это гипнотизирует. Саша хочет что-то спросить, но женщина говорит сама:

– Кому-то мужчина, кому-то женщина, кому-то и то, и другое, иным ни того, ни другого. Но всегда однажды. Даже у цыган однажды, они то знают, знают. Светлана тоже узнает. Анечка не узнает, не хочет знать. Ты Анечке напомни, что всегда все люди делают, а у людей слабости есть. Чем выше человек, тем больше слабость. И сына-то береги, береги сына.

– Я не понимаю, – девушка, как зачарованная, делает шаг вперед, но женщина вдруг ударяет по клавишам всей ладонью, и Саша отпрыгивает обратно.

– Ты что тут делаешь! – раздается голос Данко. – Пойдем!

Он неуклюже закрывает дверь – в другой руке поднос с чашками. Саша пристыженно помогает ему.

– Прости, я за тобой шла, – примирительно говорит она. – А тут... Данко, я ведь уже ее видела. Она меня пыталась предупредить, а я тогда не поняла.

– Она всех пытается предупредить, но никто никогда ее не понимает, – неохотно отвечает Данко. – Даже я.

Он перехватывает поднос, и они с Сашей идут вместе в комнату.

– Знакомься, это моя мама. Аглая Багрова. Возможность Провидения, развитая до максимума. И шизофрения – в качестве отката. Что она тебе сказала?

– Я не поняла толком... Что-то про мужчин и женщин, про то, что у всех есть слабости и чем выше человек, тем больше слабость... И про цыган каких-то.

– Про цыган? – раздается голос Анны. Она стоит в двери.

– Она с Аглаей познакомилась, – поясняет Данко.

– Что-то вроде... Света там что-то узнает про мужчин и женщин, что цыгане уже знают. И что ты должна помнить, что у любого человека есть слабости, – Саша честно пытается воскресить сказанное в памяти, но все случилось слишком неожиданно. – Может, переспросить?

– Бесполезно, – качает головой Данко.

– Может, и не надо. Сядьте, хочу с вами поговорить, – Анна забирает у парня поднос и проходит обратно в комнату.

Они садятся. Данко – на подоконник, Саша – на кресло рядом. Блондинка ходит по комнате, очки на голове. Она сейчас сама похожа на сову.

– «Гнездо» сгорело, – наконец говорит она. – Карина в Регистратуре, меня выставили доносчицей. Благодаря Саше мы узнали, кто был крысой. У нас есть видео, значит, мы можем рассказать людям правду. Это хорошо. «Гнездо» можно будет восстановить.

– Но без Карины и Ластика это будет просто бар с плохой репутацией, – возражает Света. – Что мы можем? Даже не помочь никому. Особенно теперь, когда Регистратура в курсе всех наших дел.

Анна останавливается, задумчиво смотрит на нее.

– Надо вернуть Карину, ты права. Но знаешь, Светоч, – она переводит взгляд на Данилу. – Данко... Саша. «Совиное гнездо» – это ведь не место. Это идея. Мы открыли бар, чтобы у любого, кто попадет в альтернативный мир, была опора. Чтобы люди знали, что не одни, что им помогут. Вспомните себя, когда у вас проснулась Возможность.

– Я думала, что с ума сошла, – улыбается Саша. – Или весь мир сошел.

– Я тоже, пошла к каким-то экстрасенсам, – улыбается Света.

– У меня без экстрасенсов было... весело, – Данко обхватывает чашку крепче.

– Да всем нам досталось, – Анна садится на стул посреди комнаты. – Вы никогда не спрашивали про меня, я тоже не говорила. Я не видела свою семью уже лет пятнадцать. Они убеждают, что никакой Анны Коневой в их роду не значится. Потому что в моей семье стыдно иметь сумасшедшую.

Все молчат. У каждого в этой комнате своя история. А сколько таких историей в городе? В стране? В мире?

– Цель Регистратуры – контролировать и использовать, – продолжает Анна. – Для этого они придумали Инструкцию, для этого они делают все, чтобы не дать альтернативным людям общаться между собой. Всех, кто не подчиняется, истребляют. Мы годами боролись с этим, как могли. Даже не боролись – просто старались сделать жизнь других чуть лучше. За это Регистратура попыталась нас уничтожить. Она сожгла наш дом, забрала Карину и уничтожила доверие людей к нам. Им почти удалось.

– Почти? – фыркает Данко. – Такое ощущение, что у тебя еще есть надежда.

– Есть, – говорит Анна. – Такое уже было однажды. Меня уже пытались очернить, Карину уже пытались посадить. Не было только «Гнезда». А теперь оно есть – мы с вами «Гнездо».

Она делает паузу, отпивает чай. Данко закатывает глаза – мол, меньше пафоса. Света бросает в него подушкой.

Учитель продолжает:

– Мы справились тогда. Сейчас у нас тоже есть шанс. Данко, ты спрашивал, как я вытянула Кару. Я не ответила, потому что обещала никогда не рассказывать об этом. Но сейчас выбора нет. Мне придется обратиться за помощью к тем, кто уже однажды нам помог. К еще одной сильной группе людей, которую Регистратура не берет в расчет.

– Что ты намерена делать? – спрашивает Светлана.

Анна ставит чашку на пол и поворачивается к ней.

– Я еду к цыганам.