Тата Алатова

Соломенное сердце

© Т. Алатова, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Пролог

Она была так стара, что давно потеряла счет времени. В крохотной избушке посреди густого леса оно давно перестало течь как положено, а капало еле-еле, с каждым днем все более замедляясь.

Одно несомненно – она была куда старше этого мира и еще помнила и как все сущее вылупилось из яйца, и какая чехарда началась после.

Позади было многое: восемь мужей и двадцать семь детей, а уж внуков с правнуками и вовсе не счесть.

Сейчас ее разум угасал, а тело становилось все более дряхлым. Не хватало сил встать и смахнуть паутину, не хватало желания жить, и она лежала на остывшей печи и ждала, когда все наконец завершится, – безобразная слабая старуха, ни о чем не жалеющая.

Умирать было довольно скучно, и ее терпение истончалось.

Маленькая соломенная кукла тихо напевала ей колыбельные, которым вторила вьюга за тонкими стенами, и вой волков звучал похоронно.

Грохот распахнувшейся двери показался громовым.

Ненужным. Лишним.

Кряхтя и морщась, она повернула голову, чтобы увидеть незваного гостя.

Он тоже умирал, какое совпадение. Кровь струилась по его лицу и телу, пахло волками и отчаянием. Шаг, другой – и человек рухнул прямо посреди ее избушки, лицом вниз, страшные раны на спине, изорванная в лоскуты одежда.

Она давно научилась смирению и сейчас не собиралась роптать. Заставила себя сесть, откинула назад грязные серые космы, спустила худые ноги на пол. Прошаркала валенками, безотчетно сжимая в руках соломенную куколку, которая все напевала и напевала, ибо ничего другого не умела. Склонившись над человеком, с трудом перевернула его, протерла соломой лицо, убирая кровь.

Совсем еще мальчик.

Тот, кто заберет последние крохи ее сил, прощальный подарок судьбы – наконец-то она сможет покинуть этот мир.

И, склонившись над бесчувственным телом, безобразная старуха нежно поцеловала гостя в лоб, отдавая ему все, что у нее осталось.

Авось и выживет.

* * *

Пот древней старухи, кровь молодого мужчины, слюна волков и солома: так я пришла в этот мир.

Прежде у меня был только голос, а теперь появилось тело – большое, человеческое, плотное, нелепое. Я не умела им пользоваться, не знала, как оно работает. Сделала шаг – упала.

Подняла руки, осмотрела. У старухи они были дряблые, покрытые морщинами и пятнами. А у меня – белые, тонкие, гладкие. Волосы падали на лицо – не серые, как у нее, а соломенные, светлые.

В хижине было холодно, и я впервые поняла, каково это. Замерзла.

Передвинувшись по полу, стянула с мертвой хозяйки длинную лохматую телогрейку. Закуталась.

Человек лежал рядом. Дышал.

Вот как, значит, выглядят другие лица.

С трудом поднялась, нашла в углу немного дров. Руки плохо слушались, разжечь огонь удалось не сразу. Вспыхнувшее пламя напугало: вот что такое страх.

Закрыла дверь. Волки выли, но я знала, что не тронут. Я чувствовала их, а они – меня. Мы были меньше, чем стаей, но понимали друг друга.

Оглянулась на два тела на полу.

Опустилась перед незнакомцем на колени, положила ладони на бледное лицо. Запела колыбельную.

Что еще я умела?

Глава 1

Пять лет спустя

– Поля-Поленька-Полюшка! По-о-оле-е-енька-а-а...

Голоса кружились рядом, звали, меняли интонации, подбирали ту самую, на которую она обязательно отзовется.

Такое уж это было место, Гиблый перевал. Никому не удавалось удержаться и не шагнуть в пропасть. Никому, кроме нее.

Поля вела грузовую фуру медленно, серпантин был узким, а горы нависали так низко, что едва не царапали крышу кузова. Привычно сосредоточившись на дороге, она мурлыкала колыбельные себе под нос, не особо прислушиваясь к зову духов, которые без устали все прощупывали и прощупывали ее воспоминания, чтобы найти самого родного, самого любимого человека и заговорить его голосом. Но все их попытки были тщетны: за пять лет человеческой жизни Поля так и не испытала серьезных привязанностей и порой ощущала, что ее сердце все еще набито соломой.

* * *

Впервые на Гиблый перевал она попала три года назад, когда Егорка, заскучав, вдруг придумал: «А давай посмотрим, что это за чудо такое и почему взрослые запрещают туда соваться».

Младшему княжескому отпрыску едва стукнуло восемь. Поля, хотя и считалась старше, совершенно этого не ощущала. И человеческие чувства, и этот мир, и математика с письмом – все для нее было в новинку.

История лесной девчонки потрясла город из янтаря и черного камня. Юная дикарка, которая никогда не покидала крохотной избушки и выросла, не зная никого, кроме сумасшедшей бабки, несколько месяцев не покидала газетных передовиц. Сенсация создала столько шумихи, что княжеская семья решила воспользоваться случаем и проявить милость, приняв бедняжку под свое крыло.

По правде говоря, в этом не было такой уж необходимости, никто и никогда не бросил бы сиротку на произвол судьбы. Дети – свои ли, чужие – считались даром богов, и каждый житель Первогорска готов был принять Полю под свой кров и разделить с ней все, чем владел. Таковы были традиции гор, таковы были здешние люди. Поле просто не повезло попасть в единственную семью в городе, в которой царили совсем другие нравы.

И хотя она, приемный ребенок княжеского рода, жила в роскоши, все равно оставалась в просторном доме пришлой. Для всех, кроме Егорки, едва ли не с первого дня прилипшего к ней банным листом. Мальчишку не пугало, что новоявленная сестрица ничего не знала и не умела, чаще пела, чем разговаривала, а когда сильно пугалась, рычала по-волчьи. Скорее уж это восхищало его безмерно.

А потом он придумал полезть на Гиблый перевал, и это все изменило.

* * *

Впереди показались сторожевые вышки, и Поля невольно прибавила скорости. Голоса духов становились все тише и тише, пока не исчезли совсем. Нейтральная зона занимала всего пару километров, и некоторое время спустя фура остановилась на площадке контрольно-пропускного пункта.

Открыв дверь, Поля спрыгнула вниз, с удовольствием потягиваясь. Женя Петровна, начальник КПП, уже спешила к ней, и было что-то непривычно стремительное в этой флегматичной немолодой женщине.

– Поля, – сказала она с необычайным волнением, – Андрей Алексеевич распорядился, чтобы ты пулей к нему, как только вернешься. Да и мне велено с тобой.

– Прям пулей? – Поля скисла. – А мы же вроде ничего такого не делали, да, Жень Петровна? Мы же вроде нигде ни в чем не виноваты.

Любой вызов к князю не обещал ничего хорошего, а уж такой срочный тем более.

Сотрудники КПП уже открывали фуру, чтобы тщательно осмотреть товары, доставленные из Загорья. Осмотр обычно занимал около двух часов, во время которых Поля пила чай и слушала байки. Потом ей нужно было перегнать тяжелый грузовик в Первогорск, а там она могла бы пару дней отдохнуть, прежде чем отправиться в обратный рейс.

– Да едем же, – поторопила ее Женя Петровна. – А фуру мальчики на склад отгонят. Да вон хоть Петька.

– Есть отогнать фуру, Жень Петровна! – глухо донеслось откуда-то из кузова.

– Машину хоть прислали или требуют на ковер своим ходом? – уточнила Поля.

– Сам Постельный за нами примчался. – Собеседница округлила глаза.

Ну если еще и сам Постельный, то дело вовсе труба.

Где предки Александра Михайловича Постельного, подручного князя по всем вопросам, подцепили такую фамилию, догадаться было несложно, но проявлять фантазию крайне не рекомендовалось. Был этот человек мнителен и обидчив, а также расторопен, энергичен и влиятелен.

Погладив на прощание родную фуру по теплому боку, Поля поплелась вслед за Женей Петровной на стоянку. Предъявила пропуск на выходе – формальности прежде всего, будто ее не знал тут каждый в лицо.

После их с Егоркой вылазки на Гиблый перевал правила на КПП сильно ужесточились. Всю прежнюю команду отправили на дальние штольни, а Женя Петровна самым неожиданным для себя образом получила повышение.

Слыханное ли дело! Двое детей пробрались на закрытую территорию и чуть не ухнули насмерть в пропасть.

Егорку-то сразу повело, едва они бегом преодолели нулевую зону и голоса духов зазвенели в воздухе. Позже он говорил, что слышал и маму, и старшего брата Даньку, которого толком и не помнил, и саму Полю, хоть она была рядом, вот и рванул к обрыву. Поля прежде о Гиблом перевале и его особенностях не слышала вовсе, поэтому не сразу сообразила, что происходит с мальчишкой, но за воротник привычно ухватила, чтобы далеко не убежал. С этим сорванцом всегда приходилось держать ухо востро.

Спутанным комом прокатились они по камням, хорошенько подрались, но Поля победила. Утащила Егорку из-под влияния смертельных духов, хоть он и сопротивлялся дико, отчаянно.

Обратно выбрались ободранные, уставшие и грязные.

Ох и влетело им после!

* * *

Постельный был за рулем собственной персоной; дремал в закрытом автомобиле с официальной янтарно-черной символикой.

Кондиционер работал на полную катушку, и в салоне было ужас как холодно. Распаренная на жаре, Поля сразу замерзла; тонкая майка, намокшая на спине от пота, моментально заледенела.

– Александр Михайлович, – взмолилась она, – подкиньте дров, а то так и околеть недолго.

Вместо того чтобы подкрутить датчик температуры, он молча перекинул ей на заднее сиденье свой казенный китель, сам оставаясь в белоснежной рубашке. Все-то ему нипочем.

Закутавшись в чужую форменную куртку, пахнущую резким одеколоном, Поля пригляделась к подручному по всем вопросам, пытаясь угадать его настроение. Дело заведомо провальное: человеческие лица и их выражения все еще оставались для нее загадкой. Худой, лысый, некрасивый – Постельный всегда, на ее взгляд, выглядел одинаково сурово.

Женя Петровна лишних вопросов не задавала, понимая бесполезность затеи, и ехала молча, дисциплинированно выпрямив спину. Привалившись головой к ее плечу, Поля задремала, а в ушах все еще завывало: «Поля-Поленька-Полюшка...»

Чаще всего духи Гиблого перевала манили ее голосом Данилы Лесовского, старшего княжеского сына, который, собственно, и подарил ей имя.

Снилась избушка в глубине дикого леса.

Человек, пришедший из ниоткуда, сидел на полу, привалившись к печке спиной, той самой, на которой еще недавно живого места не оставалось, все было изодрано, покусано.

– Ты живешь здесь? С бабушкой?

Она понимала его, но в голове крутились только обрывки колыбельных, которые никак не складывались в отдельные слова.

Между ними лежало мертвое тело старухи, непослушное, тяжелое, жесткое.

– Как тебя зовут?

– Ты... спрашиваешь мое имя? – пропела она. – У меня его нет пока.

– Нет имени? Так разве бывает? Ты ведь уже совсем взрослая! Сколько тебе? Тринадцать? Пятнадцать? Тогда я тебе его подарю. Давай-ка посмотрим. Волосы как золотистое пшеничное поле. Глаза как небо. Будешь Полей. Поля-Поленька-Полюшка...

* * *

– Поля, подъем. Вот беззаботная стрекоза, дрыхнет! Александр Михайлович, вы посмотрите на нее! Как будто не к князю едет, а к любимой бабушке!

– Прибыли? – Поля сонно посмотрела в окно – так и есть, засилье черного камня повсюду.

– Александр Михайлович, вы хоть подскажите, чего ждать-то от жизни? – все-таки не выдержала Женя Петровна, которая наверняка князя только издалека и видела, – мелковатой она была сошкой, как ни крути.

Поля своего приемного благодетеля лицезрела минимум раз в неделю, когда попадала на семейные ужины, поэтому робела куда меньше. Но в официальной горной управе ей доводилось бывать всего дважды.

Впервые она прошла по древним гербовым коврам в тот день, когда они с Егоркой еле выбрались с Гиблого перевала. Колени и локти были замотаны бинтами и облеплены пластырями, щиколотка распухла, голова болела – неслабо она приложилась ею о камни. Рядом хромал Егорка, хлюпая носом от страха, – был уверен, что их сразу засадят в тюрьму на веки вечные.

Как и тогда, сегодня князь ждал их в рабочем кабинете. Поля узнала портреты предков Лесовских на стенах, огромную карту с горными хребтами, лесами и реками, вторую карту – с карьерами и рудниками. На продолговатом овальном столе покоились аккуратные стопки документов.

* * *

Три года назад князь не удостоил младшего сына даже взглядом, все его внимание было приковано к приемной дочери.

– Как ты смогла выбраться с перевала?

Она сделала шаг вперед, закрывая собой Егорку.

– Я не поняла, Андрей Алексеевич, – проговорила растерянно. Голос у нее всегда был мелодичным, певучим, плавным, поэтому речь текла медленнее, чем у остальных людей. – На нас вдруг ополчилось множество духов, они звали с собой Егора прямо к обрыву.

– А тебя? Не звали?

– Ну так я их не особо и слушала. Когда мне было, за этим балбе... за княжичем бы уследить.

Он смотрел на нее пронзительно, цепко:

– Сможешь туда вернуться?..

* * *

Что понадобится князю на этот раз?

Поля только позже поняла: он ведь тогда почти отправил ее на верную смерть.

Пятнадцать лет назад Гиблый перевал был вполне оживленной дорогой, которая носила название Болтливый язык – из-за того, что вихляла туда-сюда. А потом с гор сошла снежная лавина, унеся с собой сто пятнадцать живых душ. Люди ехали в Загорье на ярмарку – три полных автобуса, автомобили, даже велосипеды. Никого не пощадила стихия. И с тех пор их душам все неймется, все пытаются увлечь за собой новых жертв.

И когда-то богатое Загорье с его пастушьими пастбищами, охотничьими угодьями, рыболовными хозяйствами, с серебряными рудниками и традиционными промыслами оказалось полностью отрезанным от внешнего мира – Болтливый язык, ставший Гиблым перевалом, был единственной дорогой Загорья, окруженного со всех сторон непроходимыми хребтами.

* * *

– Как прошел рейс? – князь, вопреки обыкновению, решил начать встречу с вежливой беседы.

Женя Петровна и Постельный ненавязчиво пытались слиться с интерьером.

В кабинете был еще один человек, он беззастенчиво дрых на диване, отвернувшись ото всех. Узкая спина, длинные черные волосы, стянутые в хвост, серый комбинезон геолога, тяжелые горные ботинки, валявшиеся на полу, – вот и все, что было видно.

Наглец, однако.

– Рейс? Как обычно. – Поля пожала плечами. – Хотите шутку, Андрей Алексеевич? В Загорье называют Загорьем наше Плоскогорье, потому что с тамошней точки зрения именно мы находимся за горами.

Постельный закашлялся.

Что? Она опять ляпнула что-то не то?

Человеческие правила такие сложные!

– Этой шутке лет триста, Поля, – устало сказал князь. – Я помню, что они предпочитают называться Верхогорьем, но с политической точки зрения это недопустимо... Ты сможешь сегодня еще раз проехать Гиблый перевал? – спросил безо всякого перехода.

– Конечно смогу, – ответила она без раздумий, – что тут сложного? Рули себе и рули. Срочный груз?

– Очень срочный и очень груз. Буквально непосильная ноша. Надо доставить вот эту посылку, Поля. – Князь хмыкнул, поднялся из-за стола, подошел к дивану и резко дернул за хвост спящего.

Тот брыкнулся, бестолково взметнув длинные руки, резко сел, тараща глаза.

Данила Лесовский, старший княжич.

Тот, кто подарил ей имя и привел в город из янтаря и черного камня. Тот, кого она с тех пор и не видела, – ищи ветра на карьерах.

Ну разумеется, кто еще мог дрыхнуть в этом кабинете!

– Вы хотите доставить за перевал живого человека? – уточнила Поля. – Тогда три условия. – И вытянула шею, чтобы получше разглядеть Данилу.

Хотя ей и раньше говорили, что нельзя слишком внимательно рассматривать людей, она то и дело об этом забывала.

Пять лет назад она еще ничего в этом не понимала, но с тех пор видела много разных лиц и решила, что это лицо вполне симпатичное.

Насколько Поля помнила, старшему княжичу недавно исполнилось двадцать три года. Он редко бывал в Первогорске, поскольку вырос в другой семье, куда его отдали взамен ребенка, случайно погибшего на торжестве в доме князя. А последние годы и вовсе болтался по рудникам, карьерам и штольням, договариваясь с духами.

– Поля... – протянул Данила с удивленной радостью. Признал, стало быть, дикарку из леса. – Поля-Поленька-Полюшка!

– Какие три условия? – нетерпеливо напомнил о себе князь.

Ах да.

– Живого человека я повезу через перевал в грузовом отсеке, крепко связанного и желательно после хорошей дозы снотворного, – объявила она.

Лицо Данилы вытянулось.

– Это обязательно? – спросил князь.

– Помните Бойко?

Два года назад молодой врач решил отправиться в Загорье лечить пациентов. Тогда Поля была так беззаботна, что усадила его на пассажирское сиденье фуры, лишь приковав наручником к металлическому поручню, предназначенному для легкого подъема в салон. Ей казалось, что этого достаточно для его безопасности, выпрыгнуть в обрыв всяко не сможет. Кто мог знать, что Бойко, выхватив у нее руль, отправит вниз фуру целиком? Поля едва успела вылететь на ходу из салона, сто раз похвалив себя, что поленилась пристегнуться.

О том, в каком состоянии она добралась обратно на КПП, страшно было вспоминать. Ползком, со сломанной ногой, под палящим солнцем, с сотрясением. Шрамы так и остались.

– Бойко помню, – хмуро согласился князь.

– А что, – без особой надежды поинтересовался Данила, – разговаривающего с духами тоже будут упаковывать, как свиной окорок?

– Особенно разговаривающего с духами. Александр Михайлович, – велел князь подручному, – подготовьте детей к отъезду. Евгения Петровна, позаботьтесь о том, чтобы автомобиль не досматривали на КПП. Я хочу, чтобы этот рейс, а особенно его пассажир, оставался в тайне. – Поля скептически промолчала. Так или иначе мунны, проказливые духи вранья и сплетен, которые так и кишели в Загорье, обязательно разнесут новость по княжеству. – Доставишь моего сына прямиком в Лунноярск, – продолжил князь, когда Постельный и Женя Петровна вышли из кабинета. – Держи адрес. Потом по своему усмотрению, но к четвергу ты должна вернуться, у тебя рейс.

– Ага. – Поля сунула бумажку в карман штанов, гадая, что же натворил старший княжич, раз его так поспешно выпроваживают куда подальше.

Интересно, это ссылка, политическая воля или Даниле приходится убегать?

Глава 2

Разлепив глаза, Даня облизал пересохшие губы. Голова болела. Низкое солнце било прямо в лицо. Во влажной духоте одежда липла к телу, руки и ноги затекли от долгой неподвижности.

Он находился на заднем сиденье автомобиля. От водителя его отделяла надежная решетка. Эту колымагу явно позаимствовали у тех, кто перевозил преступников. Усмехнувшись, Даня подумал, что это вполне в отцовском духе.

Между прутьями мелькнула круглая, почти детская мордашка Поли.

– Очнулся, княжич? Кажется, снотворного тебе двойную дозу вкололи, чтобы наверняка. Скоро стемнеет, а ты только в себя приходишь.

– Где мы? – хрипло спросил Даня.

– Нейтральная зона в двух километрах от Верхогорья. Как ты? Не чувствуешь непреодолимого желания сигануть с обрыва?

– Пить хочу.

Хлопнула передняя дверь, открылась та, что рядом с ним. Поля нависла сверху, бдительно заглянув ему в лицо, – опасливая.

У нее были странные глаза – небесно-голубые, но пугающе невыразительные. Однажды Дане довелось побывать на месторождении редкого синего гранита, и почему-то вспомнилась шершавая матовость необработанного камня. В сравнении с несколько кукольным лицом и пушистыми пшеничными ресницами этот диссонанс казался очень резким.

– Развяжешь? – Даня запрокинул голову, чтобы лучше ее видеть.

Поля чуть помедлила, и он понимал ее нерешительность. О докторе, пустившем под откос фуру, в княжестве слышали все, даже до Дани новости донеслись, хоть он тогда и находился у черта на куличках.

– Развяжу, – решилась Поля. – Пока только руки, прости.

Для девчонки, которая пять лет назад только пела и едва разговаривала, она неплохо продвинулась. Даня ожидал худшего: уж больно тягостное ощущение было у него после той встречи в лесу. Внучка чокнутой старухи выглядела жалко. И дело не в телогрейке, из-под которой выглядывали босые белые ноги, не в топорщившихся соломой волосах. Самое тяжелое впечатление производило ее лицо – туповатое, как у детей, отстающих в развитии. Наверное, другого лица и не могло быть у ребенка, который прежде никогда не покидал неказистой избушки и не встречал других людей, кроме бабки.

Даня довел ее до Первогорска, радуясь, что вьеры, духи леса, не путают больше дороги, а волки по какой-то причине держатся в стороне, а потом сплавил на попечение горожан, чтобы побыстрее покинуть столицу.

* * *

Поля не стала ничего развязывать, а попросту перерезала веревки на запястьях, достав перочинный нож из кармана. Протянула бутылку воды.

Даня жадно опустошил ее наполовину, прежде чем с удовольствием потянулся.

– В горах темнеет стремительно, – предупредила Поля, – еще чуть-чуть, и станет вообще ничего не видать. Ты точно не слышишь никаких голосов? Разговаривающие с духами обычно чувствительнее обычных людей.

Оттого, что говорила она медленно и нараспев, складывалось впечатление, что и соображает тоже медленно. Это наверняка было неправдой: чтобы выпрыгнуть из летящей в пропасть фуры, нужна очень хорошая реакция.

– Я слышу только твой голос.

– Хорошо. – Она кинула ему на колени нож, закрыла дверцу и вернулась за руль. Даня изогнулся, чтобы в узком пространстве дотянуться до щиколоток. – Я решила подождать, пока ты очнешься, – принялась объяснять Поля, трогаясь с места, – чтобы не привозить тебя связанным и бесчувственным. Не хотелось, чтобы выглядело, как будто я тебя выкрала. Надеюсь, Горыч не станет заглядывать в салон. Но вообще-то может.

Он хмыкнул. В далеких горных селениях женщины до сих пор так и делали: спускались вниз, чтобы умыкнуть себе мужа покрепче и помоложе.

– Какое оно, Загорье? – спросил, пыхтя, – веревки не подавались.

– Правило номер один: здесь это не Загорье, а Верхогорье. Местные жители вспыльчивы и обидчивы. Им тяжело пришлось последние пятнадцать лет. Полная изоляция привела к тому, что многие электростанции вышли из строя, как и бытовая техника. Там проблемы не только с электричеством, но и с лекарствами, со многим. Верхогорье по сути ничего не производит, деньги быстро обесценились, и люди перешли на товарообмен.

– А добыча серебра?

– Кому нужно серебро, когда нечего есть? Сейчас, конечно, спешно возобновляют его добычу, потому что наконец-то появилась возможность отправлять на продажу. К слову сказать, твой отец хорошо наживается на этом, скупая серебро почти за бесценок. Пока жители Верхогорья и этим крохам рады.

– Князь мне не отец, – резко ответил Даня.

Она кивнула.

– Я слышала, что тебя отдали на воспитание в другую семью.

Младшие сестра и брат – Катя и Егор – родились после отъезда Дани, поэтому он их почти не знал. Но поговаривали, что именно Катю прочат на смену отцу.

Впрочем, дела столицы мало его волновали.

Впереди показались сигнальные огни.

– КПП в Верхогорье не такой суровый, как у нас, – сказала Поля, – но все равно никогда не остается без охраны. Андрей Алексеевич велел не афишировать твое прибытие, поэтому оставайся, пожалуйста, в машине.

– Ладно. – Даня на всякий случай чуть опустил тонированное стекло, чтобы слышать происходящее снаружи.

Шурша колесами по мелким камешкам, автомобиль въехал под неуверенно поднявшийся шлагбаум и остановился на тускло освещенной площадке. К ним вразвалочку направлялся грузный мужик в очень странной одежде: домотканые штаны и модная лет двадцать назад черная кожанка, расшитая золотом, – причудливое сочетание.

Поля вылезла из машины, обошла ее и встала так, чтобы закрыть собой сидевшего внутри Даню.

– Ты чего забыла тут, Поль? – гулко спросил мужик. – Мы тебя только в четверг ждали.

– Личная доставка от князя в Лунноярск, – она похлопала ладонью по машине, – по спецпропуску.

– Плевать на князя, – непочтительно цыкнул Горыч.

– Доплюешься, – беззлобно хмыкнула девчонка, – перекроют вам опять поставку товаров, так тебя свои же раскатают. Просто дай мне проехать. – И протянула черный квиток, в тусклом свете сверкнувший янтарным проблеском.

Проигнорировав квиток, охранник попытался заглянуть внутрь, и тут – Даня от изумления заморгал – Поля бестрепетно схватила огромного мужика за ухо и оттащила подальше от машины.

Ополоумела девка?

– Я же тебе сразу сказала, личная доставка от князя, – выговаривала она при этом вовсе не строгим, а певучим голосом. – Я же спецпропуск предъявила. Вот чего тебе все время неймется-то?

– Не трожь ухо, – гаркнул мужик и, как-то бережно отцепив девицу от себя, обнял за плечи, отчего Дане на минуту показалось, что Поля вот-вот рухнет под таким весом. – Доставка так доставка. Пропуск так пропуск. Ухо тут при чем?

– Ни при чем, – согласилась она покладисто. – Так я поехала, Горыч?

– Когда обратно-то? – спросил он совсем другим, мирным тоном. – Мне бы двоюродному дядюшке сыр передать в Причудинск, а? И еще кое-что по мелочи. Твоя Женя Петровна пропустила бы, а? По-свойски?

– Знаю я твои мелочи, – вздохнула она. – Серебро и меха без пошлины, да?

– Да тише ты! – Горыч торопливо закрыл ей рот. – Ну, Поль?

– Готовь посылку к среде, – вывернувшись из его рук, она направилась к машине, – попробую докинуть до Причудинска. Все, пока. Предупреди своих бойцов, чтобы не досматривали.

– Да все мои бойцы до четверга разбежались! Один я тут как сыч кукую.

– Сычи не кукуют, – наставительно заметила Поля и, махнув на прощание, села на водительское сиденье.

– Думаешь, он не заметил, что внутри человек? – спросил Даня, когда они выехали с огороженной территории.

Свет фар выхватывал из темноты фрагменты узкой каменистой дороги, больше ничего и не видно было.

– А и заметил, так что с того. У Горыча свои дела, у меня свои. – Поля притормозила. – Перебирайся вперед, не люблю, когда кто-то маячит за спиной.

– Так решетка же. – Даня едва не упал, ноги еще не до конца проснулись.

Спотыкаясь, он выбрался из кузова, преодолел крохотное расстояние и рухнул рядом на переднее сиденье.

– Других автомобилей здесь не встретишь, – сообщила Поля, трогаясь, – бензин давным-давно закончился. Я пригнала несколько бензовозов, но топливо в первую очередь ушло в Златополье, чтобы запустить тракторы.

– На нас же не нападут, чтобы забрать машину?

– Никто в этих местах меня и пальцем не тронет. Я могу остановиться в любом доме, и каждый житель Верхогорья поделится со мной едой и уложит спать на самой лучшей кровати.

– Тут вот какое дело... – Даня помялся, прежде чем подступиться к разговору. Он не знал, насколько Поля предана князю, но беседа о контрабанде оставляла шанс на то, что она все же способна на непослушание. – Мне как бы не очень надо в Лунноярск. Вернее, очень не надо.

– И куда же тогда? – Она, кажется, не удивилась.

– В Костяное ущелье.

– Хм...

Просто «хм»? И что оно означает?

– Поля?..

– Это гораздо дальше, – проговорила спокойно. – Времени и бензина хватит впритык.

– Насколько впритык? – тут же уточнил Даня. – Твое «впритык» означает, что вернешься обратно на машине или что будешь переходить Гиблый перевал пешком?

– Ну уж точно не пешком, – дернула плечом, – в крайнем случае Горыч выдаст лошадь.

Дане стало не по себе. О перевале ходило столько страшных слухов, что он с трудом представлял, как Поля преодолевает его на грузовиках. Наверное, особой разницы не было, но почему-то верхом она казалась бы более беззащитной перед живущими там духами.

Даня предполагал, что преодолеть Гиблый перевал может только существо, полностью лишенное обычных человеческих привязанностей. Пока для дикарки из леса это не составляло труда, но она превращалась в привлекательную девушку, и недалек тот час, когда какой-нибудь красавчик по ту ли, по эту ли сторону гор украдет ее сердце. И тогда духи доберутся до нее.

– Не бойся, – она по-своему поняла его молчание, – я тебя отвезу.

Что было примечательного в этой девице – у нее напрочь отсутствовало какое-либо любопытство. За все время она не задала ни одного личного вопроса.

Вела машину ровно и уверенно, безошибочно выбирая направление в кромешной темноте.

– В бардачке бутерброды и кофе, – сказала Поля, – можешь пока перекусить. Ты же умеешь спать сидя? Из-за перегородки позади нас сиденья не откидываются. Не думаю, что мы остановимся на ночлег.

– Я вырос среди геологов, – ухмыльнулся Даня, – и умею спать везде.

И снова она ни о чем не спросила и не улыбнулась в ответ.

Он достал бутерброды, один протянул ей. Очередной молчаливый кивок.

– М-м-м, вкусно. – Даня был не из тех людей, кто мог долго молчать.

По какой-то причине его нервировала сдержанность Поли, так и подмывало ее растормошить. Он помнил, что девчонке досталось по полной, чего стоила только ее сумасшедшая бабка, и, наверное, тормошить ее не следовало. Но очень хотелось. Кочевая жизнь принесла Дане много разных и мимолетных знакомств, задушевных разговоров у костра со случайными собеседниками, умение быстро находить общий язык с кем угодно. В конце концов, чтобы договариваться с духами, нужно быть чрезмерно болтливым.

– Послушай, – предложил он после короткой паузы, – я-то выспался, могу сам сесть за руль.

– Не можешь. Навигаторы здесь не работают, связи нет. Ты и днем-то никуда не доедешь, не спрашивая на каждом перекрестке дорогу, и уж тем более не доберешься до Костяного ущелья. Это очень своеобразное место, знаешь ли.

– Никогда не останавливайся на перекрестке, – не удержался Даня от профессионального совета, – духи этого страсть как не любят. Помнишь ту ночь, когда я появился в вашей избушке? Все потому, что снегом замело все вокруг и я разбил лагерь на пересечении лесных тропинок, чем разозлил местного вьера и в итоге чуть не погиб. Кстати, что именно сделала твоя бабушка? Я ведь умирал, а теперь и шрамов почти не осталось.

– Моя бабушка, – мелодично протянула Поля, не отводя глаз от разбитой дороги, – помнила эти горы молодыми. Она помнила богов, которые обитали здесь раньше, но забыла, когда и куда они ушли. Впервые увидев город из черного камня и янтаря, я очень удивилась тому, откуда он взялся. Потому что моя бабушка закрылась в хижине до того, как город был построен.

– Но Первогорску больше пятисот лет! – вырвалось у Дани.

– Вот именно.

Даня даже о бутербродах забыл – а о еде он помнил всегда, – настолько его заворожил этот плавный рассказ, похожий на ритуальные песнопения.

– Кто ты? – спросил очарованно.

Поля на секунду оторвала взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него.

Пустые-пустые глаза. Почти мертвые.

– Я-то? Внучка своей бабушки, разве нет?

Льдом вспыхнули ставшие едва заметными шрамы, те самые, оставленные волками и исцеленные лесной бабкой. Этот лед всегда предупреждал Даню: рядом существо, которое является кем угодно, но не человеком. Или, по крайней мере, не только им.

Ухмыльнувшись, Даня вернулся к бутерброду.

Как интересно, Поля. Поля-Поленька-Полюшка.

Глава 3

То, что стелилось под колеса, дорогой назвать было сложно. Поля вроде уже привыкла к особенностям вождения в Верхогорье, но сейчас, в темноте, в незнакомой местности приходилось туго.

Она умела водить все, от трактора до байка, ее специально учили. Умела подолгу находиться за рулем. Умела концентрироваться. Но усталость потихоньку брала свое, а княжич, как назло, трындел и трындел – сколько шахтерских баек он вообще знает? – что действовало на нее особенно усыпляюще. Он оказался таким же треплом, как и его младший брат Егорка.

– Притормози-ка, – сказал он вдруг, прервав себя на полуслове, и Поля послушно вдавила тормоза. Машина, крупно вздрогнув, резко остановилась. Даня качнулся вперед. – Ты видишь? – спросил оживленно, указывая влево.

Там в свете крупной луны едва-едва мерцала полоска реки. И – Поля прищурилась – почти невидимые силуэты. Почти.

– Вассы, – ответила равнодушно. – Духи воды.

– Не все их видят, – заметил он одобрительно и выскочил из машины. – Но внучки лесных бабушек прозорливы, да?

Вот неуемный человек.

Поля тоже вышла – размяться. С удовольствием потянулась, вдохнула свежий ночной воздух с явным привкусом студеной горной реки, заглянула в багажник, истово надеясь, что Постельный не забыл кинуть туда какой-нибудь еды помимо двух печально маленьких бутербродов в бардачке.

Но в отсеке обнаружились только парочка чемоданов и потрепанный рюкзак. Багаж Дани, стало быть. И ее дорожная сумка со сменой белья – Женечка Петровна расстаралась, перекинула из фуры.

О еде не позаботился никто – а чего заботиться? До Лунноярска от КПП полтора часа езды. Никто же не предполагал, что княжича потащит аж до Костяного ущелья.

А Поле что? Ничего. Какая разница, куда ехать.

– Девоньки-красавицы, девоньки-проказницы, талые снежинки, нежные дождинки, – Даня уже вовсю заговаривал зубы вассам, смеялся, искрился, а водные духи окружали его, серебрились, наполнялись лунным светом, речным блеском, становились все ярче, водили вокруг хороводы.

Поля подошла к реке чуть ниже, нисколько не желая участвовать в этих плясках. Егорку учили, и она тоже слушала: обычно вассы не причиняли вреда людям, водные девы обладали веселым и шаловливым нравом, могли под настроение одарить красивого юношу, а то и вовсе закрутить с ним любовь. «Мокро же», – возмущался практичный Егорка.

Поля напилась – Бзыба была чистой, прозрачной, ее истоки находились на вершине гор, где круглый год лежал снег. Руки и зубы сразу заломило. Сполоснула небольшой термос из-под кофе, набрала воды про запас, умылась.

Спать все равно хотелось.

Если бы изначально не выбрала объездную дорогу, чтобы не волновать жителей сел ревом мотора в ночи, непременно сейчас попросилась бы к кому-нибудь на ночлег. Но вокруг не было жилищ.

Даня помахал ей рукой, приглашая присоединиться к веселью, но Поля мотнула головой, отказываясь. Вассы – всего лишь глупые духи, кому охота с ними возиться.

Старуха-хозяйка не оставила ей в наследство свою память, скорее эхо от эха ее, но и этого было достаточно. Поля могла бы – так и быть – снизойти до беседы с богами, но духи?.. Спасибо, княжич, играй с ними сам.

Ее создательница была той еще гордячкой, и даже соломенная кукла не могла избавиться от некоторого – не своего – высокомерия.

А что вообще в Поле было своего?

Вернувшись на разбитую дорогу, она завела двигатель, включила фары дальнего света, прошла немного, вглядываясь вперед. По ее представлениям, здесь было только одно направление, сложно свернуть не туда. Запоминать карты ее учили тоже, но прежде так далеко забираться не приходилось.

Оглянувшись, Поля увидела, как Даня целует васс – каждую по очереди, с удовольствием и витиеватыми напевами, а они обнимают его и лохматят длинные черные волосы.

Он был похож и не похож на своего отца. Смуглый, тонкий, с черными беспокойными глазами, улыбчивым ртом и слегка горбатым носом. Возможно, князь тоже когда-то улыбался, в детстве или юности, но с годами позабыл, как это делается.

К автомобилю они подошли одновременно.

– Прости. – Совершенно мокрый, Даня нырнул в багажник, достал из рюкзака сухую футболку и без стеснения принялся переодеваться.

Поля стояла рядом, разглядывая его в свете фар.

Жилистый. Длинноногий, как жеребенок.

Он покосился на нее, невозмутимо уставившуюся в упор. Пожал плечами, разулся и стащил брюки.

– Вассы очаровывают меня, – сказал, прыгая на одной ноге, чтобы натянуть штанину. – Беззаботные, переменчивые, ласковые. Не могу пройти мимо, прости еще раз за задержку.

– Ты выглядишь выносливым, – задумчиво оценила Поля. – Выдержишь трехдневный пеший переход до ущелья? На машине там не проехать.

– Легко!

– Рассчитай запасы, закупимся где-нибудь по дороге. В ущелье не найдешь ни воды, ни еды. Мертвый камень, и все. Ни травинки. Над этим местом даже дождей не бывает, – сообщив необходимое, Поля села на водительское место.

Хлопнула дверца багажника, мгновение спустя открылась дверь с ее стороны.

– Как нет воды? – хмуро и требовательно спросил Даня, нависая сверху. – Она везде есть! Роса, туман – хватит и капли!

– Для кого хватит? – не поняла Поля, терпеливо дожидаясь, пока он сядет на место, но Даня так и стоял, сверля ее взглядом.

Так Егорка смотрел в ожидании подарка из Загорья. Как будто имел право. Как будто она обязана была выложить игрушку или сладость немедленно.

Княжичи – они всегда такие, даже если и говорят, что разорвали связи с кровной семьей.

– Есть легенда, – проговорила Поля, вспоминая, – что прежде на месте Костяного ущелья было богатое селение. А потом туда пришел злобный ящер, дыхание которого превратило все живое в камень. Людей, птиц, зверей, даже растения и деревья. И река ушла оттуда, и солнце перестало заглядывать, и ветер там больше не гуляет, и не осталось ничего.

– А ящер?

– Откуда мне знать? Это всего лишь легенда, отраженная в колыбельных песнях.

– Зачем петь детям о всяких ужасах?

– Любая колыбельная – предостережение.

Даня аккуратно закрыл дверь, обошел автомобиль и растерянно упал на сиденье.

– Ты уверена? – спросил расстроенно, потирая виски.

– Нет. Мне не доводилось бывать в ущелье. Тебе лучше поговорить с кем-нибудь из местных. Люди тут живут подолгу и многое помнят.

– Давай где-нибудь остановимся на ночь, – предложил он. – Кажется, я уже не так спешу. Кажется, мне нужно больше информации, чтобы сунуться в ущелье. Напрасно топать три дня туда, три дня обратно – ну его.

– Ладно.

Поля надеялась, что им встретится что-нибудь подходящее по пути. Спать сидя в машине не хотелось категорически.

– Почему ты ни о чем не спрашиваешь? – вдруг ни с того ни с сего обиделся Даня. – Зачем мне в ущелье, почему так важна вода?

– Свидание с очередной вассой? – предположила Поля, до ломоты в глазах вглядываясь вперед.

– Не с очередной! – вдохновенно возразил Даня. – А с самой красивой, нежной, доброй вассой!

– Добрый дух не станет назначать встречу, на которую ни за что не сможет явиться. Нет воды – нет и вассы.

– Это только твое предположение. – Он нахохлился.

– Конечно. Ты нарушил закон? Скрываешься?

– Ну наконец-то! – обрадовался Даня. – А я уж и не чаял. Залезла-таки в мою душеньку грязными лапками.

Поля растерялась. Она опять сделала что-то не так?

– Мне нужно знать, как представить тебя местным... – пробормотала озадаченно.

– Ну, – Даня заулыбался от уха до уха, – не то чтобы прям нарушил закон. Но не то чтобы и не нарушил. Такое... неоднозначное. В Лунноярске меня ждет преданный князю человек, который должен помочь мне сойти за здешнего. Типа племянника из далекого селения...

– Не похож ты на того, кто вырос в далеком селении.

– Видела бы ты, где я рос! Неважно. Сначала – свидание в Костяном ущелье, потом – Лунноярск и прочая скукота. Давай так: здесь я буду Даней Стужевым, что чистая правда по документам. Это фамилия моей обменной семьи.

– Если кто-то узнает, что я перетащила через перевал живого человека, хлопот потом не оберешься. По обе стороны перевала знают историю доктора Бойко, и желающих сунуться к духам нет. Но если выяснится, что все-таки можно...

– Ага-ага. Буду молчать и кивать.

В способностях княжича молчать Поля сильно сомневалась. Но ее дело – рулить, а не думать, так что пусть князь сам решает, что делать со своим старшим отпрыском и последствиями его перевозки в Высокогорье.

Справа, за густой тенью раскидистого дерева, мелькнули золотистые огоньки. Поля сбросила и без того невеликую скорость.

– Мне мерещится, – показала Дане, – или это горт?

Он прищурился, подался вперед.

– Сытый старый и степенный горт, – подтвердил с удовольствием. – Дух надежного крепкого дома, где живут в любви и достатке. Свинство, конечно, вот так, с бухты-барахты сваливаться среди ночи людям на голову, но...

Но Поля уже свернула к золотистым искоркам, надеясь не сшибить в темноте что-нибудь важное, курятник или собачью будку.

Мотор старой машины ревел в ночи; с обеих сторон часовыми окружили их желтопузые подсолнухи, пока фары наконец не высветили высокий забор и покатую крышу за ним.

Поля остановилась. Выйдя, застыла в ожидании появления хозяев – кто бы не услышал их появления в царящей тишине? Противно забрехала собака, и она чуть рыкнула машинально, утихомиривая дуру.

– А это еще что такое? – Даня изумленно подпрыгнул. – Дедушкины гены?

Собака притихла.

– Эй! – крикнули из-за забора. – Это кто тут такой богатый на машине с бензином?

– Это Поля. С Гиблого перевала.

– Эко тебя занесло, девонька. – Калитка открылась; теплые золотистые искорки плавно кружили над головой степенного хозяина с густой черной бородой. – Входите, коли приперлись, – сказал он беззлобно, – хлебосолить вас буду.

– Здрасьте! – Неугомонный Даня ринулся вперед. – А я, стало быть, Полин случайный попутчик... Данила, разговаривающий с духами. Путешествую до Костяного ущелья.

– Нет там духов, – вроде как удивился мужик, – дурные они, что ли, лезть в такую дыру? Не с кем там разговаривать.

– Проверяй, но доверяй, – провозгласил Даня и засмеялся. – Ой, то есть наоборот.

– Прибился блаженный по дороге, – вздохнула Поля, забирая из багажника свою дорожную сумку и рюкзак княжича.

* * *

Виктор Степанович, хозяин пасеки, шуганул любопытно-сонных домочадцев – завтра, мол, на гостей еще поглазеете, чего сыр-бор устраивать посередь ночи, – выдал нежданышам по плошке бараньего супа с фасолью и несколько кукурузных лепешек.

– Ополоснуться можно во дворе, в летнем душе. По нужде за углом. Спать – на веранде, там хорошо, не душно. И не колготитесь долго, светает скоро.

В Высокогорье вставали с солнцем и ложились с ним же.

Выдав инструкции, Виктор Степанович широко зевнул, махнул рукой, половиня золотистые искорки над головой, и часть из них перетекла к Поле. После чего отправился досыпать, нимало не тревожась из-за чужаков в доме: сытый и уважаемый домовой дух и за гостями присмотрит, и двери, коли надо, откроет-закроет, и мышей прогонит, и молоку не даст скиснуть.

В тусклом мерцании просторная кухня казалась бесконечной.

Поля быстро ела, желая как можно скорее завалиться спать, а Даня, крутя головой во все стороны, блестел глазами и тарахтел без умолку:

– Как приятно быть с тобой, Поля! Одного меня как пить дать погнали бы со двора...

– Это горы, – с набитым ртом напомнила она, – здесь не принято гнать со двора.

– Ой да ладно! А то я не был, а то меня не гнали! Традиции – где они, а всякая шваль так и бродит. Интересно, почему пасека так далеко от людей? Интересно, а вода в летнем душе уже остыла? Добрый дядюшка горт, справедливый дядюшка горт, уж прояви свою силу, подогрей нам ее... А я вот тебе лепешечку, а я тебе кусок мяса, а?

Искры над Полей смешливо мигали.

Стало понятно, что и вода окажется теплой, и постель мягкой, и комары не потревожат, и спать будет хорошо, сладко.

Духам нравился Даня, а Дане нравились духи.

Но эхо от эха хозяйкиной памяти шептало Поле, как опасно потерять связь с реальностью, если не будет того, кто крепко возьмет тебя за руку на этой земле.

Ах Даня, балбесина ты, а не княжий сын, – ворчливые, старческие интонации.

Поля вздохнула, подавляя в себе чужое злоехидство, и отправилась искать душ.

Глава 4

Бережно промокая мягким полотенцем длинные волосы, свое главное оружие для покорения женских сердец, Даня тихо ступил на веранду. Поля уже легла на одном из невысоких топчанов, закутавшись в плед, как в кокон, золотистые искорки плавно кружили над ее головой, подсвечивая пушистую пшеничную шевелюру.

– Так что дальше? – тихо спросила она. – Ущелье? Или вернешься в Лунноярск?

Даня присел на корточки возле нее, заглядывая в лицо, – неправильные матовые глаза так и притягивали. Снова и снова хотелось убедиться, что не померещилось, что эта завораживающая невыразительность существует на самом деле. Странная странность.

Она смотрела на него в упор, не моргая.

– Ты красивый? – спросила задумчиво.

– Что? – изумился он.

– Раньше я никак не могла понять, кто красивый, а кто нет, – пояснила Поля. – Княжна Катя сказала, что красивые люди те, на кого хочется смотреть бесконечно.

– Какая она, моя сестра?

– Серьезная. Кате некогда возиться с нами, с Егоркой, она же будущий правитель, все время чему-то учится.

– А Егорка?

– Шилопопый, – легкая улыбка тронула губы, голос потеплел, – добрый. Балбес на самом деле. Вы очень похожи.

Кажется, она действительно была привязана к его младшему брату.

– Разве духи Гиблого перевала не зовут тебя Егоркиным голосом? – спросил Даня, вдруг перепугавшись.

– Иногда. Но твоим голосом зовут куда чаще, – легко призналась Поля, а у него сбилось дыхание – разве девушки могут так бестрепетно говорить такое мужчинам?

Со следующим вдохом он понял: она же совсем ребенок. А Даня был первым в мире человеком, кроме ее бабки, кого она увидела в своей жизни. Неудивительно, что он поразил детское воображение.

– И... – с запинкой прошептал он, – как же ты не отзываешься?

– Моя хозя... – светлые брови чуть сдвинулись, – бабушка не сильно-то уважала всяких духов. Думаю, это передалось и мне.

Даня сделал вид, что не услышал оговорку.

– Рядом с ущельем есть гостиница или что-то такое?

– Есть туристическая деревушка в тридцати километрах. По крайней мере, она нарисована на картах, но я не знаю, открыта ли сейчас. Местным вроде не до туризма последние пятнадцать лет.

– Отвезешь меня туда?

– Отвезу, – покладисто отозвалась Поля. – Тогда спи быстрее, а то не успеешь. Я разбужу тебя через четыре часа.

– Слушаю и повинуюсь. – Даня улыбнулся, пружинисто поднялся и отправился на соседний топчан, предвкушая, как хорошо будет ему дрыхнуться.

Плюхнувшись на пахнущий травами матрас, прислушался к звонкой тишине вокруг, которую нарушали только койоты, тихо поскуливающие где-то далеко в горах. Вспомнилось, как Поля рыкнула на собаку за забором, и стало интересно: а койотов у нее тоже получилось бы заткнуть?

И откуда у маленькой девочки могла быть хозяйка, да еще такая могущественная? Почему они прятались ото всех в лесной избушке?

* * *

Ему снилась Чуда – разумеется, у васс не было имен, но Даня называл ее так по названию реки Причуды, возле которой они впервые хороводили. Все водные духи одинаково прекрасны, отличить одну прозрачную деву от другой практически невозможно. Легенда гласила, что если человек сможет узнать вассу при новой встрече, то она отдаст ему свое проточное сердце.

Даня узнал. И получил куда больше, чем сердце, – и прохладные объятия, и поцелуи без запаха и вкуса, и ночи, наполненные ласками и водой.

– У тебя что, слюни текут?

Даня вздрогнул и проснулся. Увидел перед собой круглое детское лицо, преисполненное проказливым любопытством. Пацаненку было лет семь или около того.

– А?

– Поля велела завтракать идти, – строго сообщил пацаненок, раздуваясь от важности доверенного ему задания.

Даня зевнул. Нисколечки не выспался. Но солнце уже светило вовсю, било в глаза, звало к приключениям.

Семейство пасечника уже давно позавтракало, и стол в тени раскидистого каштана накрыли исключительно для гостей, припозднившихся с пробуждением. Статная девушка с такими же черными, как у пацаненка, глазами принесла кувшин молока, озорно стрельнув взглядом. Даня улыбнулся ей, но не слишком усердно – о вспыльчивом нраве жителей Загорья, то есть Верхогорья, даже песни слагали. Не хватало еще разозлить пасечника.

Даня собирался жить в мире с окружающими. Ну хотя бы попробовать для разнообразия.

– Что это? – хлебнув молока, спросил недоуменно – слишком густое, плотное, с незнакомым привкусом.

Поля пнула под столом, чтобы не задавал глупых вопросов. Очевидно, в здешних местах такое молоко считалось обычным делом.

– Яки, – прошипела она ему на ухо и кивнула в сторону холма, где бродило небольшое стадо массивных животных.

– Ой... – И Даня торопливо подвинул ей свою кружку.

Виктор Степанович степенно опустился на скамейку напротив них.

– И что же там интересного, в Костяном ущелье? – спросил как бы невзначай, мол, не больно-то ему и знать охота, но уши навострил.

– Свидание, – весело ответил Даня, запуская ложку в свежайший творог.

Тоже слишком густой и с привкусом. Ладно, доводилось пробовать и не такое.

Пасечник так оглушительно расхохотался, что с веток каштана слетело несколько пичуг нервами послабее.

– Что за девушка согласится на свидание в таком диком месте? С шайной милуешься?

– Ха-ха-ха, – меланхолично отозвался Даня, намекая, что оценил шутку про любовь с духом смерти, хотя с чего бы это Чуде взбрело в голову заманивать его в это ущелье, понять было бы неплохо. – А вам не страшно жить так далеко от людей? – быстро переменил он тему.

– Пасека не терпит суеты, – прогудел Виктор Степанович. – Да и что люди? Одно беспокойство. Слышала, Поля, что наш-то опять учудил?

– Кто не слышал, – флегматично кивнула она, – доиграетесь вы тут.

– И что ваш князь сделает? Армию к нам отправит? – усмехнулся хозяин.

Поля вздохнула.

– Рейсы сократит, как полтора года назад. Останетесь вообще без бензина.

– А он и так присылает крохи, слезы одни. Старейшины ропщут – сплошное издевательство, а не торговля. Я было сунулся со своим медом, да как цены увидел, так мигом назад телеги и развернул. Да я лучше бесплатно раздам!

– И раздадите, – пожала плечами Поля, – и будете жить в своем средневековье, пока договариваться на научитесь.

Даня прислушивался к ним лениво, сосредоточившись на вареной кукурузине.

Политика, чтоб ее. Страшное дело.

– Да с кем договариваться-то? С этим заносчивым Лесовским?

Услышав, с каким презрением пасечник произносит фамилию его кровного отца, Даня еще раз убедился: родственными связями щеголять не стоит, а то, не ровен час, доведется стать разменной монетой в качестве дополнительного аргумента.

– Я через неделю здесь еще раз поеду, – примирительно сказала Поля. – Привезти чего-нибудь?

– Это надо хозяйку спросить. – Всполошившись, пасечник поспешил к дому.

– А что их-то учудил? – тут же спросил Даня.

– Наместник объявил себя князем. – Поля налила себе еще молока. – Ну как объявил... Попытался, старейшины быстро дали ему по шапке, однако до папеньки твоего слухи все равно донеслись.

Даня дернулся.

– Не называй его так.

Только сегодня Даня как следует разглядел красоту этих гор. Высунувшись едва ли не по пояс из окна машины, не мог удержаться от восхищенных восклицаний. Ему не доводилось бывать так высоко над уровнем моря и от неподвижного величия застывшей вечности никогда еще не хотелось орать в полный голос.

Дорога вела вверх по крутому узкому серпантину, на подъемах порой закладывало уши, а пропасть прилегала прямо к колесам, и автомобиль едва не прижимался к каменным сводам по другую сторону, чтобы не сверзиться вниз.

Чем выше они поднимались, тем холоднее становилось, но Поля по-прежнему оставалась в одной футболке – сосредоточенная, внимательная и молчаливая.

И Даня ведь знал, точно знал, что не надо отвлекать ее от вождения, а все равно не мог не лезть с разговорами. Ему все время казалось, что под ее внешней простоватостью и закрытостью таится что-то невероятно интересное.

– Что ты скажешь князю, когда он спросит, доставила ли ты посылку в Лунноярск? – поинтересовался он, устав бурно восторгаться и растекшись по сиденью.

– А что мне надо ему сказать?

– Что я отправился путешествовать по Верхогорью, например. Тебе не влетит?

– За что? Я водитель, а не тюремщик. Да и как я могла бы удержать тебя?

– Спасибо, – проговорил с чувством, – что тащишься со мной в такую даль.

– Мне нравится.

– Я? – уточнил Даня, сияя глазами и обволакивая ее нежностью голоса.

– Дорога. – Она никак не отреагировала на его ухищрения.

Женщины Даню любили – всегда так было, с тех пор как ему едва исполнилось пятнадцать. А потом еще усилилось. Он умел очаровать даже духов, что уж говорить о неопытной девчонке из дикого леса. Но Поля и не думала начинать волноваться – а ведь Даня и улыбался, и касался ее ненавязчиво, и смотрел проникновенно.

Пора было прибегать к беспроигрышному средству.

– Как ты жила все эти годы, Поля? – спросил он задушевно. – Семья князя хорошо к тебе относится?

– Нормально.

М-да. Поговорили по душам.

– Мне было пять лет, когда пришлось покинуть Первогорск, – история про несчастное детство никого не оставляла равнодушным. – Знаешь этот старый горский обычай обменных детей? Если по твоей вине погибает чужой ребенок, ты отдаешь своего. Если же родной ребенок еще не родился, ты отдашь его после того, как он появится на свет. Или внука. Или племянника. Или брата. Даже князь не может быть выше традиций. Особенно князь. Но я был всего лишь маленьким мальчиком, который не понимал, почему вдруг вместо своих родителей приходится называть мамой и папой чужих людей. Моя новая семья... скорбела. Первый год на меня смотрели едва ли не с ненавистью. Нет, они не обижали меня, ничего такого. Просто оплакивали родного сына и никак не могли принять другого. Старались как могли, только дети ведь чувствуют, когда их не любят.

– Передай, пожалуйста, воду, – небрежно попросила Поля прямо посреди наполненной печалью паузы.

Раздраженно открутив крышку, Даня передал ей термос.

– А ты? – зашел он с другой стороны. – Скучаешь по бабушке?

– Нет, – она ответила сразу.

– Ты боялась ее?

– Просто такое ощущение, что она недалеко ушла. Болтается где-то внутри меня.

– А?! – Даня слышал, конечно, истории об одержимости, кто не слышал! Иногда мертвые вселяются в живых, и тогда пиши пропало. Попробуй-ка изгони духа из человека, не навредив. И это объяснило бы иммунитет Поли к зову Гиблого перевала. – Ты... – спросил, встревоженно кусая губы, – позволишь мне посмотреть на себя?

– Смотри на здоровье, – разрешила она невозмутимо, – только давай попозже. Время поджимает.

– Долго нам еще ехать?

– К ночи доберемся до туристической деревушки. Я посплю пару часов и отправлюсь обратно. Вернусь за тобой через неделю.

– А вдруг за эту неделю я сгину в Костяном ущелье?

– Это ухудшит и без того натянутые отношения между Верхогорьем и Плоскогорьем. Ты бы все-таки постарался выжить, княжич, пожалел бы местных жителей.

Скептически скривив губы, Даня посмотрел на нее, склонив голову.

Да что ты за человек-то такой, Поля-Поленька-Полюшка! Кукла бесчувственная.

Она искоса глянула на него.

– Что за выражение лица? – спросила с интересом. – Ты сердишься?

Она всего пять лет среди людей, напомнил себе Даня. Она просто не научилась сочувствовать. Еще и мертвый дух внутри. Чего он вообще ждет от несчастной девчонки?

– Не сержусь, – заверил чуть виновато. – Это лицо человека, который переживает за тебя.

– Правда? Почему?

– Потому что вроде как должен о тебе заботиться, раз уж вывел тебя из леса. – Он вспомнил, как легко занялось пламя, когда он поджег старый дом с мертвой старухой внутри, и как ему мерещились в этом огромном костре причудливые образы и тени. А девочка-подросток, укутанная в дряхлые махры, смотрела на пылающую избушку безо всякого сожаления, и в пустых синих глазах отражался огонь. – Я замерз, – пробормотал Даня. – Можешь остановиться на минутку, возьму свитер из багажника.

Она плавно притормозила. Выбралась вслед за ним из машины, подошла к самому краю каменистой площадки, любуясь теряющимися в облаках заснеженными вершинами гор.

Достав из чемодана два свитера, один Даня накинул на девичьи плечи.

Поля оглянулась и легко улыбнулась.

– Это ты уже заботишься?

Он не выдержал, засмеялся. Погладил ее по заплетенным в косы светлым волосам. Под левым глазом Поли заметил три крошечные родинки треугольником, на правой щеке почти незаметным крестиком белели старые шрамы.

– Что это? – Даня повторил их очертания пальцем.

Она чуть нахмурилась, вспоминая:

– Это я Егорку с Гиблого ущелья тащила. Ох и упирался же он!

Здесь, на высоте, воздух был достаточно разреженным, чтобы легко кружилась голова.

– Эта васса, – вдруг спросила Поля, не уклоняясь от его прикосновений, – стоит того, чтобы ради нее соваться в Костяное ущелье?

Даня так обрадовался вопросу, будто она преподнесла ему сундук с кладом.

Значит, ей все-таки не совсем на него плевать!

– Васса, может, и не стоит, – ответил, улыбаясь, скорее всего, очень глупо. – Но интересно же, зачем она позвала меня именно туда. – Он еще не привык к тому, как Поля смотрит на людей – в упор, не стесняясь внимательно их разглядывать и не скрывая этого. – Ну так что? – не удержался Даня от вопроса, который волновал его еще с вечера. – Я красивый?

Она кивнула, сначала не слишком уверенно, а потом более решительно.

И кто кого тут ловит в свои сети, взбултыхнувшись сердцем, подумал Даня.

Глава 5

К ночи у Поли разболелась голова, хотя у нее она никогда не болела. А виной тому – тяжелая дорога, требующая самого пристального внимания, и бесконечная болтовня Дани. О, сколько он болтал! Без остановки, без пауз. Байки-истории-байки.

К тому времени, как из темноты выскочила подсветка туристической деревеньки, Поля была готова взвыть – по-волчьи, протяжно, так, чтобы откликнулось все зверье вокруг. Вон и луна подходящая.

– У них тут есть генераторы, и они работают, – заметила, – значит, деревенька обитаема. Тебе повезло.

Выйти из машины, выпрямиться, потянуться – какое простое и абсолютное удовольствие.

– Кто там? Ого! Машина! С детства их не видела, где бензин взяли? Неужели внизу его снова продают? – К ним спешила женщина: длинные темные волосы, широкие пастушьи штаны, просторная рубаха; в руках прыгал фонарик.

– Туристы! – крикнул Даня. – Идем в Костяное ущелье!

– Говорите правильно: не туристы, а самоубийцы. – Женщина была молодая, красивая той особой хищно-тонкой красотой, которая могла родиться только в горах. Смуглая, черноглазая и черноволосая, она казалась полной противоположностью Поли. – Привет, я Гуля, администратор. И вам сегодня повезло: у нас есть один свободный домик. Отличный вид, просто отличный. Очень рекомендую встать пораньше, чтобы полюбоваться рассветом. – Тараторя это, Гуля так и ходила кругами вокруг машины, то заглядывая в окна, то поглаживая ее. – Ах, отдала бы все за такую красавицу. – И она влажным горящим взором уставилась на Даню.

Тот заулыбался в ответ.

– И я бы все отдал за такую красавицу, – пылко заверил он Гулю, возвращая комплимент.

У Поли не было времени на их флирт – спать оставалось всего ничего.

– Где, говорите, ваш домик?

Местные деньги у нее водились, она вообще частенько моталась по Верхогорью. Но если что, в сумке валялась и другая валюта – часы, батарейки, лекарства.

– Я провожу. – Пока Даня выгружал свои чемоданы, Гуля с любопытством маячила за его плечом.

Ей было примерно лет тридцать, но повадки казались совсем девичьими.

– Так у вас тут прорва народу? – Даня буквально излучал обаяние, обволакивал им Гулю. – Что люди делают в такой глуши?

– Так археологи же, – прозвучало как оскорбление, – пытаются найти следы поселения, которое сожрал костяной змей.

– И как?

Поля, зевая с риском вывихнуть челюсть, плелась за ними, засыпая на ходу.

– Третий месяц копают, – неопределенно фыркнула Гуля. – Хуже археологов и геологов нет никого, такое беспокойство. А вы кто?

– Заговаривающий духов.

– О... Духов тут нет, они не приближаются к ущелью. Живем без горта как про́клятые какие...

Деревня уже спала. Кажется, археологи от души накопались – даже шум двигателя их не разбудил.

Гуля провела их в один из домиков, щелкнула выключателем.

– Вот. Удобства на улице по указателям, в купальне вроде еще осталась вода. Оплата любая.

– Сколько за неделю? – спросила Поля.

Рассчитавшись, она сходила по нужде, умылась в купальне и вернулась к домику. Даня и Гуля все ворковали у крыльца. Поля прошла мимо них в домик – две кровати, шкаф, тумбочка, обычная обстановка – и рухнула на матрас. Спа-а-ать. Целых пять часов, а потом обратно, докладываться Постельному и в новый рейс.

Даня явился почти сразу.

– Не вырубайся, – попросил, ставя чемоданы в углу, – потерпи десять минут. Я обещал тебя посмотреть, помнишь?

Она неохотно перевернулась на спину.

– Можно я буду лежать, пока смотришь? Совсем нет сил.

– Конечно. – Он тепло ей улыбнулся.

Став человеком, Поля никак не могла научиться запоминать лица и разбирать, что они выражают. Ее учителем стал шестилетний Егорка, который с величайшей охотой корчил рожицы, изображая гнев, или грусть, или радость. Это не принесло ей большого понимания человеческой натуры в целом, но подарило хорошее понимание Егорки в частности.

А Даня был очень сильно похож на него. Удивительная история двух братьев, которые почти не знали друг друга.

– Что с тобой такое, – пробормотала Поля, – почему тебе так хочется всем нравиться? Ты ведешь себя с людьми как Егорка, который выпрашивает щенка или пони.

Даня замер от неожиданности, потом осторожно сел на краешек ее кровати.

– Как тебе теория о том, что в детстве я был лишен любви, а теперь выпрашиваю ее у кого попало?

– Брехня, – уверенно отрезала Поля. – Но вот что мне интересно: ты не боишься, что сегодня я в тебя влюблюсь, а завтра брошусь в пропасть на Гиблом перевале?

– О, я думал об этом, – оживился Даня, – ты привязана к Егору, этого хватило бы для духов перевала, а ты все равно не реагируешь на их зов. Тут что-то другое.

– Мертвая старуха внутри меня? Ты серьезно?

– Так я и предлагаю посмотреть. Если в тебе есть кто-то, обязательно отзовется. Я же разговаривающий с духами, помнишь об этом?

– Что мне надо делать?

– Ничего.

Даня склонился над ней – беспокойные глаза, прямая линия рта, непривычно серьезное выражение узкого лица. И вдруг...

Очередная улыбка – воркующий голос – звезды в черноте радужки.

– Иди ко мне, – позвал он нежнейшим из любовников. Шепотом, вобравшим в себя и хороводы васс, и искорки гортов, и тьму шайнов, и густоту вьеров, и искры муннов, и жар анков, и надежность итров, и щедрость тьерров. – Я пришел к тебе с открытым сердцем, с добрыми намерениями, без оружия, без злого умысла, безо всякой корысти. Я пришел к тебе с любовью, с голыми руками, без защиты и без брони. Иди ко мне...

Он шептал еще что-то, отчего у Поли кружило голову, перекувыркивало желудок, обхватывало горло, сбивало дыхание.

Он шептал – а она видела вершины гор и плачущие камни, видела, как цветы пробивают землю и раскрываются под солнечными лучами. Видела, где начинаются и заканчиваются реки, вспомнила, как родился этот мир, и богов, которые были еще такими молодыми. Лорн – Мира – Дара. Дара – Мира – Лорн, жизнь, смерть, перемены. С кем ты захочешь играть?

Ей было хорошо. Было даже больше, чем хорошо, – необыкновенно уютно, и смешно, и весело, и азарт тек по венам. Она была такой сильной. Она была такой беззаботной. Она была...

А потом все закончилось – больно и стремительно. Мир схлопнулся, яйцо треснуло, крик птенца разорвал тишину, и Поля едва не закричала тоже, но у нее вырвался только тихий волчий скулеж.

А Даню отбросило назад, он упал на кровать, скорчился, застонал, задрожал. Казалось, его поглотил кошмар, казалось, на него набросились шайны, духи смерти.

– Эй, – Поля схватила за его плечо, – что? Как тебе помочь?

– Обними, – взмолился он едва слышно.

Ладно. Это она сумеет. Она сто раз обнималась с Егоркой. Они иногда даже спали вместе, крепко прижимаясь друг к другу под одеялом. В те времена, когда ему было шесть, а Поля только пришла в этот мир. Было так непривычно... Колыбельные, колыбельные, колыбельные. Она пела их все время, а люди смотрели с жалостью.

Лежать поперек кровати было неудобно, но Даню трясло, и ей ничего другого не оставалось. Поля обняла его, как сумела, обхватила руками, положила голову на грудь. Тук-тук-тук – как медленно. Поможет ли?

– Мне как будто пинок под зад дали, – пробормотал он с трудом, – вышвырнули из твоего сознания, как щенка. Что это вообще?

Поля промолчала, у нее не было ответов. Глаза слипались.

А Даня оказался таким удобным, таким теплым. Почти как Егорка, только больше.

* * *

Она уехала, когда он еще спал. Катилась вниз на нейтралке, экономя бензин.

Обратная дорога была не то чтобы легче, но уже привычнее, несколько раз Поля останавливалась для короткого сна в машине и двигалась дальше.

Пасечник дал им с собой достаточно еды, чтобы и Даня продержался неделю, и Поле было чем перекусить. Она обожала кукурузные лепешки, которые здесь пекли, ароматный мед, вяленую баранину, орехи, сладости. А соусы! Какие здесь делали соусы – с зеленью и специями, кислые, острые и сладкие.

Ей вообще в Верхогорье нравилось больше, чем в Плоскогорье, несмотря на очевидные неудобства, связанные с нехваткой электричества и других благ цивилизации. Что-то было в свободной дикости этих мест, в отсутствии телефонной связи, в первозданной природе и прямолинейности жителей. Они не хранили камней за пазухой, они швыряли их сразу в лицо.

Поля, выросшая в хитросплетениях княжеского дома, научилась ценить искренность. Даже если от нее становилось больно.

* * *

На КПП дремала Снежка, заместитель Горыча.

– Ты вне графика, Поля, – заметила она, дежурно осматривая машину.

– Тебя не предупредили?

– Предупредили, ага. Что князю так срочно понадобилось доставить сюда?

– Я всего лишь водитель.

Высокая, худая, седая, старая, с неизменной самокруткой махорки в зубах, Снежка цыкнула:

– Единственный в княжестве водитель, который в состоянии проехать Гиблый перевал и не сгинуть. Если старейшины взбрыкнут и решат, что им лучше вообще без княжьих милостей, чем с удавкой на шее, то тебя либо не впустят сюда, либо не выпустят.

Отупевшая от монотонной дороги Поля не сообразила, что это, угроза или предупреждение, но сказала устало:

– Если у меня будет выбор, я лучше останусь по эту сторону перевала.

– Да ну? – изумилась Снежка. – Медом тебе здесь намазано?

– И медом тоже. У вас еда вкуснее. Снеж, мы можем изменить график? Загрузите меня завтра сразу после разгрузки?

– Куда-то спешишь?

– Угу.

* * *

Поля так часто пересекала перевал, что знала каждый камешек, каждую трещинку, каждую выбоину. Могла нарисовать очертания этих гор с закрытыми глазами. Казалось – еще чуть-чуть, и начнет различать духов по голосам.

Они кружили вокруг машины, они звали, предлагали. А она пела им колыбельные – пожалуйста, отдохните. Пожалуйста, перестаньте тревожиться. Ваш сон может быть так глубок, так сладок, отчего же вы бежите от него? Что заставляет вас снова и снова голодными пираньями носиться туда-сюда, не давая пощады живым?

Солнце висело низко: полдень. Солнце топило жарко: лето.

В знойном мареве мир вокруг терял привычную четкость, реальность смазывалась, дрожала, а глаза неумолимо закрывались. Едва не процарапав бок о камни, Поля сбавила скорость. Нет, так и машину угробить недолго. Казенная же.

Она еле тащилась по перевалу, губы высохли, в горло будто песка насыпали. Почему так тяжело? Почему дорога будто удлинилась втрое? Казалось, не будет ей конца-края, но...

Вон сторожевые вышки. Наконец-то.

– Ты замечаешь, что все больше времени проводишь по ту сторону гор? – Прекрасная Женя Петровна сунула ей в руки стаканчик с горячим чаем.

Поля залпом осушила его и только потом блаженно улыбнулась.

– Доехала, уф! Надо же. Думала, усну по дороге.

– Спать на перевале – плохая затея. – Женя Петровна нахмурилась. – Постельный просил тебя приехать в управу сразу после возвращения. Мы ждали тебя еще позавчера.

– Сами же велели вернуться к рейсу. Рейс завтра. Кстати, обратный тоже. Я пригоню фуру из Верхогорья сразу, как только ее перегрузят.

– Ах, батюшки, – Женя Петровна насмешливо прищурилась, – а потом пересядешь на свою машину и снова в Загорье? Думаешь, ты можешь так легко мотаться туда-сюда? Не уверена, что должна пропускать тебя без особого разрешения.

– Так ведь нет никаких прямых запретов.

– Так ведь никто и не думал, что ты будешь мельтешить по перевалу безо всякого повода. Тебе там что, медом намазано?

– Вы сговорились? – вяло удивилась Поля.

– У меня каждый раз сердце не на месте, когда у тебя рейс, – вздохнула Женя Петровна, – как будто на тот свет тебя провожаю.

– Да ну вас, – Поля увидела, как Стасик махнул ей рукой, мол, готово, автомобиль осмотрен, – не каркайте.

* * *

Постельный встретил ее хмуро.

– Доставила посылку в Лунноярск?

– Не-а, – Поля зевнула, – посылка отправилась путешествовать.

– Что? Как? Куда?! – От негодования он даже выскочил из-за своего огромного стола, навис, уставившись на нее в упор.

Невольно сделала шаг назад, спасаясь от настойчивого запаха одеколона. Надо же, оказывается, подручный по всем вопросам умеет нервничать. Поля никогда прежде не видела его таким взбаламученным и теперь внимательно разглядывала.

– В горы. Высоко.

– И зачем его туда понесло?

– Говорит, свидание.

Постельный даже за голову схватился. Это было интересное зрелище.

– Идиот, – прорычал он, – мало нам хлопот с его бабами! – Он еще немного поругался, Поля запоминала. В колыбельных таких слов не встретишь. – В общем, – чуток сбавив обороты, сказал Постельный, – как хочешь, но тащи его в Лунноярск.

Он зазвенел связкой ключей, открыл один из шкафов, долго там копошился, потом кинул Поле какой-то сверток.

Она поймала, открыла. Липучки с рунами.

– Снотворное, – пояснил Постельный, морщась, как от зубной боли, – прилепи к шее или руке. Да хоть на лоб. Главное, к открытой коже. Действие одного пластыря – пять часов, должно хватить.

Поля молча запихала сверток в рюкзак. Мысленно прикинула: два дня пути до туристической деревушки, три дня пешком до Костяного ущелья, всякие неожиданности, обратная дорога...

– Две недели потребуется, Александр Михайлович. Надо перенести один рейс.

Снова выругавшись, он махнул рукой.

– Даже знать ничего не хочу. Просто отволоки эту проклятую посылку по адресу.

– Ага.

Глава 6

Здесь, на высоте, у Дани все время слегка кружило голову. Звезды казались невероятно низкими, а воздух неподвижным, как будто близость Костяного ущелья отгоняла не только духов, но и ветер. И вода тоже ушла. В туристическую деревню через день приезжал водовоз на телеге, запряженной мощным яком.

Археологи – кучка студентов с пожилым строгим преподавателем – уходили рано утром и возвращались поздно вечером. Они оказались довольно дружелюбными ребятами и рассказали множество историй про ущелье, каждая из которых заканчивалась тем, что все умерли.

Даня слушал, все более мрачнея и все чаще спрашивая себя: он действительно собирается туда сунуться? И станет ли столь отчаянная вылазка символом его доверия к Чуде или наоборот? Зачем она назначила встречу в таком пугающем месте?

Одно не вызывало сомнений: ни в коем случае не следовало отправляться в ущелье без спутника. Поля, девочка, которая так часто преодолевала Гиблый перевал, казалась идеальным вариантом. В ней бродила странная неуловимая сила – к сожалению, довольно негостеприимная. Даня два дня приходил в себя после того, как его вышвырнуло из ее сознания. Будто копытом по лбу зарядили, как невежливо!

Красивая Гуля щедро сыпала намеками, Даня привычно улыбался, очаровывал и был щедр на комплименты. И пусть он не верил, что эта женщина сможет ему помочь – ни одна не сможет, но перестать флиртовать – значит сдаться. Смириться с тем, что его удел – вассы, текучие духи воды.

Застарелое отчаяние ложилось на плечи невесомой хандрой.

Он бродил по горным тропинкам, любовался потрясающими видами, иногда вместе со студентами ходил на раскопки, просто так, от скуки. Следов исчезнувшей деревни не находилось, но это никого не расстраивало. Студенческая практика изначально не предполагала великих открытий.

* * *

Сидя на валуне, Даня прислушивался к тишине в ожидании звука мотора. По его расчетам Поля должна была вот-вот вернуться. Он изо всех сил старался не унывать, но все вокруг казалось таким диким, таким неуютным. Когда князь предложил начать жизнь сначала, эта идея казалась более привлекательной, чем сейчас.

Далеко внизу мелькнул и исчез проблеск света. Показалось? Нет, это и правда фары автомобиля, медленно ползущего вверх по серпантину. Сердце взволнованно заторопилось, и Даня понял – все это время он боялся, что Поля не приедет. Передумает. Или князь не разрешит, или еще что-нибудь приключится. Разумеется, Даня и без нее не пропал бы. Наверное.

Вскочив, он принялся мерять шагами небольшой выступ у самого обрыва, не сводя взгляда с движущейся точки, а когда автомобиль приблизился, так энергично замахал руками, что ветряная мельница позавидовала бы.

Тяжелый внедорожник остановился рядом с ним, фары погасли, мотор притих.

– Привет, – мелодично пропела вышедшая наружу Поля. Потерявшись от резко упавшей темноты, Даня, подобно слепцу, нашел ладонью ее плечо и едва удержался от объятий. – Ты чего? – удивилась она, сбрасывая его руку и доставая вещи из багажника, двигаясь так уверенно, словно прекрасно все видела.

Может, и видела. Эта девочка была полна сюрпризов.

– Решил встретить тебя здесь, чтобы не разбудила бедных студентов, – сказал Даня и забрал у нее сумку – совсем легкую.

Глаза постепенно привыкали: вроде багажник набит под завязку. Значит, Поля не уедет так уж быстро.

Взбодрившись, Даня зашагал в сторону туристической деревни. Он отошел от нее на километр или чуть больше, но было еще светло и спотыкаться не приходилось.

– Так странно находиться в месте, где совершенно нет духов! – Ему столько всего хотелось рассказать. – Без них мир кажется ненастоящим, как будто из него вырвали нечто очень важное.

– Это только рядом с ущельем. Духам в Верхогорье куда больше раздолья, чем за перевалом.

– Значит, без работы не останусь.

– Думаешь, так и будешь болтаться, где вздумается? Чтоб ты знал: у меня с собой целая кипа рунического снотворного и приказ доставить тебя в Лунноярск любой ценой. Кажется, у князя на тебя вполне конкретные планы.

– Посмотрим, – неопределенно буркнул Даня. Где столица – там и политика, где политика – там и всякие неприятности. Ну нет, хватит с него. – Ты отправишься со мной в ущелье?

– А для чего еще мне было волочь сюда столько снаряжения и провизии? – спокойно ответила Поля, и Даня снова обрадовался. – Мы с Егоркой порылись в библиотеке, но по ущелью ничего нового не нашли. Он там умирает от зависти, что у меня приключения, а ему приходится корпеть над учебниками.

– Завтра с утра и пойдем?

– Да ты же весь извелся от скуки! – догадалась она. – Неужели даже на разведку не сходил?

– Сходил, – неохотно признался он, – но одному ужасно тоскливо. Вокруг камень, даже поговорить не с кем. Я шел, шел, а потом так одиноко стало, фу. И я вернулся, при этом чувствовал себя очень несчастным, как будто мне снова пять лет, а вокруг чужая семья.

– Ты просто слишком впечатлительный.

– Посмотрим, как ты отреагируешь на ущелье.

– Никак. Я черствая.

Они приблизились к деревне, и теплый свет вывески упал на Полино лицо – плавные линии, нежность золотистой кожи, невыразительность матовых глаз, ленточки в волосах. Черствая? Скорее безмятежная. Она была как красивый пейзаж: можно долго и с наслаждением любоваться, но не согреться в ее объятиях.

– Тогда почему отправляешься со мной в ущелье, черствая ты моя? – Даня заправил пушистую прядь ей за ухо.

Пальцы скользнули по теплой щеке и благопристойно отодвинулись.

– Я слишком долго не покидала избушку, и теперь мне все время хочется куда-то ехать или идти.

– Как ты вообще попала в тот лес?

По ее лицу скользнуло сомнение, но потом Поля пообещала:

– Я расскажу. Только не здесь. Вдруг ты решишь хлопнуться в обморок.

– Я? В обморок? – поразился он.

– С твоей-то впечатлительностью.

– У меня работа такая! Нельзя разговаривать с духами, оставаясь толстокожим.

Поля хмыкнула и направилась к домику.

Туристическая деревня спала, и даже Гуля не выглянула из своей сторожки.

* * *

Даня едва дождался, когда Поля закончит ополаскиваться и вернется. Ее волосы были мокрыми, и это напомнило Чуду. В просторной футболке и широких штанах, она уселась на топчане, прижавшись спиной к деревянной стене.

Погасив верхний свет, оставил включенным фонарик, который погрузил небольшую комнату в таинственный полумрак с причудливыми тенями. Устроился напротив Поли, подался вперед, упершись локтями в колени.

– Рассказывай, – попросил подрагивающим от нетерпения голосом.

Даня любил интересные истории, а прошлое Поли его интриговало неимоверно.

Помолчав, собираясь с мыслями, она медленно заговорила:

– Я не знаю, сколько лет провела в избушке. Там время течет иначе, и непонятно, прошел год или столетие. А до этого... Помню солнце, бескрайнее небо, пшеничные колосья, которые волновались на ветру. Помню дожди и запах земли, помню руки земледельцев и праздники урожая, где мне приносили щедрые дары.

– Ты была тьеррой, духом поля? – Даня понял, что нисколько не удивлен, не зря он выбрал для девочки такое имя, что-то почувствовал еще там, в избушке.

– Наверное. И я помню, как однажды узловатые пальцы одной старухи сорвали мои колоски и сплели из них куклу, заключив меня в неволю. Помню ритуальные наговоры и древнюю силу. И чужая память принесла мне множество колыбельных, с начала мира, с каждого его закоулка. И я пела и пела. И не было больше солнца, и не было больше неба, и все, что осталось вокруг – крохотная избушка, и рядом была только старуха, которая медленно умирала. А потом пришел ты.

Она и сейчас будто пела, и Даня, завороженный, убаюканный, незаметно для себя покинул топчан и опустился перед Полей на колени. Вот оно небо – прямо в ее глазах. Вот оно поле – в ресницах и волосах. Вот он ветер – в ее голосе. Что может быть хуже для свободного духа, привыкшего к вольным просторам, чем оказаться заточенным в крохотной избушке?

Она невесомо коснулась его лица.

– Думаю, моей хозяйке надоело умирать, и она захотела покончить со всем одним махом. Она открыла для тебя дорогу – я помню твои раны, с такими не ходят. С такими ранами истекают кровью и испускают последний дух. Она промокнула мною... тем, чем я тогда была, соломой... все эти страшные укусы, разрывы от когтей, глубокие царапины... А потом был выброс силы, всей, что у нее осталась. И меня зацепило, не могло не зацепить. Так я стала... не знаю толком, кем именно. Уже больше, чем дух, но меньше, чем человек.

Даня молчал, не зная, как выразить восторг.

Больше, чем дух, но меньше, чем человек! Значило ли это, что он сможет ее поцеловать и не обжечься при этом?

Ее губы были так близко... Но Даня вернулся на свой топчан и прикрыл глаза.

Перевал. Смертельно опасный Гиблый перевал. Конечно, Полю защищало что-то куда более мощное, чем равнодушие, но кто знает, как может пошатнуть это равновесие поцелуй? Пусть даже самый невинный.

Женщины всегда любили Даню, и он так легко очаровывался ими. Но в последнее время вынужден был довольствоваться только мимолетными ласками духов.

За все положена своя цена.

Сморгнув неожиданное и сильное искушение, улыбнулся.

– Ты знаешь, кем была та старуха?

– Кем-то изначальным, – туманно ответила Поля. – Кем-то, кто пришел в этот мир раньше богов.

О таких существах он даже не слышал, а уж сколько баек на его долю выпало – не счесть.

– Если тьеррам подносить дары, они щедры и добры, – заметил мягко. – Мне повезло, что старуха решила сделать куклу не из шайнов, несущих смерть, или муннов, проказников и сплетников. С ними куда сложнее договориться.

– Поле было так давно, что я не уверена, не привиделось ли оно вообще. В любом случае та связь вырвана с корнем. Я не могу управлять погодой и приносить щедрый урожай.

– Значит, и голод не можешь насылать.

Поля кивнула, зевнула, вытянулась на топчане.

– Утром отправляемся в ущелье. Давай спать.

Даня погасил фонарик, лег, прислушиваясь к ее тихому дыханию.

Сколько мыслей в голове, сколько вопросов, сколько соблазнов...

* * *

Когда он проснулся, Поля еще спала, свернувшись клубочком, как кошка на печке.

Волосы упали на лицо, покрывало сбилось к босым ногам.

Тьерры были золотистыми крошками, которые ловко прятались между стеблями растений, но показывались во время цветения ржи или пшеницы. Они обожали прикорнуть в полдень, отчего все работы на поле в это время останавливались, а зимой духи и вовсе впадали в спячку, уходя глубоко под землю, укрываясь снегами. Больше всего тьерры любили свежий, еще теплый хлеб, выращенный на их поле. «Ты с нами сажал, поливал, убирал, сушил, молотил, так раздели же и трапезу...»

Тьерры частенько дразнили гортов, степенных духов дома: могли опрокинуть плошку с едой или подломить половицу, потому что издавна спорили меж собой, кто из них важнее для людей. Но если горт и тьерр подружатся, хозяевам это принесет счастье и процветание.

А иногда тьерры оборачивались прекрасными женщинами. Каждый землепашец знал, что если пред тобой среди поля появится красавица в белой сорочке, с распущенными пшеничными волосами, васильковыми глазами и пышными формами, то будь ты хоть трижды верным мужем, будь ты старцем немощным, а изволь заняться с ней любовью. И чем больше страсти проявишь, тем плодороднее станет земля твоя. А откажешься – не иметь тебе в ближайшие годы урожая. Тогда жены ругали мужей: ах ты, непутевый, не смог как следует ублажить кормилицу нашу!

Поля сказала, что почти ничего не помнит, все забылось за колыбельными, а Даня смотрел на нее, спящую, и зачем-то спрашивал себя: а сколько мозолистых, натруженных рук ласкали ее прежде?

Такая девочка.

* * *

На улице его ждала Гуля.

Студенты шумной ватагой накрывали себе завтрак за длинным столом под открытым небом. Они собирались уезжать.

– Сегодня мы отправимся в ущелье, – предупредил Даня. – Оставь за нами домик.

– Твоя девушка вернулась? – отрывисто спросила Гуля.

Как же хорошо Даня знал эти интонации, эти расширенные зрачки, сбивчивое дыхание. Никогда не мог устоять, никогда не терял надежды, никогда не отказывался, хоть и знал о немедленной болезненной расплате.

Он все еще не смирился.

«Тебя будут любить человеческие женщины, любить пылко, безрассудно. И тебя будет неудержимо тянуть к ним, но ты не сможешь осчастливить ни одну из них...»

Проклятия, сказанные на гранитных карьерах, высечены в вечности.

И какой зловредный мунн дернул тогда Даню сунуться к жене богатого горнодобытчика! Кто знал, что у него в каждом кармане по руне.

– Вернулась, – сказал Даня, не желая уточнять, что Поля – напарник, а не возлюбленная.

– Береги себя, про ущелье всякое сказывают, – прошептала Гуля, обхватывая руками его лицо.

Ее жар можно было унять лишь поцелуем, после него дурман рассеивался, это Даня давно выяснил. И не стал уклоняться, лишь резко втянул носом воздух, когда ожог вспорол кожу губ.

Глава 7

Поля всегда просыпалась быстро, а где находится, понимала долго. Вот и в это утро она резко села в кровати, а потом замерла, соображая. Туристическая деревня. Домик.

Ах да. Они с княжичем собираются в Костяное ущелье. Лучше было бы выйти раньше, конечно, но она проспала, а Даня не разбудил.

Потом вспомнился вчерашний разговор. Она правда когда-то была тьеррой? Или ей приснились все эти поля, небо и солнце? Может, и вовсе чужие видения? Может, она просто собрала картинку из бесчисленных колыбельных? Если и прежде видела этот мир, почему он казался таким незнакомым? Почему так туго пришлось первое время – учиться говорить, а не петь, различать человеческие лица, понимать эмоции?

Духи – создания без души, всего лишь капли силы, которые ушедшие боги стряхнули со своих пальцев. Учитель рассказывал Егорке, а Поля тоже слушала: духи беззаботны и бессердечны, они не знают горя и любви, им легко угодить, но и рассердить их очень просто. В духах нет добра и зла, даже шайны приходят лишь тогда, когда человек сам их зовет – в минуту слабости, отчаяния или боли. «Хочешь жить до ста лет – не приглашай смерть раньше времени», – говорили горцы.

Мотнув головой, чтобы разогнать лишние мысли, Поля сосредоточилась на настоящем и вышла из домика.

Стоявший на крыльце Даня оглянулся на скрип двери, и Поля испугалась: до того страшным было его лицо. Совершенно белое, измученное, с безобразными волдырями на губах. От рта лучами расходились взбухшие рубцы, покрытые едва схватившейся корочкой.

– Доброе утро. – Княжич улыбнулся, отчего кожица на верхней губе треснула и закровила, но у него лишь дернулась венка на виске. – Проснулась?

Поля молчала, не зная, как реагировать.

Ватага студентов принялась громко прощаться с ними, и Даня слетел с крыльца, кого-то обнимал, кого-то хлопал по плечу, девушек целовал в щеки, и никто, никто не обратил внимания на его ужасающие волдыри и рубцы.

Когда археологи, смеясь и болтая, направились к дороге, Даня слегка покачнулся, но тут же вернулся к Поле.

– Тебе надо плотно позавтракать.

– А тебе?

– А я уже. – Он снова улыбнулся, кровь из капли превратилась в струйку, потекла по подбородку, но Даня не утирал ее.

Вряд ли он мог не знать об этом.

Медленно кивнув, Поля сходила умыться, прилежно съела все, что перед ней поставили: лепешки, сыр, варенье, два вареных яйца, запила сладким травяным чаем.

– Пригоню машину поближе, – решила Поля, глянув на громадный рюкзак и пузатый чемодан, которые Даня уже вынес из домика.

– Да ладно тебе, – отмахнулся он, – дотащу.

Добродушно-веселая Гуля пожелала им удачи в походе. И снова – смотрела на Даню обыкновенно, словно он не выглядел так, будто поцеловал кипящий котел.

Они просто не видят, уверилась Поля, по какой-то причине не замечают этих ран. А Даня умело притворяется, что все хорошо, – видимо, не в первый раз.

Поля шла вслед за ним к внедорожнику, колесики чемодана прыгали по камешкам, рюкзак маячил перед ее носом.

Шла и молчала.

А что сказать? Не ее это дело. Мало ли какие проклятия подцепил человек, скитаясь то там, то сям. С каждым может случиться.

И Даня молчал. Сейчас это совсем не радовало, хотя обычно его болтовня казалась утомительной. Наверное, ему было мучительно больно шевелить губами.

Солнце пекло нещадно, но в ущелье не должно быть жарко, и Поля не переживала по этому поводу. Не переживала она и о том, сможет ли Даня в своем состоянии долго идти пешком, – наверняка рассчитал свои силы.

Поля открыла багажник внедорожника и указала на два рюкзака:

– Я собрала нам в дорогу.

– Я посмотрю, можно?

– Конечно.

Сноровисто и умело он проверял снаряжение, что-то выкладывал, что-то перекладывал, часть вещей добавлял из своего багажа.

– Почему? – спросила Поля, когда часть упаковок с едой Даня перекинул на заднее сиденье.

Он указал на оберточную бумагу, испещренную рунами, позволявшими еде подолгу не портиться.

– Руны наверняка не будут работать в ущелье, и все стухнет. Из этого мы с собой заберем только на первое время, потом придется лопать мои запасы, никаких деликатесов, зато сытно. Ты не против, если вместо двух спальников используем один? У меня хороший, просторный, легкий... Или ты не из таких девушек?

– Из каких «не таких»? – не поняла Поля.

Даня покосился на нее – с сожалением? жалостью? печалью? Не разобрать.

– А кроме Егора у тебя есть... взрослые люди, с кем ты дружишь? – спросил.

Задумчиво взвесив ее рюкзак в руке, переложил несколько бутылок воды в свой.

– Мы пьем много чая с Женей Петровной. Она начальник КПП в Плоскогорье. Ты видел ее в кабинете князя.

– Много чая, – повторил Даня. Вздохнув, защелкал молниями, протянул рюкзак Поле. – Не тяжело?

Она послушно примерила, оценила.

– Кажется, нет. Ты всю воду себе забрал?

– У тебя там пара бутылок, выпьем их в первую очередь. Обувь? Не трет, не жмет, не разваливается?

– Не-а.

Даня все-таки опустился на корточки, снял с нее одну кроссовку – Поля невольно ухватилась за его плечо, – придирчиво осмотрел и даже ощупал носок, нет ли там грубых швов. Обул кроссовку снова, аккуратно завязал шнурки, выпрямился.

– Страшно?

Страшно, хотелось ответить. Страшно смотреть на твое лицо. Но мотнула головой.

– Чего бояться? Всего лишь заброшенное ущелье, обросшее разными сказками.

К ее ужасу, Даня улыбнулся. Губа снова лопнула. Так ожог никогда не затянется.

– Спасибо, что идешь вместе со мной, – проговорил с этой его обволакивающей нежностью.

– Поехали. – Поля резко отвернулась: ее затошнило от сочетания крови и улыбок.

* * *

Она двигалась вверх, сколько могла, но вдруг горы впереди почти сомкнулись, и машину все же пришлось оставить.

Даня со своим большим рюкзаком едва пролез в узкую щель, а Поля с меньшей поклажей проскользнула легко.

Высокой стеной тянулись скалы, тропинка то расширялась, то почти исчезала. Выглядело все не то чтобы зловеще, но крайне недружелюбно.

Первый час пешего пути они оба изнывали от духоты, а потом солнце незаметно исчезло, как и робко проглядывающие меж камней цветы. Воздух стал прохладнее, а вместо неба над их головами повисла серая пелена.

Даня вдруг запнулся на ровном месте, пробормотал:

– Как-то не по себе, да? Уныло. – Поля пожала плечами – она не чувствовала ничего такого. – Можно взять тебя за руку? – нерешительно спросил спутник.

Она без колебаний сжала его ладонь, сделав себе пометку: стараться все время касаться княжича. Кажется, ему и впрямь требовалась близость человека. Или кем там Поля была.

Так маленький Егорка жался к ней, получив нагоняй от родителей или учителей.

Покосилась, стараясь незаметно рассмотреть лицо Дани. Нет, лучше выглядеть не стало. Жаль, что, когда Егорка достаточно подрос, чтобы изучать проклятия, Поля уже гоняла фуры по Гиблому перевалу. Образование так и осталось незаконченным и отрывочным.

Ей хотелось расспросить Даню и о тьеррах, и о том, зачем именно они идут в ущелье, и о том, откуда взялся такой сильный ожог. Но лучше сделать это позже, когда губы перестанут кровить.

Так и шли – рука об руку в зыбком узком пространстве между нависающими горами, в тишине, которую нарушали только их шаги и дыхание.

* * *

Рюкзак становился все тяжелее, желудок заныл от голода, горло пересохло.

– Привал, – объявила Поля, тряхнув механическими часами на запястье: стрелки намертво залипли на половине одиннадцатого – времени, когда закончилось солнце.

– Остановились? – Даня огляделся, выбрал наиболее плоский камень, помог Поле снять рюкзак и скинул свой. – Я же говорил, что это странное место. Проверим? – Задрал вдруг футболку и уставился на руну-татуировку на своих ребрах. Зачем-то потыкал в нее пальцем, попросил: – Соври мне.

– Что? – озадачилась Поля.

– Сгодится любая ложь.

– Я совершенно не вижу, что у тебя все губы в волдырях, – выпалила она первое, что на ум пришло.

Брови Дани взлетели вверх, потом он поморщился и опустил футболку.

– И ничего, – объявил торжествующе, словно и впрямь радовался, что здесь часы и руны бесполезны. – А татуировка обычно щиплется при вранье... Правда, не очень сильно, если специально не обращать на это внимания, можно и не заметить.

Покопавшись в ее рюкзаке, Даня достал две бутылки воды, одну протянул Поле, из другой отпил сам. Сорвал с упаковок еды оберточную бумагу.

– Мясо и овощи прямо с княжеской кухни. Ты еще помнишь главного повара Валерия Степановича?

– Не-а.

– Он хороший. Всегда готовит мне в рейсы что-то вкусное. И по тебе частенько охает. Бедный мальчик, ну и так далее, хотя князь и запретил всем вспоминать о тебе.

– Даже так?

– Чтобы не расстраивать твою маму. Егорка рассказывал, она часто плачет, глядя на него. Вы похожи.

– Бедный Егор. – Даня поймал Полин внимательный взгляд, отодвинулся, отвернулся. – Безобразно?

– Очень. Это пройдет?

– Через пару дней. Потерпи, ладно?

– Ты ошибся, – поправила, – терпеть-то тебе. У меня ничего не болит.

– Ты можешь спросить, – предложил он, – я отвечу.

– А бывают руны, которые помогают лучше понимать людей? – тут же задала она вопрос, который так и крутился на языке.

Плечи княжича дрогнули. Встав, Поля обошла его, чтобы увидеть лицо. Есть Даня все же не мог, уныло таращился на мясо.

– Зачем? Начнешь понимать людей – а там, глядишь, и жалеть научишься, – пробормотал мрачно. – Оно тебе надо?

Поля вспомнила, как Егорка ревел, когда ее перевязывали после их вылазки на перевал. «Мне тебя так жалко», – виновато всхлипывал он, не заботясь о собственных ранениях. Может, ей тоже так надо было причитать над Даниными волдырями? Люди ведь жалеют друг друга?

– Что мы будем делать? – уточнила вместо этого, с неохотой признавая поражение. Причитать ни в какую не тянуло. – Дойдем до ущелья и обратно? Или придется ждать твою вассу?

– Ждать не будем. – Даня, со вздохом завернув мясо обратно, сделал небольшой глоток воды. – Чуда сказала, что будет там, когда бы я ни появился. Тогда я еще не знал, что в ущелье нет рек и ручьев и она не сможет туда добраться. Впрочем, может, это всего лишь байки. Или странная шутка. Или... или это какой-то дар, вассы бывают щедры с людьми, которые их забавляют. Вдруг там сокровище костяного змея?

– Ладно. – Это ее вполне устраивало, Поля любила дорогу, любую.

Даня замолчал с явным облегчением. Перевел дыхание – рваное, сиплое, – побледнел, на лбу выступил пот.

Поля снова села на камень, так, чтобы плечом касаться спины Дани. Вернулась к своему обеду, прислушиваясь к тягучей, густой, вязкой тишине.

Получится хорошая история для Егорки.

* * *

Вечер так и не наступил – кажется, здесь не было ни времени года, ни дня, ни ночи. Пасмурная серость, горы, неподвижность воздуха.

Даня шел, все чаще вздрагивая, все крепче держась за Полину руку, потом вдруг остановился, зажмурился.

– Что? – не поняла она.

– Мертвецы, – прошептал, – прямо у нас под ногами... Много.

Поля посмотрела – каменистая тропа, ничего больше.

– Это какое-то наваждение, – заверила и встала перед Даней, взяв его за обе руки. – Посмотри на меня. Смотри только на меня. Здесь нет ничего пугающего. – Он неуверенно кивнул, открыл один глаз, другой; губы дрогнули. – Не смей улыбаться, – велела Поля. – Давай обойдемся без крови, даже капли. Кто его знает... – Он снова кивнул, огляделся, поежился, торопливо вернул взгляд к Полиному лицу. – Ты сможешь мне поверить? Моим глазам, а не своим? – спросила она.

– Хорошо, – решился после паузы. – Пусть так, пока ты спокойна – я тоже буду спокойным.

– Наверное, это просто защита от всяких любопытных проныр вроде тебя. – Поля пошла вперед, Даня больше не отставал. Ей понравилось, что он быстро справился с собой. – Давай найдем какое-нибудь место для отдыха, незачем выбиваться из сил.

Они прошли еще около пятнадцати минут, когда Даня вдруг сказал:

– Вон та полянка выглядит симпатичной.

– Какая еще полянка? Тем более симпатичная!

Он поднял камешек, зашвырнул куда-то влево, и тот с тихим чавком исчез, едва коснувшись земли.

– Ого, – в голосе Дани было больше восхищения, чем испуга.

Поля пригляделась: там, где исчез камешек, воздух словно подрагивал, как затаившийся хищник.

– Что еще ты видишь? – с интересом спросила.

– Слышу журчание воды, – ответил он задумчиво. – Это ведь морок?

– Так, ушам своим ты теперь тоже не веришь, – объявила Поля. – У тебя ведь нет желания броситься в воду? Не хотелось бы с тобой драться, но, если что, имей в виду, буду бить прямо по губам. Вдруг ты потеряешь сознание от боли.

– Превеликая Дара! – Невероятно, но Даню ее слова развеселили. Не до такой степени, чтобы он забыл о запрете на улыбки, но искорки в глазах запрыгали. – Обещаю вести себя смирно, пощади, я еще пригожусь.

– И не лень тебе трепаться. – Покачав головой, присмотрелась к пологому пятачку прямо возле скалы.

Выглядело достаточно безопасно. Наверное.

Глава 8

Даня был совершенно счастлив.

И пусть у него все болело из-за гадкого проклятия, пусть ущелье постоянно менялось и насылало странные видения, страхи и уныние, пусть ему ужасно хотелось отлить, а желудок сводило от голода, – Даня все равно был счастлив.

При мыслях о грядущих приключениях и возможностях, которые сулил ему дар Поли видеть истинную суть вещей, голову слегка кружило. Ну и немного еще от разреженности воздуха высоко в горах.

Девушка, которая не поддается иллюзиям, воздействию духов и смотрит прямо сквозь проклятия, – о, какая это ценная находка, какое чудесное знакомство! Как здорово, что однажды Даня заплутал в зимнем лесу и его чуть не сожрали заживо волки. Вот она, его награда. Его удача.

Главное, чтобы Поля и дальше оставалась на его стороне, а не следовала приказам князя. Соваться в Лунноярск Даня не планировал, невзирая на угрозы снотворных рун. Он вовсе не собирался свергать местного наместника и становиться ручным правителем Загорья, во всем подчиняющимся Первогорску. Город из янтаря и черного камня остался в прошлой жизни, и Даня не хотел иметь с ним ничего общего. Здесь князь не сможет до него дотянуться.

Главное же – по-настоящему очаровать Полю, но ему всегда удавалось ладить с женщинами. И до проклятия, и после, хоть теперь и приходилось платить высокую цену.

Поля меж тем тщательно осмотрелась и указала на ровную площадку у подножья горы:

– Остановимся здесь. – И она выпустила его руку, чтобы стянуть лямки поклажи.

Даня поежился: от самой земли ему послышался душераздирающий стон, преисполненный загробной муки. Стая воронов-скелетов пролетела над головой, и он невольно шарахнулся в сторону. Из скал, казалось, сочился могильный холод, угрожая заморозить его до смерти.

Он торопливо скинул рюкзак, охнув от облегчения – спину ощутимо ломило, – и снова схватил Полю за руку. Сразу потеплело, а вороны исчезли.

– Ой! Ты ледяной!

– Дай мне минутку, – попросил Даня, прижимаясь к ней и люто жалея о своем временном безобразии.

Такие раны способны напугать и отвратить кого угодно, но Поля не пугалась и не отвращалась. Равнодушная. Она стоически терпела, не пытаясь отодвинуться. Ждала, когда зубы Дани перестанут плясать, а дыхание успокоится.

– Теперь понятно, почему никто не может преодолеть это ущелье, – сказала задумчиво. – Оно действительно отгоняет всех любопытных.

– Без тебя я бы и половины пути не прошел, – покладисто согласился Даня и чуть погладил большим пальцем ее ладонь.

Благодарно и трогательно, не так ли? К сожалению, некоторые срочные потребности сбивали с лирического настроя. Как с переполненным мочевым пузырем очаровывать невинную девушку? И как уединиться, чтобы не попасть во власть нового кошмара? Судя по тому, как сильно он замерз за считаные минуты, ущелье способно воздействовать не только на разум, но и на тело.

Согревшись, Даня неуверенно отодвинулся, подозрительно оглядываясь по сторонам, и скалы тут же заговорили. «Уходи, уходи, уходи», – навязчивым стуком сердца пульсировали они.

– Поль, как ты думаешь, – с более-менее уверенной улыбкой спросил Даня, – вон за теми камнями нет обрыва или еще какой-нибудь ерунды?

– Я провожу, – отозвалась она без малейших колебаний.

Идя с нею рядом, он угрюмо размышлял о том, что все против него: и шрамы, и собственный организм, и ущелье – как только Поля оставила его одного и вернулась к стоянке, скалы надвинулись вплотную, норовя раздавить Даню, как букашку.

Он изо всех сил старался не поддаваться панике и игнорировать очередную иллюзию, но шепот превратился в оглушающий грохот: «Уходи, уходи, уходи!» Голову будто в тисках сдавило. Желание убраться подобру-поздорову сводило с ума.

Едва не бегом вернувшись к Поле, Даня увидел, что она уже достала из его рюкзака легкий мягкий спальник и, разувшись, растянулась поверх него. Упаковка с сытным, но безвкусным шахтерским печеньем – страшная смесь из жира, муки, орехов, травы и красной фасоли – лежала рядом неоткрытой.

– За тобой шайны гонятся? – поинтересовалась, когда он сел рядом, касаясь коленом ее локтя.

Поля устала – глаза закрывались сами собой, голос звучал вяло, аппетит, по-видимому, отсутствовал. Так бывает после долгой и непривычной нагрузки.

– С шайнами я бы смог договориться.

– А с ущельем не выходит?

И Даня понял, что не пробовал.

Жадно выпив воды, он зажмурился, отодвинулся, пытаясь в наваливающихся ощущениях найти кого-то главного, того, кто решает. И едва не заорал, когда прямо перед его опущенными веками появилась жуткая окровавленная морда огромного ящера. Желтые пылающие глаза, острые клыки, омерзительное зловоние из распахнутой пасти.

Ужас схватил, но не сжал Данино сердце, потому что Поля за его спиной пошевелилась и спросила сонно:

– Печенье будешь?

И Даню осенило: она не видит этого ящера, не чувствует, а значит, его не существует. Отмахнувшись от жуткой морды, как от мелкой брехливой шавки, он мысленно воззвал к настоящему хозяину ущелья.

В пальцы рук и ног словно вонзилось множество тонких раскаленных иголок – верный признак того, что его услышали. Внутренности скрутило узлом, тошнота подступила к горлу – приближался кто-то невероятно мощный, древний.

Кто-то, кому не нужны ритуалы, напевы, обряды. Кто-то, взирающий прямо на Даню – без злобы, но с плотоядным интересом. Так глядят на вкусный ужин, например.

Неподвижный воздух взметнулся морозным вихрем, сбивая дыхание. Горло схватило льдом, легкие окоченели, кожа покрылась изморозью. Даня пытался податься назад, дотянуться до Поли, но его сковала полная неподвижность, тело застыло, неподвластное его желаниям.

И тут позади раздалось тихое предупреждающее рычание – определенно волчье, но гораздо более глубокое, грозное, выразительное. Холод отпрянул, на мгновение замер, а потом начал таять капельками воды, в которых проступила нечеткая фигура – то ли женская, то ли мужская. Всего лишь почти прозрачный силуэт, смеющийся ветерок – тонкая звенящая насмешка, завибрировавшая отовсюду.

– Про́клятые к про́клятым, – прозвучало ехидное, – костью в горле... Что ж, добро пожаловать. – И все исчезло.

Даня рвано выдохнул, закашлялся, прижав руки к груди.

Смотреть на Полю было страшно – кошмарное рычание все еще звучало в его ушах. А вдруг вместо юного девичьего лица он увидит ощерившуюся волчью пасть с острыми зубами? А вдруг она однажды решит сомкнуть их на его горле?

Ни одно человеческое существо не способно издавать такие звуки.

– К муннам такие знакомства, – выдохнула Поля. – Ты видел его хвост? А когти?

– Хвост? – Губы плохо слушались, однако Даня искренне порадовался ее словам.

Осторожно покосившись назад, обрадовался еще больше, не обнаружив за собой клыков. Ошеломленная Поля сидела на спальнике, вцепившись в ткань побелевшими пальцами, в округлившихся глазах, подобно закатным отблескам в голубом небе, мерцали хищные оранжевые искры.

Пытаясь успокоить, Даня бережно пригладил наэлектризованные Полины волосы.

– Я не видел никакого хвоста, – признался.

Ущелье притихло, больше не атаковало мо́роками, не запугивало скелетами воронов и не завывало на все голоса.

– Ледяное чудище, – пояснила она, – прозрачное, с кроваво-алым сердцем внутри и лицом каменного истукана. Такое ощущение, что его собрали по кусочкам из скал, снегов и... кого-то живого. Я даже испугалась.

Даже испугалась!

С нервным смешком Даня перебрался на другую половину спальника, поковырялся в своем рюкзаке, нашел кружку и стал размачивать печенье в воде. Придется лопать тюрю, как беззубому старику. Но без еды он долго не протянет – при таких-то потрясениях.

– Удивительная гадость это печенье, – заметила Поля, наблюдая за ним.

– У нас еще есть сыр, яблоки и вяленое мясо.

Она достала яблоко, захрумкала. Даня протянул ей ломоть сыра.

В прохладной воде печенье отказывалось растворяться, и он машинально крошил его ложкой, приходя в себя от произошедшего.

Проклятые к проклятым? Что это значит?

Ну, с Даней-то все понятно. А Поля?

Сейчас, когда оранжевые искры из ее глаз исчезли, она выглядела беззащитной и милой. Немного потрепанной после долгого пешего перехода и встречи с ледяным чудищем. Сонно моргала, зевала, прикрывая рот ладошкой.

Она была человеком, который то и дело пересекал Гиблый перевал, и так легко самообладание не теряла. Даня не сомневался, что сон ее будет глубок и крепок, а вот ему предстоит ворочаться и страдать – затягиваясь, рубцы причиняли мучения.

* * *

Странно было укладываться спать при сером сумеречном свете то ли хмурого дня, то ли раннего вечера. Но тут не было ночи и не будет утра, поэтому выбирать не приходилось. Поля сложила ладошки под щекой – так в детстве няня учила и самого Даню. Спальник был просторным, но не бескрайним, и Даня легко касался колена девушки. Не слишком навязчиво, но это добавляло спокойствия.

Густые пшеничные ресницы отбрасывали тень на ее лицо.

– Это ты его позвал? – спросила она, не открывая глаз, когда Даня перестал возиться и притих, баюкая свою боль.

– Кажется, да. Попытался договориться с ущельем... Кто ж знал, что явится такое безобразие.

– Как ты начал разговаривать с духами?

– Старый горт моей обменной семьи ни в какую не принимал меня, скорбел по умершему мальчику и не хотел другого вместо него.

– Духи дома привязываются к людям?

– Иногда. Если к ним уважительно относятся поколение за поколением. Знаешь, что значит для пятилетнего ребенка, когда горт против тебя? Что твоя кровать всегда будет холодной и мокрой, еда горелой и пересоленной, шнурки будут завязываться друг с другом, посуда падать тебе на голову, а одежда то и дело рваться. Мои обменные родители, хоть и не любили меня поначалу, не хотели мне зла. Они пытались задобрить горта, приносили ему дары, уговаривали, но я все равно постоянно болел, был покрыт синяками и всегда ходил голодным. А однажды чуть не умер, когда на меня опрокинулся котелок с кипятком... Ожоги пришлось долго выводить, и стало понятно, что мне или придется покинуть этот дом, или как-то договариваться с гортом. Отец нашел старика в соседней деревне, тот и учил меня. А потом... мне было тринадцать, наверное, когда я призвал шайнов.

– Ты хотел умереть? – Ресницы взметнулись, Поля непроизвольно придвинулась ближе, вглядываясь в лицо, покрытое уродливыми волдырями и рубцами, чтоб его.

– Не я. – Даня сглотнул, вспоминая те черные, наполненные горем дни. – Моя младшая сестра Соня попала под колеса трактора и так сильно пострадала, что доктора не могли ее даже от мучений избавить, не говоря уж о том, чтобы исцелить. И отец попросил меня... помочь ей уйти.

Поля не стала ужасаться, только на миг опустила взгляд, а потом снова посмотрела в упор.

– Нельзя призвать шайнов для другого человека. Духи смерти приходят только тогда, когда ты зовешь их к себе.

– Так говорят, – угрюмо буркнул, – но на самом деле можно. Вопрос только в цене. Всегда вопрос только в цене. – Поля кивнула, рассеянно перебирая его волосы. Так гладят кошку, а не мужчину. – Отец не простил меня, – закончил Даня со вздохом. – Или себя. В любом случае я все время напоминал ему о решении, которое пришлось принять. Поэтому вскоре я уехал.

– Куда?

– На карьеры... Твои глаза как голубой гранит до того, как его отполировали. Завораживает.

Поля неуверенно улыбнулась, не зная, как реагировать на такое странное сравнение. Спросила тихонько:

– Что ты делал на карьерах? Неужели работал на добыче камня?

– Нет, там была маленькая школа, где учили договариваться с итрами, духами гор. С вассами – речушек хватало. Учили отгонять муннов, чтобы они не разносили повсюду сплетни и ссоры. Нас, подростков, было с десяток – все такие же неприкаянные, как и я. Настоящее пиршество для муннов, знаешь ли. Ну а потом я слонялся туда-сюда, болтался по Плоскогорью, нигде подолгу не задерживаясь.

– Пока не схлопотал проклятие, да? – Она робко тронула ожог на его верхней губе.

– Пока не схлопотал проклятие. – Перехватил ее руку, прижал к своей груди.

Поля очень уютно вздохнула, снова закрывая глаза.

– Это пройдет? – спросила невнятно, уже засыпая.

– Надеюсь, – отрешенно произнес Даня, бездумно глядя на серый туман вместо неба.

Он сделает все возможное, чтобы прошло. Скорее всего, и невозможное тоже.

...А проснувшись, Даня почувствовал, как волосы встают дыбом: вместо Поли рядом с ним спала крупная волчица, и ее огромная лапа тяжело лежала на его груди.

Глава 9

Из уютных сновидений Полю выдернуло что-то чужое и странное. Как будто по коже пробежали мелкие лапки ледяного страха, не принадлежавшего ей.

Открыв глаза, она увидела абсолютно белое, дикое лицо Дани, который лежал рядом совершенно неподвижно, боясь даже дышать. В то же время сердце под ее ладонью билось рвано, суматошно. Ожог на его губах чуть зажил, волдыри уменьшились, рубцы стали тоньше, незаметнее, однако расширенные зрачки и паническая ошалелость во взгляде свидетельствовали о новых неприятностях.

– Что? – хрипловато спросила Поля. – Что опять не так?

Дане понадобилось некоторое время, чтобы осознать ее вопрос. Взгляд очень медленно приобретал осмысленность, потом он вдруг сжал ее руку на своей груди, приподнял, с опаской разглядывая, резко выдохнул и взвинченно рассмеялся.

– Привидится же такое! – воскликнув, порывисто обхватил Полину голову обеими руками, прижал к себе.

Уткнувшись носом в его футболку, Поля ужасно удивилась. Какое необычное пробуждение! Кажется, ущелье продолжало играть с княжичем, пугая и сбивая с толку. Слишком впечатлительный, эмоциональный, обладающий богатой фантазией, он оказался легкой добычей.

– Эй, – напомнила о себе Поля, недовольная нехваткой воздуха и неудобным положением.

– Прости. – Даня немедленно оставил в покое ее голову, отодвинулся, сел, подозрительно и пугливо оглядываясь.

Бедный. Васса, заманившая его в это изменчивое опасное место, должно быть, за что-то мстила.

Каким дурачком надо быть, чтобы согласиться на подобную авантюру?

Поля вспомнила Егорку, который сунулся на Гиблый перевал просто так, из любопытства, и легко улыбнулась. Братья, что с них взять. Порода.

Как бы Даня ни отрицал родственные узы с княжеской семьей, в нем текла та же горячая кровь, благодаря которой Лесовские уже несколько столетий неутомимо боролись и побеждали. Дважды Даниных предков изгоняли из князей, и дважды они возвращали свое положение.

Поля выбралась из спальника, потянулась, начала переплетать косу. Она отлично выспалась.

– Интересно, сколько мы уже здесь? – спросила, на миг зацепившись взглядом за вставшие часы на запястье.

– Кто знает, – Даня, удивительно легко вернув беззаботный настрой, рылся в рюкзаке, – я совершенно не чувствую времени, кажется, оно здесь течет иначе.

Прекрасно. Еще не хватало опоздать в рейс.

* * *

И они снова шли, и снова вокруг ничего не менялось, кроме того, что Дане стало куда лучше, чем накануне, а значит, на Полю снова обрушилась его жизнерадостная болтовня.

– А ты слышала про нашествие деревьев в Мелколесье? Ну, знаешь, городишко к северу от Первогорска, ничего выдающегося, только прежде там вьеры кишмя кишели. Они в ту весну просто взбесились. Представляешь себе, открывает человек с утра глаза – а у него сосна проросла прямо посреди спальни, а горт от такого непотребства и вовсе сбежал в ужасе. Дом одной вдовушки за ночь оказался окружен непроходимым лесом. Хорошо хоть запасов еды хватило – пока к ней пробились, она аж поседела. Князь тогда положил двойную оплату всем разговаривающим с духами, но идиотов соваться в этот ужас все равно набралось с горстку. – В том, что Даня был одним из этих идиотов. Поля даже не сомневалась. – И вот мы, пятнадцать отчаянных, приперлись такие отважные в Мелколесье, а нас медведи встречают, ха! Спасибо, что не волки, если подумать. – Тут он отчего-то содрогнулся. – Убивать медведей – это совершенно разозлить вьеров, а убраться с дороги никак не уговорить, они же лесных духов слушаются, а не нас. Тут, короче, Михайлов, такой же зеленый переговорщик, как и все мы, опытные-то не рвались в передние ряды, предлагает использовать снотворные руны, а среди нас, как назло, ни одного мастера по этому делу. Общими усилиями вспомнили, как они рисуются, но перепутали знак, и вот у наших медведей внезапно наступил брачный гон. – Даня захохотал.

Бедные жители Мелколесья! Явились горе-спасатели на их голову, мысленно хмыкнула Поля.

То ли она привыкла, то ли просто хорошо выспалась, но сегодня от Даниной трепотни голова не болела.

– Так что осторожнее с теми рунными пластырями, которые ты для меня притащила, – сверкая улыбкой, он шутливо коснулся плечом ее плеча, – там всего одна черточка отделяет сонливость от похоти. Что будешь делать, если я вдруг наброшусь на тебя в порыве страсти?

– По уху дам, – на всякий случай ответила Поля, слабо представляя себе подобный поворот событий.

– Не-е... – А Даня задумался всерьез. Он вообще легко мог вообразить что угодно. – По уху не поможет, вдруг я от этого еще больше разохочусь? Надо сразу вырубать, я тебе покажу потом приемчик.

– Так что там с медведями? – напомнила Поля, сама не понимая, почему ей не все равно, ведь прежде досужие разговоры не особо привлекали.

– А! – Даня снова засмеялся. – У них там, видимо, все самцы собрались, некому было ответить на любовь. Ну мишки еще пуще и разъярились. Ух, как мы от них драпали! – Он остановился, задрал футболку и показал старые тонкие шрамы на ребрах. – Видишь? Порвали мне все-таки бок, и я так разозлился! Прям сам не свой стал от бешенства. Домчался до ближайшего перекрестка и как начал орать на вьеров! Кровь течет, медведи малость отстали – нашим хватило ума призвать на помощь васс, и река вышла из берегов... «Ну-ка, кто из вас, недоумков, тут самый главный? – воплю во все горло. – Немедля предстань предо мной!»

– Чокнутый, – убежденно произнесла Поля.

– Ага... И появляется такой старичок-лесовичок, дряхлый – жуть. Тоже ужасно сердитый. «Сойди с перекрестка, дурень», – шипит. А я ему: ну и чего вы тут устроили? Вьерам враждовать с людьми себе дороже, вырубят вас под корень, а то и вовсе анков призовут, огнем вытравят. Кому хорошо будет? А он мне про то, что здесь исконно духи леса жили, а потом приперлись всякие, хозяевами себя почувствовали. И куда теперь вьерам, они же корнями вросли. А я возьми и ляпни, что найду для них новое место, и кровью своей обещание запечатал, все равно она хлестала во все стороны, что с ней еще делать было. И тогда деревья ушли под землю, медведи исчезли, а передо мной оказался мешок с семенами. В таких мешках картошку обычно хранят. А я бряк – и в обморок. Крови-то сколько вылилось, хоть жертвоприношение совершай. – Поля вдруг поняла, что впитывала слова с таким вниманием, что и дышала через раз. Так Егорка слушал сказки когда-то. – Потом оказалось, что только кровью и честным словом можно убедить вьеров сменить землю под корнями, – весело продолжал Даня, – у меня случайно все вышло. Смешно, да?

– Вообще нет, – возразила Поля хмуро. – Глупо и безрассудно.

– Зато теперь в Мелколесье стоит памятник прекрасному мне. Маленький, правда, но ведь памятник! – похвастался он довольно. – А потом начались скитания по княжеству, никто не собирался пускать к себе древний лес. Ух я и намучился! Все вокруг ржали: опять Даня со своим мешком куда-то прется. И добрался я до самых западных границ, где уже ни железных руд, ни человеческих селений, камень да небо. Когда-то горы там были высоки, но время истрепало их, и хребты осели. Итры почти все ушли, остались только самые упрямые. И они сказали, что подвинутся, поделятся своими владениями, если я приведу туда тьерров. И если упрошу их наполнить иссохшие устья, чтобы там снова весело зажурчали горные реки.

– И ты пошел договариваться с вассами и тьеррами. – У Поли не получилось и дальше хранить серьезный вид, смех вырвался на волю сначала всхлипом, а потом звонко разлетелся по тихому ущелью.

Даня на секунду притих, впечатленный. Зачем-то потрогал Полины волосы, пробормотал восхищенно:

– Какая ты... – Она фыркнула, уходя из-под его руки. – Так я и познакомился с Чудой, – уже без прежнего энтузиазма завершил рассказ Даня.

– Русло в обмен на любовь? – уточнила Поля насмешливо, хотя смеяться ей тоже перехотелось.

– Это было выгодное со всех сторон предложение, – вяло возразил он. – Любовь человеческих женщин слишком дорого мне обходилась, а вассы... привлекательные.

– И мокрые, – с Егоркиной практичностью добавила Поля.

– И мокрые, – согласился Даня.

– Так для чего мы здесь?

– Вассы одаривают мужчин, которые им угодили. Я здесь, чтобы получить мой дар.

– А я, – кивнула Поля, – чтобы ты не убился в процессе.

Даня обогнал ее, покружился, запрокинув голову и раскинув руки.

– Тошно тут, – признался он, – словно мир стал серым, унылым. Как будто мы не живые и не мертвые, будто нас вообще не существует. Мне не нравится это ущелье.

– А ты накричи на самого главного по своему обыкновению, – ехидно посоветовала Поля.

Даня на мгновение замер, с прищуром глядя на нее. Ухмыльнулся. И она запоздало поняла, что шутка не удалась.

– Ледяной владыка, – позвал вкрадчиво, уверенный, что и голос-то повышать не нужно, чтобы его услышали. – Ласковый владыка, добрый владыка, справедливый владыка, уж выложи нам дорогу прямую, короткую, легкую, уж не води нас понапрасну часами и днями, уж приведи нас одним шагом к самому сердцу своих владений, прояви свою волю, прояви свою силу...

Поля только и успела, что поймать его за руку: почему-то знала – нельзя оставлять одного. Нахальный и импульсивный, Даня слишком легко навлекал приключения на свою голову.

Его длинные черные волосы взметнулись, освободившись от резинки, морозный ветер покрыл ледяным настом дорогу, с силой толкнул их в спины, подгоняя. Вжух! – они пролетели, как на коньках, мимо стремительно мелькнувших по обе стороны скал и упали на стянутую холодом землю, мигом окоченев.

Вокруг были горные хребты под шапками снега – так высоко над уровнем моря они очутились. А впереди, в центре небольшого круглого плато, мерцала ровная гладь довольно крупного озера.

Даня поспешно снял свой рюкзак, достал легкую теплую куртку, бесцеремонно вдел в рукава Полины руки, стянув с плеч лямки ее вещмешка.

– Чуда все-таки не обманула? – спросила она, пока Даня надевал толстый свитер. Хорошо он подготовился к их путешествию, куда лучше ее. – Это и правда свидание? Твоя васса ждет тебя в этом озере?

– Сильно сомневаюсь, что оно проточное, – процедил он.

В свитере теплее стало совсем чуть-чуть, долго они здесь не протянут. Поля невольно клацнула зубами, прижалась к спутнику в поисках тепла. Он тут же обнял ее, помог встать.

– Давненько я не видел такого наглого человечишки, – прозвучало над их головами – будто заснеженные вершины заговорили, – но я приветствую про́клятую, отмеченную материнским благословением Миры.

Поля жалобно посмотрела на Даню – когда это смерть успела ее благословить? Он супил брови, соображая, потом лицо прояснилось.

– А! Избушка, старуха, – шепнул. – Позже объясню. – Не выпуская Полю из объятий, церемонно поклонился во все стороны, отчего ей тоже пришлось кланяться. – Благодарю, ледяной владыка.

– Купель ждет тебя, – недружелюбно вздохнули горы.

Поля на всякий случай вцепилась в Даню, вдруг испугавшись, что он бросится в воду, – озеро ей совершенно не нравилось. Дане, кажется, тоже. Перехватив девушку поудобнее, он вытянул шею, разглядывая голубую поверхность.

– И что делает эта купель? – спросил подозрительно.

– Дарует вечность.

Даня скривился, будто хлебнув кислятины.

– Как слышу про вечность, так сразу хочется деру дать, – пожаловался он. – Поленька-Полюшка, я отпущу тебя ненадолго, очень уж интересно, какой бы я увидел эту лужу, если бы добрался сюда один.

– Ты бы не добрался, – буркнула она укоризненно, но Даня замечание проигнорировал.

– Если что, ты меня сразу лови. Можно и по уху.

Как будто ей требовалось разрешение.

Поколебавшись, он отошел на несколько метров, закрыл глаза, открыл снова. Хохотнул.

– И ничего, – выплюнул зло, – я его даже не вижу. Дорога, ущелье... Плюхнулся бы как миленький и не понял бы, во что.

– В вечность, – подсказала Поля.

– Мертвая вода, что ли? А, ледяной владыка? – Горы угрюмо молчали. – Зайца бы, – размечтался Даня, – или мышь какую-нибудь. Подопытную.

– Давай мыслить логически, – с интонациями учительницы по математике сказала Поля. – Чего бы хотела от тебя твоя Чуда? Угробить? Так утопила бы еще в Плоскогорье, зачем сюда тащить?

– Вечность, Чуда, вода... Ничего на ум не приходит.

Поля похлопала его по плечу, утешая. Подошла к озеру, вглядываясь в воду. Не прозрачная, плотная, густого голубого цвета. Манящая и пугающая одновременно. Смертью тут не пахло – чем-то другим. Неуловимым. Облака, которых было не видно, отражались на поверхности, складываясь в некие фигуры.

– А что значит дуга в круге? Ну как будто месяц в луне?

– Месяц в солнце, – поправил Даня, – триединство.

Поля вспомнила: когда-то их было трое – равных друг другу богов. Дара, Мира, Лорн. Жизнь, смерть, перемены.

– Может, твоей мокрой подружке надоел любовник-человек? И она решила превратить тебя в духа?

– Невозможно! Духи – это капли силы ушедших богов, люди не могут ими стать, булькнувшись в какую-то лужу. Да и васс-мужчин не существует.

– Ты был бы прекрасной мокрой женщиной, – бесхитростно объявила Поля, а Даня аж закашлялся от возмущения.

– Давай рассуждать логически, – передразнил язвительно. – Зачем бы Чуде еще одна васса? Их и без того полным-полно.

– Любовь?

– Духи не умеют любить, Полюшка. Только играть и забавляться.

– Старый горт твоей обменной семьи любил погибшего ребенка, чье место ты занял.

– Горты веками живут бок о бок с людьми, могли и нахвататься всякого. Но не вассы!

– И долго вы будете топтаться тут? – сухо спросило ледяное чудо-юдо, выползая из озера. Его каменная морда ничего не выражала, но ледяные иглы на хвосте угрожающе топорщились, а кровавое сердце в прозрачной груди быстро пульсировало. – Меня утомляют живые, такие суетливые...

Поля торопливо вернулась к напарнику, схватила его за руку – пусть тоже видит, что к ним пожаловало.

У Дани смешно округлились глаза. Мгновение или чуть больше он таращился на чудище, накануне-то разглядеть его как следует не получилось. А потом, к ужасу Поли, затараторил, как тараторил всю дорогу:

– Сердце – Дара, горы – Мира, лед – Лорн. Слуга трех господ, многоликий великий, повелитель гортов, шайнов, васс, вьеров, тодисов, муннов, итров, тьерров и анков! Последняя воля ушедших богов! О-о-о... – И столько восторга отразилось на его выразительном лице, как будто он встретил дорогого, но давно потерянного родственника. – Нас предупреждали, что разговаривающие с духами порой встречают тебя, но я буду первым из нашего выпуска, кому так повезло. Да Михайлов от зависти удавится... – Поля легко пнула его, чтобы заткнулся. Даня подпрыгнул, огляделся по сторонам и спросил строго: – А где сокровища? Разве духи не должны делиться с тобой своими подношениями? Золото, закопанное в лесу, колечко, брошенное в костер, жемчужная нить в реке, серебро, укрытое в пещере... Где это все?

Поля обреченно закрыла глаза, уверенная, что нельзя так разговаривать с могущественными существами. Вот сейчас ледяное чудище от них мокрого места не оставит, и что она потом скажет князю?

Глава 10

Глядя на грубую, небрежно вырубленную из камня морду многоликого великого, Даня ужасно жалел, что навсегда покинул Плоскогорье. Как здорово было бы рассказать ребятам из его выпуска о такой потрясающей встрече!

На мгновение он почувствовал себя ужасно одиноким, затерянным среди огромных вечных гор. По эту сторону перевала у него не было друзей, да и вообще хоть каких-то знакомых, кроме случайных встречных.

И когда еще появятся... Начинать жить сначала – крайне утомительно, но Дане не впервой, Даня обязательно пообвыкнется. Он где угодно может стать своим.

– Сокровища? – холодно переспросил многоликий великий. – А если я тебя просто зашвырну в купель?

Даня почувствовал, как напряглась Поля рядом с ним, и пощекотал ее за ухом, чтобы она не принимала все так близко к сердцу. Девушка глянула на него с чудно́й смесью укора и недоумения.

– Нельзя, совершенно точно и определенно нельзя! – воскликнул он, обращаясь к многоликому великому. – Никакого насилия, о мастер иллюзий, никакого вреда людям!

– У каждого правила есть исключения.

– Истинно так, но цена, цена! Зачем тебе нарушать равновесие из-за букашек вроде нас?

– Я всего лишь искал покоя, – горы содрогнулись от горечи в его голосе, – искал уединения. Но люди еще беспокойнее духов.

– Ну это спорный вопрос, – не согласился Даня. – Взять тех же муннов – они разнесли по всему свету историю с возбужденными медведями. Я тебе сейчас расскажу, как все было. Это твои вьеры, между прочим, устроили...

– Вы в купель окунаться будете? – раздраженно перебил его многоликий.

Хвост, усыпанный ледяными шипами, заходил ходуном, как у сердитой кошки.

– И что будет, если макнемся? – спросил Даня.

– Жизнь, смерть, перемены, – провозгласила каменная морда. – Тот, кто познает эти воды, познает вечность.

– В каком смысле?

– Эта купель позволяет людям стать призраками, – сообщил многоликий с таким видом, будто преподнес бесценный дар.

Поля и Даня дружно отступили на шаг.

– Ой нет, – высказал княжич их общее мнение, – мы не хотим. Мы еще столько всего не успели натворить в земной жизни...

– Зато сможете из века в век блуждать по горным тропам и перевалам, наслаждаться умиротворением, смотреть, как время течет сквозь пальцы...

– А в призраки все равно неохота.

– Тогда ради чего вы преодолели этот путь, боролись с моими иллюзиями и ловушками?

– Меня пригласила одна васса. Я думал, у нас свидание.

На морде великого многоликого проступил интерес, смешанный с недоверием.

– О триединые! – покачал он крупной безобразной головой. – Как понять моих дочерей? Почему они оказывают такую великую честь недостойным смертным?

– Это умереть-то – великая честь? – обиделся Даня.

– Человеческая жизнь коротка, страсть мимолетна, любовь быстротечна. Но мои дочери ценят хороших собеседников, которые развлекали бы их столетиями.

– О, – вдруг прыснула Поля, – Даня у нас великий сказитель, – пробормотала себе под нос.

Он не понял, было ли это комплиментом. Возможно, и нет.

– Прошу, – великий многоликий отодвинулся, открывая дорогу к купели.

– Да нет же!

– Ты думаешь, мне нравится расстраивать моих дочерей? Если тебя направила сюда васса, значит...

Значит, сейчас будут макать силой. Папочка настаивает.

Даня заметался мыслями, пытаясь сообразить, как бы половчее выкрутиться. В призраки не хотелось категорически.

– Нельзя! – торопливо вскрикнул. А-а-а! А почему нельзя? Потому что... что? Что придумать? – Потому что моя человеческая жизнь принадлежит этой женщине! – Он поспешно вскинул вверх их с Полей сцепленные ладони.

– Ты пришел на свидание с моей дочерью, связанный с человеческой женщиной?!

Поля хмыкнула и безмятежно сообщила:

– Я взяла его силой.

От такого заявления глаза у Дани сами собой на лоб полезли.

Не ожидал, что Поля окажет ему поддержку. Она казалась наивной и неопытной, не искушенной во вранье. А поди ж ты! Вот тебе и Полюшка, юная девочка, недавно вылупившаяся из яйца.

Древние создания всегда уважали силу, и великий многоликий замер, глядя на сцепленные ладони.

– Если ты забрала у моей дочери мужчину, – медленно пророкотал он, – то должна найти ей другого. Людям нельзя просто так обкрадывать духов. Даю тебе срок, наглая воровка: ровно через год в эту купель должен войти человек, которого моя дочь одобрит. Иначе я приду за тобой.

– Или, – энергично вмешался Даня, – я выполню любое другое желание вассы. Вдруг ей вообще больше не нужен мужчина, вдруг после меня она в них разочаруется! В любом случае этот долг я беру на себя.

Великий многоликий выдернул из своего хвоста ледяной шип и метко бросил его в Даню. Тот не пошевелился, позволил острой сосульке пронзить его сердце. Холодом охватило грудь, потом все тело, и Поля зашипела, ощутив, как заморозило и ее ладонь тоже.

– Скреплено, – громко изрекли горы, эхо подхватило слово, гоняя его по вершинам.

Нежданно налетевшая вьюга накрыла, закружила и вышвырнула парочку из Костяного ущелья на камни. Сверху рухнули рюкзаки.

– Ты цела? – Даня сбросил с себя поклажу, не вставая, повернулся к Поле.

Она лежала на спине, глядя на ясное небо. Солнце стояло высоко.

– Так что там с материнским благословением богини Миры? – спросила, морщась и потирая локоть.

Даня приподнялся. Машина стояла всего в нескольких шагах. Их доставили аккурат к точке старта.

Наконец-то они вернулись в нормальный мир, где работали руны!

– В прежние времена, – заговорил он, открывая рюкзак, – очень давно, когда боги еще не покинули этот мир, был особый ритуал... Очень жестокий. Рожениц убивали, чтобы вытащить дитя из мертвого материнского чрева.

– Зачем? – оторопела Поля.

– Затем, что такие дети были благословлены богиней Мирой. Они обладали особой способностью – видеть истину, потому что жизнь полна заблуждений, только смерть честна и справедлива... Ну-ка, давай сюда локоть. – Поля неохотно села, протянула руку, и он залепил целебным пластырем ссадину. – Еще где-то болит?

Она задрала сначала одну штанину, потом другую, разглядывая колени. Совершенно незагорелые. Никогда не носила платья или шорты?

– Чисто, – доложила. – Зачем ты рассказываешь мне такие ужасы?

– Затем, что ты тоже появилась на свет от смерти. Старуха в избушке отдала тебе свое последнее дыхание, а стало быть, и дар Миры – видеть вещи такими, какие они на самом деле. Эх, Полюшка, – он удержал в себе желание погладить круглую коленку, такую гладкую, – а ведь порой так сладко обманываться.

– И посмотри, куда тебя это завело, – усмехнулась она беззлобно, – мало того что едва не ухлопали, так теперь еще прыгать вокруг какой-то вассы, исполняя ее желания.

– Одно желание, – поправил Даня с улыбкой. – Да ладно тебе, это всего лишь новое приключение. Ничего особенного.

– Так ты и живешь? – Она тоже улыбнулась. – От одной глупости к другой?

– Я называю это весельем.

– Ага, – она коснулась почти заживших рубцов на его губах, – веселье и проклятия.

– Поехали уже, – Даня легко вскочил на ноги, протянул руку, помогая Поле подняться, – умираю как хочу нормальной еды и в купальню.

Он пристроил их рюкзаки в багажник, Поля завела машину.

– В туристическую деревню?

– Заглянем ненадолго. – Он закинул руки за голову, предвкушая новый незнакомый мир, полный нехоженых дорог.

Ах, сколько всего интересного ему еще предстоит!

– А потом в Лунноярск, да? – нейтрально напомнила Поля. – У меня же приказ князя.

– Посмотрим, – неопределенно отозвался Даня.

* * *

Во время сытного обеда – суп с говядиной и картошкой, пироги с сыром и зеленью – Даня разложил перед собой карту Загорья, предусмотрительно купленную еще за перевалом. Она была старой, пятнадцатилетней давности, но вряд ли за это время горы изменили свои очертания, а деревни перебежали на новые места жительства.

Поля с мокрыми после купания волосами тоже посмотрела на карту. Они уже выяснили у Гули, что их не было всего два дня, а значит, у нее еще оставалось время до возвращения в Плоскогорье.

– А что, Гуленька, – спросил Даня у администратора деревни, – не шалят ли где-нибудь духи?

– Как не шалить, – она налила в кружки густой ароматный компот, – в Сытоглотке, говорят, от анков спасения нет. Пожар за пожаром, беда просто.

– Где это? – Даня уставился на карту.

– Здесь. – Поля ткнула пальцем на точку ниже. – Это охотничьи стоянки, никогда там не была.

– Но хотела бы, да?

Даня подмигнул, она же пожала плечами.

– По крайней мере, Сытоглотка по пути к Лунноярску.

* * *

Гуля проводила их с облегчением. После отъезда студентов-археологов деревня стояла пустой, и наконец-то ей можно было отдохнуть от работы.

После того поцелуя, как Даня и предполагал, ее острая влюбленность схлынула – так обычно и работало проклятие. И теперь Гуля была дружелюбна, не более.

О, наказавший Даню ревнивый горнодобытчик знал толк в пакостях! Женщины вспыхивали страстью мгновенно, одна за другой – к счастью, не все, лишь одинокие. На взаимно влюбленных Даня не особо действовал – тут горнодобытчик проявил мужскую солидарность.

Все шло заведенным порядком: Даня покорно целовал очередную одиночку, та мигом теряла к нему интерес, а он несколько дней ходил с ожогами на губах.

Другой человек ушел бы в отшельники, но Даня сдаваться не собирался, как и прятаться от мира. Рано или поздно он найдет лечение, а пока... Перебирал поцелуи и надеялся, что однажды проклятие даст сбой.

* * *

Было два часа пополудни, когда они с Полей загрузились в тяжелый внедорожник и тронулись в путь.

Она берегла бензин и не включала кондиционер, а открытые окна не особо спасали от жары.

– Остановись у какой-нибудь речки, – попросил Даня, высунув руку наружу. – Попробую передать послание Чуде.

– Ты совсем на нее не сердишься, – заметила Поля, – а ведь она отправила тебя на смерть, после чего какое-то чудище шипастое еще и долг навесило.

– Чуда оказала мне великую честь, выбрав в призрачные спутники, – засмеялся он. – Разве это не должно льстить?

– Правда льстит?

– Полюшка, – серьезно сказал Даня, – духи мыслят иначе, чем люди. Смерть человека для них не трагедия. Они живут долго, несколько столетий, и привыкли к тому, что люди то и дело умирают. Лучше скажи, что мы знаем про Сытоглотку.

– Добыча пушных зверей – лисиц, куниц, рысей, серых леопардов, – оттарабанила Поля. – Охотятся на кабанов и оленей, выше в горах обитают серны. Медведей стараются не трогать, матерых зубров тоже... Словом, тебе понравится.

– О, да ты прям энциклопедия! – восхитился Даня.

– Это ты просто с Горычем не знаком. Он работает на КПП в Высокогорье, а родом из клана охотников. Часами способен тарахтеть о том, сколько голов и хвостов его семья раздобыла.

– Что же его-то понесло работать на границу?

Поля лукаво стрельнула взглядом.

– Пушнина сама себя в Плоскогорье не продаст.

– Контрабанда, значит, – кивнул Даня. – А ты как в это ввязалась?

– Знаешь, по каким низким ценам твой отец... то есть князь скупает товары у жителей Высокогорья? Это же настоящий грабеж!

– Идейная, так и запишем. – Он с удовольствием осмотрел ее сосредоточенный профиль. Ему нравилось, как Поля водит машину – уверенно, но аккуратно. – Что ты скажешь Постельному о том, почему не смогла доставить меня в Лунноярск?

– А я не смогла? – переспросила она равнодушно. – Вот незадача... Ну кто знал, что ненаследный княжич сбежит от меня под покровом ночи, как тать поганый...

Даня захохотал и, потянувшись, чмокнул ее в острое плечо.

– Какая понимающая женщина взяла меня силой!

Все еще ухмыляясь, удобнее расположился в кресле и принялся глазеть на горы за окном.

Ну, Сытоглотка, встречай. Ух как Даня скоро всех спасет!

Глава 11

Мысленно Поля снова и снова прокручивала произошедшее в Костяном ущелье, приукрашивая историю и меняя ее – так, чтобы Егорке было интересно. Запертый в строгом унынии княжеского дома, непоседливый мальчишка неистово мечтал о приключениях. Если бы его отец узнал, что Поля разжигает эту неподобающую страсть, ей бы изрядно влетело. Но они с Егоркой умели беречь свои секреты.

Поля была создана, чтобы петь колыбельные, но, став человеком, научилась и сказки рассказывать. Была способна самое заурядное происшествие превратить в нечто захватывающее, но это предназначалось только для Егорки – единственного человека в мире, с кем она не чувствовала себя неловко. Долгое время у Поли не получалось нормально говорить, она то и дело сбивалась на пение, что сделало ее замкнутой и неразговорчивой. Молчание прилипло надежным плащом, окутывало и защищало от чужого недовольства. Нет, в приемной семье никто над ней не насмехался, но на лице княжны Кати проступало такое раздраженное нетерпение, что рот захлопывался сам собой.

И только Егорка, обычно непоседливый и неусидчивый, принимал ее странности как что-то обыденное, повседневное, привычное, и она старалась порадовать его как могла: привозила необычные подарки, придумывала интересные истории. Знакомство с Даней, надо заметить, изрядно облегчало эту задачу.

– И тогда этот седой старик вдруг как закричит... – разглагольствовал меж тем ее спутник, вальяжно развалившись в пассажирском кресле внедорожника. – Ой-ой, стой! Поля, Поленька, тормози! – От неожиданности она не сразу поняла, что это уже не одна из баек, а команда для нее, но потом плавно остановила машину. – Пойдем, – широко улыбаясь, предложил Даня.

В этот раз Поля решила не оставаться в стороне и последовала за ним к неглубокой прозрачной горной речушке, почти ручью. Редкие деревья почти не давали тени, и раскаленное предвечернее солнце мигом напекло макушку.

Идти пришлось осторожно, по нагромождению мелких и крупных камней. Даня с грациозностью горного козла прыгал с валуна на валун, жизнерадостный и беззаботный, как ребенок на каникулах. Время от времени оглядывался на Полю, сверкая улыбкой. Добравшись до русла, он встал на колени и бестрепетно опустил руки в воду. Поля тут же покрылась мурашками – она прекрасно знала, насколько студены местные реки.

– Милые мои капельки, капельки мои девочки, девочки мои чистые, девочки мои прекрасные, – заворковал Даня, низко склоняясь. – Как же мне увидеть мою Чуду? Чуду-Чудушку ненаглядную...

Полупрозрачная женская фигура взметнулась вверх мелкими брызгами, обвила его шею руками, отчего футболка мигом намокла, но Даня, даже не ойкнув от холода, продолжал улыбаться.

Поля выбрала камень покрупнее и уселась на него, скрестив ноги. Ей-то совсем не хотелось принимать водные процедуры.

– Та, которую ты называешь Чудой, капля от капли моей, вовсе не желает тебя видеть, – нежно прожурчала васса, не размыкая объятий. – Ты не принял ее дар, человек. Обидел на веки вечные.

И как-то теперь станет выкручиваться?

– На веки вечные? – пригорюнился Даня. Выглядело искренне. – Это слишком долго. Может, волшебная Чудушка простит меня уже завтра? Или хотя бы через три дня?

Очаровательный. Трогательный. Самоуверенный.

Мальчишка.

Васса засмеялась, отчего речушка слегка вспенилась, немного забурлила.

– Понадобится хорошее подношение, человек. Что ты можешь преподнести?

– О, вам понравится! – пылко заверил Даня вассу.

– Посмотрим, – мурлыкнула она и отпрянула, уходя обратно в реку.

Даню снова окатило водой, уже с ног до головы, и он вскочил, отряхиваясь как собака. Засмеялся.

– Женщины! – провозгласил с удовольствием.

– Подношение? – скептически переспросила Поля. – Например?

– Разные духи любят разное, – проговорил Даня с видом учителя. – Вассы равнодушны к материальным дарам, они предпочитают все необычное, красивое. – Оглянулся на речушку и шутливо погрозил кому-то пальцем: – Подслушивать нехорошо, лапоньки. Пойдем, Поленька, я расскажу тебе все в машине. Не будем портить вассам сюрприз.

Поля тоже заглянула в прозрачную водную гладь, но ничего необычного не увидела. Пожала плечами и потопала за прыгающим Даней. Он даже не подумал переодеться и как был, в мокрой футболке привычно развалился на сиденье. Ну и ладно, по такой жаре, может, даже приятно.

– Говори уже, – поторопила его Поля, когда отъехали подальше.

– У меня есть тайное оружие, – весело объявил Даня.

– Ты что, носишь в своих рюкзаках все на свете?

– Лучше, Поленька, лучше. У меня есть ты.

– Ты хочешь принести меня в жертву? – удивилась она. – Утопить или что-то подобное? Имей в виду, я буду отчаянно сопротивляться. Ты тощий и не похож на силача, так что у меня неплохие шансы тебя поколотить. Учитывая волю к победе и всякое такое.

Даня захохотал, запрокинув голову.

– Поленька, – всхлипнул он, – девочка моя подозрительная! Сразу видно, что ты росла при князе, что тут скажешь. Человеческие жертвоприношения запрещены с 1741 года, а я законопослушный малый. Нет, есть, конечно, исключения, но это явно не наш случай. Ты, моя ненаглядная, напоешь духам воды свои колыбельные.

– А я соглашусь? – Поля задумалась.

– А ты... нет?

– Тоже хочу подношение, – сказала неожиданно для себя.

Поля никогда не была капризной или жадной, но тут в ней что-то пробудилось. Может, память духа поля, которым она (возможно) прежде была. А может, что-то другое, девичье, ревнивое. Почему это всем дары, а ей дырка от бублика?

Даня фыркнул.

– Договоримся, – легкомысленно заверил он, – я же мастер переговоров. Просто скажи, что тебе нравится. У меня есть янтарный браслет, хочешь? Во-первых, он симпатичный, во-вторых, отгоняет муннов. Мне его подарил мужик из Каменки, я его с итрами на карьере подружил...

– Не браслет, – прервала его Поля и замолчала надолго.

Чем ниже они спускались, тем больше встречалось селений. Как правило, дома находились в отдалении от дороги, но любопытные местные жители все равно выбегали на крылечки, привлеченные гулом мотора.

Даня дружелюбно махал им руками. Если он собирался жить в Высокогорье тихо, не привлекая к себе особого внимания, то явно не с того начал.

Деревьев тоже становилось все больше, горы уступали место земле, и через несколько часов они въедут в полосу тундры, где и пряталась Сытоглотка, приют охотников. Дорога оказалась длиннее, чем Поля ожидала, наверное, придется искать ночлег. В багажнике были и еда, и палатки, но Даня с его неиссякаемой общительностью наверняка захочет остановиться в какой-нибудь деревеньке.

Что же Поле попросить у него?

Она бы охотно позаимствовала жизнелюбие и беззаботность, веселость и эмоциональность, поскольку все еще чувствовала себя неполноценной соломенной куклой. Вроде как по всем признакам человек, но человек, которому ничего особенного не хочется и который ни к чему особо не стремится.

Поля просто водила фуры. Туда-сюда, сюда-туда... Ей нравились дорога и монотонность бытия, она понимала важность своей работы, но порой, совсем редко, этого казалось недостаточно. Словно жизнь проходит в другом месте, там, где Поли нет.

Прежде такие мысли ее почти не беспокоили, так, царапали слегка, но последние дни рядом с Даней что-то изменили. Он был таким бестолковым и энергичным, таким настоящим, что хотелось то ли поставить его в угол, то ли просто наблюдать за ним, как за резвящимся на полянке щенком.

Нет, Поля не хотела быть такой, как Даня, еще чего не хватало, она слишком разумна для подобных нелепостей, но...

Это крохотное, почти незаметное «но».

Собственная ущербность, которую Поля старалась не замечать.

– Ты так глубоко задумалась, – дружелюбно заметил Даня, который для разнообразия некоторое время терпеливо хранил молчание. – Не знаешь, что попросить у харизматичного молодого человека?

– А что еще у тебя есть?

Он насупился, размышляя.

– Хочешь, я на тебе женюсь? – предложил рассеянно.

Поля покачала головой. Что за человек, сплошные глупости в голове!

– Я тебе вроде как сестра, – напомнила холодно.

– Вот еще, – обиделся Даня. – Меня вычеркнули из семьи князя, почему ты все время об этом забываешь? Я Стужев, а не Лесовский. Сту-жев!

– Ну и ладно, – покладисто согласилась Поля. – Хочу знать, кем была моя хозяйка из лесной хижины. Старуха, которая меня создала. Как тебе такой договор?

– За пару песенок? – возмутился Даня. – Да это грабеж. Я ведь даже не могу вернуться в тот лес.

– Порасспрашивай муннов, вьеров, еще кого-нибудь. Кто у нас великий балабол?

– Ну давай попробуем, – неуверенно пробормотал Даня. – Мне и самому интересно, кто спас меня от неминуемой гибели. Слушай, а в волчицу ты, случайно, не перекидываешься? – безо всякого перехода спросил он с неподдельным интересом.

Поля от изумления чуть не вылетела из поворота.

– Сбрендил совсем?

– Ты сама слышала, как рычишь?

– Ну... Егорке нравится.

У Поли мигом испортилось настроение. Как будто она выбирала быть непонятным чудом-юдом!

Помрачнев, она впала в привычную неразговорчивость. К счастью, Даня, задремав, не отвлекал ее от дороги.

* * *

Разумеется, он возжелал переночевать «вон в той очаровательной деревне», а не в палатках. Ничего очаровательного в деревне Поля в упор не видела – самое обычное высокогорское поселение, в котором даже не потрудились разобрать ржавеющий на околице трактор, с полями кукурузы, с запахом дыма от дровяных печей и меланхоличными коровами, бредущими домой на вечернюю дойку.

Она остановила внедорожник далеко от деревни, что ничуть не спасло от досужего любопытства. Стайка детворы высыпала навстречу, облепив автомобиль, как комары. Следом появились и взрослые, которые, конечно же, слышали о Поле, девушке, которая возила товары через Гиблый перевал. Это означало, что ей будут передавать приветы для родни, оставшейся по ту сторону гор, совать для них гостинцы и расспрашивать о тамошнем житье-бытье, а там недалеко и до упреков в адрес князя Лесовского, который притеснял высогорчан и передавал слишком мало топлива и лекарств... Закончатся эти посиделки далеко за полночь, отчего Поля не выспится и весь следующий день будет клевать носом.

Однако в этот раз Поля только успела поздороваться, как Даня объявил, что является профессиональным разговаривающим с духами и если у кого-то есть хлопоты с гортами или тодисами, то он готов помочь за приемлемую цену. В него, казалось, был встроен генератор энергии, Поля же плелась вслед за сельчанами, зевая и сонно тараща глаза, мечтая о сытном ужине, теплой бане и мягкой постели.

– Что этот Лесовский себе думает, – гудел над ее ухом тучный мужик в домотканой одежде, – что мы покорное стадо? Стерпим все издевательства? Ты, девочка, уж передай этому стервецу, что у нас тоже есть гордость.

– Передам, – кивала Поля.

Первое время она и вправду носила такие послания князю или Постельному, но быстро поняла, что затея довольно бессмысленная, – они и сами все знали, и их устраивал текущий расклад.

– Ну, милая моя, – донеслись до нее слова Дани, – десять лет – это очень молодой горт, считайте, еще ребенок. Не стоит быть к нему такой строгой...

– А в драке вассы и анка кто победит? – спросил его какой-то встрепанный мальчишка, круглый, как булочка.

– С чего это духам воды и огня драться друг с другом? – Даня потрепал его по голове, как будто они сто лет были знакомы. – Они же не люди, умеют мирно уживаться друг с другом.

– Васса, да? Точно васса? Просто потушит огонь, да? – не унимался мальчишка. – А правда вассы очень красивые? А правда вассы целуются лучше человеческих девушек? А ты их видел? А правда духи поля голые?

– Правда. – Даня стрельнул в Полю смешливым взглядом. – Вассы красивые, а тьерры разгуливают голыми и соблазняют всех без разбору.

Очевидно, тут Поля должна была испытать неловкость за свое бесстыжее прошлое, но она только нахмурилась. Да-да, она уже поняла, что с ней все неправильно. И рычит, и вообще из соломы.

Какая-то пожилая женщина, высокая и дородная, отогнав от Дани мальчишку, заголосила, что ее старый горт ушел, а новый никак не родится. И дом на глазах превращается в развалину.

– Это что же надо было сделать с гортом, чтобы он сбежал? – сухо уточнил Даня.

– А что, этим тварям надо кланяться с утра до вечера? – разозлилась женщина.

– Вот и живи, Михална, как дура без горта! – воскликнула другая тетка, не сильно моложе. – И не жалуйся потом, что пироги горелые, а изо всех щелей дует.

Занялась громкая перебранка.

Поля еще раз зевнула.

– А ко мне мунны каждую ночь приходят, – застенчиво признался рыжий детина с огромной родинкой на носу. – И все кружат, и кружат. С ума, наверное, скоро сойду.

Даня встрепенулся.

– Так, – сказал он, сразу собравшись, – ты кто?

– Федя.

– Полюшка, мы сегодня ночуем у Феди... Приютишь нас, друг мой?

Поля покосилась на детину. Он не выглядел человеком с приличным домом, ну да не ей судить. Федя так Федя, мунны так мунны.

* * *

– Проказливые духи, которые разносят по миру сплетни и враки, обожают цепляться к людям с нечистой совестью. – Даня вилкой развалил на части посыпанную укропом картофелину, чтобы та остыла быстрее. – Так что ты натворил, Федя?

Что было хорошего в доме, к которому прицепились мунны, – то, что остальные жители деревни сюда не сунулись. Страшненько.

Вопреки Полиным ожиданиям, жил Федя неплохо: у него было просторно и сытно, и он с удовольствием уступил гостям пышную хозяйскую кровать со множеством перин и подушек.

К картошке прилагались соленья и котлеты, а также квас с мятным ароматом и сладкие пирожки, которые принес кто-то из соседей.

Поля благожелательно оглядела стол и традиционную посуду из красной глины с роскошной росписью: солнца, цветы и узоры переплетались друг с другом, создавая невероятной красоты композиции.

И вышитая скатерть, и ковры под ногами, и кружево салфеток на креслах говорили о том, что Федя происходит из обеспеченной трудолюбивой семьи, поколение за поколением наводило уют в доме, а здешний горт был обласканным, внимательным и заботливым. Это ощущалось по особенному чувству умиротворения и покоя, по отсутствию паутины, пыли и трещин на белоснежной печи, по сверкающим окнам и коврам, которые десятилетиями не теряли своей яркости.

– Да ничего я не натворил, – пробормотал Федя, краснея до корней волос, как умеют только рыжие люди.

– Не натворил, но думаешь, что натворил? – предположил Даня и подцепил с расписной тарелки соленый огурчик. – Это муннам все равно. Шайны приходят лишь к тем, кто сам позвал смерть. Мунны цепляются к тем, чья душа беспокойна и податлива.

Федор поерзал, неловко переставляя на столе плошки с соленьями. Потом признался густым басом:

– Это все из-за бати, покойного уж десять лет как. До чего беспокойным был человеком! Ему предсказали, что умрет в расцвете сил, и он прям бесился, представляя, как маменька скоро снова выйдет замуж. Мол, отдаст все семейные побрякушки какому-то хмырю, не для того наши предки столько пыхтели. Ну и с психу закопал все Лорн знает где... Выпроводил нас к тетке на неделю и где-то заныкал все ценное – серебро там, янтарь, золотишко какое-то. А теперь ВанВаныч мне говорит – не отдам за тебя Наташку без приданого. А на нее еще и Бориска дурным глазом смотрит. А у него коровы, лошади... Позарез надо батин клад отыскать, пока Наташку за Бориску не выдали!

– А маменька что? – заинтересовался Даня. – Замуж снова вышла?

– Да какое там! Померла через год от скуки по бате. Сирота я нынче, сиротинушка.

Поле было так вкусно, что она едва прислушивалась к беседе. Клад, надо же. Поди, два подноса, одно колечко да кусок янтаря. А суеты навели, жалкие людишки.

Эти «жалкие людишки» принадлежали не совсем ей, скорее уж старухе хозяйке из хижины, порой Поля чувствовала ее в своих мыслях. Поморщившись, она запила горечь чужого присутствия внутри себя прохладным квасом.

– Горта-то расспрашивал? – уточнил Даня у Федора.

– А он разве скажет? – растерялся тот.

– Отчего ж не сказать, раз ты теперь глава дома... Давай, Федя, пеки свежий хлеб или что там твой горт уважает.

– Блины любит со сметаной. И малину!

– Вот, – обрадовался Даня, – пойдем, Полюшка, по ягоды.

Она мотнула головой.

– Я иду спать. Сам лазай по малиннику среди ночи.

Даня, увлеченный кладами и гортами, только рукой махнул.

Постельное белье тоже пахло мятой. Поля с удовольствием натянула на себя тонкое одеяло и зарылась носом в мягкую подушку. Сквозь кружево занавесок в комнату заглядывала молодая луна, освещая массивный резной комод. Толстые стены бережно хранили тишину, и ей было так хорошо, так спокойно. Попросив горта послать ей добрые сны, она закрыла глаза, и сморило ее почти сразу.

* * *

Снилось странное, неприятное. Соломенное чучело, которое сжигают в чистом поле. Волчья яма с острыми кольями на дне. Поля ощущала себя загнанной, напуганной, истерзанной. Она бежала, мечтая снова вернуться в избушку, единственное спасение, место, где ничего плохого с ней не случится. Но вьеры путали дороги, бросали под ноги буреломы, цеплялись колючками за одежду. Слезы катились градом по исцарапанному лицу, ноги болели, силы покидали ее. Остановившись посреди глухого леса, Поля запрокинула голову и завыла – громко, надрывно, отчаянно. И ей ответили волки, койоты и шакалы. Страшный вой пронесся по тундре, взлетел в горы, накрыл поля, сотряс и Сытоглотку, и Вольную слободу, и Златополье.

– Матерь наша Дара! – раздалось над самым ухом потрясенное. – Что же ты творишь, Полюшка!

Она рывком села, сердце бешено стучало где-то в горле. Луна скрылась, но ночь уже таяла, и темнота была не абсолютной, а серой, предутренней. Все тот же резной комод, кружево занавесок. И отголоски воя, долетевшего до деревни. Цепные псы сходили с ума, надрывались, переходя в скулеж. Поля провела ладонью по лицу, утирая слезы, ощутила рядом Даню, услышала его сбившееся дыхание.

– Тише, – пробормотал он и обнял ее, прижимая к своей груди.

Ощущать его за спиной было правильно, надежно, и Поля обмякла. Вспомнила про Федора, блины и малину.

– Как там клад? – спросила сорванным шепотом.

Горло болело, как от долгого крика.

– Клад? – Даня был так растерян, что ему потребовалось время для ответа. – А, клад. Хорошо. Нашли его замурованным в стене, представляешь?

– Теперь мунны отстанут от Федора?

– От Федора-то отстанут, да только, Полюшка, они нашли себе новую добычу. Чувствуешь? Их полно в этой комнате.

Она не чувствовала никаких муннов. Только теплое дыхание у самого уха, руки, поглаживающие ее волосы, слабость, выступившую капельками пота на лбу.

– Прогони их, – попросила, подрагивая.

– Конечно. Что за кошмар они на тебя наслали? Спорим, сейчас каждый житель деревни трясется от ужаса. Да я сам чуть не поседел, услышав, как ты завываешь.

– А, – вяло произнесла Поля. – Так это на самом деле...

Она чуть отстранилась, чтобы взглянуть на Даню – вдруг и правда поседел, будет жаль, ей нравились его длинные черные волосы. И охнула, увидев, как волдыри и рубцы вновь обезобразили его губы и лицо.

– Что опять?!

– Ах, это... – Даня поскучнел, скривился, отвел глаза. – Не будет Федору счастья с его Наташкой, знаешь ли.

Глава 12

В тот момент, когда раздался жуткий вой, Даня как раз плелся в хозяйскую спальню, чтобы урвать пару часов до того, как настанет утро. И при этом ужасно злился на несносную Наташку, которая вдруг ни с того ни с сего полезла к нему целоваться, пока Федор разбирал стену.

Такого коварства Даня не ожидал и не успел увернуться. Женщины всегда внушали ему некий трепет и волнение, и он всегда охотно поддавался их чарам, не боясь последующей боли, но эта девица сразу показалась слишком неприятной. Да и меньше всего на свете хотелось обидеть добродушного Федора, который накормил их сытным ужином и отдал свою кровать.

Она прибежала под каким-то надуманным предлогом, но Даня подозревал, что расплодившиеся мунны уже разнесли новость по деревне: Федор ищет клад. Вот невеста и поспешила с ревизией – то ли из опасения, что найденное будет перепрятано, то ли чтобы все пересчитать и оценить, стоит ли ли схрон того, чтобы выходить ради него замуж?

Но все мысли вылетели из Даниной головы, когда из-за неплотно прикрытых дверей раздался пригвоздивший его к месту страшный звук, какого он и вообразить не мог. Из чьих губ вырвалась на волю эта тоска вперемешку с беспокойством, сомневаться не приходилось, и Даня бросился к Поле, желая разбудить ее до того, как под их окна придут крестьяне с вилами.

– Что это? – испуганно крикнул Федор.

– Мунны! – быстро соврал Даня. – Злятся, что их изгоняют.

В общем-то он не ошибся, ощутил их сразу – множество невидимых крохотных созданий подобно вспугнутым мухам разлетелись в разные стороны от Поли.

– Прочь, – с силой и властностью, которая прежде не очень-то ему удавалась, прикрикнул на них Даня.

Разбуженная Поля мало что понимала, дрожала в его объятиях – горячая и тонкая, еще сонная и потрясенная доносившимся с гор ответным многоголосым воем.

А потом она увидела новые волдыри на его губах и еще больше встревожилась.

– Поедем отсюда, – шепнул он, не желая дожидаться, пока местные очухаются от страха и придут за ответами. – Наши дела здесь закончены, дальше горт справится сам, ведь муннам больше нечем тут поживиться. А я и в машине прекрасно посплю.

Она кивнула, нерешительно и осторожно прикасаясь кончиками пальцев к рубцу над его верхней губой.

– Бедный, бедный, – пробормотала удрученно.

Даня хмыкнул. Битый небитого пожалел.

Торопливо прощаясь с Федором, он все-таки не удержался, проговорил:

– Не женись, друг мой. На Наташке – не женись.

Тот изумленно и сердито запыхтел, не принимая такой странный совет. Но что тут можно было добавить?

Поля, ставшая свидетелем этого разговора, задумчиво посмотрела на Данины изуродованные губы, нахмурилась, а потом заявила веско:

– Ибо так говорят горы.

Теперь пришел Данин черед таращиться на нее с изумлением – горы никогда ничего не говорили, тем более их не могли интересовать такие мелкие делишки.

Но Федор впечатлился.

Горы – внушительный аргумент.

* * *

Даня проснулся, когда внедорожник остановился, и сначала не понял, почему мир вокруг покрылся светлой дымкой, и только потом догадался стянуть с себя платок, которым накрыла его Поля, защитив от слепящего солнца. Лицо привычно болело, и он снова грубым словом обозвал Наташку.

Высунувшись из окна, Поля смотрела назад. Даня сделал то же самое.

По узкой обочине ехал человек на странном агрегате – нечто среднее между велосипедом и тележкой – и изнуренно дышал, хотя дорога вела под гору. Позади него громоздился какой-то скарб, небрежно наваленный в люльку или вроде того.

– Привет! – закричала Поля. – Подвезти?

Человек доколесил до машины и остановился, почти упав на кособокий, явно самодельный руль, и простонал:

– В Сытоглотку.

– Годится, – согласилась Поля.

Им понадобилось не меньше получаса, чтобы запихать в автомобиль вещи путника, представившегося Ленькой, и прикрутить его транспортный агрегат к крыше.

Мужчина лет тридцати был загорел, тощ, лыс и облачен в домотканую рубашку с причудливой вышивкой – сплошь петухи и подсолнухи, мощные обереги.

Наконец, напившись воды и отдышавшись, они снова отправились в дорогу. Ленька, с блаженством растянувшийся на заднем сиденье, чуток придавленный рюкзаками и балалайкой из велотележки, сыпал благодарностями.

– Ерунда, – отмахнулась Поля, – все равно по пути.

– Вы тоже в Сытоглотку? – не поверил Ленька. – Жарковато там, по слухам. А ты Поля, да? Возишь грузы по Гиблому перевалу? Страшно там, да? Ух, как себе представлю... А болтали, что у тебя три бородавки на носу, а их и нету, смешно, да?

– А ты кем будешь, мил человек? – заинтересовался княжич, развернувшись к нему.

– Батюшка я, – скромно признался Ленька.

– Священник? – Даня присвистнул. – И каким богам служишь?

– Ушедшим, вестимо, – он достал из-за пазухи трехцветную ладанку: зеленый – Дара, богиня всего живого; красный – Мира, богиня мертвого, и белый – Лорн, бог перемен.

– Зачем же им молиться, если они тю-тю? – с любопытством спросил Даня.

– А ну как вернутся, а мы не ждали, – рассудительно ответил Ленька.

На такую предусмотрительность возразить было нечего.

– А в Сытоглотку ты молиться едешь? – продолжал допытываться княжич.

– Почему молиться, – батюшка даже обиделся, – ведра с водой таскать. А ну как пожары до Златополья дойдут? Без хлеба останемся! От ихнего-то князя, – он махнул рукой на Полю, – пользы как от козла молока.

– Нет-нет, – возмутилась Поля, увидев его жест в зеркале, – мне на князя не жалуйся! Считай, что я как твоя таратайка. Транспортное средство.

– Эх, – Ленька вздохнул и нежно погладил довольно потрепанное сиденье, – у моих родителей тоже был автомобиль. А теперь ржавеет в сарае без бензина. Я вот как считаю: князь-то специально на Гиблый перевал духов напустил. Чтобы, значится, держать нас за горло. Не по нутру ему наши гордость и свободолюбие.

Неприятно пораженный таким предположением, Даня покосился на Полю – та спокойно пожала плечами, видимо, не впервой такое слышала – и сухо возразил:

– Это невозможно. Духов легко задобрить, можно с ними договориться, даже пригрозить им... Но никогда они не будут служить людям.

– Да ты просто ничего не знаешь, – подавшись вперед, Ленька перешел на заговорщический тон. – У него старший сын из тех, кто умеет подчинять духов.

Да не умеет Даня ничего подобного, что за нелепый поклеп!

Поля предостерегающе положила руку ему на колено, и он, покоренный теплом ладошки, замолчал. Да и ладно, мало ли что люди болтают. Только и пробормотал:

– Ого...

– Точно тебе говорю, – убежденно заверил Ленька. – У этих Лесовских все не как у людей. Говорят, они поколениями с духами путаются. Старший княжич на человеческих баб вовсе не глядит, все у него вассы да тьерры... Говорят, он даже с итрами умудряется того-этого...

Даня едва не расхохотался, представив себе любовь с духами гор, но вовремя вспомнил, что от смеха губы закровят, а Поля расстроится. Да от такой любви все причиндалы отвалятся!

– Силен княжич, – заметил весело.

– Смотрите, – прервала их Поля, притормозив возле крутого склона.

Высыпав из машины, они увидели густой дым, который темными облаками окутывал лежащие внизу леса.

– Шайн меня навести, – мрачно протянул Даня, не ожидавший, что анки настолько разошлись – площадь пожара казалась огромной.

– С ума сошел, – испуганно дернулся Ленька, – накличешь ведь!

Он смотрел на дым со страхом, но в то же время решительно и упрямо.

– Что это нашло на анков? – сам себя спросил Даня.

– Духи же, вот и пакостят людям, – сказал Ленька таким тоном, будто это все объясняло.

– Дурак ты, хоть и батюшка, – припечатал Даня. – Молишься ушедшим богам, забыв, что духи – капли их силы. Просто так, из вредности, духи не станут вредить людям. Всегда есть причины... – Он огляделся, присмотрелся к сочащейся влагой, покрытой мхом выпуклости пологой горы, с вершины которой они спускались, подошел ближе, почтительно трижды поклонился. – Горы вечные, горы мудрые, – заговорил торжественным речитативом, – вы память людей, вы совесть людей, непоколебимые, нерушимые, неподвижные... Я пришел без даров, но хочу вам помочь.

По лишайникам будто рябь прошла, а непоседливый Ленька пробурчал:

– Ха! И он думает, это сработает?

– А ты посмотри на трещинки, – шепнула ему Поля.

Даня чуть улыбнулся. Сомнительно, что батюшка увидит, как меняются трещинки, похожие на морщинки на подвижном человеческом лице, но Поля... Поля видела. Она многое видела – кроме муннов почему-то.

– Скажи мне, всевидящий и всеслышащий, – проникновенно попросил Даня откликнувшегося на его зов итра, – что происходит с анками у твоих подошв? И я успокою их.

Горы будто вздохнули, и далекое эхо принесло едва различимое:

– Я слышу стоны вьеров, их леса гибнут. Я слышу стоны анков, они рвутся на волю.

Лишайники притихли, трещинки снова стали неподвижными: итр сказал все, что хотел. Даня на всякий случай еще раз трижды поклонился, попрощался и вернулся к остальным.

Ленька маячил за спиной Поли, нависая над ней, – будто хотел спрятаться за тонкой невысокой фигуркой.

– Никогда не видел разговаривающих с духами, – признался с завистью, сжимая ладанку пальцами. – Я и сам в юности пытался – по самоучителю Буковского, но ни разу никто из духов не ответил.

– Буковский шарлатан, – рассеянно пробормотал Даня.

– Зато я пытаюсь докричаться до богов, – Ленька вроде как утешал сам себя.

– Молодец. Ты знаешь, что у тебя по мунну за каждым плечом? Сплетничают, болтают разное.

– Да врешь! – Ленька подпрыгнул, закрутился волчком, словно комаров отгоняя.

– Поехали. – Поля сердито вернулась к внедорожнику.

– Ну не знаю, – Ленька все еще бестолково махал руками, – площадь огня слишком большая, чтобы совладать с ним. Может, пора объявлять эвакуацию?

– Мы едем! С тобой или нет, – крикнула Поля, и батюшка без особой охоты поплелся к ним. – Охотники Сытоглотки ни за что не эвакуируются, – едва дождавшись, пока Ленька сядет, она резко сорвалась с места, – да и некуда бежать, дальше Златополье. Даня, ты понял, о чем говорил итр? Что значит – анки рвутся на волю?

– Что кто-то призвал их в Сытоглотку и запер. Они подают единственный сигнал о помощи, на который способны. Но люди никогда не пытаются просто поговорить...

Побледневший Ленька угрюмо молчал, обнимая балалайку, свое единственное оружие.

* * *

Стоило свернуть с узкого серпантина на широкую дорогу, ведущую к Сытоглотке, и они сразу увидели, как много людей тянется в ту сторону. На лошадях и ослах, пешком и на велосипедах, народ спешил на помощь охотникам. Все послушно расступались, давая место автомобилю, и не удивлялись тому, что княжеский курьер, единственный человек в Высокогорье, у кого был бензин, тоже здесь.

Поля сбавила скорость, ехала аккуратно, объезжая ослов. Ленька все крутился, как будто сплетников муннов было так легко отогнать. Они и к Поле прилипли, еще с ночи, но у Дани пока не было возможности разобраться – следовало дождаться рассвета, самых первых, самых юных солнечных лучей.

Уже перевалило за полдень, утренние бутерброды давно переварились, но ни Поля, ни Даня не думали об обеде. Горький запах гари, разъедающий легкие и души, отбивал всякий аппетит.

Видимость ухудшалась, воздух казался сизым, в нем кружился пепел.

Невысокая, крепко сбитая женщина, появившаяся перед носом машины, заставила их остановиться.

– Дальше не проехать. Скажите мне, что хоть вы привезли с собой лопаты, – сказала она озабоченно. – Прутся с пустыми руками, бестолочи.

– Лопат у нас тоже нет, – признался Даня. Выскочив из автомобиля, он принялся энергично рыться в рюкзаках. – Но я лучше, чем лопата.

– Ты Поля? – Женщина не обратила на него внимания. – Горыч о тебе рассказывал. Я его сестра, Арра.

– И мне про тебя тоже говорили. – Они обменялись рукопожатиями. – Тема бесконечного трепа на КПП у Горыча и его родни.

– Батюшка Леонид, – солидно представился Ленька. – А вон тот – разговаривающий с духами, настоящий. Я сам видел.

Арра впервые глянула на Даню – цепко, внимательно, без того кокетливого огонька, который вспыхивал в глазах многих женщин.

– Мы пытались выйти на контакт с анками, – сказала она, – и в треске огня услышали отрывочные слова. Разобрали только «плющ» и «больно».

– Понятно. – Даня закашлялся, нашел руны чистого дыхания, налепил на свое плечо, на Полино, кинул одну Леньке, остальную пачку передал Арре. – Плющ, значит. А что у вас случилось перед началом пожара?

– Что случилось? – непонимающе переспросила хмурая Арра.

– Что-то обидное, например, кто-то кого-то очень сильно расстроил. Так, чтобы тот решил отомстить.

Вокруг сновали люди, все куда-то спешили, неслись, а Арра думала.

– А! Федоровского изгнали, – вспомнила она. – Сойдет такая история? Сорвали нашивку охотника, отобрали оружие и дали пинка под зад.

– Расскажешь по дороге. – Даня протянул Поле ее рюкзак, на этот раз довольно легкий, и нацепил свой.

Не став спорить, Арра передала кому-то руны, вопросительно на него посмотрела.

– Что с собой брать?

– Священника. Ленька, пойдешь с нами? – Бедолага совсем побелел. Местами даже позеленел. – Да ладно, будет весело, – подмигнул ему Даня.

Глава 13

Раньше Поля не бывала на пожарах и понятия не имела, что сильно боится огня. Та часть ее разума, которая по-прежнему принадлежала соломенной кукле, корчилась от ужаса, а та, что подчинялась человеку, заставила схватить Даню за руку.

– Что? – тут же спросил он, обернувшись.

– Страшно, – шепнула дрожащими губами.

Он нахмурился, аккуратно заправил прядку пшеничных волос за ухо.

– Анки не тронут тебя, – уверенно сказал Даня, – никого больше не тронут. Вряд ли они сами рады тому, что происходит... Арра, так что там с Федоровским?

Охотница бросила на Полю испытующий взгляд, не зная, насколько откровенной можно быть. Прежде им не доводилось встречаться, но благодаря Горычу обе знали друг о друге. Поля никогда не ведала нужды, деньги ее мало интересовали – княжеская семья заботилась о том, чтобы у приемной дочери было все необходимое и даже чуть больше. Нет, в роскоши никто из Лесовских не купался, включая юных наследников, но они вкусно ели и носили хорошую одежду, а княжна Катя и Поля время от времени получали и украшения. И та и другая, надо сказать, довольно равнодушно: княжна мечтала о власти, а не о побрякушках, а Поля... Ну куда ей было надевать браслеты, кольца, сережки? Баранку крутить при параде? Егорка же пылко мечтал о свободе и больше самых дорогих подарков ценил возможность сбежать в город, чтобы побродить по улицам в поисках захватывающих приключений, которые так редко случались.

Так что в авантюру с контрабандой Горыч заманил Полю не деньгами. Нет, он взывал к справедливости и сочувствию. Впрочем, стоило только увидеть, понять, как тяжело живут жители Высокогорья, чтобы разделить их твердое убеждение: князь Лесовский – расчетливый ублюдок, который цепко держит всех за горло. Он скупал товары по бросовым ценам, и это напоминало скорее грабеж, чем честную сделку.

И Поля прониклась увещеваниями Горыча, втянула в их маленькую торговлю и Женечку Петровну, возглавляющую КПП Плоскогорья. Правда, та старалась за хорошее вознаграждение, но ведь и рисковала куда сильнее. Поле – что? Даже поймай князь ее за руку, все равно не сможет по-настоящему наказать. Во всем княжестве не было другого человека, способного преодолеть Гиблый перевал. А Женечке Петровне в случае неудачи грозило увольнение, а то и тюрьма.

И сейчас Арра находилась на распутье. С одной стороны, разговаривающий с духами мог помочь куда эффективнее сотни людей с песком и лопатами, а с другой – ну не вываливать же незнакомцу все тайны. Еще и батюшка с балалайкой следом тащится, какие уж тут откровения.

Уловив ее метания, чуткий Даня задал не такой сложный вопрос:

– Какой он, этот Федоровский?

– Жадный, – с облегчением ответила Арра, – хитрый. Хороший охотник, бесстрашный, опытный, меткий, но себе на уме. Не любит делиться, а в случае опасности никому не прикроет спину.

– После того как вы поссорились, Федоровский ушел сразу? Или у него было время собрать вещи? Он оставался один?

– Ребята дали ему полчаса на сборы, ждали снаружи.

– Значит, – оживился Даня, – он целых тридцать минут был без пригляда? Где именно?

– Пойдемте.

* * *

Охотники Сытоглотки обитали в добротных деревянных домах, поскольку частенько оставались здесь на зиму. Как рассказала Арра, кто-то жил в общежитиях, а кто-то возводил себе отдельное жилье. Строили всем скопом, помогая друг другу, при этом здесь существовала неофициальная, но строгая и понятная иерархия: кто приносит больше пользы, и живет лучше.

До строений анки еще не добрались, но огонь подступал уже так близко, что видимость приближалась к нулю. Без рун чистого дыхания пришлось бы туго.

Домик Федоровского стоял на отшибе, ближе к лесу, небольшой, всего на одну комнату с крохотной кухонькой, зато сарай, где обрабатывались туши, оказался просторным. Даня побродил там и сям, и Поля ходила вместе с ним, не выпуская его руки. Это спасало, успокаивало: способ, который помогал Дане от страхов и иллюзий в Костяном ущелье, оказался хорош и для нее.

– Здесь! – воскликнул Даня, указав на круг посреди сарая, нарисованный прямо на земляном полу. Внутри лежало какое-то полусожженное растение, цепочкой вокруг ржавели бурые пятна. – Вот ведь, – рассердился Даня, – и собственной крови не пожалел... Или на каком-нибудь зайце заговаривал? Был у него при себе заяц, Арра?

– Живой? Вот уж вряд ли.

– Ну а от мертвого какой толк... Батюшка Леонид, а твои ушедшие боги тебе отвечают? – задиристо спросил Даня.

– Богохульник, – печально вздохнул тот и брынькнул балалайкой.

– А мне духи отвечают, – похвастался Даня, будучи в превосходном настроении: ура, опасность, взбесившиеся анки, дышать нечем, ничего не видно, все бегают с заполошным видом, красота-то какая! – А найди-ка ты себе, Леня, ведро с водой и встань рядом. Если что пойдет не так – туши.

– Что не так? – насторожился батюшка.

– Кто ж его знает, – легкомысленно хмыкнул Даня. – Всегда то одно, то другое.

Батюшка начал озираться потерянно, Арра же покачала головой и исчезла в темной гари, заменившей воздух.

Серый пепел оседал на волосах и плечах Дани.

– Поля-Поленька-Полюшка, – ласково протянул он, переходя на тягучее, напевное, – ты, душа моя, отойди подальше, я тут огонь собираюсь разводить.

– Ни за что, – испугалась она еще больше, представив, как стоит одна-одинешенька среди этого ужаса и гадает, что именно пошло не так и успел ли батюшка с ведром.

Пытаясь унять мелкую внутреннюю дрожь, прижалась к Дане плотнее, ощутила плечом его плечо. Тот задумчиво посмотрел на нее и широко, ободряюще улыбнулся. Капельки крови выступили на его губах, и Поля не удержалась, чуть подула на них.

– Ой, – удивленно воскликнул Даня, – щиплет же...

Он порылся в рюкзаке, достал крупные спички.

Поля, удрученная потерей его руки, тут же положила ладонь на узкую спину.

– Хорошо, – сказал Даня, убедившись, что Арра вернулась с водой. – Полюшка, не дрожи, мы просто поболтаем, – и с этими словами чиркнул спичкой.

Пожухлое растение в центре круга занялось легко и весело. Поля не могла отвести взгляда от нетерпеливо пляшущих жадных язычков огня.

– Ну приветик, мои негасимые, – строго заговорил Даня, – неистовые, обжигающие. И что вы тут устроили, скажите на милость?

– Наконец-то, – трескуче отозвался огонь, – хоть кто-то из этих тупиц додумался с нами побеседовать.

– Вы уничтожаете леса, – обвинил их Даня, – хоть бы о вьерах подумали! Не боитесь, что боги вернутся, чтобы как следует наподдать за такое? По их заветам духам запрещено причинять вред друг другу! Смотрите, я и священника позвал, чтобы он вам все растолковал. Ленька, подтверди.

Балалайка что-то мелодично и грустно пропела.

– Он что, отчитывает пожар? – шепотом спросила Арра.

Поля, уютно устроившаяся за теплой Даниной спиной, тихонько улыбнулась недоверию в ее голосе.

– А что было делать? – заволновалось пламя и стало поменьше, словно пристыженное. – Нас же заманили и заперли! А эти тупицы нас тушат, вместо того чтобы выпустить!

– Все-все, – успокаивающе пробормотал Даня и протянул вперед руки, будто на полном серьезе желая пригладить огонь, как иногда приглаживал Полины волосы. – Все закончилось, я вас выпущу. Только вы пока потушитесь, что ли.

– Сейчас-сейчас, – заторопилось пламя и притихло, ведя какие-то внутренние переговоры.

Арра бросилась на улицу, надеясь что-то разглядеть в густом чаду.

– Уф, – спустя несколько минут снова заговорил анк, – некоторые горячие головы пришлось убеждать. Вы же знаете эту молодежь, никакого терпения... Я им толкую, – пожаловался он неожиданно, речь коснулась наболевшего, – что спалить мир недолго. Год-другой, и готово пепелище, но что нам на нем делать? Нет, забота каждого достойного анка – поддерживать очаг или костер, мягко, деликатно, без лишнего размаха. Ну бывают порой срывы, куда без них, кто-то ненароком спалит сарай или дом, а то и как нынче... Но это нехорошо.

– Нехорошо, – согласился Даня. – Так что случилось?

– Мунн его знает, – вздохнуло пламя, – нас позвали... позвал кто-то, кто имеет на это право.

– Кто имеет право призвать огонь? – Зачарованный их беседой, Ленька невольно подался вперед.

– Ну так потомок богов... Ох и наблудила в свое время Дара, сил никаких нет. Любила она человеческих мужчин, то дождем на них проливалась, то лебедем прилетала. Наподкидывала младенцев к людским порогам, а нам теперь подчиняйся!

– Это Федоровский-то потомок богов? Репутация у него так себе.

– Так и Дара была той еще колобродой.

– Но-но, – на всякий случай буркнул Ленька.

– Не горит! – закричала снаружи Арра. – Больше не горит!

– Но мы все еще не свободны, – напомнил анк.

– Да, беда, – опечалился Даня, – и чем мне перебить кровь потомка богов? Он тут все заляпал, скотина такая.

– Старую кровь перебивает еще более старая, – задумался анк, – или, наоборот, свежая, новорожденная.

– Это как? – Ленька растерялся.

– Никак, – хмуро ответил Даня. – Все люди чьи-то потомки, во всех течет древняя кровь, пусть и без божественных вкраплений.

– Кхм, – напомнила о себе Поля.

– Что, – встрепенулся он, – хочешь попробовать?

– Кто знает, что я такое... Старое, новое, человек, дух или кукла. Может, хоть анки разберутся.

– Не надо нас поливать чем попало, – испугалось пламя.

– Мы чуть-чуть, – не самым искренним тоном заверил его говорящий с духами.

Крови Поля не боялась, а вот держать руку над огнем – очень даже.

Даня мягко взял ее за запястье, морща брови так несчастно, будто это ему предстояло пораниться. В сочетании со страшными ожогами на губах его переживания о ней выглядели трогательно.

– Я быстро, – пообещал, достав из кармана острый тонкий нож, украшенный множеством рун, и ткнул в подушечку пальца – так проворно и аккуратно, что она и зажмуриться не успела. Занес ее руку над огнем. Полыхнуло жаром, она невольно дернулась, но Даня держал крепко.

Казалось, что алая капля летит вниз очень медленно, но вот она коснулась верхних языков пламени, и они зашипели, заискрились. Поля вскрикнула, но упала вторая капля – и огонь приник к земле, будто прячась. В лесу застонало, затрещало, а потом из огня взметнулась веточка плюща – но не та чахлая, лежавшая в круге прежде, а сочная, упругая, зеленая. Поля отчетливо ощутила от нее что-то злое, но Даня вновь нажал на палец, выдавливая еще крови, прямо на самый крупный разлапистый листочек, и тот вдруг лопнул, брызнув зловонным соком, явно ядовитым.

Даня отпрыгнул в сторону, увлекая и Полю, прижал ее к груди, закрывая собой и от сока, и от взбесившихся искр. Запахло приторно-удушливой гнилью, перебившей даже силу рун чистого дыхания. На глазах выступили слезы, и Поля уткнулась носом в мужскую футболку, а Ленька выскочил наружу, закрывая рот ладонью.

– Ну вот и все, – прошептал Даня, – видишь, и не больно почти.

– Что это было? – прокашляло пламя, совсем крошечное, превратившееся буквально в несколько алых угольков.

– А что было? – с живым интересом спросил говорящий с ним.

– Да всего понемногу... Древняя кровь, древнее нас, даже древнее богов. Что-то животное, хищное. Что-то от духов... аромат поля, скошенной травы, предвкушение урожая. Мы слышали колыбельные, но чуть не оглохли от одиночества.

– А теперь свободны? – Даня укачивал ослабевшую Полю в своих объятиях.

– Теперь мы свободны, – подтвердило пламя. – Не поминайте лихом. – И угольки окончательно погасли.

* * *

Сытоглотка праздновала, но как-то устало. Потери были велики: предстояло долгие годы восстанавливать лес, и Дане наутро нужно было поговорить с вьерами, ужасно пострадавшими от анков.

– Хорошо, что с нами батюшка Леонид, – лениво заметил Даня, – уж он-то напомнит духам волю ушедших богов: не ссориться между собой.

Поля сонно таращилась на тарелку, едва слушая. Длинный стол был заставлен разнообразными, но нехитрыми закусками, среди которых преобладали дичь и соленья.

Ленька играл на балалайке что-то нежное, мелодия разрывала душу, пробуждала забытое, потерянное. Возможно, одиночество, от которого так легко было оглохнуть.

Глава 14

Даня чувствовал себя разбитым и усталым. Короткий отдых в машине после беспокойной ночи не принес облегчения, на фоне недосыпа лицо и губы болели сильнее обычного. Переговоры с анками измотали эмоционально, а колоть Полю ножом оказалось ужасно неприятно.

Надо ее поцеловать, вот что. Такая необычная девочка, чью суть даже духи не в силах понять, могла или не пробудить проклятие, или убить Даню на месте. Очень интересно, что случится. Но пока безобразные волдыри не зажили, лезть к девушке с поцелуями было как-то бессердечно, и Даня решил заняться этим после того, как раны затянутся.

Сытоглотка гудела – и его голова плыла и гудела тоже. Вот бы добраться до кровати и продрыхнуть сутки без перерыва на еду.

Арра хотела отдать им свой дом – гостям, остановившим анков, охотники предлагали лучшее. Но Даня с Полей решили, что прекрасно переночуют в опустевшей хижине Федоровского, потому что оба были готовы упасть где угодно.

Наконец им удалось покинуть застолье, по очереди смыть с себя пыль и гарь в летнем душе, что, впрочем, не сильно помогло – пепел еще кружил в воздухе. Едва двигаясь, они в четыре руки застелили чистое белье из деревянного сундука и вытянулись рядом на постели.

– Осталось четыре дня, – пробормотала Поля, поворачиваясь к нему спиной, – а потом мне пора будет отправляться в обратный путь.

Дане как будто кулаком в челюсть зарядили. Нет, он, конечно, помнил, что время у девушки ограничено, знал, что она вот-вот уедет, но вдруг понял, как скучно ему будет без нее. Даня годами болтался по княжеству в одиночестве, не испытывая из-за этого ни малейшей печали, но теперь вдруг утратил вольный дух. Ему нравилось Полино спокойствие, ее тайны завораживали. Она вела себя чуть отстраненно, порой выглядела равнодушной до бесчувственности, но Даня чувствовал какую-то общность с нею. Не скованная никакими привязанностями, Поля еще не познала страха, горя, страсти или нежности. Даня никогда не видел человека, который бы настолько напоминал ему белый лист, и очень хотелось написать что-то хорошее, такое, что согревало бы Полю и поддерживало еще много-много лет.

Ошеломленный вихрем мыслей и чувств, которые взметнуло в нем известие об отъезде, спросил:

– А внизу, возле КПП, есть какое-нибудь селение?

– Деревня Заградыня, довольно крупная и зажиточная.

– Значит, там я тебя и подожду, – решил Даня и вдруг обеспокоился: – Ты же вернешься?

– Куда я денусь.

– Ну вот, закончим дела в Сытоглотке и рванем в Заградыню. А при удобном случае мне бы хотелось побывать в Златополье.

– А мне – в Размене, – задумчиво отозвалась Поля.

– Что это?

– Серебряные рудники.

Рудников Даня насмотрелся вдосталь, правда, по большей части гранитных и янтарных. Но раз уж хочется, то ладно. Размена так Размена, какая разница, куда ехать.

– А представляешь, – протянул, скрещивая руки под затылком и уставившись в темноту, – приезжаем мы в Златополье, а в Полюшке как проснется дух поля...

Она так резко развернулась, что едва не заехала ему локтем в глаз.

– Даже думать об этом не хочу! – зашипела сердитой кошкой, ладно хоть не зарычала грозной волчицей. – Я не могла быть тьеррой! Бегать голой за мужиками по полям – это же уму непостижимо!

– В плодородии нет ничего плохого, – деликатно заметил Даня, позабавленный ее вспышкой. – Это гимн жизни...

– Ох, замолчи немедленно!

Она едва не закрыла ему рот рукой, но вовремя вспомнила про волдыри, и ладонь замерла в сантиметре от Даниных губ. Пахло хвойным мылом.

– Ну перестань, – улыбаться было больно, а не улыбаться – невозможно, – у духов нет понятия целомудренности или стыдливости.

– Без разницы, – Поля чуть отодвинулась, но все равно лежала совсем близко, – мне бы не хотелось такого прошлого.

– А это имеет значение – откуда и как ты появилась? Сейчас ты обычная человеческая девочка.

– Мне почему-то важно, – призналась она. – Ты перекати-поле, человек, у которого силой вырвали его корни, но ты хотя бы знаешь о том, какими они были.

– Одна морока от этих знаний, – буркнул Даня.

Поля промолчала и вскоре тихо засопела. Он тронул ее волосы, осторожно, чтобы не разбудить.

Да, обязательно надо будет ее поцеловать.

* * *

Разбудил он Полю перед самым рассветом. Сонные, они прошли по тихой темной Сытоглотке, кутаясь в теплые кофты, вышли на дорогу, и там Даня заставил ее разуться и встать босыми ногами на пыльную землю.

– Прекрасно, как раз вовремя. – Первые неохотные солнечные лучи начали подсвечивать унылое небо. Ветер шевелил Полины волосы, и Даня распустил их, освободив от ленточек. – Летите, мунны, прочь, – проговорил резко, настойчиво. Злокозненные духи сплетен подчинялись только силе и игнорировали мягкие уговоры. – Вас ждут сотни дорог и тысячи людей, а здесь вам делать нечего. Прочь, – повторил властно, и ветер, распоясавшись, едва не сбил их обоих с ног, показалось, что захлопали десятки крыльев.

Поля вдруг резко выдохнула и прильнула к Дане.

– Как хорошо, – прошептала, – как стало свободно, спокойно!

– На самом деле это грустно. – Он крепко обнял ее. – Сколько всякой пакости люди на себе таскают и даже не замечают этого!

Рассвет набирал цвета, становилось все светлее, розовее, нежнее. Лишь пения птиц не слышно, не жужжали насекомые – все, кто мог, покинули место пожара.

– Ну что, пойдем дальше спать?

– Не-а, – отказалась Поля, – я уже проснулась. Мы пойдем петь твоей возлюбленной вассе. Настроение как раз для песен, я будто сбросила камень с плеч.

– Ты хоть обуйся.

– Вот еще!

Поля высвободилась из его рук, подхватила ботинки и пошла, беззаботно размахивая ими, по направлению к реке. Мелкие камешки заставляли ее время от времени ойкать, но все равно она выглядела довольной.

Пожав плечами, Даня поспешил следом. Он с большим удовольствием поспал бы еще, но обещания надо держать, иначе новых проклятий не избежать.

У реки воздух был чище, свежее. Густо-синяя, круто изогнутая излучина пряталась за камышами. Поля выбрала свободный от них пятачок и без колебаний сбросила кофту и штаны, оставшись в длинной майке и трусиках. Вошла в воду, медленно преодолела прибрежную тину и, наконец, поплыла.

Даня потрогал рукой воду – не такая ледяная, как в горах, но все равно по-утреннему прохладная, бодрящая. Решив дать Поле спокойно искупаться, прежде чем призывать васс, он уселся на траве, следя за светлой головой. В реке отражались облака, и казалось, что Поля плыла по небу.

Накрыло ощущением счастья: тихое пасмурное утро, слабые отблески рассвета в воде, плавающая девушка, брошенные на берегу вещи... Целая жизнь впереди, полная интересных событий.

Подняв целый каскад брызг, Поля перевернулась на спину и вдруг запела прямо в хмурое послепожарное небо. Это определенно не было колыбельной – слишком весело, слишком задорно, будто весенняя капель заплясала по реке. Язык был незнакомым, ни на что не похожим, звонким, переливчатым.

Даня было заслушался, потом спохватился – он же еще не призвал васс! Они могли таиться в любой воде, но не в каждой, никогда заранее не угадаешь. Впрочем, прозрачные тени уже скользили по реке, а потом на поверхности одна за другой стали появляться головы – песня приманила любопытных и непоседливых духов. Они водили хороводы вокруг Поли, не слишком приближаясь, но их становилось все больше. В проточной воде вассы могли двигаться быстро и теперь стремились сюда отовсюду.

На берег к Дане вышла Чуда, на ходу теряя прозрачность, становясь все плотнее, все больше похожей на обычную женщину, только обнаженную и мокрую. Вассы могли провести на суше довольно много времени, около недели, но вода не переставала течь по их волосам, лицу и телу.

– Это и есть твое подношение? – спросила, опускаясь на траву рядом.

Под ней тут же образовалась лужица.

– Хорошее ведь, – мягко сказал Даня.

– Хорошее, – согласилась Чуда, – но что это за язык?

– Ты не знаешь? – удивился он.

– Я была там и сям, на юге и севере, но никогда не слышала ничего похожего.

Песня все не заканчивалась, возможно, Поля просто пела ее по кругу.

– Ты отказался от моего дара, – в голосе Чуды не было упрека, лишь печаль, и то светлая, легкая, как туман, – я ведь предлагала тебе вечность рядом со мной.

– Да. Я настолько глуп, что выбрал свою коротенькую жизнь вместо долгой призрачной.

– Возможно, сейчас я могу догадаться почему, – произнесла Чуда. – Есть в этой песне что-то, от чего даже духам хочется попробовать, какова эта ваша коротенькая жизнь. Она очень человеческая, слышишь? Это нас очаровывает.

Она улыбнулась, провела ладонью по лицу, и Даня ощутил, как губы перестает саднить. Вассы обладали некоторыми способностями к целительству, когда были благожелательно настроены.

Самые переменчивые из духов, очаровательные, капризные, они не знали мук ревности и не грустили, прощаясь. Следуя за своими прихотливыми желаниями, они готовы были бурной волной снести любые препятствия, но умели становиться нежными и щедрыми. Будь Чуда в ином настроении, Даню могло бы сильно потрепать ураганом ее гнева, но она была лиричной, меланхоличной. И, кажется, готова уйти с миром.

– Когда-нибудь я найду тебя, – пообещала Чуда, – если станет скучно или мне что-то от тебя понадобится. Надеюсь, твое проклятие не сотрет тебя к этому времени.

– Ты видишь его? Чувствуешь?

– Сильное, на граните поставленное, вода с таким не справится, и огонь тоже. Ищи совета у итров.

Ну да. Духи гор, молчаливые и хмурые, не больно-то расположены помогать кому-либо.

Песня прервалась, и наступила такая громкая тишина, что у Дани уши заложило. Казалось, исчезло что-то невероятно важное, нужное, прекрасное.

А потом вассы начали рукоплескать.

Даня торопливо отвернулся, чтобы не смотреть, как Поля покидает реку.

Теперь, когда Чуда залечила его губы, мысли о поцелуях становились навязчивее.

– На каком языке ты пела? – спросил он.

– Не знаю, – Поля пожала плечами, – хозяйка избушки называла это утренней песней. Когда-то мир был таким молодым, говорила она, что можно было знать каждого человека по имени.

Даня только хмыкнул.

* * *

Когда после плотного завтрака шли к вьерам, он спросил об этом батюшку:

– А кто появился раньше: люди или боги?

– Конечно люди, – пробурчал Ленька, маясь похмельем. – Как могли появиться боги сами по себе, на пустом месте? Сначала мир вылупился из яйца, потом появились первые мужчина и женщина да как начали плодиться и размножаться! А потом все кругом стало слишком непонятным, и людям понадобилась вера, и намолили они себе богов. Ну а боги, создав духов, покинули нас, сиротинушек.

Молчаливая Поля в их беседу не вмешивалась. Она шла, мрачно озираясь по сторонам, – на обугленные деревья было страшно смотреть. Пластырей с рунами чистого дыхания не осталось, и легкие как будто забивались пеплом.

– Всю жизнь брожу по этим лесам, – сказала Арра, – но никогда не видела вьеров.

– Они не больно-то любят показываться людям. Вон, например, смотри. – Даня указал на старый, давно рассохшийся дуб с загрубевшей и заветрившейся корой. – Вьеры с возрастом теряют подвижность, сливаются с каким-нибудь деревом и так, в покое и молчании, коротают свой оставшийся век. Этого духа мы не докричимся, хоть глотку сорви. Нам нужен кто-то помоложе.

Арра почтительно уставилась на дуб и на всякий случай вежливо приветствовала его. А Даня вдруг прыгнул вперед и ловко ухватил неподвижную на первый взгляд растопыренную ветку, притаившуюся у мощных корней дикой малины.

– Отпусти, неприятный, – заверещала та, дрыгаясь туда-сюда, – а то сейчас как дам тебе промеж глаз!

Подростки везде одинаковы, сплошь вопли и угрозы.

– Мы пришли с миром, мы пришли помочь. – Даня опустил ветку на пенек.

– Помочь они пришли! – заголосила та, едва не плача. – Где вы были, когда мы тут уворачивались от анков! Да мой дед едва не сгорел из-за вас, непутевых!

– Анки не тронули бы вьеров, обошли бы твоего деда стороной. Они уничтожали только те деревья, в которых никого не было.

– А-а-а! А страху мы натерпелись! Все из-за вас, людишек! Пошто было запирать анков в нашем лесу? Гадость, гадость, пошли прочь!

– А взрослые дома есть? – со вздохом спросил Даня.

От малинника отделилось покрытое листвой существо, невысокое, метра полтора ростом, на молодой березовой коре сердито блестели зеленые глаза, ниже кривился рот. Носа у вьеров не было, они дышали иначе, почками и листьями.

– Оставьте ребенка в покое, – велел лесной дух.

Арра шагнула вперед, заговорила торжественно и сурово:

– Охотники Сытоглотки просят прощения у лесного народа за беды, которые мы на вас навлекли. И мы готовы приложить все силы, чтобы восстановить лес. Убрать пострадавшие деревья, посадить новые.

– С топорами припрутся! – завопила ветка со своего пенечка. – У-у-у!

Вьер-береза помолчал, чуть шевеля листвой. Думал.

– Кого вы собираетесь тут сажать? – спросил резко. – Выдернуть где-то молодое дерево и силой перетащить сюда? А о корнях вы подумали? Нет, мы сами поговорим с другими вьерами. Спросим, кто готов перебраться сюда и стать нам семьей. Уберите завалы, подготовьте землю и поливайте деревья, которые будут шагать по вашим дорогам. Им и так тяжело будет преодолеть путь.

– Я передам это людям, – сказала Арра.

– Только пакостить и горазды, – возмутился ветка-вьер. – В прежние времена, дед сказывал, мы были повсюду! А вы нас – на дома, а вы нас – в печь!

Прежде чем срубить любое дерево, человек должен был убедиться, что оно необитаемо. Поклониться трижды, спросить и, лишь не дождавшись ответа, приступать к делу. Но люди часто забывали об этом и порой огребали за свое небрежение – вьеры умели давать сдачи, могли постоять за себя. Однако если вьер был слишком стар для драки, то погибал под ударами топора молча, призывая гнев сородичей. И тогда у деревни наступали тяжелые времена: лес мстил страшно и неумолимо.

– Боги завещали нам жить в мире друг с другом, – батюшка Леонид, вспомнив о своих обязанностях, не преминул вставить никому не нужное наставление.

– Охотники Сытоглотки всегда относились к нам уважительно, – проговорил вьер-береза, – и мы помним это. А гнилые побеги везде растут...

Арра кивнула.

Гнилой побег Федоровский ушел, оставив за собой несчастья и пепелище. И Даня ему не завидовал, потому что разозлить Сытоглотку значило разозлить все Верхогорье.

Арра так долго благодарила Даню за помощь с вьерами и анками, что он весь изъерзался от нетерпения. Но поскольку ее благодарность сопровождалась более чем щедрым вознаграждением, приходилось безропотно слушать.

Даню уже звали новые дороги, ему хотелось быстрее прыгнуть во внедорожник и отправиться навстречу неизвестности, а Поля немного дичилась огромных бородатых охотников, ей было скучно слушать богословские рассуждения Леньки, и, в общем, больше их здесь ничего не держало. Поэтому, после обеда попрощавшись с Аррой, Ленькой и остальными, они отправились в сторону Заградыни, решив по дороге заехать куда глаза глядят, – в запасе оставалась пара свободных суток.

Внизу, у подножья гор, где земля была плодороднее, а реки полнее, селений становилось все больше. Детишки, а иногда и взрослые, высыпали на улицу, чтобы поглазеть на урчащий автомобиль. Даня всем махал руками, а Поля и не думала останавливаться, пока они не достигли развилки с огромным указателем.

«Заградыня», – значилось на деревяшке, которая указывала влево. «Таинственные блуждающие болота», – гласила дощечка, глядевшая направо.

Даня посмотрел на Полю. Поля посмотрела на Даню.

Приглушив двигатель, она молча предлагала выбор. Спокойно и вроде равнодушно, но в глубине голубых глаз, в чуть подрагивающих уголках губ пряталось лукавство. Остановка перед таким странным указателем выразительнее всяких слов говорила о том, что Поля прекрасно понимала, какую дорогу выберет Даня. И о том, что она заранее с ним согласна.

Это было так удивительно и прекрасно, что его повело вперед, он и сам не понял, как преодолел расстояние между ними и губами коснулся губ Поли. Очень легко, почти дружески, но ее глаза изумленно распахнулись, а Даню скрутила такая невыносимая обжигающая боль, что он сразу поверил: вот и сама смерть явилась за ним.

Глава 15

Поля не поняла, что именно произошло. Она спокойно ожидала на перепутье дорог, нисколько не сомневаясь, что Даня не устоит против «таинственных блуждающих болот». Но он вдруг подался к ней и, прежде чем Поля успела догадаться о его намерениях, легко поцеловал в губы. От изумления она замерла, гадая, что это вдруг на него нашло, и не сразу поняла – с Даней что-то не так. Не в том смысле, что он внезапно сбрендил и полез целоваться, а в другом, плохом. Узкое тело выгнуло дугой, на губах выступила пена, глаза закатились, а рот скривился как от невозможной муки. И тут же Даня обмяк, лишившись чувств, тяжело навалился на Полю, его голова упала ей на плечо.

Потрясенная, растерянная, испуганная, она встряхнула его, потом подумала – а вдруг так станет только хуже – и аккуратно перевалила на пассажирское сиденье, прислушиваясь к рваному ознобистому дыханию.

Возможно, у Дани какая-то хроническая болезнь, возможно, в его необъятном рюкзаке были лечебные руны, но разве Поля разберется с ними в одиночку! Она понятия не имела, что делать и как ему помочь, потом вспомнила: утром у Дани еще оставались рубцы на губах, но после разговора с Чудой они исчезли.

Вассы! Наверное, они умели лечить людей!

Обрадовавшись, что придумала хоть какое-то решение, Поля постаралась сообразить, где тут поблизости водоем. Они проехали чахлый пруд примерно час назад, а что впереди, она никак не могла припомнить. Деревень, которые всегда стояли на реках, видно не было, и оставался очевидный вариант – свернуть к болотам. Из Даниных разглагольствований Поля успела уяснить, что вассы могут быть в каждой воде, но не в любой; обычно они предпочитали проточную, но были и редкие домоседки, которые могли осесть на болотах или в тихой заводи.

Даня притих, казалось, он просто спит. Оставалось верить, что сию минуту ему хуже не станет и у Поли есть какое-то время. Сворачивая вправо, она спрашивала себя: а ну как не получится выманить васс на берег? У нее-то нет способностей разговаривать с духами, но можно попробовать им спеть, как утром.

И это утро, и тихое озеро, и сизое небо над головой, и Сытоглотка показались столь далекими, словно случились давным-давно. Видимость отчего-то ухудшилась, и Поля не сразу поняла, почему глаза не служат ей так же верно и преданно, как обычно. Протерев их рукой, с удивлением обнаружила влагу на коже.

Слезы? Но откуда им взяться, если она не ударилась, если ничего не болит?

Она торопливо озиралась по сторонам, мечтая побыстрее увидеть блеск воды, камыши, лужу или что-то подобное, да так докрутилась головой, что влетела в растянутую посреди дороги веревку, которая лопнула под напором автомобиля. А потом колеса тяжело чавкнули, проваливаясь в невидимое под травой болото. Поля подала назад, чтобы не завязнуть, и вынужденно затормозила, увидев в зеркале человека, который стоял прямо позади. Зажатая между ним и трясиной, она посигналила, призывая подвинуться, но тот не пошевелился.

Выругавшись сквозь зубы, Поля вышла из машины, по щиколотку провалилась во влажное, теплое и крикнула сердито:

– Эй, уйдите с дороги!

– Ха, – насмешливо откликнулся человек. Был он худ, лохмат и обтрепан, зато в руках держал охотничье ружье и целился прямо в Полю. – Вот так удача! Таратайка! – В голосе слышался нескрываемый восторг.

– А тебе какой прок? – раздраженно отозвалась Поля. – Что будешь с ней делать, когда закончится бензин? В болоте утопишь?

– Если у тебя есть таратайка, есть и горючее для нее, – заявил он, однако первые задумчивые нотки уже прозвучали в его хриплом басе.

– Ага, полные карманы. Ты совсем дурной или прикидываешься?

– Кто так разговаривает с человеком, у которого ружье? – обиделся лохматый.

Поля отмахнулась – не до глупостей было. Сделала несколько мокрых шагов вперед, присела на корточки, глядя на кочки перед собой. Вздохнула. Вряд ли вассы выберут для обитания такую вонючую жижу.

А она теперь тут застряла! И Даня без сознания! Еще и какой-то придурок объявился! Зря она притормозила из-за него, отпрыгнул бы в сторону. Такие бродяги обычно шустрые и живучие.

– Эй, блаженный, – позвала она, – а доктора, случайно, тут нет?

– А ты что, хворая? – насторожился тот.

Поля хмуро обернулась: так и стоит с ружьем наперевес.

На что она надеется? Откуда тут взяться доктору? Болтается какой-то псих-одиночка с ржавой железякой, к которой, поди, и патронов-то нету.

– Ну Потапыч, – проворчал лохматый, – этим... ветеринаром был.

Значит, не одиночка.

– Зови, – решилась Поля: ветеринар всяко лучше, чем никого.

Сама она могла прилепить пластырь на порез, не более.

– Потопали.

– Ну куда я потопаю, – Поля указала на машину, – видишь, человеку плохо.

Лохматый осторожно заглянул в окно. Распахнул варежку:

– Чего это он?

– Понятия не имею. Брыньк! И в обморок.

– Припадочный, может?

– Да вроде не был.

Лохматый оперся на ружье, почесал макушку.

– Тебя вытолкнуть? – предложил сердобольно.

– Уйдешь с дороги – сама выползу. Прыгай назад, покажешь дорогу.

Незнакомец опасливо-торжественно уселся во внедорожник и так долго пристраивал ружье, что Поля нетерпеливо рыкнула.

– М-мать честна, – обомлев, заикнулся лохматый, – ну чисто волкодава лесная.

Поля промолчала, осторожно выбираясь из трясины и радуясь полному приводу. На другой машине застряла бы наверняка. Наконец под колеса вернулась твердая земля.

– Куда?

– Вон, между рябинами давай.

Продираясь сквозь ветки и безжалостно царапая бока, Поля медленно двигалась вперед. Деревья стояли плотно, но хотя бы болото осталось в стороне. Едва не пропоров брюхо о поваленную осину, спросила:

– Ты кто вообще такой?

– Ворон. Основатель свободного братства, – гордо объявил лохматый. – А вон та кнопка для чего? А что будет, если нажать?

– Руки оторву, – рявкнула Поля. – Свободного братства от чего?

– От княжеского гнета!

– Тю, – удивилась, – где князь и где ты! Между вами Гиблый перевал, чихать он на вас хотел.

– Однажды мы преодолеем перевал, – хорохорился Ворон, – и тогда князю мало не покажется.

– Ага. У него стража, оружие, техника. А у вас ослы и самопалы.

– Посмотрим, – многозначительно буркнул Ворон. – Слышь, а на ровной дороге таратайка как быстро гонит?

– Вылечите мне Даню, покатаю, – пообещала Поля.

– А ты девчонка, которая товары возит, да? А меня на ту сторону перевезешь?

– Могу и здесь пришибить, раз так тянет самоубиться. Тебе взрослые не рассказывали, что люди на перевале в пропасть сигают?

– Ну ты же не сигаешь.

– Я особый случай. Загадка природы.

– Может, и я тогось... загадка.

– Поставишь на это свою жизнь?

– Влево подай. Ага. Вон наше логово.

Поля хмыкнула. Три шалаша на полянке.

– Вас из дома, что ли, выгнали? – уточнила ехидно.

Из-за деревьев выступили несколько настороженных мужиков, вооруженных чем придется. Один и вовсе топором.

– Потапыч! – Ворон высунулся из окна, явно не собираясь покидать машину. – Я тут тебе задохлика на таратайке привез.

Плюгавый мужичонка в растянутом трико явно не дотягивал до своего имени ни ростом, ни мощью. Он подошел ближе, ошарашенно оглядывая автомобиль, и Поля открыла перед ним дверь с Даниной стороны.

– Вот. С полчаса уже как.

– Так он же... двуногий, – растерялся Потапыч.

– Какой есть.

Что-то бормоча себе под нос, ветеринар склонился над Даней, приподнял веко, послушал дыхание, померил пульс, потрогал налет на губах, потом склонился ниже и даже понюхал. Поля напряженно ждала.

– А вон та крутилка что делает? – спросил сзади Ворон.

Еще двое мужчин ходили кругами вокруг внедорожника, одобрительно переговариваясь. Кажется, примеривались. Когда один из них потянулся к багажнику, Поля негромко предупредила:

– Если у меня хоть что-то пропадет, я расскажу всему Плоскогорью, что в Верхогорье живут презренные воры.

Мужик отпрыгнул от багажника с такой поспешностью, словно его там ждал клубок ядовитых змей.

– Ты это, не больно-то борзей, – насупился Ворон, – а то болот вокруг много, кто тебя там отыщет.

– Тогда, – пожала она плечами, – все вокруг будут знать, что в Верхогорье живут убийцы, погубившие невинную девушку, единственную, кто привозил сюда лекарства.

– Слышь, языкастая, – начал было возмущаться Ворон, но тут Потапыч выпрямился и коротко сообщил, ни к кому особо не обращаясь:

– Пойду-ка я баньку затоплю.

– А Даня? – растерялась Поля.

– Проклятия, – с отвращением процедил Потапыч. – С коровами такого не случается... Попробуем отпарить твоего голубя, авось очухается. – И побрел куда-то за шалаши.

Поля посмотрела на Даню – дышит, оглянулась на Ворона.

– Откуда баня среди леса?

– Так выкопали.

– И что, поможет?

– Так кто его знает. Вахорку от кашля лечил – вроде вылечил.

Кашель! Его что лечи, что нет, все одно пройдет. С Даней же было куда непонятнее. Поля погладила его по руке. Она почти ничего не знала о проклятиях. Ну читали иногда они с Егоркой страшные сказки – про юношу, который случайно толкнул старушку, а та возьми и преврати его в карлика. Или про красавицу, которую злая мачеха заставила спать, как мертвую. Вдруг у Дани именно такое проклятие? Он не говорил, откуда оно взялось и чем грозит, а Поля не очень-то переживала – мало ли какая ерунда могла случиться с человеком. Горыч как-то поведал, что три года прожил хромоножкой из-за того, что подростком спер гуся у соседки. А у Женечки Петровны три месяца от воды крапивница появлялась – а она ни сном ни духом, кому дорогу перешла. Люди то и дело проклинали друг друга, но вроде со временем это проходило само собой.

– И чего ты связалась с таким задохликом? – спросил с заднего сиденья Ворон, о котором Поля вовсе позабыла. – Хочешь, моей зазнобой станешь?

Она оглянулась, разглядывая его внимательнее. Зеленый еще совсем, оборванец, лохматый, но глаза живые, сообразительные.

– Ворон, а Ворон, – мягко позвала Поля, – объясни толком, что вы тут делаете?

– Приманиваем новобранцев, – улыбаясь, заявил горделиво. – Видела табличку? Это я повесил. Подумал: только совсем пропащий балбес сунется не пойми куда, нормальный человек мимо пройдет. А нам такие и нужны – пропащие балбесы, которые превыше всего ценят свободу.

– Зачем нужны? Князя бить?

– Ты послушай, что люди сказывают, – Ворон подвинулся ближе, заговорил увлеченно, горячо, – мол, князь-то нароком перевал гиблым сделал, сговорился с духами, чтобы нас тут за горло держать!

– Сказывают, – согласилась Поля. – Но как по мне – нелепица.

– А вот ты сама и спроси.

– У кого, – вытаращилась, – у князя?

– У духов, дурында. Когда перевал будешь проезжать. Все равно мотаешься туда-сюда.

– Воробушек ты психованный, – покачала головой Поля, не веря своим ушам, – духов Гиблого перевала лучше не видеть и не слышать. И уж точно не заводить с ними разговоров – они же тянут в пропасть как на веревке. Я видела, как люди теряют разум и без раздумий сигают вниз. Понятия не имею, какими дурацкими фантазиями вы тут друг друга пичкаете, но я нормальная. Мне моя жизнь нравится.

– Нет, не годишься ты мне в зазнобы, – разочаровался Ворон, – больно скучная. А у меня душа широкая, ей простора надобно.

* * *

Баню ждали долго – больше часа, не меньше. Наконец Потапыч вернулся с каким-то здоровенным дружком, тот легко, как пушинку, закинул Даню себе на плечо и понес в сторону землянки с бревенчатой крышей. Из трубы валил дым.

Поля сунулась было следом, но ее шуганули – куда девке с мужиками в баню, совсем нынешняя молодежь очумела.

Она осталась на полянке, тревожно вышагивая туда-сюда. Ее не трогали: все вокруг будто занялись неведомыми делами, и только Ворон бдительно стоял рядом, обнимая свое ружье.

Наконец наружу выволокли распаренного, завернутого в чистую тряпицу Даню, розового и определенно живого.

– Полюшка, – осоловело обрадовался он, когда его усадили на грубо сколоченную скамейку под березкой.

– Чайку теперь, – постановил Потапыч и направился к навесу, где было организовано что-то вроде полевой кухни.

– Ты как? – Она села рядом, руки вдруг оказались лишними, и Поля не нашла им другого применения, кроме как гладить Даню по мокрым волосам, по горячим щекам, по узким плечам.

– Самый впечатляющий поцелуй в моей жизни. – Он засмеялся жизнерадостно и лукаво.

Да. Был же поцелуй. Коротенькое прикосновение губ, Поля и ощутить-то ничего не успела, но объявила решительно:

– Никогда в жизни больше не буду ни с кем целоваться! Хлопотное это дело.

Даня опять засмеялся.

– Нам просто не надо целоваться друг с другом, а с другими – на здоровье, целуйся сколько хочешь.

– Но я не хочу, – честно призналась Поля. – Что в этом увлекательного?

– Однажды разберешься, – немного грустно пообещал Даня и тут же снова зазвенел весельем: – Ты только представь! Прихожу в себя, а надо мной голый мужик с веником. Вот это история, а? Полюшка, а мы вообще где? И кто меня парил?

– Да шелупонистый какой-то народ, – объяснила Поля, – называют себя свободным братством. По мне, просто маются дурью.

– Ладно, – беззаботно кивнул Даня, – братство так братство. Слушай, а давай теперь ты меня поцелуешь, пока банька под боком.

– Зачем это? – оторопела Поля.

– Для эксперимента. Надо же понять, как работает проклятие!

Поля молчала, изо всех сил стараясь удержаться от подзатыльника, – она видела, как княжна Катя время от времени отвешивала их Егорке. Но Даня не Егорка, а она не его старшая сестра. Воспитание балбеса не ее забота.

– Никаких поцелуев, – напомнила, похвалив себя за терпение. – Никогда. Ни с кем. Ты чем вообще слушал?

– Ты скучная. – Он надулся.

Второй раз за день ее назвали этим словом.

– Скучной быть плохо? – спросила нерешительно. – Это делает меня неприятным человеком?

Даня нахмурился – явно не ожидал, что его трепотня заденет Полю за живое.

– Я вовсе... – начал было, сбился, взмахнул ресницами, сжал Полину ладонь. – Я просто... В смысле ты... Не слушай меня, Полюшка, я иногда такую пургу несу, сам себя не одобряю.

И куда подевалось все его красноречие?

– Ворон предложил мне стать его зазнобой, а потом передумал, потому что я скучная, – объяснила Поля.

– Какой еще Ворон? – Даня переполошился. – Какой еще зазнобой? Да что ж такое, на пару часов впал в спячку, и нате вам!

– Ну я Ворон, – лохматый вальяжно подошел к ним с ружьем на плече, – самый тут главный. А ты, задохлик, будешь меня во всем слушаться, потому как у меня есть оружие, а у тебя нет. И все твое моим будет: и таратайка, и девушка.

Даня расправил плечи, что было смешно, учитывая, что он оставался в одной тряпке на бедрах. Улыбнулся – безо всякого высокомерия или неприязни, но и не испуганно. Упрямо, наверное.

– Спорим, нет? – возразил задиристо и весело.

Глава 16

По Даниным прикидкам, лохматому парнишке с ружьем на плече было чуть больше двадцати, и выглядел он скорее потешно, чем грозно. По крайней мере, инстинкты, которые чаще, чем разум, служили поводырями, никак не реагировали на... как его там? Сокола? Ворона? Птицу какую-то. Происходящее напоминало детскую игру, и Даня был готов с удовольствием в нее поиграть.

– Стало быть, – заговорил Птиц, супя брови, – примерно так выглядел бы птенчик, вздумай он запугать ленивого дворового пса, – ты, парень, останешься у нас. В заложниках, стало быть. А девка твоя съездит пока и привезет нам мно-о-ого бензина. Потом оставит здесь таратайку и заберет тебя. Как вам такой расклад? – И он самодовольно ухмыльнулся, явно гордясь своей затеей.

– Хотите оставить Даню себе? Забирайте, – легко согласилась Поля, ничуть не впечатлившись.

– Никогда не был заложником, – поделился с ней Даня, – должно быть, это увлекательно. Новый опыт, новые байки, опять же. – Тут он вспомнил, что по эту сторону гор приятелями, которым был бы рад рассказать хорошую историю, пока не обзавелся, и немного приуныл.

Пригляделся придирчиво к Птицу – а ну как тот любит послушать про вьеров и анков – и остался доволен. Лохматик производил впечатление человека, способного оценить хорошую небылицу.

– Кстати, когда сюда придет Арра со своими ребятами, передайте ей, пожалуйста, – смиренно попросила Поля, – что с торговлей придется повременить, пока я не разберусь с вашим бензином.

– Арра? – забеспокоился Птиц. – Арра из Сытоглотки?

– Она самая.

– И с чего бы охотникам лезть в наши болота?

– Так из-за Дани же, Сытоглотка перед ним в долгу – он только что остановил страшный лесной пожар. И как только вездесущие мунны донесут до них весть о том, что их спасителя взяли в заложники... Даже не знаю, что сделают эти суровые, вооруженные до зубов люди. А ты как думаешь? – И она с наивным видом посмотрела на Птица.

– Я слышал про пожар, – пробормотал он, супясь еще пуще, но теперь с искренней растерянностью, а не показной устрашимостью. – Но как этот задохлик смог встать на пути анков?

– Разговаривающий с духами, – пояснила Поля. – Кому хочешь зубы заговорит.

Даня откинулся на ствол дерева, служивший спинкой кособокой скамейке, позволяя Поле заговаривать зубы самой. Девчонка перенимала у него некоторые привычки и навыки на лету, отзывчиво впитывая все новое. Наверное, потому, что ее память была пустой и в голове оставалось слишком много свободного места.

Порой он ощущал, что судьба предоставила ему шанс стать Полиным проводником: он вывел ее из леса, а теперь знакомил с миром вокруг. Но иногда он казался себе сущим ребенком рядом с ней – было в этой девочке какое-то непоколебимое спокойствие, словно происходящее не имело особого значения. Как будто она повидала столь многое, что всякие мелкие события не могли ее впечатлить.

А Даня хотел впечатлить. Очень. Только не понимал как. Привычные способы – болтовня, улыбки – не больно-то действовали, а поцелуй и вовсе лишил его сознания. По какой-то причине проклятие именно на Поле выкинуло новый трюк, и с этим еще предстояло разбираться. Лучше всего на практике.

– Ладно, – снова заговорил Птиц после долгого раздумья, от которого его энергичное лицо приняло какое-то сложносочиненное выражение. – Не надо нам Арры и охотников Сытоглотки. А сможешь ли ты, разговаривающий с духами, помочь мне завести горта в шалаше?

Даня от неожиданности прыснул, потом призадумался и, посерьезнев, сказал:

– Горты не живут где попало. Они страсть как не любят перемены, намертво прикипают душой к дому и его обитателям. А шалаш – это и вовсе не дом.

– Ну, будет горт – появится дом, – возразил Птиц.

– Обычно наоборот, сначала дом, потом горт. Но... – Даня вскочил, чуть не уронив тряпицу с бедер. Силы мгновенно вернулись: то ли после хорошей бани, то ли от столь необычной задачи. – Штаны! – завопил он. – Верните мне мои штаны!

– Так в парилке, поди, – хмыкнул Птиц.

Даня припустил в землянку, пока еще не успел окончательно разрушить Полино мнение о себе голым, простите, задом.

В тесной темной духоте пахло дубовыми листьями, прелым мхом, влажной землей. Даня одевался торопливо, путаясь в рукавах и штанинах, и выскочил обратно, даже не завязав шнурки и приминая задники кроссовок.

– Так! – воскликнул он. – Мне нужно бревно от старого дома, зола из домашней печи и, наверное, медовуха.

Первые два требования нужны были для ритуала, а третье... ну просто пить очень хотелось. Мужик, который отходил его веником, помнится, что-то говорил о чае, но, кажется, для себя. Умаялся, поди, от лечебных процедур.

– Хм, – Птиц озадаченно перекинул ружье на другое плечо, – так это... золу-то еще можно своровать, а бревно из чужого дома незаметно не выдернешь. А дрын из забора не подойдет?

– Дайте ему медовухи, – велела Поля, – остальное сами раздобудем.

– Да? – Дане не очень-то улыбалось бродить по деревням, выпрашивая всякое-разное, но раз уж Полю повсюду встречали хлебом-солью, может, и ничего, обойдется.

– Медовухи нет, есть синюха.

– А?..

– Цветочки такие голубенькие, меленькие, – пояснил Птиц, – другого, почитай, тут и не растет ничего. А синюха хороша, особенно от кашля и резей в животе.

– Что-то мне расхотелось...

– Ну тогда прыгайте в таратайку и погнали за бревном, – распорядился Птиц и озорно подмигнул, увидев Данину гримасу. – Ну не думал же ты, что я вас одних отпущу. Тю! И поминай как звали.

– Горт в шалаше – веская причина вернуться. Такого я еще не видывал, – заметил Даня, однако безропотно взял Полю за руку и направился к машине.

Они подождали, пока Птиц вытурит своих приятелей из внедорожника, что оказалось не так-то легко. Из недовольного бурчания болотных обитателей стало понятно, что план с Даней-заложником был принят единогласно, и теперь мало кто был согласен менять таратайку с бензином на старое бревно и горстку золы. Дело едва не завершилось мордобоем, однако Птиц все же смог вразумить своих сотоварищей, угрожая им страшными охотниками Сытоглотки.

Наконец удалось сесть в машину, и Поля завела мотор.

– Где здесь ближайшее селение? – спросила, осторожно разворачиваясь.

– Так хоть туда езжай, хоть сюда, – отмахнулся Птиц, – всюду люди копошатся.

Даня недовольно посмотрел на заросли, через которые им предстояло пробираться. Не могли нешто нормальную дорогу проложить, раз уж решили заложников хватать?

– И все же я так и не понял, – строго сказал он, разворачиваясь к Птицу, чтобы не видеть царапающие ценную таратайку ветки, – что именно вы делаете в этой глуши. Вас что, из дома всех выперли?

– Вот и я первым делом спросила, – поддакнула Поля, сосредоточенная на фигурном вождении.

– А и выперли, – разухаристо ответил Птиц. – А и за дело! Тебе-то что?

– За какое такое дело?

– Так вороват я сызмальства, – безо всякого смущения сообщил тот. – У одной соседки кадушку упер, у другой козу увел, а спроси меня зачем – так и сам не скажу. Ну деревня и выставила меня за околицу. И пошел я, стало быть, печальный, голодный и одинокий, глянь – Потапыч бредет. Его жена к куму ушла, вот он и подпалил им избу, от обиды, стало быть. Гришаня со старостой подрался, Петёру собственная бабка прокляла, тьфу. Вот мы и решили свое поселение организовать, чтобы самим над собой главными быть. А свержение князя – наша официальная идеология, ибо как без нее-то, анархия выйдет!

– А почему на болотах?

– Потому как где их нет – там уже живет кто-то другой. Да и болот этих... одно название, негусто, в общем. А все почему? Потому что наши – не просто болота, а гнездышко вьера и вассы.

– Чье-чье гнездышко? – не поверил Даня. – Что за ересь!

– Ничего и не ересь! Спроси любого жителя деревень, что ниже, что выше. Тебе всяк расскажет, что болота эти непростые!

– Вьеры не живут с вассами, – раздраженно буркнул Даня, – это противоречит их природе.

– Ну кто их знает, может, они дружат, а может, еще чего, – рассмеялся Птиц, – но мы их не трогаем, и они нас тоже.

– Да бред же! – не унимался Даня, которого всегда злили неправдоподобные слухи – неужели нельзя придумать что-то более правдивое?

Впрочем, фантазия у муннов была всем на зависть, тут ушедшие боги как следует расстарались.

* * *

Деревушка, которая первой показалась по дороге, была маленькой и очень пестрой. К разочарованию Птица, который был намерен ворваться туда на таратайке и произвести фурор, Поля оставила автомобиль куда выше, и они еще около получаса шли пешком. Ружье лохматику пришлось оставить в багажнике, и он плелся весь из себя такой разнесчастный, что даже невозмутимую Полю это развеселило.

Их встретила стая тощих индюков, которых пасла ленивая сонная дворняга, вся покрытая репьями; где-то надсадно скрипел колодец-журавль. Скрюченная бабка грелась в розоватых лучах заходящего солнца, подслеповато щурясь на незнакомцев.

Даня целеустремленно шел мимо расписных заборов – кажется, в деревне обитал художник-самоучка, у которого кособокие солнца целовались с подсолнухами, а птицы и пчелы выглядели равными по размерам. Хозяйство, которое им было нужно, встретилось сразу за резким поворотом, украшенным глубокой лужей.

– Вот, – довольно сказал Даня, – и из стены ничего выдирать не нужно.

За широкими воротами нараспашку были видны двор и старая развалюшка, которую уже начали разбирать. За ней горделиво высился новый дом.

У развалюшки стояла на коленях женщина лет под пятьдесят, красивая мягкой округлой красотой, и что-то ворковала над разобранными стенами. На покрытой вышитой скатертью скамейке красовались пышный хлеб, кувшин молока и миска с крупной желтой картошкой, посыпанной зеленью.

Даня сглотнул набежавшую слюну, вдруг поняв, что успел как следует проголодаться.

– Что, не хочет ваш горт перебираться в новый дом? – спросил участливо.

Женщина вскинула на него печальные уставшие глаза.

– Ни в какую, – произнесла расстроенно. – Уж я и уговариваю, и задабриваю, и подманиваю... А что толку от хором, если в них нет горта? Вчера о половик запнулась, чуть шею себе не свернула, сегодня об ухват обожглась.

Даня опустился рядом на истоптанные одуванчики, положил руку на почерневшее от старости дерево, прислушался. От развалюхи не веяло тем особым теплом, которое всегда исходило от гортов. Неужели совсем ушел, а то и того хуже? Духи жили долго, но бессмертными все же не были.

– А давно с вами этот горт?

Женщина задумалась.

– Давно, еще при прабабке моей жил. Уж так любил ее, что ходил повсюду следом, как щеночек.

– Ого!

Горты редко показывались людям – их можно было увидеть в отражении тарелок, в переливах капель на окнах, в солнечных зайчиках на стенах. Крохотные бородатые существа жили за печкой или на подлавке, умели оставаться незаметными, и порой только мягкий топоток крошечных ножек намекал, что по комнате прошел хранитель дома.

И теперь Дане хотелось молча уйти от этой женщины и не становиться тем самым гонцом, который приносит дурные вести.

– Я Данила, – сказал дружелюбно, – разговаривающий с духами. И кажется, – он постучал по развалюшке, – тут уже никого нет.

– Как нет? – охнула женщина. – Да куда же он подевался? Не мог же убежать к соседям!

– Не мог.

Тут ее серые глаза округлились и наполнились слезами.

– Стало быть... Вы уверены?

– Наверное, он был очень привязан к дому, а когда понял, что его вот-вот снесут, решил уйти вместе с ним.

Женщина заплакала в голос, как по человеческому покойнику.

Даня поднялся и отошел, чтобы не мешать чужому горю.

Поля показала глазами на оттопыривающийся карман драных портков Птица – неужели и здесь что-то спер, паршивец?

– А ведь я говорила, – причитала хозяйка, – так нет ведь! Приспичило им новую домину строить! Нешто в старой не дожила бы я свой век...

Из-за сарая, как по команде, появились три рослых молодца, неуловимо похожих друг на друга, и уставились на пришлых со злобным подозрением.

– Обижают, что ли, мам? – коротко спросил один из них, и Даня поспешно отступил, оценив его кулаки.

А еще перепачканные краской пальцы – вот и нашелся плодовитый художник.

Хозяйка проворно вскочила и плеснула детину полотенцем.

– Понастроили! – крикнула она. – Поналомали!

– Что мы сделали-то? – растерялся сынуля.

– Верни, что взял, – шепотом велел Даня Птицу.

Тот замотал головой, накрыв карман ладонью.

– Не могу, – ответил тоже шепотом, – мое! Сам нашел!

– Это подкова, – тихо сказала Поля, – на верстаке лежала. Авось не хватятся.

– Свалился дурень на наши головы, – опечалился Даня, но ссору затевать пока не стал – не до того.

Мать и трое сыновей меж тем уже обнимались.

– Что же теперь делать? – Хозяйка растерянно оглянулась на гостей.

– Что-что, – развел Даня руками, – нового горта заводить. Пока он маленький, вы с ним, конечно, набегаетесь – и теплого молока с медом надо, и каши, и пирогов, а уж как конфеты они по первости уважают! И разговаривать в доме все время нужно ласково, не кричать лишнего, не ругаться. Но ничего, лет через десять горт войдет в силу, сторицей отплатит вам за старания.

– Нового горта? – Хозяйка снова заплакала. – А как нашего-то проводить, почтить напоследок?

Даня невольно порадовался – какие славные люди попались, понимающие.

– Сейчас все сделаем, – пообещал.

Тут один из сыновей выступил вперед, подошел к верстаку, прищурился, нахмурился.

– И где дедушкина латунная подкова, которую я чистить собирался? – спросил мрачно.

Ох!

Глава 17

Поле уже доводилось видеть мордобитие – на КПП Верхогорья, когда Горыч, недолго думая, зарядил по уху какому-то предприимчивому продавцу серебра, пытавшемуся толкнуть свой товар подороже и побыстрее. Она запомнила недоумение, взметнувшееся в глазах того продавца, и какую-то совсем детскую обиду.

Внутренне сжавшись, она замерла в ожидании неминуемых неприятностей: сейчас их шебутного Ворона как пить дать отлупят. И пусть он сам виноват, все равно ей не хотелось, чтобы ему стало больно.

И тут Даня засмеялся – легко, звонко, искренне.

– А подкову наш Птиц стибрил, – объявил он с такой бесхитростной радостью, что все три здоровущих, что дубы, парня обалдели и захлопали глазами, не понимая, как реагировать. Даня бесцеремонно похлопал Ворона по карманам, полностью пренебрегая его возражениями. – Стибрил, свистнул, слямзил, похитил, – приговаривал он, все еще смеясь. – Да вот же она! – И с ловкостью ярмарочного щипача извлек на свет подкову и гордо ее всем продемонстрировал.

– Ворье, стало быть... – угрожающе начал один из парней, но Даня замахал на него руками.

– Ну что ты, мил человек, – воскликнул, не теряя широкой, от уха до уха, улыбки, – какое же ворье, когда он вашу семейную удачу, считай, втрое увеличил!

– Как это? – удивилась хозяйка.

– Ворованное счастье всегда лучше, – с непробиваемой уверенностью объявил Даня, и только тогда Поля поняла, что он сочиняет прямо на ходу.

Вот повезло с компанией: один воришка, другой жулик!

Отвернувшись, чтобы скрыть усмешку, она увидела восхищение на лице Ворона – тот, кажется, на полном серьезе возгордился сам собой и добрым делом, которое только что совершил для незнакомых людей. Нос задрался к небу, плечи расправились.

– Да ну? – не слишком доверчиво буркнул другой хозяйкин сын.

– Ну да. – Даня закивал и беззаботно хлопнул его по плечу. – О таком в Плоскогорье каждый ребенок знает.

– Это тебе мунны растрепали загорские байки?

– Не мунны, а Поля, – Даня почтительно склонил перед ней голову, – единственная и неповторимая, способная преодолеть Гиблый перевал и остаться в живых.

Ага. Прибыли, называется, без лишней торжественности, и даже машину оставили подальше, чтобы не выдать себя.

Ну спасибо, Данила, княжий сын.

– Такая девочка? – Хозяйка осторожно, словно Поля была хрустальной, коснулась ее локтя. – Надо же... Я вот хворала осенью, так мне Горыч ваших лекарств отсыпал. Сразу полегчало.

– Вы знаете Горыча?

– Кто же его у нас не знает. Мы ведь поставляем в Плоскогорье шали из козьей шерсти и душегрейки. Зимы у вас холодные, сказывают, продажи идут хорошо. Жаль только, князь ваш скуп до безобразия, но хоть что-то...

Отношение к ним сразу изменилось – как оно обычно и случалось. Только что считались странными проходимцами, а стали уважаемыми гостями. Даня быстро привык пользоваться Полиной известностью, ему определенно нравилось повышенное внимание, а еще сытная еда и возможность потрепаться о том о сем.

Стол накрыли на истоптанной полянке между домами, старым и новым, но без горта картошка недоварилась, а караси пережарились. Хозяйка печалилась – все-то у нее теперь из рук падало, но Дане и Ворону ничто не могло испортить аппетит, они охотно лопали горелое и сырое, слушая вполуха.

Наконец, когда с угощениями было покончено, Даня широко зевнул, осоловело привалился к Полиному плечу и устало предложил:

– Ну что, пора браться за горта?

Хозяйка оценила его состояние и решительно объявила:

– Завтра уж, а то ты какой-то сомлевший, ну как выйдет горт хилый да болезный.

Даня не сопротивлялся – спать так спать, сеновал так сеновал. Только Ворона он уложил к стенке, чтобы тот ночью опять чего не спер.

А Поле постелили в доме – на пышной кровати с латунными шишечками.

* * *

Из муки, золы, заборной стружки и картошки Даня слепил два колобка.

– Куда нам столько? – удивилась хозяйка.

– Один ему, – сосредоточенный, он, не глядя, махнул рукой в сторону Ворона. – Этот чудак решил завести горта без дома.

Хозяйка расхохоталась.

С утра она была оживленной и нетерпеливой, нарочно звенела ведрами и громко кликала коз, чтобы разбудить гостей пораньше.

Завтрак им достался простой – холодное молоко да теплые лепешки, – но Поле понравился. Она вообще не любила ничего сложного, поэтому и старалась подольше бывать в Верхогорье подальше от княжеского дома, тамошних кулинарных изысков, интриг Постельного, амбиций княжны Кати, сухости князя и печали княгини.

Темные от золы колобки отправились в печь, а Даня ловкими пальцами принялся плести венок из одуванчиков, которые где-то успел надрать. Длинные темные волосы были небрежно заплетены в косичку, старенькая футболка выцвела, на губах блуждала рассеянная, самому себе, улыбка. Подвижный и доброжелательный, он быстро становился своим везде, где появлялся, а сейчас, отдохнувший и выспавшийся, просто излучал дружелюбие и спокойствие.

Рядом с ним все казалось легким, понятным и интересным, и Поля вновь и вновь ловила себя на ощущении, что ей не так уж и важно, что она такое, откуда пришла и куда идет. Казалось, обычной жизни, дороги, новых встреч и дел вполне достаточно для хорошего повседневного счастья. Наверное, она могла бы годами возить Даню туда и сюда, наблюдая со стороны, как ловко он управляется с людьми и духами.

– Так просто? – Хозяйка заглянула в печь.

– Не просто. – Даня нежно водрузил на голову Поли одуванчиковый венок. – Теперь надо вдохнуть в наших гортов жизнь, призвать искры силы ушедших богов. Эх, сюда бы батюшку Леньку, да, Поль?

Она не ответила, ловя свои отражения в начищенной до блеска посуде.

Яркие одуванчики добавляли сияния пшенице ее волос.

– Вдохнуть жизнь? – спросила хозяйка.

Ворон крутился рядом, но мысли его, к счастью, были далеки от желания что-то стащить. Все его внимание тоже было приковано к печи.

– Да-да, – Даня безмятежно улыбнулся, – сейчас вытащу колобки, и каждый из вас возьмет по одному в ладони...

– Горячо же, – испугался Ворон.

– Горячо, – согласился Даня, – но... Если горт вас примет, ожогов не будет, а если не примет... залечите, что делать.

Хозяйка слушала внимательно и сосредоточенно. А Ворон, который так рьяно рвался через Гиблый перевал свергать князя, явно был близок к смятению. Судя по всему, боль он не особо жаловал.

Поля представила себе, как берет в ладони только вытащенный из печи комок теста, как ее кожа нестерпимо нагревается, как распускаются ожоги, и вдруг словно разделилась надвое. Одна ее часть, та, которая не помнила этот мир молодым, но знала, что когда-то он таким был, радовалась теплу, радовалась огню. Он был способен защитить от морозов, отогнать хищников и подарить горячую пищу. А вот другая часть, та, которая норовила оскалить зубы, огонь люто ненавидела.

Замерев, чтобы не спугнуть этот ворох чувств, Поля почти не слушала Даню, который продолжал объяснять:

– Вы должны нашептать... найти слова, убедить духов прийти именно к вам, поселиться именно в вашем доме. Но не вздумайте врать и преувеличивать, а то схлопочете. Готовы?

На какое-то мгновение Поля почти подчинилась порыву выхватить из печи колобок, сжать его обеими руками. Дом! Ей нужен надежный дом с толстыми стенами, дом, где ее дети были бы в безопасности, дом, куда не пробьются враги.

Красным заволокло все вокруг, и Поля на всякий случай оперлась спиной о стену, прикрыла глаза.

Лязгнул ухват, негромко охнула, принимая колобок, хозяйка, плаксиво вскрикнул Ворон.

– У меня много еды и много молока, – шептал женский голос, – мои сыновья работящие и покладистые. Здесь тебе будет хорошо и спокойно.

– Ты станешь первым гортом, у которого вместо крыши будет небо, – вторил ей мужской голос, – свободным гортом, презревшим замшелые устои... Да все духи Верхогорья будут тебе завидовать!

Поля невольно улыбнулась – неужели такое сработает? Но в то же время сварливый голос в ее голове проворчал что-то неодобрительное. Правила есть правила, нельзя же их нарушать, когда вздумается.

– Что случилось? – раздался рядом тихий, чтобы не помешать уговорам, Данин голос.

– Что-то, – также негромко шепнула она, – не могу понять.

– Где-то болит?

– Нет-нет, – она слепо подалась на Данин голос и с облегчением опустила голову ему на плечо. – Внутри меня... слишком много всего разного. Иногда это сбивает с толку.

Даня помолчал, обнимая ее, потом радостно воскликнул:

– Посмотри-ка на это!

Поля разлепила тяжелые веки и увидела, как пульсируют, подобно сердцу, колобки в руках хозяйки и Ворона.

– Ну надо же, – от восхищения у Дани осип голос, – я помог прийти первому в мире горту-непоседе. Кто знает, сколько столетий он ждал такого вот Птица, чтобы ожить именно от его слов!

Невероятно взволнованный, растроганный и одновременно кичливый Ворон нежно дышал на свой колобок, едва удерживаясь от слез.

* * *

Даня решил отправиться вместе со счастливым Вороном на болота, чтобы дождаться возвращения Поли там. Они даже немного поспорили: на ее взгляд, было куда разумнее остаться в спокойной Заградыне, чем отдать себя на милость какому-то сброду. Но куда там! Разве безопасность могла соперничать с возможным любовным гнездышком вассы и вьера, о которых говорил давеча Ворон. Поняв, что Даня уперся, как упрямый осел, Поля оставила уговоры, отвезла их обратно на болота – правда, через деревья решила больше не продираться и притормозила на перекрестке. Ни на кого не глядя, она принялась сердито выгружать из багажника снаряжение, которое запасла для похода в Костяное ущелье и без которого легко могла обойтись в Плоскогорье. Палатки, запасы еды, не портившейся благодаря специальным рунам, лекарства, теплую одежду, ножи, туристические фонарики и прочее, прочее.

Ворон смотрел на гору вещей, которая росла посреди дороги, с благоговением. Чуть подросший колобок у него за пазухой энергично шевелился.

– Ну чего ты, – виновато проговорил Даня, помогая ей.

Она не удостоила его взглядом.

И правда, чего это она?

При мысли о том, сколько раз в ближайшие дни ей придется преодолеть Гиблый перевал, гоняя туда-сюда тяжелые фуры, чтобы наверстать упущенное, сводило желудок. Даже среди разбойников, которые норовили отобрать у нее Даню и автомобиль, было спокойнее, чем среди духов, прилагавших все силы, чтобы завлечь ее к обрыву.

Князь и Постельный будут недовольны тем, что она так и не доставила Даню в Лунноярск. А бестолковый княжич еще невесть чего натворит в ее отсутствие.

Да ее же снедает зависть! – осознала вдруг Поля. Самая обычная злая зависть к чужой свободе.

Еще недавно собственные будни казались вполне сносными. Поля понимала, что она делает и для чего: возит товары оторванным от мира людям, снабжает их тем, без чего так сложно выживать. А теперь ее подгрызало недовольство. Почему она просто не может остаться здесь, с Даней, идти от одного селения к другому, от одних людей к другим? Почему именно ей выпало снова и снова петь смертельно опасным духам колыбельные, и нет никого, на чьи плечи можно переложить эту ношу?

– Поль, – обеспокоенно позвал ее Даня.

Ворон, не обращая на них внимания, дегустировал блюда княжеской кухни, явно не собираясь делиться ими с товарищами.

– Ничего, – ответила она, пытаясь скрыть уныние. – Просто мне всегда грустно покидать Верхогорье. Здесь все настоящее, честное, понимаешь?

– Начинаю понимать. – Даня кивнул, испытующе заглядывая ей в лицо. – Поленька, Полюшка, не суйся на перевал в растрепанных чувствах, это делает тебя более уязвимой.

– Какая разница! – Отвернувшись, она резко захлопнула багажник.

– Есть разница, – Даня, как привязанный, следовал за ней шаг в шаг, – нам обязательно надо еще раз поцеловаться, например.

От неожиданности прыснув, Поля упала на водительское сиденье.

– Данила Андреевич, а более разумные мысли в вашей голове появляются?

– Дмитриевич я, – мимолетно насупился Даня, наклонился к ней, опираясь о распахнутую дверцу, и коснулся волос и забытого венка на голове. – Возвращайся ко мне быстрее, пожалуйста, – попросил серьезно.

К нему?!

– Это не от меня зависит, ты же знаешь, – отрывисто бросив, Поля оттолкнула его, чтобы закрыть дверь, и сорвалась с места, не сказав больше ни слова.

В зеркалах она видела, как Даня одиноко остается позади, глядя ей вслед.

Поля мчалась вперед, почти ничего не разбирая перед собой. И почему не попрощалась как человек? «Потому что ты вовсе не человек», – шепнул в голове скрипучий старушечий голос, и она сжала зубы, борясь с желанием развернуть внедорожник.

Пора было возвращаться в свою обычность-привычность, и нечего грустить по тому, чего никогда не случится. Это Дане предстоит вольно петлять по дорогам-тропинкам, а у Поли один маршрут.

Глава 18

Птиц все ворковал и ворковал с новорожденным гортом, отгоняя от своего шалаша излишне любопытствующих болотно-лесных товарищей, и про Даню все забыли.

Он сидел на пенечке под березкой и гадал: проехала Поля перевал? Или все еще в дороге? Каково это, так часто следовать по пути, который в любой момент может обернуться гибелью? Боится ли девочка смерти или не успела понять, что это такое? А может, наоборот, хранит в себе память столь длинную, что смерть по сравнению с ней не больше, чем взмах ресниц.

Эх, снова загрустил Даня, вот бы сюда батюшку Леньку, ведро холодной окрошки, да и забыться до утра в философских беседах. Кто древнее богов? И куда те слиняли, лентяи этакие, бросив людей без пригляда?..

Совсем заскучав, Даня покрутил головой и увидел Потапыча, который, кажется, тоже был не особо занят, поскольку лениво плевался семенами огромного подсолнуха.

– Эй, – Даня обрадовался, быстро преодолел расстояние между ними и уселся рядом, – пойдем со мной на болота?

– Зачем это? – лениво буркнул тот.

– Ну как же! Говорят, там живут вместе вьер и васса. Неужели не интересно познакомиться с такой изумительной парочкой?

– Не-а, – махнул нечесаными космами Потапыч.

– Да ты что! – ахнул Даня. – Это же небывалый союз! Даже на месте ушедших богов я бы непременно вернулся, чтобы посмотреть на такое! А ты не хочешь чуть-чуть погулять по болотам.

– Так утопнем же, – засомневался Потапыч.

– Авось нет, – жизнерадостно ухмыльнулся Даня, отщипнул себе немного подсолнуха и первым направился с полянки.

* * *

Горыч встретил Полю с добродушной ворчливостью.

– Явилась, – пробурчал, передавая ей чашку чая из горных трав. – А куда так спешишь? Некуда спешить. Покаталась бы по нашим местам подольше, мунны поди с ног сбились, разнося повсюду новости о твоих приключениях.

– Нет у муннов никаких ног, – мягко поправила его Поля, поймав себя на том, что Даня столько всего разного понарассказал ей о всяких духах, что она теперь и сама горазда про них байки травить, приди ей в голову такая охота. – И что говорят?

– Говорят, – степенно заметил Горыч, – что ты с каким-то пришлым балаболом остановила пожар в Сытоглотке. А откуда у нас взяться пришлому? Неоткуда. Вот и болтают всякое – мол, привезла балабола из-за перевала. А с чего ему такая честь? А почему другим за перевал нельзя?

Поля пила чай – горячий, терпкий, пахнущий горными травами, – и с интересом слушала Горыча. Что-то изменилось на КПП, где прежде было многолюдно и беспокойно. Обычно местные торопились продать пушнину, серебро или ковры, скандалили в очередях, возмущались низкими ценами, которые установил князь. Сегодня же здесь было тихо, склады стояли пустыми, растопырясь наружу распахнутыми дверями.

– Не понимаю, – призналась Поля. – Если мунны разносят слухи о том, что я привезла из-за перевала пришлого балабола, то почему желающие выбраться отсюда еще не штурмуют КПП?

Горыч ответил не сразу. Сначала встал, достал привязанный в углу под потолком полынный веник, плеснул на него кипятку из чайника и помахал в воздухе, распространяя горький запах. Стало быть, секретничать собрался, вот и распугал муннов, которые вполне были способны притаиться в любой тени.

– Ты, Поля, мне друг, – сказал негромко, – да и Арра тебе должна нынче... Поэтому скажу: это твой последний рейс, девочка. Так что сама решай, по какую сторону перевала останешься.

– Глупости, – отмахнулась она, подливая себе чая. – Ваши старейшины совсем спятили? Что будет, если они объявят полную независимость от князя? Снова останетесь без лекарств и всего необходимого?

– И какой нам прок от этих подачек? – вспыхнул Горыч, как вспыхивал любой человек по эту сторону перевала при упоминании Лесовского. – Одни унижения и обдираловка! Никогда мы не продавали украшения и керамику по таким бросовым ценам! Проще уж в землю закопать, чем даром раздавать. Старейшин давно злит положение дел, а тут еще и слухи о том, что ты тайком привезла пришлого балабола. Если перевал не закрыть окончательно, беспорядков не избежать. Кто-то обязательно попытается сбежать, другие ринутся в Плоскогорье, чтобы поквитаться с князем.

– А наместник?

– А что наместник? Вон он, голубчик, в сарае связанный. Ты уж, Поленька, отволоки его вашему князю.

– Что? – Тут Полю и в самом деле проняло.

Отставив чашку, она с недоверием уставилась на невозмутимого Горыча.

– Отволоки-отволоки, – кивнул он, – и так и скажи: забирайте свою шавку, дальше вы сами по себе, а мы сами по себе.

– Я не повезу живого человека через перевал, – отрезала Поля.

– Ну ты же притащила сюда пришлого балабола.

– Спеленатого и усыпленного.

– Ха! Ты что, думаешь, у нас на какого-то наместника веревок не хватит?

Насупившись, Поля возразила:

– Духи Гиблого перевала жадные до крови, они добавляют своим жертвам небывалых сил. Никакие путы не удержат того, кто услышит их зов.

– Так мы это, по лбу ему зарядим, он и отрубится, – просто ответил Горыч.

У нее были снотворные руны – те, которые Постельный передал для Дани, – и Поля вполне могла налепить их на связанного наместника. Но как поступит князь после этого? Одно ясно наверняка: привычная жизнь за рулем тяжело груженных фур подошла к концу. Верхогорье закрывает перевал, выбрав гордость и обрекая себя на тяжелую и трудную жизнь.

Поля не понимала целей князя Лесовского, не разбиралась в хитросплетениях политики. Однако, по ее мнению, не надо быть великим умником, чтобы догадаться: рано или поздно старейшины взбунтуются. Здесь, среди высоких гор и ледяных рек, кровь кипела в жилах, и все, что оставалось, – прямо держать плечи и высоко поднимать голову. Вольный дух, витавший по живописным ущельям, ускорял сердца и не способствовал терпению.

На уроках истории Егорка учил, а Поля слушала: Верхогорье легло под княжескую руку совсем недавно, лет этак сто назад, и союз был все еще непрочен, многие противились подчинению чуждым правилам, а наместники, которых князь исправно присылал в Лунноярск, так и не смогли внушить уважение и изо всех сил пытались запугать старейшин. И вот теперь одного из них Поле предстояло вручить князю, как изрядно побитую молью шкуру.

– Ладно, – медленно проговорила она, – будь по-вашему, Горыч. Только давай упакуем наместника как следует и приклеим на него побольше снотворных рун. Авось мой последний рейс пройдет без трагедий.

Вот только сможет ли она потом вернуться обратно?

* * *

– Ух ты! – Даня восторженно застыл, глазея на могучее дерево, которое со всех сторон окружала чистая прозрачная вода.

– Да подумаешь, – не одобрил Потапыч. – Ну дерево. Ну вода. На что пялиться-то?

Даня только головой покачал, удивляясь чужой толстокожести. Неужели только его заворожило это удивительное сочетание монументальности и текучести, мощной древесной коры и неуловимой воды? Ради этого стоило по пояс вымокнуть в болотной воде, заплутать, устать и как следует проголодаться.

Без сил опустившись на влажную траву, Даня легко коснулся хрустальной глади и привычно заворковал, призывая вассу показать себя. С легкомысленными водными девами у него всегда получалось ловчее, чем с нелюдимыми лесными духами.

Звонкими капельками пронесся вместе с ветром смех, и полупрозрачная фигура выступила на сушу, под босыми ступнями быстро натекала лужица. Даня сентиментально улыбнулся, вспомнив мокрые объятия Чуды и ее прохладные поцелуи, и все же сердце тосковало по теплу и живому пульсу под губами. Потеряв одну за другой связи с обеими семьями, он жил легко, ни к кому особо не привязываясь и кочуя с места на место. Опостылевшее проклятие огорчало его не слишком сильно – всякое в жизни бывает, не самый страшный расклад. Но здесь, в заколдованном гнездышке вьера и вассы, почему-то становилось нежно и грустно.

– Люди такие проныры, – без особой приветливости проговорила васса. – Казалось бы, ты окружаешь свой дом болотами и чащобами, но все равно кто-то да пролезет...

– Ух ты, прозрачная голая женщина! – изумился Потапыч. – Через нее же смотреть можно, как через окошко. Никогда такой чуды-юды не видел!

– Плохо глядел, – буркнул Даня, – вассы в любой реке, в любом ручье или капле росы. Я порой боюсь выпить воды, как бы из кружки одна из них не выскочила.

Васса засмеялась, смягчившись:

– Какой надо быть недотепой, чтобы оказаться в кружке! Хотя я слышала про сестру, которая попала в бочку и влюбилась в водовоза.

– А я слышал про вассу, которая влюбилась во вьера, – вкрадчиво заметил Даня.

– Ах эти злокозненные мунны! – Водная красавица покачала головой, отчего каскад брызг слетел с ее длинных волос. – Каких только сказок они не носят по свету! Мы просто два отшельника, которые уединились в поисках тишины и покоя.

– Вьеры и вассы не живут друг с другом, – не унимался Даня, в котором взыграло профессиональное рвение.

Разговаривающий с духами он или кто? Должен понимать, что к чему.

– Не живут, – согласилась васса. – А почему? Потому что боги не велели. А где теперь боги? Никто и не знает. Бросили нас среди беспокойных людей. Повсюду шныряют, везде свой нос суют. Для чего пришлепали-то?

– Вот, – Даня ткнул пальцем в Потапыча, – человек ни разу вассы не видел. Замучил мольбами, покажи да покажи. Очень ему знать зачесалось, как это вы тут с вьером живете-поживаете.

– Я все думаю, – неожиданно поддержал его Потапыч, – если у водного и лесного духов родится младенчик, то кем он вообще будет? Мокрой деревяшечкой?

Могучая крона над их головами затрепетала листвой, словно в раздражении.

– Батюшки Леньки на тебя нет, – вздохнул Даня. – Духи – это капли силы ушедших богов. Они не рожают младенчиков направо-налево.

– А как тогда? – изумился Потапыч.

Васса и Даня переглянулись, словно имели дело с неразумным детенышем.

– Я очень давно теку, – сказала васса, – так давно, что видела, как реки меняют русла, как ручейки пробивают себе дорогу сквозь горы и как пересыхают озера. Сначала были люди, и люди придумали богов, а боги создали нас. Люди – вот начало всего, и духи приходят в этот мир по их желанию.

– Ага, – сказал Даня Потапычу, – я и сам давеча помог родиться двум гортам. Одному нормальному, а другому шалашному.

– А я появилась среди глухих лесов в крохотном пруду благодаря человеческой женщине, поделившейся со мной своей вечностью, – проговорила васса.

– Своей вечностью? – Даня, заранее очарованный будущей историей, поерзал, устраиваясь поудобнее, похлопал по кочке рядом, приглашая Потапыча сесть. – Откуда в глухих лесах взяться бессмертной человеческой женщине?

– Она помнила этот мир молодым. – Лицо вассы окуталось грустью. Обычно духи не знали привязанностей, но, кажется, умели испытывать благодарность. – Мир, в котором еще не было железа и стекла, но были камень и бронза. Мир, в котором еще не было богов, – ведь это она поверила в них так сильно, что создала их своей верой...

– О, злоязычные мунны, – прошептал Даня, ошеломленный, – первая жрица! Говорят, боги одарили ее долгой жизнью, но она ушла вслед за ними.

– Она скрылась в лесу, и ее покой охраняли волки, – поправила его васса. – Вечность оказалась для нее непосильным бременем, и она освобождалась от нее капля за каплей, щедро раздавая людям и духам, вот почему я разменяла уже пятый век.

– Пятый век, – восхитился Даня. – Ого!

Обычные духи жили пару столетий, не больше, – ну, кроме итров. Уж те каменели монументально.

– И так мне все это надоело, что я обосновалась у корней одного ворчливого вьера, этого теперь вполне достаточно. – Крона снова зашумела, на этот раз ласково. – Когда-то первая жрица служила богам и любила людей, отдавалась мужчинам и рожала детей, но устала от похоронных обрядов, – продолжила васса под тихий храп сморенного тяжелой дорогой Потапыча. – Прежде в ней царил вольный дух, и она играла с вассами и анками, дразнила шайнов, шпыняла муннов, подолгу беседовала с вьерами и тодисами. Но настало время, когда и духи стали покидать ее. И тогда она удалилась от мира... Да что мне тебе рассказывать! Ты ведь и сам носишь каплю ее вечности.

– Я? – недоуменно переспросил Даня, и сердце бултыхнулось в груди.

До этого он слушал рассказ вассы как красивую, но далекую легенду. А теперь вдруг легенда стала его собственным прошлым. Раны, оставленные волками. Крохотная избушка в лесу. Напуганная дикая Поля. Мертвая старуха.

Да может ли быть такое?

– Первая жрица отдала свои последние силы, чтобы спасти мне жизнь, – медленно пробормотал он. – Какая бессмысленная растрата!

– Она давно мечтала о смерти, – возразила васса. – А ты вон какой ладный и милый, так и хочется тебя чем-нибудь одарить.

– Подожди, но там была еще девочка!

– В те далекие времена, когда я текла возле ее избушки, не было никакой девочки. Только соломенная кукла, которая пела колыбельные. Первая жрица дружила с одной тьеррой. Век духов долог, но рано или поздно он тоже заканчивается. И когда тьерра ушла, первая жрица собрала колосья пшеницы на ее поле и сплела себе куклу. Она сказала, что уж кукла-то никогда ее не покинет и станет ее последней спутницей.

– Она и стала, – сказал Даня.

– Хорошо. – Васса умиротворенно улыбнулась и провела мокрой рукой по Даниным губам. – Где ты подхватил эту гадость?

– Там, – неопределенно отмахнулся Даня. – Проклятие, поставленное на граните. Говорят, только итры могут знать, как от него избавиться.

– Ступай наверх, к Холодному каньону. Там живет один итр, столь же древний, как и я, а может, еще древнее. Его тоже призвала в этот мир первая жрица, он поможет тебе.

– Холодный каньон, – прилежно повторил Даня. – Спасибо.

* * *

Наместник был совсем дряхлым, он служил в Верхогорье более сорока лет. В тот год, когда горы обрушились на Гиблый перевал и унесли с собой множество жизней, ставленник князя находился в Лунноярске и не смог вернуться к семье.

– Если подумать, – заметил Горыч, смачно приклеивая снотворную руну старику на лоб, – то он нам в ноги должен кланяться. Ведь мы отправляем его домой. – И он проверил крепость веревок.

– Пятнадцать лет прошло, – заметила Поля, – кто знает, обрадуются ли ему дома.

– Ну уж это и вовсе не наша печаль, – жизнерадостно объявил Горыч, похлопал Полю по плечу, прощаясь, и пошел поднимать шлагбаум.

Она еще раз посмотрела на наместника, закрыла багажник и села за руль.

Как-то встретят ее нынче злобные духи Гиблого перевала?

Глава 19

За время Полиных каникул духи, кажется, совсем одичали: она ощутила их резко, мощно. Выругалась, а потом громко запела.

«Поля, Поленька, Полюшка», – шептали они ласковым голосом Дани, звали и манили, обещали невыразимое блаженство.

Уступить было так просто, так сладко.

Открыв все окна, она жадно глотала холодный отравленный воздух и цеплялась за образ золотистых бескрайних полей, снова всплывший в ее голове. За то, как ветер играет колосьями, а солнце нагревает траву. За запах цветов и жужжание пчел.

Наместник, к счастью, пока вел себя тихо, а Поле становилось совсем невмоготу. И в тот особенно тошный момент, когда от желания вывернуть руль к обрыву свело запястья, а голос Дани зазвучал отовсюду, она подумала о настоящем Дане. Таком улыбчивом. Таком теплом.

Разговаривающий с духами. Договаривающийся. Мурлыкающий.

– Ладно! – громко крикнула Поля и нажала на тормоза. – Давайте поговорим. – Вышла из машины, цепляясь за дверь. Прижалась спиной к равнодушным скалам. – Чего вы хотите? – спросила. – Крови? Мести? Новых смертей?

Губительный зов тут же смолк, а духи ответили стройным потусторонним хором:

– Мы хотим, чтобы о нас помнили.

– Вы убиваете всех, кто ступает на перевал. Как уж тут забудешь!

– Мы ждем того, кто подойдет к краю обрыва, увидит наши тела внизу и не сорвется следом. Камни искалечили нас, дикие звери обглодали, ветер и солнце иссушили. Но мы все еще там. Пусть придет тот, кто сможет спуститься и провести похоронный обряд, а потом написать наши имена, чтобы все, кто проезжал мимо, мог их увидеть. Мы зовем такого человека снова и снова, но люди слабы. Их переполняют горести и сожаления, привязанность и любовь. Они слышат не нас, они слышат лишь себя, и желания толкают их в объятия смертельной пропасти. Они следуют за своими видениями, не замечая чужих костей.

Как глупо, подумала Поля. Если бы духи не призывали людей к обрыву с такой страстью, перевал по-прежнему оставался бы оживленным, жители Верхогорья и Плоскогорья так и сновали бы туда-сюда, и похороны давно бы устроили. Но правда была и в том, что живые постарались бы как можно быстрее забыть о трагедии. Сейчас бы о ней уже ничего не напоминало, разве что родственники время от времени оставляли бы на обочине охапки розмарина, символа вечной памяти и скорби.

Поля медленно подошла к обрыву и опустилась перед ним на колени. Кто-то из духов не удержался, и ласковый Данин голос позвал Полю. Она качнулась в смертельной невесомости, из ее губ вырвался предупреждающий волчий рык, и духи притихли, напуганные.

А Поля посмотрела вниз, туда, где далеко-далеко белели среди выгоревшей травы человеческие кости и черепа. Заприметила узкую крутую тропинку, по которой можно было бы спуститься с дороги. Скорее всего, она справится с таким неприятно опасным спуском, а потом сможет подняться наверх. Но сколько сил это отнимет?

Глубоко задумавшись, Поля вдруг словно со стороны услышала старческий раздраженный голос, которым сама с собой заговорила:

– Какая чушь! Тратить время на покойников! Все мы умрем и будем забыты, не через десять, так через сто лет, через тысячу. Так для чего вся эта суета?

Это было странно и страшно – твои голосовые связки, твой рот, челюсть, принадлежавшие кому-то другому. Поля схватилась за горло, словно надеясь защититься, а духи немедленно рассердились:

– Какая грубость! Какая непочтительность!

– И с чего мне проявлять уважение? – снова заговорила старуха. – При жизни вы не были героями, но норовите стать ими после смерти? Чем вы заслужили хоть какую-то память о себе? Тем, что бездарно погибли от горной лавины? Вот уж велика заслуга.

Духи не стали отвечать, вместо этого распались на многочисленные лица и голоса. Застыв на краю обрыва, Поля видела, как они суматошно перебирали людей, за которыми старуха могла бы последовать, забыв обо всем на свете. Она видела мужские лица, красивые и не очень, детские мордашки, юношеские черты. Она видела капища молодых богов, видела, как плачут новорожденные и как смеются тьерры, как пылают анки и как молчат итры. Видела, как взрослеет этот мир, а сердце старухи становится похожим на решето. Лики тех, кого она когда-то любила и потеряла, пронеслись перед Полей, а она так и стояла на коленях неколебимой скалой и молча взирала на это чудовищное представление.

Духи сходили с ума от множественности личностей, пожинали богатую жатву и сами не замечали того, как распадаются, принимая новые и новые формы. Прошлое старухи было столь неподъемным, таким бесконечным, что им было не справиться с этой тяжестью. Они так спешили перекинуться в новых и новых людей, что не замечали того, как истончаются сами, как исчезают один за другим.

Поля не знала, сколько времени прошло и сколько голосов она услышала, прежде чем мертвая тишина упала на перевал. И тогда она поднялась и встала посреди безлюдной дороги, впервые замечая дикую красоту этого места, его пустынное величие. Наступившая тишина была монументальной и трагичной.

– Ха! – Теперь в голове Поли голос старухи звучал едва слышно, так она говорила в свои последние годы, когда смерти в ней было больше, чем жизни. Должно быть, ее очень утомило противостояние с духами. – Я преподнесла тебе такой бесценный дар, девочка: соломенное сердце и волчью силу. Все для того, чтобы твоя жизнь была лишена горестей и страха. И как так получилось, что ты пожалела этих никчемных покойников?

– Почему ты все еще здесь? – задала встречный вопрос Поля, чувствуя себя измотанной и злой, – кому понравится, когда твоим ртом говорят мертвые старухи?

– А меня здесь нет, – в тихом ответе прозвучало ехидство, – надеюсь, что и нигде нет. Не хочу никаких посмертных приключений, с меня хватит. Тебе достались лишь призрачные обрывки моей памяти и моя защита. Веселая распутная тьерра, с поля которой я собрала колосья пшеницы, была мне другом, почти сестрой. А твои колыбельные стали утешением в моем растянувшемся умирании. Разве я не должна была подарить тебе хоть что-то взамен?

Соломенное сердце и волчью силу. Хм... Возможно, Поле хватило бы сапог-скороходов или щуки, исполнявшей все желания, как в сказках Егорки.

Еще немного полюбовавшись очертаниями гор и ясным небом, она вспомнила про связанного усыпленного наместника и поспешила вернуться в машину.

К счастью, остаток пути прошел без приключений.

* * *

Лагерь бездомных бунтарей бурлил. Птиц приплясывал вокруг костра, время от времени вскидывая руки к небу и залихватски покрикивая.

– Чего это они? – удивился Потапыч.

Всю обратную дорогу он приставал с вопросами: а все вассы голые? А как выглядят другие духи? А что сделать, чтобы тебе явилась тьерра для блуда, тьфу, то есть ритуала плодородия? А можно ли утопить анка или закопать вьера?

– Независимость! – провозгласил Птиц. – Наши старейшины объявили независимость от князя.

– Что? – встревожился Даня, осознав, насколько не вовремя Верхогорье взбрыкнуло. Именно в тот момент, когда Поле предстояло покинуть его границы. – Как?

– Ручные мунны старейшин разносят повсюду весть: наместника выдворили вон. Гиблый перевал закрывается. Больше никакой несправедливой торговли, пусть князь проглотит свои жалкие подачки.

Даня молчал, оглушенный: «наместника выдворили вон» означало только одно – его вручили Поле и отправили ее с таким опасным грузом через перевал. Он мог обезуметь, вырвать руль из рук или вцепиться ей в горло, да мало ли что могло случиться! А если и добралась благополучно до Плоскогорья, то что дальше?

Растеряв привычный задор, Даня тихо сел у костра, бездумно глядя на празднующих бродяг. Да что ж такое! Только встретишь человека, с которым приятно гонять дорожную пыль, как он – фьють! – и оказывается по ту сторону гор.

Поля была случайным попутчиком, одним из многих, кого Даня встречал, слоняясь там и сям. Стоило ли так по-детски расстраиваться из-за того, что они больше не увидятся? И почему Даня до сих пор не позаботился о приручении какого-нибудь мунна? Если получилось у старейшин, то и у него вышло бы. Тогда он мог бы отправить летучего духа к Поле просто для того, чтобы убедиться: она уцелела на перевале. Сейчас же, когда поток товаров, а стало быть, и новостей из Плоскогорья иссякнет, узнает ли он хоть что-нибудь о ее дальнейшей судьбе?

Окончательно приуныв, он ткнул Потапыча в бок.

– Пойдешь со мной завтра к Холодному каньону? Я тебе дряхлого итра покажу.

– Мне бы голую вассу, – застенчиво пожелал Потапыч, который, кажется, достаточно наскучался на этой полянке и теперь был не прочь поглазеть на мир.

– Будет тебе васса, – посулил Даня и, повздыхав, поплелся ставить себе палатку для ночлега.

Порой ему казалось, что жизнь к нему слишком несправедлива.

* * *

Старого наместника Поля передала заботам княжеского подручного Александра Михайловича Постельного, а сама отправилась с докладом.

Город из черного камня и янтаря казался непривычно многолюдным, ярко освещенным. Повсюду сновали автомобили, жизнь здесь текла сытая и богатая. Какой нормальный человек променял бы все это на скудный скалистый край?

Князь выслушал рассказ Поли сдержанно, правда, время от времени у него подергивался левый глаз. В кабинете обнаружилась и княжна Катя, видимо, ее постепенно приучали вести дела. Вот у кого было великое множество вопросов!

Андрей Алексеевич терпеливо позволял дочери перебивать Полю и безропотно слушал длинные отступления. А как в Загорье справляются без электричества? На чем ездят? Правда ли, что все мужчины там злобные и вспыльчивые, а женщины излишне смуглые и некрасивые?

Поля устала. Ей хотелось найти Егорку и поужинать с ним, слушая беспечную детскую болтовню, а вместо этого она объясняла княжне про гортов, которые умели дарить свет, и про таратайки.

– Немыслимо! – воскликнула Катя, когда Поля добралась до возвращения наместника. – Что они себе вообразили? Что смогут прожить без нашей помощи? Необразованные идиоты!

– Загорье всегда отличалось заносчивостью, – проговорил князь. – Гордость там ставят выше всего. Что ж, посмотрим, насколько их хватит. Раз уж я не могу усмирить их с помощью силы, остается подождать, когда их захлестнут болезни и другие беды. Вот увидишь, через несколько лет ручные мунны старейшин прилетят с мольбами об открытии перевала.

Поля многое могла бы сказать – о том, как тяжело добываются серебро и пушнина, сколько труда вкладывается в ковры и вышивку, как нелегко обжигать глину и мастерить обувь из тонкой кожи и как обидно потом отдавать все это за бесценок. Несправедливость княжеской политики, по сути, не оставила жителям Верхогорья выбора. Могла бы поведать и о том, что смертоносные духи покинули Гиблый перевал и тракт снова открыт для всех желающих, но не спешила делиться этим. Сначала хотелось посоветоваться с Горычем – а ну как княжеские войска ворвутся в беззащитное Верхогорье, подчиняя гордый народ своим законам.

– Что касается тебя, – обратился князь к Поле, – то ты хорошо работала все это время и пока можешь отдохнуть. Если хочешь, продолжи учиться или покатайся по княжеству, посмотри на янтарные рудники и гранитные скалы.

– Я хочу вернуться в Загорье.

– Спятила? – изумилась княжна. – Что ты собираешь делать среди этих дикарей?

– Исключено, – отрезал князь. – Там слишком опасно, кто знает, что с тобой может приключиться. Ты понадобишься мне здесь, рано или поздно старейшины пойдут на попятный.

– Я вернусь, когда они передумают.

– Нет-нет, это слишком ненадежно. И вот еще что: Данила так и не доехал до моего человека в Лунноярске?

– Не-а, – Поля мотнула головой. – Думаю, его не интересует политика, Дане нравится вольная жизнь, и он не намерен следовать чужим указаниям.

– Неблагодарный ребенок, – поморщился князь. – Стоило ему вляпаться в неприятности, и я безропотно избавил его от них, спрятав в Загорье. Почему он не может просто делать то, что следует? – Поля пожала плечами. Для этого у Лесовских была исполнительная Катя. – Ладно, – Андрей Алексеевич скупо улыбнулся, – идите, девочки, отдыхать. И скажите секретарю в приемной, чтобы попросили Александра Михайловича ко мне зайти. Если наместник в состоянии говорить, его бы я тоже послушал.

– Это вряд ли, я использовала столько снотворных пластырей, что он проспит еще сутки. Доброй ночи, Андрей Алексеевич. – Поля с облегчением устремилась к двери.

К ее удивлению, княжна последовала за ней.

Уже стемнело, когда они вышли из горной управы и зашагали по казенному парку с бездуховными силуэтами строго обрезанных кустарников, и желтые отсветы фонарей придавали лицу Кати нездоровый оттенок. У нее были острые скулы, строгая линия рта, напряженные брови и короткие волосы. Она выглядела полной противоположностью Дани – деловитая, замкнутая. Поле стало остро жаль, что младшая сестра так и не познакомилась со старшим братом. Если бы она знала его, выросла бы куда более беззаботным человеком.

– Ты действительно хочешь вернуться туда? – спросила княжна.

– Да, хочу, – коротко ответила Поля.

– Посмеешь ослушаться отца?

– Если получится.

Сейчас у нее было мало желаний, но стоит признать, что прежде их не было вовсе. Поля мало знала о мире и мало знала себя саму, а теперь у нее появилось пугающе длинное прошлое. Дух плодородия, соломенная кукла, девочка, девушка... Избушка, старуха, лес. Колыбель и могила, всё сначала и всё с конца. Раньше она, кажется, уже умирала, а теперь снова училась жить.

Княжна Катя остановилась возле одной из скамеек, но садиться не стала. Просто застыла, глядя на пятно света под ногами.

– Почему? – уточнила непонимающе и требовательно.

– Мне кажется, я принадлежу Загорью, там мне легко и весело, а здесь только стены.

– По крайней мере, здесь ты дома. А там что?

Если Поля сможет вернуться за перевал, ее положение изменится. Она перестанет быть полезным водителем, гоняющим фуры с товарами, человеком, перед которым легко открываются все двери. Но такой расклад нисколько не беспокоил: тому, у кого ничего нет, и терять нечего.

– Не знаю, – пожала плечами, – что-то другое.

– Может, тебя подменили? Может, ты не настоящая Поля, а проказливый дух под ее личиной? Может, послать кого-нибудь за чертополохом и окурить тебя? Человек не может просто так перемениться за несколько коротких недель. Ты всегда была спокойной и послушной, казалось, тебе все равно, что делать. Откуда вдруг взялись авантюрные наклонности? Чем ты занималась в своем неожиданном отпуске?

– Ничем особенным. Мы с Даней просто болтались от одной деревушки к другой.

– С Даней? – Катя беспокойно сцепила руки в замок. – Отец считает его безответственным и бестолковым, а что ты скажешь о моем брате?

– Князь прав. Кажется, он ничего в этом мире не воспринимает всерьез, даже собственное проклятие его не огорчает.

– Я слышала, что он получил его из-за какой-то женщины, жены горнодобытчика, кажется. Поля, ты не должна влюбляться в такого прохвоста.

– Если бы я могла в него влюбиться, – вздохнула она, – или хоть в кого-то другого. Мне бы хотелось попробовать, правда. Но, кажется, мое сердце такое же безмятежное, как у духов.

– Это хорошо, – успокоилась княжна, – в конце концов, он брат тебе.

– Неправда. Попав в обменную семью, он потерял право называть князя отцом, родителями ему стали чужие люди. По закону Даня – Стужев, а не Лесовский.

– Разве могут человеческие законы перебить кровную связь? Всегда найдутся те, кто будет считать княжича, старшего сына, законным наследником. Как ни крути, ситуация довольно двусмысленная.

– Дане нет дела до таких вещей. Он живет одним днем и не задумывается о будущем.

Княжна рассеянно кивнула, думая о своем. Она была похожа на человека, который никак не может решиться на что-то. Наконец справившись с внутренними противоречиями, Катя понизила голос до шепота и придвинулась ближе.

– Послушай, Поля, я помогу тебе, подпишу разрешение на выезд, моих полномочий хватит для КПП. А отцу скажу, что ты подделала мою подпись. Что с того? Ты приемная, никто не станет наказывать сироту. А ты взамен передай Дане мое письмо. Я выросла, не зная старшего брата, и мне есть что сказать ему. Возможно, он все еще хранит обиду на отца, возможно, ему любопытно, какими выросли мы с Егоркой, а может, он скучает по маме. Мне бы хотелось, чтобы он жил легко, без груза прошлого на плечах.

Поля, удивленная таким решением, смотрела на Катю во все глаза. Люди действительно полны сюрпризов! Разве можно было ожидать от целеустремленной и амбициозной княжеской дочери такой человечности?

– Спасибо, – прошептала в ответ.

* * *

Они вышли на рассвете, путь до Холодного каньона лежал вверх по разбитой горной дороге. Потапыч предлагал украсть лошадей, но Даня напомнил, что за это можно оказаться битым, причем палками. Поэтому они взяли взаймы два стареньких дребезжащих велосипеда и теперь крутили педали, обливаясь потом. Порой подъемы были настолько крутыми, что велосипеды приходилось тащить на себе.

Пыхтя от натуги, Потапыч рассказывал об измене жены:

– И с кем, главное! С бесполезным, ленивым мужичком, моим кумом. Был бы хоть красавец какой или честный трудяга, я бы, может, и простил. А тут такая пакость! Пойдет коров пасти – половину стада потеряет, начнет сено косить – трава пучками торчит, возьмется доски тесать – занозы с палец торчат. Ни к чему не способный неумеха, и домишко у него кособокий, еще дедовский, рубахи в дырах, а борода клочьями растет. Тьфу, одним словом. И такая обида меня обуяла, так запекло в груди, что ни вздохнуть, ни выдохнуть! Разве ж я был плохим мужем? Да мою обувь даже в Лунноярске знали, видел бы ты, какие я сапоги шил! Эх, да что теперь. Поджег я, стало быть, домишко тот, да и был таков.

– Не жалеешь теперь?

– А чего жалеть? Я-то везде пригожусь, мастерство всегда при мне, да только неохота нынче ничего. Так бы сидел всю жизнь на полянке и семечки лузгал. Был я хорошим и работящим, а получил дулю. Вот и скажи мне, какой прок от стараний.

– Мог бы и проклясть кума-то, – подумав о мстительном горнодобытчике, чья жена была так ласкова, пробормотал Даня. – Меня же проклял рогатый муж, вот и мыкаюсь теперь с вассами.

– Проклял – и правильно, – обрадовался Потапыч, – мыкайся теперь хоть с водными девками, хоть с деревяшками лесными. Зачем к чужой жене полез? Не твое – не трогай.

Как будто это не Потапыч спозаранку предлагал лошадей увести!

– А кто меня знает... – Даня вздохнул. – Красивая она была, лукавая. Не умел я перед искушением устоять, глянет на меня женщина призывно – портки сами собой и спадали. Теперь-то после каждого поцелуя морда огнем горит, только вассы могут этот огонь унять. Так что, считай, наказали меня без дураков, как следует.

– Так ты того, без поцелуев любись. Тю, нашел помеху, – подивился Потапыч.

– А вдруг что другое тогда полыхнет?

Потапыч захохотал так громко, что едва слышно заворчали горы.

– И как оно с вассами? Мокро, поди?

– Мокро, – согласился Даня, – прохладно, легко. Духи не знают ни любви, ни ревности, ни ненависти. Не ждут от тебя верности, не спрашивают, куда ты идешь и когда вернешься. Правда, была одна васса, которая предложила мне стать призраком, чтобы разделить ее долголетие.

Потапыч оторопел.

– Помереть, стало быть? Слышь, а призраки разве не бабкины сказки?

– Может, и сказки. Проверять как-то не хотелось.

Спутник снова громогласно загоготал, а Даня незаметно вздохнул. Как бы ему заполучить Полю обратно?

Глава 20

У КПП Полю ждал Постельный. Стоял, небрежно прислонившись к неброскому темному автомобилю, и разглядывал хмурое утреннее небо.

Плавно припарковавшись рядом, Поля подошла к нему. Ей ужасно хотелось спать: половину ночи они с Егоркой проболтали, а вторую половину снаряжали ее в дорогу. Мальчишка держался стойко, но перед прощанием все равно разревелся. Растерянная Поля пообещала, что однажды вернется, хотя понятия не имела, сможет ли. Одинокому среди учителей и нянек Егорке хотелось дать хоть какую-то надежду. Или нет. Сложный был выбор.

– Доброе утро, Александр Михайлович.

– Сбега́ешь, Полюшка? – спросил он отстраненно. – Так и думал, что попытаешься.

– Не пропустите?

– Отчего же, пропущу. Мне всегда нравилось наблюдать за тем, как юная княжна осваивает искусство многоходовок. Ты же так и осталась маленькой лесной дикаркой, хоть и попала в княжескую семью. Однако ты исполнительна и обладаешь необычными способностями, раз единственная можешь преодолевать перевал. Нетрудно понять, что княжне Кате вовсе не улыбается держать тебя под рукой отца. Я был уверен, она приложит все усилия, чтобы спровадить тебя из Первогорска.

– К счастью, тут наши желания совпали, – нейтрально заметила Поля, не понимая, для чего он перед ней распинается.

– Впрочем, тебе наша внутренняя кухня вряд ли интересна, – спохватился он. – Вот что, Поля, давай-ка мы с тобой условимся: я сейчас отвернусь, а ты передашь от меня посылку в Лунноярск.

– Если это очередная ловушка для Дани...

– При чем тут Даня, – отмахнулся, – мы с князем, если честно, никогда не питали на его счет особых надежд, давно понятно было, что ему больше по нутру болтаться без дела, чем заботиться об интересах отца. Нет, Полюшка, моя просьба носит личный характер.

Личный?

Постельный без устали крутился по поручениям князя, и в его преданности никто не сомневался. Он был больше похож на винтик в огромном механизме, чем на живого человека.

– Лунноярск, Кузнечная, тринадцать, – сухо сказал он, доставая из своего автомобиля рюкзак.

Поля молча взвесила его в руке – довольно тяжелый.

Прежде она регулярно возила письма и частные посылки, но теперь любые сообщения между Верхогорьем и Плоскогорьем прекратились. Мунны не слишком охотно совались на Гиблый перевал, но рано или поздно эти неугомонные сплетники все-таки появятся там, вот тогда-то и разнесут повсюду, что духи его покинули.

И кто знает, что случится потом.

Но пока произошедшее скрыто от людей. Значит, Постельному действительно важно воспользоваться единственным, с его точки зрения, шансом, чтобы отправить потрепанный рюкзак в Лунноярск. Настолько важно, что он пренебрег распоряжением князя и закрыл глаза на непослушание княжны.

Кто, интересно, живет на Кузнечной, 13? Очередной тайный шпион князя?

Поля разместила рюкзак на заднем сиденье, чтобы не открывать багажник и не демонстрировать, сколько полезных вещей они с Егоркой стырили из княжеских кладовых. Коротко кивнув Постельному на прощанье, собралась уже ехать, как вдруг тот сделал знак, чтобы она открыла окно. Когда стекло опустилось, Постельный довольно ловко приклеил две неприметные руны на приборную панель.

– Что это?

Он скупо улыбнулся, наклонился ближе.

– Как бы то ни было, ты была хорошим ребенком. Исправно гоняла фуры через перевал, не капризничала, не пользовалась своим положением. Одна руна отгоняет дурные мысли, это значит, что никто не захочет силой отобрать у тебя автомобиль. Вторая делает так, чтобы бензин никогда не заканчивался. Новейшая разработка княжеского мастера рун, невероятно ценная. Это значит...

Это значило, что десятка наполненных бензовозов, помеченных этими рунами, хватило бы, чтобы закрыть первичные потребности Верхогорья. Но князь не торопился этого делать.

– Спасибо, – сказала Поля, не желая огорчать Постельного своими выводами.

* * *

Скалы были такими старыми, что их вершины стали почти плоскими. Из морщинистой каменной породы сочились капли воды.

– Друг мой, – задушевно сказал Даня древнему итру, – нет, ты мне даже больше, чем друг. Ты мне почти брат. Нас породнила с тобой женщина, которая спасла мою жизнь и создала твою. Так скажи мне по-семейному, как же избавиться от надоедливого проклятия, поставленного на граните?

– Вижу, – устало проворковали горы, – хорошее проклятие, надежное. Тебе не снять его, брат.

– Так им и надо, распутникам, – обрадовался Потапыч.

– Но человек, который подарил тебе это проклятие, оставил для тебя и лазейку, – продолжал старый итр.

– Правда, что ли? – поразился такой щедрости Даня.

– Проклятие будет снято, когда тебя предаст женщина. Близкая женщина, родная, та, после чьего предательства тебе будет так же больно, как было больно тому, кто проклял тебя.

Даня непонимающе заморгал. Зачем это Поле предавать его? И только потом сам себе удивился: почему он сразу подумал именно об этой девочке? Мало ли коварных женщин ожидало его на жизненном пути? Возможно, он встретит предательницу-чаровницу уже завтра да так втюрится в нее, что позволит ей предать себя, а себе – страдать из-за этого.

Но что-то такой расклад казался неправдоподобным. Даня сразу поверил: причинить ему настоящую боль способна только Поля с ее равнодушными глазами и безмятежным лицом. Значит, она к нему обязательно вернется, чтобы сподручнее было его предавать.

– Спасибо, брат. – От избытка чувств Даня радостно чмокнул итра в холодную, покрытую лишайником морду.

– Вот дурной, – вздохнула скала, – я же сказал: боль и предательство.

– Ага, – беззаботно согласился Даня. – Слышь, Потапыч, потопали в Заградыню?

– А там что? – насупился тот, так и не встретив по пути ни одной мокрой голой женщины.

– А там богатая деревня у самого перевала. Будешь мастерить свою обувь и добра наживать.

– Тю! Торговлю-то прикрыли.

– Пока будут люди, будет и контрабанда, – убежденно ответил Даня, которому не терпелось быстрее рвануть поближе к КПП Верхогорья.

* * *

– Что ты сделала? – переспросил Горыч.

Поля вздохнула.

– Кажется, уничтожила духов Гиблого перевала. Но я не специально!

– И что сказать старейшинам? – Охранник нервно почесал за ухом. – Что мы объявили бунт против князя, а теперь остались полностью беззащитны перед ним?

– Первым делом следует по всему перевалу раскидать чертополох, чтобы отогнать муннов, это даст время на раздумья.

– Чертополох! – с презрением повторил Горыч. – Первым делом следует отправить на перевал охотников, чтобы отстреливали всякого, кто попытается его преодолеть с той стороны. С горцами бесполезно сражаться в горах, знаешь ли.

– С вами еще никто не сражается, – напомнила Поля, – а вы уже собираетесь отстреливать! В любом случае это дело старейшин, а я пошла.

– Куда? – Горыч цепко ухватил ее за рукав. – Ты приемная дочь князя! Заложник!

– О, – глаза Поли округлились, – ты и правда настроен воинственно? Но ведь не тебе решать, что делать дальше.

– Не мне, – с сожалением вынужден был признать Горыч, и по его виду было понятно: уж он-то, подобно Ворону и его лесному братству, обязательно ворвался бы в город янтаря и черного камня, чтобы бездарно, зато удальски погибнуть во имя невнятной идеи.

Поля надеялась, что у старейшин больше здравого смысла.

– Тогда я пока посплю. Где тут кровать для заложников?

Горыч, кажется, устыдился и торопливо провел Полю в собственное логово, которое располагалось за просторным и теперь пыльным таможенным залом. В его комнатке тоже задорно приплясывала в воздухе пыль, пахло чабрецом и лавандой, а накрытый пушистым пледом топчан выглядел мягким.

– Разбуди меня, когда Даня придет, – с удовольствием на него плюхнувшись, попросила Поля.

Они договорились встретиться на полянке Ворона, но она очень сомневалась, что беспокойный искатель приключений усидит на одном месте хотя бы несколько дней. Скорее всего, он уже побывал там и сям, и Поле стало немного грустно из-за того, что она пропустила.

– Какой еще Даня? Пришлый балбес, болтающий с духами?

– Герой Сытоглотки, между прочим.

– Ну, я и говорю, – хмыкнул Горыч. – Чего ему тут делать-то? Старейшины запретили и близко подходить к КПП, а то больно много недовольных развелось, тех, для кого мошна важнее гордости.

– Кстати... Ты голоден? Я стащила из княжеской кухни немного еды с защитными рунами.

– Не надобно мне княжеских огрызков, – с достоинством ответил Горыч. – Ты спи пока, а я жаркое сделаю. Арра такой оленины прислала!

...Проснувшись поздно, уже к ночи, Поля вышла из комнатки в поисках охранника, но в таможенном зале обнаружила седовласого мужчину. Засучив рукава, он старательно мыл пол, пока Горыч, краснея и страдая, стоял в углу и глазел на трещину на стене.

– Если КПП закрыто, значит, пусть приходят пыль и запустение? – ворчал седовласый, елозя тряпкой по камням. – Мне страшно за наше будущее, страшно за нашу молодежь!

Горыч, давно перешагнувший сорокалетний рубеж, только супился.

– Здравствуйте, – сказала Поля.

Старик зыркнул на нее из-под густых бровей.

– Если мои дети улягутся спать в этакой грязище, я отлучу их от рода, – сообщил он. – Соизволила проснуться? А ну-ка сядь. – Тряпку он вручил Горычу.

Поля послушно села за конторский стол, за которым прежде велся учет товаров.

– Приемная дочь князя? – уточнил седовласый. – А я Арсений Вахрамович, старейшина Заградыни. Ну рассказывай, что ты там натворила на перевале.

Она замялась. Как объяснить про старуху, прожившую столь долгую жизнь и любившую столь многих, что это разорвало смертоносных духов в клочья?

– Гиблый перевал открыт, – выбрала Поля короткий путь, – теперь любой может проехать его, не опасаясь за свою жизнь.

Он задумчиво помолчал, наблюдая, как Горыч неумело домывает пол.

– И князь пока не знает об этом? – задал старейшина новый вопрос.

– Я только Горычу призналась. Но вы же знаете этих муннов...

– Ручные мунны старейшин стерегут перевал, об этом можно не беспокоиться. Но вот что действительно нас тревожит – как поведет себя князь? Направит к нам толпы своих ставленников, чтобы перечеркнуть наш уклад и установить свои порядки?

– Но вы же и прежде входили в состав княжества. Что изменилось за пятнадцать лет изоляции?

– Многое изменилось. Князь бесстыдно пользовался нашим бедственным положением, чтобы дешево покупать наши товары. Присылал мало топлива и медикаментов, не больно-то старался действительно улучшить нашу жизнь, зато стриг нас по полной. Если сейчас сделать вид, что всего этого не было, и вернуться к прежнему укладу, народ нас просто не поймет. Ты приемная дочь князя, расскажи, как поступит твой отец, когда правда о перевале откроется.

– Я не знаю, – честно сказала Поля. – Меня нашли в глухом лесу, и за всю жизнь удалось повидать немногое. Все, что я видела, – это Гиблый перевал, все, что я делала, – перевозила товар. Теперь же я обыкновенный заложник, и у меня нет ответов...

– Заложник? – оскорбленно переспросил старейшина. – Нет-нет, как можно! Ты наш драгоценный гость, и я с удовольствием открою для тебя двери своего дома. Заградыня в получасе пешего пути отсюда, ты готова отправиться со мной?

Полю так и подмывало отказаться – как Дане отыскать ее в Заградыне? Но она согласилась, подозревая, что приглашение носит приказной характер.

Поля слишком хорошо выспалась на топчане Горыча, чтобы легко заснуть на пышных перинах старейшины. Ее накормили щедрым ужином, и вся огромная семья Арсения Вахрамовича проявила настороженное дружелюбие, немного чрезмерное, будто фальшивое.

Она чувствовала себя неуютно, но старуха не пробуждалась в голове, значит, никакой настоящей опасности вроде бы не было. Поэтому Поля прилежно улыбалась, благодарила за теплый прием и старательно не замечала того, как жена старейшины нахваливает то одного своего сына, то другого. Сыновей было много, разного возраста и с разными лицами, они улыбались еще прилежнее Поли, и это вымученное сватовство у всех вызывало только неловкость.

Наконец ее оставили в покое в добротном гостевом доме, стоявшем на отшибе огорода за буйными зарослями калины и рябины.

Где-то под половицами стрекотал кузнечик, роскошные домотканые ковры украшали стены и дерево под ногами. Вычурная резная мебель не хранила на своих лакированных боках ни пылинки. Поля прошла из комнаты в комнату, мечтая забиться в самый темный угол, нашла на этажерке книгу обрядов и традиционных промыслов Заградыни и устроилась с ней у солидной печки в плетеном кресле.

«Село, расположенное на самой границе Верхогорья, издавна отличалось скромностью и стойкостью», – так начинал свое повествование автор, и Поля хмыкнула, заново оценив богатое убранство гостевого домика.

Тем не менее ее увлекла история о том, как богатыри здешней земли из века в век защищали народ от различных нашествий. Войны с ближайшим соседом – Плоскогорьем – долгое время были рутиной, но сто лет назад Верхогорье, измученное засухой, пожарами и несчастьями, все-таки легло под руку княжества.

Когда-то Заградыня славилась кузнечным делом, здесь жили самые мастеровитые скорняки, самые меткие охотники. В течение последнего века село становилось все более зажиточным, все более ленивым, все более торговым. Наверное, именно Заградыня больше всех протестовала против закрытия перевала, однако местный старейшина никак не проявил своего недовольства.

В тишине вдруг скрипнуло окно, послышался шорох, застонали половицы. Неужели кто-то из сыновей старейшины осмелился продолжить сватовство под покровом густой ночи?

Губа Поли сама собой дернулась вверх, обнажая зубы, в горле зародился предупреждающий грозный рык.

– Тсс, – раздался шепот, – только не кусайся. Это всего лишь я. – И в оконном проеме появился сияющий, как начищенная монетка, Даня.

Глава 21

– Меня тутошний горт впустил, я его уболтал.

Улыбаясь от уха до уха, Даня с удовольствием разглядывая Полю.

Она сидела, поджав одну босую ногу, с книжкой в руках. Потрепанные джинсы, блеклая футболка, золотистая теплая кожа, трогательная синева круглых глаз и пушистые соломенные волосы, распущенные после бани.

Ее верхняя губа оставалась приподнятой – так и знал, что встретят его волчьим оскалом. Шляются всякие по ночам, как не рычать.

– Пришел все-таки, – приветливо пропела Поля, мелодичность ее голоса успела позабыться и отозвалась приятной волной в спине, как будто к ней между лопаток прижали теплую ладонь.

– Привет-привет. – Даня сбросил кеды, прошел вперед, опустился на пол перед креслом и, скрестив руки на Полиных коленях, уткнулся в них подбородком. – Интересная книга?

– Ага. – Показала ему обложку. – Про то, как оборонительные рубежи превратились в торговый пункт. А почему ты через окно? В дверь не пустили?

– Да я и не ломился, – признался он. – Мы как прикатили с Потапычем – ну он меня в бане отпаривал после нашего поцелуя... О, мы же были на болотах, где васса с вьером живет! Она рассказала мне, кем была та старушка, которая меня после волков спасла и с которой ты жила в избушке... Ты только послушай!

– Нет, это ты послушай. Та мертвая старушка из лесной хижины ухлопала духов Гиблого перевала.

– Да ты что!.. – ахнул Даня. – Совсем ухлопала? Начисто? А впрочем, ничего из ряда вон. Она же сама их выдумала! Так сильно поверила в богов, что те воплотились в реальности, что уж о всяких духах говорить... Но подожди, – перебил он сам себя. От радостного волнения – ну наконец-то, вот она Поля, стоило ради этой встречи так сильно гнать старенький велосипед, надрывая мышцы, – мысли прыгали как кузнечики по траве. – Это что же теперь, будут ходить, кто куда хочет? Плохо, Поленька, я же здесь вроде как в бегах... За мной гонятся тринадцать братьев одной ветреной красавицы. Ах ты ж мунн многобрехливый, вот напасть! – И он мрачно поерзал, прижимаясь к Поле еще плотнее, устроил голову на ее коленях, положил ее ладони себе на макушку, молча требуя почесать за ушком.

Она рассеянно почесала.

– Тринадцать братьев одной красавицы? Звучит как Егоркина сказка. Что они от тебя хотят? Выпороть? Застрелить?

– Женить они меня хотят, Полюшка, – горестно простонал Даня. – Такого молодого, такого свободного, опутать неподъемными путами, привязать к ногам гири пудовые, стреножить меня на веки вечные... – Тут он замолчал, и в окутавшем его тревожном тумане засиял яркий свет. – Полюшка, – прошептал Даня, осененный гениальной идеей, – по дороге сюда я видел калину и рябину, а уж бессмертник и незабудки мы где-нибудь раздобудем.

От неожиданности она больно дернула его за длинную прядь, а потом так низко над ним наклонилась, что ее перевернутое лицо размылось, кожи коснулось теплое дыхание, а светлые волосы упали на губы и нос.

Вот бы сейчас поцеловать девушку! И Потапыч рядом, авось отпарит как-нибудь. Но только Даня размечтался, как Поля вдруг произнесла резко и скрипуче, совсем ничего общего с мелодичностью:

– Калина? Рябина? Осла облезлого тебе хвост, а не свадьба, поганка ты этакая!

Такого отворота Даня не предвидел и часто заморгал, будто в лицо ему рванул пыльный ветер. Отодвинувшись, взглянул на Полю и увидел, что ее брови сердито хмурятся.

– И зря ты не хочешь, – сказал обиженно. – Ведь если я женюсь на тебе, то даже тысяча братьев и десять тысяч братьев не заставят меня жениться на всяких посторонних красавицах!

Она зачем-то схватилась за горло, будто от приступа резкой ангины, замотала головой и продолжила так же резко:

– Если ты надеешься, что соломенное сердце размякнет от улыбок и ласкового чириканья, то скорее мунны научатся хранить секреты, а анки полюбят купаться.

– Не то чтобы я претендовал на твое сердце, душа моя, – объяснил Даня, – только на руку. Не думаю, что быть женатым так уж сложно, – надо просто перестать шляться по вассам и целоваться со всеми согласными женщинами. Знаю, что ты скажешь! Для счастья нужно узнать друг друга получше...

– Да нет же, – скептически фыркнула Поля, – для счастья нужен человек, который умрет позже тебя, а не раньше.

– Да? – изумился Даня. – А с этим как раз не будет трудностей, ведь во мне есть капелька вечности первой жрицы, что бы это ни значило. Правда, она может быть и в тебе, что обещает нам жизнь, полную таинственных сюрпризов.

Будто кто-то выдернул гвоздь из трухлявого дерева – такой звук вырвался из Полиных губ, а потом она наконец отпустила свое горло и мелодично выругалась с нежной хрипотцой:

– Да что же некоторым все неймется-то! Ужас какой, когда тобой разговаривает кто-то другой.

Тут только Даня осознал произошедшее.

– Ой, – сказал он, – ой-ой-ой, что это сейчас было? Это же сама первая жрица изволила мне явиться! – И по привычке перешел на воркование, которым обычно обмурлыкивал духов: – Такая разговорчивая, дюже несговорчивая... Это честь для меня, познакомиться с великой древнейшей...

– Не распинайся, – прервала его Поля, все еще раздраженная, – не перед кем. Ушла твоя первая жрица, да и не было ее тут вовсе. Это нечто вроде встроенной защиты, которая пробуждается в минуты особой опасности. Когда ее никто не просит, между прочим, – добавила она, совершенно раздосадованная.

– Опасности? – обомлел Даня. – Это я-то опасен? Да я самый безобидный человек по обе стороны гор! И почему это мне облезлого осла хвост, а не свадьба?

– Нипочему, – отрезала Поля почти свирепо. – Разумеется, мы с тобой поженимся как можно быстрее, пока меня не выдали за очередного сына очередного старейшины. Тоже способ взятия в заложники, только куда более безжалостный.

Даня хмыкнул. Услышав, что Поля согласна, он сразу успокоился, хотя прежде как огня избегал всяких намеков на женитьбу и связанную с ней неволю. И дело было вовсе не в том, что, застав его с какой-нибудь вассой, эта девочка лишь пожмет плечами и обойдется без драматических сцен или проклятий. Дане и самому надоело бросаться из одних мокрых объятий в другие. Просто Поля была Полей, и если с ней легко и приятно брести куда глаза глядят, то и жить, наверное, будет так же. Она не выглядела человеком, который может когда-нибудь опостылеть.

Да и потом – ей же еще предстояло снять его проклятие путем предательства и причинения невыносимой боли. Вот бы уже скорее разделаться с этой волокитой.

– Я, кстати, так и не понял, в каком качестве ты пребываешь в доме старосты. Если гостья – почему тебя так охраняют? Если пленница, то почему в таких хоромах? – заметил он уже совсем сонно, все-таки изрядно они с Потапычем намаялись за день.

– А меня охраняют? – Поля не особо удивилась. – Но ты все равно просочился... Эй, не спи на полу, ложись на диван.

– Ага. – Даня лениво перебрался на мягкое, натянул на себя пахнущий шерстью коврик и закрыл глаза. – Значит, как проснемся, так сразу по калину-рябину, да?

– После завтрака, – строго поправила Поля, потом что-то сказала про письмо от княжны Кати, но Даня уже спал.

* * *

Его разбудил упоительный женский визг. Что-то оглушительно загремело с медным треньканьем, следом послышался мягкий голос Поли:

– Ну-ну, милая, зачем так орать? Никогда спящего мужчины не видела?

Кто-то торопливо убежал прочь, а Даня открыл глаза.

– Доброе утро, – пробормотал, потягиваясь.

Поля стояла посреди комнаты, удрученно глядя на перевернутый медный кувшин и лужицу молока, которую жадно впитывал ковер.

– Жалко, – вздохнула она, – парное.

– А чего они тут такие нервные?

Вновь послышались шаги, вошел пожилой мужчина, встревоженный и хмурый.

– Ты кто такой? – спросил с порога.

– Гость. – Даня улыбнулся. Местные законы гостеприимства не позволили бы хозяину причинить ему вред под своей крышей. После того как он выйдет за порог – весьма вероятно, но не раньше. – Гость вашего гостя – ваш гость, правильно? Я Даня, разговаривающий с духами. Меня Поля пригласила.

– Как ты сюда попал? – довольно грубо задал старик новый вопрос.

– Шел-шел и пришел, – безмятежно улыбнулся Даня, совершенно уверенный, что хозяин ни за что не признается, что выставил охрану. В какое положение это поставило бы его перед гостьей? – Сначала заглянул на КПП, а там мне сказали, что моя невеста здесь.

– Невеста? – Старейшина – а никем иным и не мог быть седовласый – перевел хмурый взгляд на Полю. – Отчего же ты не вошел в ворота, а прокрался ночью, тайком, как подлый вор?

– Любовь лишила меня рассудка и терпения, – не моргнув глазом заявил Даня. – Ваш горт, кстати, сетует на то, что вы угощаете его исключительно деликатесами вроде буженины. А он хочет простого теплого хлеба с медом. И еще хорошо бы, чтобы глава дома самолично делал ему подношения каждый вечер. – Последнее Даня придумал из вредности, уж больно не понравились ему ночью мужики, стоявшие по периметру домика, отведенного Поле.

Горт, болтливый и ленивый, нашептал ему, что это чужие, а значит, их наняли специально, чтобы гостья-пленница никуда не делась. Кажется, жители Верхогорья, истово верившие в семейные узы, понятия не имели, как мало они значат для князя. Во имя интересов княжества он легко отказался от родного сына, а уж приемная дочь точно не повлияет на его планы. Но объяснять старейшине, что Поля не может стать важной фигурой во время предстоящих договоров с Плоскогорьем, казалось не слишком перспективным.

– Что за гость шепчется с хозяйским гортом без разрешения, – недовольно обронил старейшина.

– Так ремесло такое. – Даня развел руками. – Кстати, я мог бы провести несколько обрядов плодородия за определенную плату. По дороге сюда мне бросилось в глаза, что поля сильно истощены. Вы что, совсем не заботитесь о своих тьеррах?

– Я запретил жителям Заградыни блудить с тьеррами, – отрезал старейшина.

– Обряды плодородия проводятся вовсе не ради блуда, – Дане даже обидно стало за духов полей, – а ради хорошего урожая. Впрочем, дело ваше, хотите голодать – на здоровье. А нам с Полей пора, спасибо за теплый кров и хлебосольство. Мы отправляемся в Златополье...

– Лунноярск, – неожиданно поправила его Поля.

Даня удивленно оглянулся. Он собирался избегать столицы, на посещении которой так настаивал князь, так почему же вдруг изменились их планы? Неужели Поля уже начала его предавать? Неужели вынашивает тайные замыслы за его спиной?

– В Лунноярск, – тем не менее покладисто согласился. – Так и передайте остальным старейшинам с помощью своих ручных муннов. Вы же все равно намерены следить за Полей, чтобы в нужный момент надавить на князя, ну а мы не собираемся вам мешать. Следите на здоровье!

– Надавить на князя? – переспросила Поля озадаченно.

– Что за чушь! – сердито смутился старейшина. – Однако позавтракайте сначала.

– С удовольствием, – моментально согласился Даня.

Желудок уже начал прилипать к спине. К тому же все тело ломило, а ноги еще дрожали. Нет, определенно, велосипеды придумали шайны, чтобы мучить людей.

* * *

У старейшины было так много сыновей, что Даня не смог запомнить, как кого зовут. В возрасте от тринадцати до тридцати, они поглядывали на него с той неприязнью, с какой смотрят только на соперника. Уже решили, что Поля достанется кому-то из них?

С наслаждением макая блины в сметану, Даня не удержался от провокации и снова заговорил об истощенных полях и обрядах плодородия. Старейшина гневно сверкнул глазами, а его сыновья разволновались.

– Но ведь это срамота, – пробормотал один из юношей.

Даня замешкался с ответом, потому что его рот был набит, и тут с редко настигавшим ее пылом заговорила Поля.

– Срамота? – повторила звонко. – Да если тьерр обернется прекрасной женщиной, наденет белые одежды и встанет перед человеком – это великая удача, а не срамота! Это значит, что ваши закрома будут полны, а семья не познает голода. Срамота! Да с каких пор люди решили спорить с заветами ушедших богов? С каких пор вы решили встать выше духов? – За длинным столом из тяжелого дуба воцарилась тишина. Все смотрели на Полю, а ее голова, казалось, пылала золотом в ярких утренних лучах. – Тьерры трудятся с ранней весны до поздней осени, их ладошки всегда в мозолях, а пятки грязны от земли и оцарапаны колкими травами. И теперь вы решили, что можно не благодарить их за заботу? Что можно не приносить тьеррам теплого хлеба, не вязать для них венков из полевых цветов? Тогда не печальтесь, коли засуха начнет уничтожать ваш урожай год за годом.

– Полюшка, – задушевно проговорил Даня, проглотив блин, – сколько раз тебя просил не сыпать проклятиями направо-налево.

– Это было проклятие? – Жена старейшины побелела. – Девушка и правда наслала на нас засуху?

Поля порывалась что-то возразить, но Даня поспешил перебить ее:

– Ох и остра моя невеста на язык! – Будто проказливые мунны нашептывали ему за обоими плечами – так хотелось напакостить всему семейству, нацелившемуся присвоить Полю. Да как эти тупоголовые только осмелились подумать, что она войдет в их семью! Нет уж, проще поймать ветер сетью, чем им заполучить ее. – Каждое ее слово разит, как сто кинжалов. Да вы и сами слышали – она даже духам Гиблого перевала велела убраться прочь, и они убрались.

Чем больше он говорил, тем круглее становились Полины глаза. Однако она благоразумно хранила молчание, не возражая против ереси, которую нес Даня.

А и пусть, подумал он весело. Пусть ее боятся – может, трижды подумают, прежде чем втягивать в свои политические игры.

– Это невеста вас прокляла? – спросил самый взрослый сын старейшины.

Ух ты, глазастый какой.

– Так заметно? – Дане редко встречались люди, способные так запросто увидеть клеймо горнодобытчика, которое он носил на себе. – Все дело в том, что прежде я был чересчур распущенным, вот и поплатился. – Что было, между прочим, истинной правдой, только Поля тут была совсем ни при чем.

Однако это произвело сильное впечатление. Семейство притихло, растерянно переглядываясь. Кажется, жениться на Поле резко перехотели все незадачливые женихи скопом.

– Что же теперь делать? – робко спросила жена старейшины.

Даня на мгновение замешкался, придумывая изощренный ответ, но тут снова вступила Поля:

– Проведите обряды плодородия. Не обижайте своих тьерр.

– И разрешите нам ободрать ваши калину с рябиной, – добавил Даня.

Глава 22

Старейшина отпустил Полю хмурясь, но без промедления. Однако, по словам Дани, приставил к ним парочку ручных муннов для пригляда. Решено было муннов не отгонять – пускай следят, раз дело такое, а им, честным людям, скрывать нечего.

И снова узкие дороги стелились под колеса, а Даня уютно крутился на сиденье справа. Поля вела автомобиль и ловила себя на приятном ощущении, что все правильно. Все так, как и должно быть.

Пахло свежей листвой, срезанные прутья покоились позади, ожидая своего часа. Рядом с ними восседал Потапыч и рассуждал о том, как разочаровала его Заградыня:

– Все забросили! И поля, и мастерство. Привыкли жить одной торговлей, бездельники.

– Не то что вы на своей полянке, – хмыкнул Даня, – все в трудах, все в заботах.

– Мы бродяги, – напыжился Потапыч, – нам положено слоняться без дела!

Поля так и не поняла, когда эти двое подружились, но из бессвязных реплик Потапыча выяснила, что они уже успели повидать и мокрых голых женщин, и поболтать о том о сем с камнем. Она и не сомневалась, что Даня не усидит на полянке.

– Так зачем нам в Лунноярск? – спросил он со странным напряжением в голосе.

Князь просил доставить Даню в этот город – значит, Дане до смерти туда не хотелось, и Поля предложила:

– Я могу вас оставить где-нибудь по дороге и съездить одной. У меня небольшое поручение.

– Ни за что, – тут же запротестовал Даня. – В Лунноярск так в Лунноярск. Какая разница, куда ехать. – При этом выражение лица у него стало столь героическим, как будто он, весело напевая, шагал навстречу смерти.

Поля не поняла, с чем связаны такие загадки, но решила не спрашивать при Потапыче.

Даня меж тем расстелил на коленях потрепанную бумажную карту Верхогорья и долго морщил брови, соображая, где они едут и что впереди.

– Ближайшая свадебная пещера в двадцати километрах отсюда, – наконец сообразил он, – прямо, прямо, третий поворот налево.

– Зря вы это затеяли, – буркнул Потапыч. – А потом измена с кумом, пожар и полянка в лесу.

– Мы теперь не по поджогам, – вздохнула Поля, – мы теперь по проклятиям.

– Еще нет, – беспечно заметил Даня, – мунны не успели разнести эту весть, но дай им время. А если поленятся, я сам их отловлю и заставлю расстараться как следует.

– Это весело? Если все вокруг будут меня опасаться, разве это не осложнит нашу жизнь?

– Или упростит. Увидим, да? Просто ты была такой грозной, когда вступилась за тьерр, что я не мог удержаться. Но, Полюшка, уж не вспомнила ли ты свое прошлое? Откуда столько чувств?

– Это не память, – медленно произнесла она. – Это больше, чем память, какая-то глубинная суть. Как град, который бьет по твоей земле, ветер, который ломает твои деревья, огонь, который охватывает твои колосья... Так для меня прозвучали обвинения в адрес тьерр. Сразу кровь вскипела в жилах.

– Сколько же в тебе всякого понамешано, – мягко заметил Даня, погладив Полю по голому локтю.

Ладонь его была шершавой и горячей. Хорошей.

– А ты с полевыми девами тоже того? – спросил Потапыч. – А кто лучше, мокрые или плодородные?

Даня сверкнул на него глазами.

– Кто спрашивает такое у жениха перед свадьбой?

– Так после свадьбы будет уже поздно, – прямодушно заявил Потапыч.

– Третий поворот налево! – завопил Даня.

Поля и сама уже съезжала с основной дороги.

В Первогорске ей несколько раз встречались свадебные кортежи. Красные платья невест, звон монет на нарядах женихов, вереница украшенных калиной-рябиной автомобилей, торжественные церемонии в горной управе. Но чтобы люди женились в пещерах... А брачное ложе из шкур диких зверей или вязанок хвороста?

– Твоя свадьба тоже прошла в пещере? – спросила она Потапыча.

– Ну а где же? – удивился он. – Все как у людей.

Поля посмотрела на Даню. Даня посмотрел на Полю. В его глазах рассыпались лукавые искры.

* * *

Повсюду цвели бессмертники и незабудки, сочетая в себе яркость солнца и нежность неба. Старая вывеска «Свадебная пещера „Медовая“» выцвела и рассохлась, однако не утратила своей торжественности.

Стоило Поле найти пятачок для парковки, как словно из ниоткуда появились три женщины в зеленых сарафанах, расшитых цветами. Напевая что-то тягучее, народное, они держали в руках подносы с караваем, брагой и медом.

Поля, Даня и мрачный Потапыч вышли из машины, и женщина с хлебом выступила вперед и деловито затараторила:

– Так, кто жених? Это невеста? Когда будут гости? Калину-рябину в чужом саду наломали?

– Я жених, – Даня приосанился, – Поля – невеста, а это – единственный гость.

– Понятно. Тебе – меда, невесте – браги, гостю – хлеба. Раз он один за всех, придется съесть весь каравай.

– На хороших свадьбах гостям достается по крошке, – проворчал Потапыч.

– Всякая свадьба хороша, всякая свадьба к добру, – хором заверили его женщины, и Поля пригубила хмельной ароматной браги.

У нее тут же закружилась голова, а на задворках сознания вновь пробудился старческий голос, отговаривая от глупостей. Но он звучал далеко, приглушенно.

Даня достал из автомобиля ветки калины и рябины и, следуя указаниям, положил их у входа на круглый плоский камень, напоминающий огромную чашу.

– Вы входите в пещеры, благословленные ушедшей богиней Дарой, – сообщили женщины. – Здесь властвует только жизнь и ничто другое. Все лишнее, ненужное, фальшивое останется за порогом. Добро пожаловать!

Поля сделала несколько шагов под каменными сводами, и тут с нею что-то случилось. Старушечий голос исчез совсем, а сердце застыло на долгое мгновение и забилось с новой силой, и множество удивительных чувств захлестнуло ее.

Оглянувшись на Даню, Поля увидела его будто впервые – длинные темные волосы, живые блестящие глаза, узкое красивое лицо. И пришли сомнения: что она тут делает? Неужели и правда собирается связать свою жизнь с его? Сможет ли принять Данины легкомыслие и безответственность, его скитальческий дух и безудержную болтливость? Мгновение назад ей казалось, что свадьба не так уж и важна, но дымка равнодушия растаяла в прохладном сыром воздухе, оставив после себя смятение. Поля испугалась всего сразу, явственно вспомнив поцелуй, после которого Даня потерял сознание. Тогда она не придала ему особого значения, а теперь вдруг смутилась, переживая о супружеской близости после обрядов, наверное, это будет еще более откровенно. А она? Чего на самом деле хочет она? Довериться Дане или сбежать?

Он тоже казался сбитым с толку, растерянно смотрел на Полю, но это была растерянность другого рода. Похоже, Даня, наоборот, был доволен.

– Мое проклятие, – шепнул он, – я его больше не чувствую. Должно быть, оно здесь не работает.

– Именно так, – согласилась одна из женщин. – Проклятия и благословения духов, людей и любых богов, кроме Дары, здесь бессильны.

Поля покачнулась от необыкновенной тяжести своих чувств, и Даня тут же подставил ей руку для опоры, встревожился.

– Плохо? – спросил он, и Поля покачала головой.

Нет, не плохо. Сложно.

– Выпей еще браги, милая, – посоветовала ей женщина в зеленом сарафане.

Поля послушалась, но напиток показался вдруг слишком кислым, одуряющим, и она закашлялась, вытирая слезы.

– На вот. – Даня торопливо поднес к ее губам ложку меда, и сладость угощения окутала теплым облаком.

Женщины заулыбались, глядя на них.

– Драгоценный гость, – обратилась к Потапычу та, что так и держала надкусанный каравай, – я отведу тебя в праздничный зал, где ты будешь три дня и три ночи пить брагу за жениха и невесту и говорить тосты, желая им счастья и благополучия.

– Три дня пить одному? – поразился Потапыч, только сейчас осознав, в какую передрягу влип. – Да я ж помру!

– А надо, надо, – женщина уже увлекала его за собой, – слово гостя на свадебном пиру на вес золота. Стол должен ломиться от угощений, чтобы молодые не знали бедности.

Потапыч душераздирающе вздохнул, зыркнул затравленно и умоляюще, но потопал за провожатой.

– Дорогая невеста, – заговорила женщина с брагой, – время окунуться в живительные подземные источники, расплести волосы и покрыть тебя рунами. Следуй за мной. – Но Поля лишь еще сильнее вцепилась в Даню.

– Скоро увидимся, – он крепко обнял ее, – не переживай ни о чем.

Она втянула в себя его запах – дороги, трав, ветра и мыла. Притихла, прислушиваясь к ровному дыханию. Попыталась найти равновесие в этих объятиях, но только еще пуще разволновалась, поспешно улизнула из Даниных рук и отступила.

Да что же это такое! Почему на входе нет огромных табличек с предупреждением: «Внимание, внимание, в этой пещере с вами будут происходить очень пугающие вещи!» Хотя Поля и сама была сплетена из разных пугающих странностей, но это выходило за пределы ее воображения.

Узкий туннель привел их к горячему источнику, и Поля впервые в жизни ощутила жгучий стыд, раздеваясь перед посторонними, пусть и женщинами. Она с облегчением вошла в теплую воду, прячась в ее мутности, и закрыла глаза, прислушиваясь к песнопениям. Чужие пальцы бережно расплетали запутанные волосы, пахло сухими цветами и мшистой затхлостью, а многочисленные свечи делали воздух гуще.

– А плата? – опомнившись, спросила Поля.

– Плату вносит жених, – прозвучало тихо, – невесте всего лишь нужно быть искренней.

– Что это значит?

– Вы не знаете? В обители ушедшей богини Дары нет места для лжи. Люди, которые хотят заключить брак по расчету, идут к старейшинам своего селения. К нам приходят влюбленные.

– Я не знала, – призналась Поля. – Что же будет, если невеста и жених не влюблены друг в друга?

– Их венки не сплетутся. В таком случае мы не возвращаем оплату.

– И часто такое случается?

– Увы.

Что ж, это утешает. Их с Даней венки не сплетутся, и на этом все закончится. Они всего лишь потеряют время и деньги, а потом снова вернутся под открытое небо, к легким и приятным отношениям. Но отчего так противно заныло в груди? Неужели любопытство сильнее здравого смысла?

Пусть решает ушедшая богиня Дара, и будь что будет.

Глава 23

– Сколько-сколько? – Даня ушам своим не поверил.

Такая прорва денег за то, чтобы потерять свободу?! Да это же настоящий грабеж.

– Одни угощения для гостей сколько стоят, – усмехнулась старенькая распорядительница со сдвинутыми на затылок очками.

– Но у нас ведь только один гость!

– Так что ж ему, голодным оставаться?

– Совести у вас нет, – сдался Даня, отсчитывая нужную сумму, – надеюсь, сюда хотя бы входит еда для новобрачных.

– Все входит, касатик. Первая брачная ночь длится трое суток, за это время вам никто не помешает, даже если небо обрушится на землю, и вы ни в чем не будете нуждаться.

Трое суток! На радостях Даня насыпал еще горку монеток.

Трое суток любви с юной, нежной, настоящей Полей, без проклятия и ожогов на губах, без воды, стекающей с волос, без мимолетности, когда наутро ты исчезаешь в рассвете. Вот это да! Вот это – ух!

– Спасибо, – старушка проворно сгребла деньги, – прошу в пещеру для жениха. Желаю вам благополучного завершения обряда, пусть сплетутся ваши венки.

– А если нет?

– Деньги не возвращаем, – предупредила она строго. – Если нет – найдете какого-нибудь старейшину, он выпишет вам бумагу о бракосочетании.

– Так скучно? – поморщился Даня, чья буйная фантазия уже нарисовала ему несколько особо пикантных сцен с Полей. – Нет уж, пусть наши венки сплетутся.

Он снова потянулся к отощавшему кошельку, однако старушка решительно покачала головой.

– Это зависит не от нас, касатик, только от вас.

Он приободрился: расклад, где все зависело только от него, Дане нравился. В этой жизни ему не на кого было полагаться, только на собственное везение и философию в духе «будь что будет» и «куда кривая выведет». Конечно, все могло закончиться грандиозным фиаско, как с женой того мстительного горнодобытчика, но ведь могло и наоборот?

И, мурлыкая себе под нос, Даня резво устремился к пещере жениха, совершенно уверенный в том, что ближайшие трое суток принесут ему много-много радости.

* * *

Кисточка приятно щекотала обнаженную кожу – мастерица наносила руны спокойно и умело.

– Руна здоровья, – объясняла она, заканчивая рисовать на груди, – а на живот мы нанесем руну плодовитости...

– Плодородия? – рассеянно переспросила Поля.

Ее убаюкали теплая вода и легкие касания кисти, во всем теле появилась разнеженная легкость, отступили тревоги и сомнения. Хотелось плыть по течению, позволяя судьбе нести тебя вперед. Длинное прошлое, которое и не помнилось вовсе, перестало иметь значение, позади остались и духи Гиблого перевала, которые вытягивали из Поли силы, и семейство князя и богатый, так и оставшийся чужим дом. Все казалось утраченным, ненужным, далеким.

Просто, безо всякой грусти она вспоминала вереницу людей, которых любила и похоронила старуха, тех, что явились на перевале. Старуха устала жить, а Поля и не начинала вовсе, и теперь ей хотелось попробовать, каково это, пройти свой путь до самого конца, ни о чем не жалея и ничего не страшась.

Если уж так получилось, что она ни с того ни с сего обрела это тело, и этот разум, и эту душу, то не пропадать же всему добру даром. Прежняя хозяйка твердо собиралась защитить свою соломенную куклу от привязанностей и потерь, одновременно лишая ее радостей и счастья.

Что ж, Поля будет любить и страдать безрассудно, как и поступают настоящие люди.

* * *

Каждое Данино движение вызывало веселый звон монеток, пришитых к его жениховскому наряду. Ступая вслед за женщинами в зеленых сарафанах, он ощущал, как тянут на висках туго заплетенные волосы, и размышлял о том, какой смысл в это заложили предки. Невестам волосы расплетали, а женихам – стягивали в узел.

Пещера для бракосочетания была щедро украшена красными ягодами рябины и калины, сушеными, конечно, ибо не сезон. Две женщины держали в руках пышные венки. Сплетутся ли они? Или Даня покинет пещеры свободным, как и прежде?

Поля появилась с другой стороны, легко прошла в центр пещеры. Ее движения ничто не сковывало – простое красное льняное платье, прошитое золотыми нитями, открывало покрытые рунами руки и колени, светлые пушистые волосы пшеничным облаком окутали ее лицо и плечи. Она серьезно и прямо смотрела Дане в глаза, и в небесной синеве ее радужки будто ветер бесновался. Никакой безмятежности, никакого спокойствия – от нее веяло бурей, и это будоражило.

Что-то пели женщины, затеяв хороводы вокруг них; на головы опустились неожиданно тяжелые венки.

Все то время, пока его обвешивали монетками, Даня придумывал различные красивости, которые скажет в этот момент, про звезды в глазах и маки на губах, но все слова где-то потерялись. Всегда болтливый, Даня стал необъяснимо косноязычным, неловким. Поэтому сказал о главном:

– Полюшка, ты пришла в этот мир одинокой. Дети растут в материнских объятиях, согретые любовью отца. Я стану для тебя и отцом, и матерью, и братьями, и мужем. Я стану твоей семьей.

– У тебя было две семьи, и обе отказались от тебя, – ответила она тоже тихо. – Я – останусь с тобой.

Они коснулись друг друга ладонями, над головой зашуршала листва.

– Хм, – сказала самая старая из женщин, – ну... предположим.

– Что? – тревожно спросил Даня.

Остальные служительницы замерли вокруг, задумчиво рассматривая их венки.

– Даже не знаю, – проговорила другая.

– Ушедшей богине Даре хорошо бы явить свою волю понятнее, – согласилась с ней третья.

– Ни то ни се, – возмутилась четвертая.

– Ну пара веточек зацепилась друг за друга, – заметила пятая.

– Дети в самом начале пути, – разъяснила первая, – они открыты друг другу, но их чувства еще не пустили корни. Так, крошечные росточки.

Поля развернулась к ним, и голова Дани дернулась, когда венок подался за ее венком.

– Уй! – воскликнул он.

– Только попробуйте не поженить нас, – пригрозила Поля решительно, – я тут, между прочим, мастерица проклятий, не сочтите за хвастовство.

– Крепко держится? – Старушка потрогала венок на Дане. – Девочки, ой и крепко.

– Прилипло? – ужаснулся он – теперь так и ходить с кустом вместо шапки?

Та женщина, что возмущалась больше других, попыталась сдвинуть Полин венок, но только получила веткой калины по пальцам.

– Ого, – протянула уважительно.

– Богиня Дара явила волю, – объявила старушка. – Пусть жених и невеста пока не познали истинную любовь, есть нечто, что связывает их куда надежнее. Похоже, их жизни переплетены между собой узами более прочными, чем любовь.

У Дани все взметнулось внутри, словно на качелях. Он женится! По-настоящему женится на дикой лесной девчонке! И он засмеялся, не в силах справиться с переполохом в груди, нетерпеливая жажда движения охватила его руки и ноги, хотелось бежать, не разбирая дороги, но не от Поли, а вместе с ней.

– Венки сплелись, пусть теперь сплетутся руки и судьбы, – торжественно провозгласил хор голосов.

Им поднесли крошечные лепешки – сладкие, кислые, соленые, горькие, простые и политые сиропом, посыпанные орешками и перцем. Даня пытался выбрать вкусные, а Поля с невероятным азартом пробовала все без разбора.

– Разные дни, – сказала она, – как увлекательно!

Даня затаил дыхание, глядя на ее довольное лицо, а потом легко поцеловал – малиновый сироп, и перец, и соль, все смешалось на ее губах, и впервые за долгое-долгое время Дане не стало больно после поцелуя.

* * *

Поля боялась, что они так и не смогут снять венки, и Даня, кажется, опасался того же. По крайней мере, после того, как свадебные обряды завершились и они оказались в брачной пещере, оба первым делом потянулись к листве на своих волосах. Но венки буквально слетели, будто и не капризничали прежде, прикидываясь приклеенными.

– Ура! – с облегчением воскликнул Даня, оглядываясь.

Поля видела только расстеленные на каменном полу перины, пышные и пестрые.

Когда-то она уже знала мужчин, уже целовала их, молодых и старых землепашцев, и это было предназначением, волей ушедшей богов. Тьерры отвечали за плодородие, как и другие духи, они служили людям. Горты защищали человеческие дома, анки дарили огонь, вьеры растили лес, вассы несли прохладу и воду, итры подпирали собой небо, тодисы лечили, а шайны убивали. И только мунны бестолково носились по свету, сея смуту и ссоры.

Поля не помнила, что чувствовала тогда, но была твердо уверена: ничего трудного в любви с мужчиной нет. И тем не менее ее словно скручивало в сложный узел, напряжение отдавалось в позвонках, плечи каменели.

Она не смела повернуть голову, посмотреть на Даню, так и глазея на перины, как деревенская дурочка на скомороха.

– И чего ты? – Даня вдруг оказался за ее спиной, его руки обняли за талию, и Поля совсем уже превратилась в итра. – Иди сюда. – Он тоже был немного натянутым, нервозность выдавали срывающееся дыхание, порывистые движения. Усадил Полю на перины, устроился рядом, касаясь ее колена своим. Потянулся к круглому столу, подал ягодной браги, отдающей мятой. Подвинул тарелку с пересыпанным черной смородиной сыром. – Я так испугался, когда они сказали «ни то ни се», – простодушно признался Даня, сверкая ямочками на щеках. – Ну все, думал, сейчас нас попрут неженатыми прочь. А смотри-ка, обошлось. Все-таки я везучий. – Поля отпила из бронзовой посудины, удивляясь тому, что он решил поговорить, а не набросился со страстными поцелуями. Это успокаивало. – А ты молодец, мастерица проклятий, – продолжал Даня одобрительно-ободрительно, – так и зарядила им. Я прям восхитился. А перины-то мягкие... Пухом набиты, да? Я уж думал, положат нас на звериные шкуры.

Поля прыснула.

– Я тоже. – Подцепила пальцем монетки на его рукавах. – У тебя в ушах не звенит от этой красоты?

Даня подрыгал руками, отчего оба на минуту оглохли.

– Ненастоящие, – сказал с сожалением. – Сколько рун на тебе нарисовано?

– Девять.

– Размалевали всю мою Полюшку, – протянул он с непонятными интонациями и легко коснулся ее лодыжки. – Что означает эта?

– Не помню. Вроде пожелание легких путей.

– А эта? – Он тронул повыше локтя.

– Пусть мои руки никогда не знают тяжелой работы.

– А что еще?

Она допила чарку до конца, положила его ладонь себе на живот.

– Здесь руна плодородия... то есть плодовитости.

– Правда? – Даня склонился ниже, будто надеясь что-то разглядеть сквозь ткань. Поля посмотрела на безжалостный узел на его макушке, сжалилась и потянула за ленточки, освобождая темную гриву. – Хорошо, – блаженно выдохнул он. – У меня даже глаза стали узкими от такого безобразия! Стали, да? – Поля покачала головой, перебирая его волосы. – Я думаю, – он опять перешел мурлыканье, – что на жениха цепляют монеты для того же, для чего колокольчик на корову.

– Чтобы не потерялся? – развеселилась она. – А я уж решила, чтобы жених не мог подкрасться незаметно к зазевавшейся невесте.

Даня как кошка потерся головой о ее руку, потом не выдержал:

– Нет, сил моих больше нету. Можно я сниму эту систему оповещения?

Поля кивнула, сосредоточившись на жареной тыкве.

Звон-перезвон, тишина. Интересно, он там совсем нагишом? Или тетки в сарафанах хоть набедренную повязку ему оставили?

– Или эти монетки нужны для того, – шепнул Даня, снова обнимая ее сзади, – чтобы невеста побыстрее раздела жениха.

Она подумала и решила, что в этом есть смысл.

...Не оставили Дане никакой повязки.

Глава 24

Поля оказалась права: не было ничего особенно трудного в любви с мужчиной.

Было смущение, Данино обнаженное гибкое тело, и ее платье снималось через голову неудобно и неловко. Он собирал губами ее руны – щекотно и жарко, хотелось спрятаться, но оставалось только закрыть глаза, укутаться в темноту.

Были поцелуи, много, и совсем не те, что два прежних. Поля представляла себе знойный полдень, колодец с ледяной водой – и как после изматывающей жажды ты пьешь, и пьешь, и не можешь напиться.

Было даже немного боли, но она же решила любить и страдать, так что не очень-то удивилась. Не зря мертвая хозяйка ее оберегала: мужчины ранят, такова природа вещей.

А потом пришло ощущение: она больше не одна. Удивительное чувство слияния, как будто Даня стал очень близким, ближе некуда, дальше только кости. И это перетрясло Полю, ее соломенное сердце набухло, потяжелело, напиталось кровью.

Расширенными зрачками она ловила выражения Даниного лица, капельки пота над его губой, и они, падая ей на кожу, обжигали. Он растерял всю дурашливость, всю улыбчивость, казался таким серьезным, красивым и пронзительно молодым, что его хотелось утешить. И Поля утешала, гладила по узкой спине, убирала волосы со лба и целовала, целовала...

Ночь не заканчивалась. Солнечный свет в пещеру не попадал, и время перестало отсчитывать часы и минуты.

Они спускались по скользким камням в горячие источники, пар оседал на волосах неуловимым запахом тины. Ели и спали, перепутываясь руками и ногами, мало разговаривали, боясь нарушить ранимую хрупкость происходящего. Подолгу вглядывались друг в друга, удивленные тем, как же так вышло. Был Даня, шнырявший по всему свету, избегавший знакомиться с другими всерьез и надолго. Была Поля, которой в целом жилось неплохо, потому что она ни в ком и ни в чем не нуждалась. А потом беззаботная и даже безответственная идея привела их сюда – и, наверное, все изменилось навсегда. Не могло не измениться.

Но пришли женщины в зеленых сарафанах и сообщили, что их время истекло. Пора на выход.

В мире был рассвет. Даня прищурился, ослепнув даже в этом сером мареве, поежился от прохлады, повернулся к Поле, чтобы накинуть ей на плечи свой свитер, и остолбенел, встретив доброжелательное равнодушие, которое прежде ему так нравилось. И сразу онемели губы, приняв на себя злополучное проклятие, которое снова вернулось как ни в чем не бывало.

Все осталось прежним. Пещеры богини Дары не принесли им обоим исцеления, лишь короткую передышку.

Следом за ними, пошатываясь, выбрался на свободу Потапыч. От него ядрено несло перегаром.

– Долгие лета! – выдохнул он измученно и едва не рухнул.

В четыре руки они с Полей уложили его на заднем сиденье автомобиля, откуда немедленно раздался оглушительный храп.

Даня попрощался со служительницами хмуро, ему казалось, они обманули его. Поля, наоборот, была безмятежна, и ему хотелось вытряхнуть из нее эту невозмутимость, потому что теперь-то он знал: бывает и по-другому. Теперь ему было мало такой Поли, и он так сильно злился, что у него заболело в груди.

Упав на пассажирское сиденье, Даня едва удержался, чтобы от души не хлопнуть дверью, отвернулся к окну и нахохлился.

Жизнь всегда была сурова к нему, с самого детства. Так с чего же решил, что она станет добрее, когда он повзрослеет? Каждый раз одно и то же: ему только показывали немножко счастья, а потом щелкали по носу, отбирая все.

– Что с лицом? – спросила Поля, заводя мотор.

Даня вздохнул и попытался взять себя в руки. Она ни в чем не виновата и даже не поймет, что именно его так расстроило.

– Проклятие вернулось, – буркнул неохотно.

Поля бросила на него короткий взгляд, разворачивая автомобиль.

– О, – только и сказала, – значит, нам не следует больше целоваться. Не переживай так сильно, у тебя всегда остаются вассы.

– Что? – переспросил Даня, не веря своим ушам.

– Они же, кажется, нравятся тебе?

Нет, она не выглядела так, будто провоцировала его или проверяла на прочность, – Поля искренне желала ему добра.

– Дорогая, – язвительность все-таки просочилась наружу, плеснула яда в голос, – мы женаты, уже забыла? Какие еще вассы?

– Мокрые. Посмотри, пожалуйста, по карте, как нам доехать до Лунноярска.

– То есть ты, моя жена, отправляешь меня в чужие объятия? Безо всякой обиды и ревности?

– А что еще тебе остается? – Она пожала плечами, и тут-то Даня взорвался.

– Много чего! – завопил он. – Хранить друг другу верность, например, вопреки всему! Обойти все горы и все поля, чтобы снять проклятие! Бороться или принять судьбу, но не блудить с водными духами!

Не сказать, что до этого возмутительного разговора Даня когда-нибудь вообще думал о верности, но это же не повод сплавлять его в чужие руки. Что за безответственность!

– Ух ты! – Поля впечатлилась. – Хорошо, так и сделаем, не кричи только, Потапыча разбудишь.

– Да его и пушками не пронять, – пробормотал Даня, устыдившись.

Мерзкая мертвая старуха, вот кто во всем виноват. Это она сотворила такое с девочкой. Ну ничего, он что-нибудь придумает.

– Письмо от княжны Кати, – вдруг сказала Поля. – Я тебе говорила, но ты уже заснул.

– От кого? – Он нахмурился. Сестру – нет, не сестру, нельзя так думать, Даню вычеркнули из семьи князя, – княжну Катю он никогда не видел. Она родилась после того, как его отправили к Стужевым. – С чего бы ей писать мне?

– Прочитай – узнаешь. Письмо в бардачке.

Даня не шелохнулся. Он и так чувствовал себя слишком разбитым, слишком несчастным, а если еще и прошлое начать ворошить, то никакого сладу с печалями не станет. Они сожрут его, не поперхнувшись.

– Потом, – решил он, однако весть о письме растревожила.

Если бы он взялся писать этой Кате, то о чем? Что можно сказать человеку, который формально тебе чужой? Зачем ему что-то говорить?

Даня молча развернул карту и попытался сообразить, где там этот дурацкий Лунноярск.

Столица тускло светилась огнями: пробудившийся Потапыч сообщил, что здесь принимающая электроподстанция еще худо-бедно работает, в отличие от двух остальных, вышедших из строя в первые пять лет изоляции.

– По причине природных катаклизмов и разгильдяйства, хотя болтали даже про вредительство, – заключил он печально, а потом указал на огромный плакат на въезде в город: «Нет денег? Приходи строить ГЭС». – Это они речку Лунную хотят в колеса загнать, чтобы, значится, она электричество генерировала. Стройка уже года три идет, мужики сказывают, жуть как тяжело на ней пахать. Кабы итры хоть чуть-чуть подсобили, все проще было бы, – добавил он, глядя на Даню со значением.

Даня намеки уловил и с новым интересом глянул на плакат. После свадьбы его карманы стали печально пустыми, и подзаработать хотелось бы.

– Где эта речка?

– Вверх на север, в сторону шахт и рудников. Ох и бешеная речка, ох и бурная, утопнуть в ней – раз плюнуть.

Вечер почти окончательно обернулся ночью, когда они притормозили возле небольшой гостиницы под названием «Враки и раки». Потапыч наотрез отказался заходить внутрь, заявив, что у него тут друзья-товарищи буквально на соседней улице, он лучше их навестит.

После трех дней в пещерах вид у него был настолько лихой и потасканный, что Даня даже восхитился этой по-разбойничьи небритой рожей и мысленно пожелал удачи тому, кто встретится ей на пути.

Не моргнув глазом он выложил остаток денег за самый роскошный номер, и сонный мальчик на побегушках проводил их в просторную комнату на втором этаже, где царствовала широкая, но довольно старая кровать, резная мебель на растопыренных ножках тоже была старше Дани.

Пообещав вскоре принести ужин, мальчик исчез. Поля остановилась на пороге ванной комнаты, разглядывая блестящие краны, а Дане захотелось вернуться в горячие источники, где пахло тиной и где ступени были то скользкими, то неприятно шершавыми.

– Странно, – хмыкнул он, пока Поля набирала ванну, – почему никто не бежит вслед за автомобилем, указывая на нас пальцем: «Таратайка, таратайка!» Можно подумать, это самая обычная вещь.

– Постельный какую-то руну на приборку прилепил, спасает от излишнего внимания, – пояснила Поля и, усевшись на бортик, принялась рассказывать подробности поездки в Первогорск.

Даня слушал ее вполуха, его раздирали мучительные противоречия, далекие от сути повествования. Хотелось прикоснуться к Поле, очень, однако его сдерживало не только вновь пробудившееся проклятие, которое на эту девочку реагировало еще хуже, чем на других. Наверняка его усиливала злополучная защита первой жрицы, решившей во что бы то ни стало спасти подопечную от любви. Неподвижило Даню и то, с каким прохладным спокойствием Поля отреагирует теперь на его прикосновения. Не оттолкнет, нет, может, даже прижмется в ответ, но от этого будет лишь горше.

И если от проклятия был шанс избавиться – предательство и боль, да-да, Даня хорошо помнил цену и готов был ее заплатить, то что делать с посмертным даром первой жрицы, он себе решительно не представлял. Хуже того, у него не было ответа на вопрос, имеет ли он вообще право обнажать Полино сердце. Ведь дураку понятно, что безо всяких душевных терзаний жить куда легче и приятнее, а Даня как-нибудь сможет забыть Полю из пещер, примирившись с ее безмятежной приветливостью и не надеясь на что-то большее. Разве ему привыкать к разочарованиям?

Мальчик наконец принес ужин, и Даня с подносом в руках вошел в ванную. Полю его вторжение не возмутило, внимательными круглыми глазами она наблюдала за тем, как он пристраивает тарелки на столешницу у раковины, не пыталась прикрыться, как в минуты смущения после свадьбы. Вода окутывала ее, не особо скрывая, а Даня успел узнать это тело вдоль и поперек, и горячее сожаление опалило его щеки, пеплом рассыпалось по закоулкам сознания. Зачем он, подобно глупому мотыльку, сам летит в огонь, рискуя сгореть? От близости обнаженной Поли становилось только хуже, но была в этом и какая-то отравленная сладость.

Даня поднес к ее губам кусочек жареной рыбы, и она приняла его, обдав пальцы теплым дыханием. Он кормил ее ужином и время от времени касался волос, плеча, щеки. Просто так, потому что руки не очень-то его слушались.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил сразу обо всем – о том, не слишком ли горячая вода, вкусная ли еда, о настроении и самочувствии после трехсуточной брачной ночи.

– Обманутой, – ответила она без промедления.

– Как? – удивился Даня. – Кем?

Поля вздохнула и отвела его руку с ломтиком хлеба, покачала головой, отказываясь от остатков ужина, и мягко обхватила пальцами его ладонь.

– Перед свадьбой, когда на меня наносили руны, – протянула медленно, – я набралась решимости прожить свою жизнь полной грудью, со всем, что она мне подкинет. Это желание было таким ярким, таким сильным, что у меня перехватывало дыхание. Знал бы ты, как я себе тогда нравилась, такая смелая, рискованная.

– Я знаю.

– А сейчас мир как будто стал черно-белым, но я же точно помню: он цветной.

– Цветной, – согласился Даня с улыбкой.

– Что же делать?

– Что-нибудь. Там или сям, так или иначе, но как-то все да разрулится.

– А более понятных планов у тебя нет? – хмыкнула она, но глаза оставались грустными.

Глава 25

Утром они отправились на Кузнечную улицу, чтобы отнести посылку Постельного. Перед этим Даня от души намахался чертополохом, отгоняя ручных муннов старейшин, которые так и следовали по пятам за Полей – как за верхогорской заложницей.

При свете дня стала заметнее потрепанность столицы – растрескавшийся асфальт, облупившиеся фасады. Пустынные тротуары порой сменялись стихийной многолюдностью, повсюду продавались орехи и сладости, цвели ядовитые олеандры, прикрывая густой зеленью общую обшарпанность.

Старики пили чай на скамейках, грелись на солнышке или стучали костяшками домино. Люди разговаривали друг с другом громко, почти кричали, но это от переизбытка чувств, быстро поняла Поля, а не из желания поругаться.

Мальчишка, у которого они спросили дорогу, махнул влево, прикрывая другой рукой вспухшее ухо.

– Кто тебя так? – посочувствовал Даня.

Тот обиженно насупился.

– Деда... А чего они горту пирогов, а мне супа дурацкого! А он мне еще вчера надоел!

– А, – понимающе хмыкнул Даня, – спер у горта подношение?

– Сами пусть свой суп лопают, – буркнул малец. – Вот найду пришлого балабола и отправлюсь с ним скитаться по селам, будут знать!

– Пришлого балабола? – переспросил Даня.

Поля, едва сдерживая смех, указала на него. Он расширил глаза: «Я – пришлый балабол?» Она закивала.

– Он во-о-от такой пожарище в Сытоглотке остановил! – воодушевился мальчишка. – Вот выучусь тоже на балабола, и меня анки будут как миленькие слушаться. Хочешь мясо пожарят, а хочешь дом спалят. Посмотрим, кому тогда мамка пироги будет печь.

Хохотнув, Даня порылся по карманам, извлек оттуда замызганный леденец и вручил мальчишке. Тот принял его с достоинством и утопал прочь, насвистывая.

– Вон Кузнечная, – показала Поля, когда они изрядно поплутали по узким улочкам, перешагивая через дрыхнущих собак и отгоняя ленивых кур.

– Наверное, там живет прекрасная женщина, – предположил Даня. – Кому еще Постельный мог передать посылку?

– Тайная любовница? – задумалась Поля. – Тогда это очень грустно, ведь они пятнадцать лет не видели друг друга.

Тринадцатый дом оказался приземистым и неказистым, будто строился по настроению хозяев, а не какому-то плану. Невысокая калитка стояла нараспашку, на заборе красовались таблички: «Лошадей не подковываю», «Ремонт велосипедов», «Доктор живет через три дома».

Переглянувшись, Поля с Даней вошли во двор, чуть не споткнулись о груду металлолома на входе, крикнули хозяев.

Из просторного сарая вышел пожилой мужчина в промасленной спецовке. Вытирая руки грязной тряпкой, он без особой ласковости зыркнул на гостей, задержал взгляд на лице Дани, и что-то промелькнуло в выцветших серых глазах.

– И чего? – буркнул неохотно.

– Посылка от Александра Михайловича Постельного, – сообщила Поля. – Знаете такого?

– Ну дык. – Не проявив ни малейшего интереса к содержимому увесистого рюкзака, поставленного Даней на крыльцо, старик объявил: – Чай. – И первым пошел в глубину сада.

Они на мгновение замешкались, не понимая, предложение ли это, но все же последовали за ним.

Летняя кухня пряталась за виноградными лозами. Электричество экономили, и хозяин грел воду на газовой горелке.

– А я, стало быть, Михаил Александрович Постельный. – Стоя спиной к ним, он загремел кружками, достал из шкафчика пряники, варенье и засохший мармелад.

– Отец Александра Михайловича? – удивилась Поля, насколько она помнила, Постельные поколениями служили при князе.

Кто мог ожидать, что ближайший предок подручного по всем делам чинит велосипеды в Верхогорье?

Он выставил на грубо сколоченный стол угощение, надергал мяты и душицы из кадок поблизости, кинул травки в чайник и замер в ожидании кипения. Теперь Поля видела его сходство с сыном: те же кустистые брови, нос с горбинкой.

– А мы Даня и Полюшка, – ожил растерявшийся было княжич, – муж и жена. Несколько дней назад переплелись венками в какой-то пещере, было весело.

Старик вскинул лохматые брови, неопределенно покачал головой и, достав из-под стола бутылку домашнего вина, плеснул в приготовленные для чая кружки.

– За молодых, – сказал таким тоном, будто отдавал распоряжение.

Вино пахло смородиной, было кислым, терпким и превращало ноги в вату с первого глотка.

Поля выпила сразу половину кружки – с тех пор как они покинули пещеру, все вокруг казалось ей ненастоящим, и она не знала, как снова обрести четкость происходящего. Вино не прибавляло ясности, но хотя бы кружило голову.

– Как вас вообще сюда занесло? – спросила она.

– Долгая история. – Постельный закусил пряником и опять внимательно посмотрел на Даню. – Рассказать?

– Обожаю долгие истории, – разулыбался тот.

– Я тоже был когда-то подручным князя по всем вопросам, до того, как эту должность занял мой сын. И тот праздник для шахтерских семей из дальних провинций я готовил.

– Какой тот праздник? – неохотно уточнил Даня, моментально заскучав.

– Тот самый праздник, – отрешенно повторил Постельный, – где пятилетний Тема Стужев забрался на яблоню и сорвался с нее насмерть. Законы гостеприимства непоколебимы: гость погиб в твоем доме, значит, его семье надо отдать самое драгоценное.

– Ну отдали и отдали, – нервно перебил Даня, – сейчас-то какая разница.

Старик хозяин на реплику не обратил внимания и продолжил неспешно:

– Княгиня была в полном отчаянии. Она заклинала князя не трогать ее первенца. Обещала отдать Стужевым следующего ребенка – новорожденным. Нельзя, умоляла она, вот так, по живому, вырвать мальчика из семьи. Ведь он любит родителей, привык к своему дому... Младенцу будет куда проще в обменной семье, убеждала Мария Викторовна. Она помешалась тогда, – старик посмотрел на Даню прямо и скорбно, – была готова обещать что угодно, лишь бы ее не разлучили с сыном. Спятила, совершенно спятила... Мне предстояло подготовить ваш побег.

– Что? – У резко побелевшего Дани дрогнули губы.

– Мария Викторовна намеревалась выкрасть своего старшего сына у Стужевых и затеряться с ним в горных деревеньках Верхогорья. И я собирался помочь с побегом.

– Как же вы осмелились пойти против князя? – Поля нашла руку Дани и крепко сжала ее. – Или... неужели с его позволения?

Постельный резко мотнул головой.

– Разумеется, нет. Князь – это закон и принципы, он никогда не одобрил бы этого побега. Да только, – он скривился, словно зеленое яблоко надкусил, – жалко мне стало Марию Викторовну, до того она себя измучила, бедная. – Поля мало знала княгиню, та редко появлялась в детской части дома, где жили они с княжичем. Отстраненная, печальная и молчаливая, женщина пугала даже бесстрашного любопытного Егорку. – Тогда ведь как оно было, – воспоминания что-то делали с Постельным, с каждым словом он будто превращался во вьера, деревенея морщинами, – что ни день – то скандал, что ни разговор – то слезы ручьем. Мария Викторовна всех ненавидела, а пуще других князя. Но он ей спуску не давал, княжеству требовались наследники. После рождения княжны Кати раны закровили с новой силой. Посмотрит, бывало, княгиня на дочь – и такая ярость ее охватывает... Чудо просто, как девочка вообще выжила. Однажды, помню, княгиня с такой силой запустила в малышку расческой, что рассекла ей лоб. После этого князь и запретил жене приближаться к ребенку, а Мария Викторовна с новой страстью принялась планировать побег. Я же отправился в Верхогорье, чтобы подготовить для княгини и Данилы дом. А потом горы обрушились на перевал, и меня отрезало от Первогорска на долгие годы. Но, – тут Постельный снова задумчиво посмотрел на Даню, – кажется, ты благополучно вырос и даже нисколько не изменился с тех пор, как был еще совсем мальчиком. Трудно не узнать княжеские гены.

Поля перевела взгляд на Даню, и ее соломенное сердце заболело – его лицо было потерянным, растерянным, грустным и ошеломленным одновременно.

– Княгиня так сильно переживала? – спросил он с недоверием.

Постельный раздраженно закатил глаза.

– Попробуй-ка отдай своего первенца неведомо кому, – проворчал он. – Это Лесовские все будто из гранита, поколениями сторожили свой трон, черствея и матерея. А Мария Викторовна в молодости была воздушной и нежной, какая из нее княгиня, ей бы жить в хрустальном замке на высокой горе, не ведая печалей и горя.

– Вы любили ее? – изумился Даня.

– Ты глупостей-то не говори! – рявкнул старик. – Любил, не любил, жалел, не жалел, все пустое. Ты слушай да на ус мотай, я ведь много за пятнадцать лет передумал, пока тут один-одинешенек куковал. Нечего тебе на отца гневаться, не было у Андрея Алексеевича другого выбора – хоть от княжества откажись, все равно законы для всех одинаковы. На Марию Викторовну обижаться и вовсе не за что, она-то, глупышка, мечтала, что в княгинях ей станет легко и весело, да вона как вышло. И у княжны Кати не будет иной участи, как всю жизнь свою власть сторожить да лелеять. И только для тебя, юный княжич Данила, все дороги открыты. Хочешь, пришлый балабол, гоняй вьеров в лесах, хочешь – балуй с вассами в реках...

– Я женат, – рассеянно напомнил Даня, думая о чем-то ином.

– Хочешь – женись мунн знает на ком, – легко согласился Постельный. – Столько свободы ни твои отец и мать, ни брат с сестрой никогда не видели и не увидят. А ведь живешь ты, считай, за двоих, за себя и за Тему Стужева.

– Вот еще! – взбрыкнул Даня, явно возмущенный тем, что на него попытались повесить какого-то там Тему.

– Вот и подумай, – тяжести в голосе старика прибавилось. Князь говорил с такими же интонациями, когда хотел придать своим словам важность, Поля это давно заметила. – Подумай, как не прощелкать попусту выпавшую тебе удачу. Что делать, где бродить, а куда и вовсе не соваться...

– Куда не соваться? – насторожился Даня, который едва не раззевался от старческих нотаций, но все-таки уловил главное.

– Лунноярск суетливый город, – отстраненно произнес Постельный, будто бы сам с собой говоря, однако уши у Дани чуть не торчком стояли. – Сложный, многослойный, что твой пирог. У многих старейшин здесь свои интересы, еще и наместник в последние годы чудил, князем себя как-то объявил – слышали, поди. Говорят, выпроводили его теперь за перевал, да толку-то, он давно уже был так, пугалом без власти. Верховный старейшина – дряхлый дурак, молодежь ропщет, мол, возраст не символ мозгов и всей системе пора на помойку. А пуще всех ропщет внук верховного старейшины, который самого худого склада: не за власть, а идейный. Говорит, Верхогорью нужен новый глава, молодой, сильный, свободный от предрассудков.

– В старейшины не по наследству принимают, – припомнила Поля уроки Егорки. Это было основным из камней преткновения: в Плоскогорье власть передавалась по закону крови, а в Верхогорье ее преподносили за заслуги. Однако князьями становились и в двадцать лет, бывало такое, а в старейшины до пятидесяти дороги не было. – Какая разница, внук он или не внук?

– А такая, – ответил Постельный, – что семья старейшины тоже может ручных муннов по своим нуждам гонять. Официально запрещено, конечно, да только заборы высоки, что за ними происходит – никому не ведомо. И поговаривают, что у пылкого внука верховного старейшины очень бурная тайная переписка с Первогорском...

– Тайная? – недоверчиво переспросила Поля. – Какая же она тайная, если на слуху?

– Я, деточка, новости получаю прямиком из горной управы, а не от бабок в закоулках. – Ну да. Сын Постельный наверняка держит папу Постельного в курсе новейших интриг. Вон целый рюкзак секретов передал. – И если Первогорск обсуждает с Лунноярском кандидатуру молодого главы, нетрудно догадаться, на кого выбор падет, – завершил свою мысль хозяин.

– На меня, что ли? – Даня встрепенулся. – Вот уж дудки! Я княжеские желания исполнять не нанимался. А уж революционера, который сломил бы традиционный уклад Верхогорья, из меня точно не выйдет. Тут князь Лесовский дал маху и поставил на нерадивую лошадь.

– Ну вот и не шляйся по Лунноярску без дела. Мало тебе других дорог?

– Мы вообще на строительство ГЭС собираемся, – поделился Даня, – уговаривать итров помочь людям.

– А я думала, мы в Златополье хотели, – удивилась Поля, но не очень, уж больно Даня заинтересовался тем, где находится речка Лунная.

– И в Златополье, – закивал Даня.

Постельный снова посмотрел на него – с усталостью человека, который вот уже сто лет сидит у муравейника, без особого интереса приглядывая за букашками.

* * *

На улице Поля заметила с усмешкой:

– Ох уж эти Постельные, что сын, что отец – те еще проныры.

Смурной, все еще бледный Даня огрызнулся:

– Этот проныра – единственный, кто пытался помочь княгине.

Что-то с ним творилось неладное, как будто под плотно закрытой крышкой котелка кипело и бурлило.

Даня много раз говорил, что ему нет дела до Лесовских. Врал, наверное. Все вокруг твердили, что семейные связи самые крепкие, и так легко, будто ластиком, стереть их непросто.

Поля привыкла доверять чужим суждениям, потому что своими не обзавелась. Так сложно разобраться в мире, о котором не имеешь ни малейшего понятия. И сейчас она молча шагала рядом с Даней, боясь расстроить его еще сильнее.

– В такие моменты жены обычно обнимают мужей, – заявил он, когда они бездумно пересекли несколько улочек, после чего затормозил прямо посреди дороги.

– В какие такие? – спросила Поля, гадая, следует ли ей и правда его обнять или это так, просто разговоры.

– В моменты душевных терзаний, – пояснил он, насмешничая, что выглядело скорее жалко, чем забавно.

– А разве помогает? – Она все-таки решилась и осторожно притянула его к себе, обвив руками за талию.

Даня прижался с трогательной покорностью, и под ее ладонями его тело перестало казаться ледышкой. Обнимать его было приятно, Поле нравилось.

– Ты даже не представляешь, – заверил он, теплея и голосом тоже. – В следующий раз всегда... Никогда! Никогда не ставьте ларек на перекрестке!

Поля, вздрогнув от неожиданности, завертела головой по сторонам.

На них с любопытством вытаращились две старушки с тележкой, полной пышных караваев.

– Чего это? – тонко пискнула та, что носила яркий цветастый платок.

Вторая, в соломенной шляпке, упрямо толкнула тележку еще ближе к перекрестку.

– Бабкины сказки все это, – сказала басом.

– Бабкины, дедкины, – Даня еще немного пообнимал Полю, потом с явной неохотой все-таки отодвинулся, – а духи все равно терпеть не могут тех, кто стоит на пересечении путей. Я вот однажды остановился на привал на лесном перекрестке, так меня чуть волки не съели.

– Отродясь не было волков в Лунноярске, – возразила старушка в платочке, и Поле тут же захотелось рыкнуть как следует, чтобы не болтали, чего не знают.

– Так мы со своими ходим, – озорно шепнул Даня, и его лицо осветилось широкой улыбкой. – Бабулечки-красотулечки, ну что вам стоит хоть чуть-чуть подвинуться?

– А ну как мунны на перекресток слетятся да растрезвонят о нас по всему городу, – размечталась шляпочная старушка.

– А, так у вас хитрый план! – обрадовался Даня. – А что будете делать, если шайны заявятся?

– Шайны не приходят без приглашения.

– Вы встали на перекрестке. Это почти приглашение. – Старушки невольно попятились: кому охота нос к носу столкнуться с духами смерти. – А муннов можно и подманить, – замурлыкал Даня, – сделаю для вас за небольшую плату.

– Ишь ты, – захохотали старушки хором, тонко и гулко, – да если бы у нас были деньги, болтались бы мы по улицам с караваями!

– Приму караваем и ночлегом для нас с женой.

– А ты кто вообще, мил человек?

– Пришлый балабол, – торжественно представился Даня с таким видом, будто у него в каждом кармане пряталось по королевству.

Старушки переглянулись и что-то просигналили друг другу глазами.

– Годится, – решились они.

Ну конечно, подумала Поля, плевал Даня на всякие предупреждения и намеки, мол, хорошо бы побыстрее убраться из Лунноярска. Возня с духами – вот что его действительно занимало, не мог он пройти мимо тех, кому можно хоть как-то помочь.

И она уселась на скамейку под деревом, прекрасно понимая: где пара старушек – там и вся улица.

Глава 26

И действительно, бабульки с тележкой привели с собой множество других старушек и старичков. До позднего вечера Даня ворковал и ворковал, договариваясь с духами о всяком. У одного вьер поселился в саду да скрипел по ночам, нагоняя столько жути, что куры перестали нестись. Другой пытался задобрить своего горта, третий – тодиса, ведь с возрастом здоровье требовало все больше забот.

Поля весь день ходила за Даней по пятам вместе со стайкой любопытных ребятишек, лузгала семечки и закусывала незрелыми кислейшими яблоками.

Было уже совсем темно, когда они намылись в хорошо протопленной баньке, поужинали пересыпанной укропом картошкой и тяпнули по стопочке облепиховой настойки – «для пущего сна», как сказали старушки.

Кровать им досталась знатная – с пуховыми подушками, лоскутными одеялами и вышитыми на простынях старинными вензелями.

– Супружеская, – гордо представила ее шляпочная старушка. – Мы с Васькой тридцать лет на ней почивали, пока он не ушел вслед за богами.

Хозяйки оказались подружками-вдовами, коротавшими старость под одной крышей.

– Хорошо-то как, – простонал уставший Даня, раскинув руки и ноги на супружеской кровати.

Поля примерилась и легла прямо на него – ну не ютиться же теперь в уголочке. Он засмеялся и тут же ее облапал. Она пахла березовыми вениками, почему-то молоком и солнцем.

Даня был рад, что мелкая работенка для старичков Лунноярска выжала из него все силы – слишком много разных чувств и мыслей зрело и бродило в голове. Прежде-то он и знать не знал, что княгиня любила его так сильно, что сошла с ума от разлуки. Вероятно, это не имело значения – вряд ли они когда-нибудь увидятся, но самым непостижимым образом что-то меняло.

Вдруг эта штука с любовью удастся снова и Поля все же расколдуется каким-то неведомым манером.

А ведь и ему тоже надо расколдоваться, осенило Даню, когда он уже почти задремал в тепле и нежности Поли под боком. Проклятие – тьфу на него, это мелочи, одно хорошее предательство, и все пройдет. Но вот что важнее: сможет ли он сам любить Полю десятилетие за десятилетием, да так, чтобы не жалеть о поспешной свадьбе и не раниться об ее холодность?

Противный старикашка Постельный сказал, что Даня живет за двоих. А любить ему предстоит тоже за двоих? Каких же духов нужно задобрить, чтобы не закопать себя в обидах и бесплодных ожиданиях? Где найти силы, чтобы не перестать улыбаться и радоваться каждому дню?

– А мы не боимся, – вдруг четко и ясно спросила Поля, словно тоже лежала без сна, – что тебя вдруг похитит ропщущий внук старейшины да как посадит всеми править?

– А? – Всю политическую лабуду Даня благополучно пропустил мимо ушей и почти сразу забыл. – Так он меня хоть где найдет, если ему приспичит. Князь упорно меня сюда пихал, а старик Постельный упорно отсюда выпроваживал... Ладно, мне до их возни нет никакого дела. Важно другое: у нас закончились деньги, и их надо раздобыть перед новой дорогой.

– Деньги? Да у меня же полно денег! – Поля стремительно села на кровати.

Золотистые искорки заботливого горта старушек-подружек мягко подсветили ее волосы и лицо. Даня только сейчас заметил, что левое плечо темнее правого – специфичный загар водителя. Свободная тонкая майка перекрутилась на талии, и очень хотелось расправить все складочки, но Даня вдруг побоялся к ней прикасаться. Кровать показалась слишком тесной, а голая коленка, беззаботно прижимавшаяся к его боку, начала жечь огнем. Вспышка желания накрыла так внезапно и остро, что Даня едва не решил: а, шайн с ним, помрет так помрет, но помрет, целуя Полю.

Да, но тогда мертвая старушка в ее голове восторжествует: она же предупреждала, что от любви сплошные хлопоты. Эта мысль малость отрезвила.

– Батюшки, – пробормотал он, – деньги у нее есть! Это я удачно женился. Но ведь нужен еще дом, сад, дети какие-нибудь...

– Дом? – в голосе Поли прорезался ужас. – Место, где ты заперт год за годом?

Даня отчетливо вспомнил жалкую избушку в лесу, в которой Поля провела мунн знает сколько десятилетий, если не столетий, и ему поплохело.

Он покрутил на пальце неброское колечко, стоившее целое состояние. Руны внутри ободка защищали владельца от продолжения рода, и в пещерах Даню несколько раз охватывало шальное желание снять кольцо. Тогда он вообще плохо соображал и был словно во хмелю.

Тоска по ушедшему – всему – отзывалась ломотой в теле.

– Мне нравится бродяжничать с тобой, – сказала Поля, – это весело. Нравится, что мы все время ночуем в разных кроватях и в разных домах. Люди, которых мы встречаем и с которыми тут же расстаемся. Я многое вижу и многое слышу, я как будто становлюсь настоящей. Если однажды ты исчезнешь, мне сложно будет придумать, куда идти дальше.

– Это пугает тебя?

– Сбивает с толку. У меня же должно быть что-то свое, у каждого человека есть. Раньше были грузовики с товарами, а теперь – ты. Но люди так хрупки, – ее голос постарел и погрубел, и в нем зазвучали отголоски безнадежного волчьего воя, – так ненадежны...

Изыди, старуха, разозлился Даня, но не стал говорить это вслух. Что толку, если Поля не может просто вытурить первую жрицу прочь. Удивительная вышла из них парочка: он проклят, а она делит свою голову с ворчливой каргой.

– Ты чувствуешь это? – спросил он, все же протянув руку к ее волосам. – Что-то изменилось в тебе после пещер?

– Что-то изменилось, – согласилась она, – внутри пещер. У меня из ниоткуда вдруг появилось столько желаний, а сейчас я даже вспомнить их не могу.

– И чего ты хочешь сейчас?

Поля перехватила его запястье, подвинулась, чтобы заглянуть в глаза, серьезная и немного встревоженная.

– Хочу быстрее уехать из Лунноярска. Здесь мне тесно и беспокойно. Так и кажется, что ты вляпаешься в какую-то ловушку.

И хотя это было совсем не то, о чем мечталось, Даня пообещал:

– Ладно. Завтра же утром. – И беспомощно зажмурился, когда Поля легла и снова прижалась, не думая о том, как делает ему жарко и даже немного больно.

* * *

– Ты посмотри, опять они здесь, – раздраженно сказал Даня, когда они позавтракали караваем и, душевно распрощавшись со старушками, вышли на улицу.

Поля окинула взглядом небольшую очередь разномастных горожан, которые ждали пришлого балабола, чтобы разрешить свои дела с духами.

– Да нет же, – Даня за подбородок повернул ее лицо к небу, – вон они, голубчики, ручные мунны старейшин! Опять слетелись.

Она старательно таращилась в воздух, но, кажется, никого не видела.

– Это диво-то не диво, – пробормотала, – ты вчера устроил такой переполох, что найти тебя легче легкого.

– Мунны следят не за мной, душа моя, а за тобой. Это ты приемная дочь князя и заложница Верхогорья, это тебя старейшины стерегут.

Она только философски пожала плечами и снова посмотрела на очередь.

– Почему в Верхогорье так мало других разговаривающих с духами?

– Потому что последние пятнадцать лет люди здесь выживали изо всех сил, некому и некогда было тратить годы на обучение этой вроде бы не самой полезной профессии. Полюшка, ну не могу я просто пройти мимо этих несчастных.

– Конечно не можешь. – И она улыбнулась ему – юная девочка с пшеничными волосами и глазами цвета неба.

Даня обреченно почувствовал, как внутри его просыпается нечто ужасное, он живо вообразил себе красавицу тьерру в белой сорочке, которая вырастает посреди поля перед усталым землепашцем и тянет того вниз, к теплой земле.

Ох, нет-нет-нет. Нельзя о таком и думать!

Той тьерры давно уже нет, а если и есть, то прошлое смыло дождями и иссушило солнцем, замело метелями и развеяло ветром. Даня просто сходит с ума от всего сразу.

Надежно схватив Полю за руку, он нацепил широкую улыбку и отправился к людям в очереди. Что ж, посмотрим, что новый день ему преподнесет.

Освободились они только после обеда и потратили еще полтора часа на поиски Потапыча, который загулял где-то в сапожном квартале. Расспросы завели их на задворки скорняцкой мастерской, где бродяга-поджигатель ловко орудовал шилом, насвистывая и пошивая обувку.

– А, новобрачные, – весело поприветствовал их. – Пришли бросить меня здесь, как пса приблудного?

– Э-э... А на ГЭС ты с нами не поедешь? – оторопел Даня.

– Надоели вы мне – просто сил нету. – Потапыч закатил глаза. – Три дня пить, есть и говорить тосты самому себе! Кто бы еще выдержал такое издевательство, вот скажите мне. Даже твоя балаболка отвалилась бы, дружище. Да и была б охота трястись в машине неведомо ради чего. Нет, я тут начинаю новую жизнь, покиньте меня, безбожники.

– Отчего это безбожники, если мы глумились над тобой в святилище богини Дары? – хохотнул Даня, трижды обнялся с Потапычем, и они наконец зашагали к машине.

* * *

Поля за рулем автомобиля – любимое Данино зрелище – сразу настроила его на лиричный лад. Поерзав на пассажирском сиденье, он потянулся к бардачку, где когда-то была любовно припрятана шоколадка.

Неброский конверт без адресата плавно скользнул ему в руки.

Письмо от княжны Кати. Даня замер в неудобной позе, не решаясь положить обратно. Рано или поздно его надо прочитать, не так ли?

Княжна Катя не была для него просто именем, безликим персонажем, который существовал в совершенно другом мире. Маленький Даня проревел всю ночь, узнав о том, что у него появилась сестра, которую родители будут любить вместо него. Тогда он чувствовал себя таким ненужным и несчастным, что и по сей день ужасно не любил вспоминать об этом.

Поля покосилась на него, но молчала, сосредоточившись на дороге. Они беспрепятственно выехали из Лунноярска и направились на север, туда, где кипела работа на шахтах.

Пейзаж за окном становился все более суровым, буйная растительность сменялась строгими соснами, цветочные поля – каменистыми. Уже начало смеркаться, а Даня так и сидел с конвертом на коленях и размышлял о маленькой девочке, на которую родная мать гневалась так сильно, что разбила ей лоб. Не ему одному когда-то приходилось несладко.

Наконец, тяжело вздохнув, он распечатал письмо.

Оно было довольно длинным, написанным на бумаге, испещренной бледными, едва заметными рунами. Прежде Даня такой не видел и уставился на неведомые закорючки с интересом, будто мог в них что-то понять. И зачем применять столь тонкое мастерство ради простой бумажки? Или это не настоящие руны, а обыкновенные картинки, украшение?

Древнее искусство создания рун, сложное, престижное, не принадлежало народу, этому искусству учили за толстыми стенами в дорогущих школах. Один неверный взмах кисти или резца, и все пойдет вкось и вкривь. Книги и любые другие записи выносить из школ было строго запрещено, и мастера хранили в памяти более тысячи знаков и бесчисленное количество их комбинаций, а для чернил порой использовали весьма экзотические ингредиенты. Для некоторых рун нужна была гранитная пыль, для других – алмазное крошево, кровь людей или животных, перья птиц или женское молоко, а перед нанесением требовались сложные ритуалы, молитвы, пост и воздержание. Самые умелые мастера проводили столько времени в аскезе, что и вовсе не видели смысла жениться, да и дети у них рождались редко.

И все это – ради обычного письма, которое Даня запросто может выкинуть после прочтения? В княжеской семье совсем разучились деньги считать?

Удрученно покачав головой, Даня протер глаза – почему-то текст расплывался и терял четкость, и ему пришлось приложить усилия, чтобы разобрать.

Привет, Даня. Хочешь, расскажу один нелепый секрет? До пяти лет я считала, что это имя принадлежит злому богу, который украл разум моей матери. Смешная я тогда была и глупая, но с тех пор мне пришлось повзрослеть.

Теперь меня волнуют совсем другие вопросы: ты знаешь, что отец намерен назначить тебя своим наместником в Загорье? Не сегодня, конечно, и даже не завтра – он хочет, чтобы к тебе там привыкли и начали считать за своего.

Я выяснила: в Лунноярске тебя ждет отец Александра Михайловича Постельного, к которому тебя так или иначе отправят. Он должен начать твое обучение...

Резь в глазах усилилась, и Даня на минуту зажмурился, а потом вернулся к чтению.

Все эти годы отец пристально следил за тобой, он считает, что пока у тебя ветер в голове, но людям ты нравишься. Надо просто дать тебе время, и однажды ты станешь его опорой. Мне же достанется Плоскогорье, и это вроде как справедливый расклад, потому что соваться к диким горцам у меня нет ни малейшего желания.

Но вот что не дает мне покоя: а если однажды ты решишь забрать все?

Наш мир несправедлив. В Загорье ты будешь считаться главнее меня по старшинству, в Плоскогорье – лишь потому, что тебе повезло родиться мужчиной. И пусть я старательнее и умнее тебя, между старшим сыном и младшей дочерью оба региона выберут старшего сына. Единственное, что может защитить мое будущее, – это ритуал разрыва кровной связи. В таком случае Плоскогорье ни за что не передаст тебе власть.

Тут Даня осознал: не были бледные руны на бумаге просто картинками, они несли с собой такой страшный смысл, что ядовитая горечь затопила его жилы. Он понимал, что надо выбросить письмо в открытое окно, а еще лучше – сжечь, но не сделал ни того ни другого. Детская мечта о семье обернулась сейчас неподвижностью и покорностью, он выпьет эту чашу до дна, а потом или исцелится, или наоборот. Возможно, некоторые мечты лучше вырвать с мясом раз и навсегда.

Я знаю, что ты больше не принадлежишь семье Лесовских, но кого на самом деле волнует история про обменные семьи? Любой жрец подтвердит, что ты сын своего отца, и это трудно изменить. Трудно, но возможно.

Поэтому прости меня за это письмо. Я очень надеюсь, что ты останешься в живых и не ослепнешь. Удачи.

Вот, значит, как, младшая сестричка. Спасибо, что это с ним сделала ты, а не Поля.

В голове шумело, в груди что-то надрывалось, мешая дышать. Все вокруг заволокло зловонным зеленым туманом.

– Поля, – позвал Даня и удивился слабости своего голоса, – Поленька!

От немеющих губ огненными рубцами разбегались по всему телу всполохи проклятия, которые смешивались с ядовитыми парами, разрывая вены. Жжение в глазах становилось нестерпимым, и Даня истово взмолился шайнам, чтобы смерть его была быстрой и легкой.

И шайны его услышали.

Глава 27

– Поля, Поленька!

Ну надо же, как его от письма княжны развезло, успела подумать она, а потом повернула голову и так резко ударила по тормозам, что едва не влетела головой в лобовое стекло и в последний миг успела защитить от удара Даню.

С ним происходило страшное: будто невидимый огонь сжирал заживо, кожа покрывалась безобразными ожогами, глаза позеленели и закатились, тело сотрясала крупная дрожь. От губ вообще живого места не осталось.

Да что ж такое! Вообще ни на минуту нельзя человека без присмотра оставить!

Испуганная, Поля схватила с заднего сиденья карту и уставилась на нее. Где здесь ближайшая больница или хотя бы человеческое селение?

– Шайны, – предупреждающе прозвучал голос старухи в голове.

Подняв взгляд, она увидела их. Духи смерти, облаченные в белые похоронные саваны, окружили автомобиль. Прекрасные юноши с повязками на глазах, они никуда не спешили, но была в них неотвратимость.

Грозное яростное рычание вырвалось из Полиного горла, она понимала, что бесполезно пытаться удрать от них, бесполезно и угрожать, но уступать не собиралась. Они не заберут Даню прямо из ее машины.

– Убирайтесь, – это мало походило на человеческую речь, но шайны ее поняли.

– Нас позвали, – мягко пропели юноши, – мы никогда не приходим без приглашения.

Кто позвал? Даня? Чушь какая! Да он был самым жизнелюбивым человеком из всех, кого Поля знала.

Казалось, с каждой секундой ему становилось все хуже, дрожь сменилась частыми судорогами, он то выгибался, пугающе натягиваясь, то снова обмякал на сиденье.

Поля вышла из машины и встала перед шайнами, закрыв собой Даню.

– Ха, – каркнула старуха. – Если бы все было так просто! – В ее голосе слышалось торжество: мол, я предупреждала, что люди мрут как мухи, и вот смотри сама, я же была права!

Захлестнувшая Полю ярость была такой силы, что старуху просто выкинуло из головы. Сглотнув новое рычание, она вспомнила, что Даня рассказывал о шайнах: отличные телепаты, они легко считывали все человеческие мысли и эмоции, чутко отзываясь на самый легкий, незначительный призыв. Стоит дать слабину, и они уже не отступят. Что же, к счастью, ее соломенное сердце не сбоило. Билось ровно и сильно, а уверенностью, что Даня выберется из передряги, можно было расколоть гранит.

– Ребята, вы заблудились? – спросила довольно спокойно. – Или вы нас случайно перепутали? Видите ли, в чем дело: я ношу в себе память первой жрицы, которая только тем и занята, что думает о смерти. Вы точно услышали не ее?

Равнодушные глаза шайнов за прозрачными повязками остались такими же незрячими, но их ноздри едва раздулись.

– Что ты такое? – спросил один дух. – И человек, и дух, и зверь. И мертва, и жива одновременно.

– Безобразие, – поддержал другой. – Сплошная путаница, а не существо.

– Сами вы существо, – обиделась Поля, – я, между прочим, замужняя женщина.

– Хочешь пойти с нами вместо него? – спросил третий дух.

Она оглянулась – Даня окончательно потерял сознание и выглядел совсем плохо.

Умирать Поле не больно-то хотелось, но в Дане было куда больше жизни и веселья, чем в ней. Наверняка его ждало увлекательное будущее, а она даже не понимала, что ей делать завтра и вообще.

– Если других вариантов не останется, – сказала бесстрастно.

– Это существо с нами торгуется, – неодобрительно заметили шайны.

– Оно взывает к защите Лорна.

Это Поля-то взывает? Ну... пусть так. Она понятия не имела, как их с Даней мог защитить ушедший бог Лорн, переменчивый и непредсказуемый, покровитель пройдох и путешественников, но выбирать не приходилось.

– Именно, – подтвердила. – И что теперь?

– Теперь или выпадет шанс на спасение, или нет. Мы подождем, нам спешить некуда.

Им-то нет. А вот Дане...

Кивнув, она нырнула в салон, снова уставилась на карту, соображая, куда мчаться за помощью. Лунноярск остался далеко, до ближайшего шахтерского поселка выше по дороге ехать не меньше часа – на севере люди селились редко и неохотно. Определившись с направлением, она собиралась завести машину, как вдруг услышала:

– Эге-гей, ого-го-го, привет-привет!

Сначала Поля увидела петухов и подсолнухи, вышитые на домотканой рубахе. Потом – лысую макушку и загорелую физиономию.

Батюшка, встав рядом, сердобольно заглядывал в окошко.

– Помирает, что ли? – спросил скорбно.

– Нет, – отрезала Поля, – приболел немного. Нам бы в больницу.

– Тю, – присвистнул Ленька, – айда в монастырь. И ближе, и настоятельница Ольга сначала спасет, а потом отлупит.

Она перевела взгляд на шайнов, те улыбались.

– Бог Лорн велик и милосерден, – пропели они, – в его владениях всегда так интересно. – И духи, расправив мощные лебединые крылья, взмыли в небо.

– Быстрее, – скомандовала Поля. Батюшка Ленька проворно забрался назад, в этот раз он был налегке, и только объемная торба благоухала сосновыми шишками. – Куда?

– Налево, вон там, между можжевельником, есть тропка, проломишься.

Конечно проломится. Не жалея автомобиля, Поля рванула вперед.

– Что за настоятельница? Она медик?

– Иногда, – неопределенно пробормотал батюшка. – А чего с Даней-то?

Хотелось бы ей тоже знать чего. То ли проклятие взбрыкнуло, то ли княжна намудрила с письмом.

– Я ничего не поняла, – пожаловалась она. – Шайны слетелись, наплели что-то про шанс бога Лорна и упорхнули.

– Чего ж тут сложного, – прогудел батюшка, – мы же в охранной зоне монастыря. Тут всякому может удача подвернуться, а вам с Даней подвернулся я. Прямо, прямо, вон уже стены, видишь?

– Не-а.

– Глаза-то разуй, сразу за елками.

Теперь ей открылось просторное деревянное строение в три этажа с узкими окнами и расписной крышей, окруженное частоколом, на котором сохли вязанки чеснока и лука и чьи-то портки вперемежку с цветастыми фартуками.

– А монастырь мужской или женский? – заинтересовалась Поля.

За ее спиной послышался гогот.

– Девочка, монастырь Лорна, бога перемен. А значит, для путников, которые приходят и уходят, хоть какого полу.

– Что же это за монастырь такой, проходной двор получается.

– Ты всех под одну гребенку не греби, каждый бог требует индивидуального подхода.

Батюшка Ленька был тощ, но жилист, Даню он поднял легко, хоть и, на взгляд Поли, слишком небрежно. Да и тащился еле-еле, напрасно она шипела и подгоняла. В просторной чистой комнате, куда они в четыре руки внесли несчастного, находилась только одна женщина, низенькая, круглая, с румяными щеками и юркими глазами.

– Вот.

Батюшка Ленька с Полиной помощью сгрузил Даню на покрытую вышитой тряпицей скамью и вид при этом имел такой гордый, будто припер нечто ценное. Было в нем в эту минуту что-то от Егоркиного кота, который по утрам выкладывал своему маленькому хозяину мышей на подушку.

– Так, – круглая женщина склонилась над Даней, – проклятие, угу, и какой-то ритуал... хм...

Поля осторожно вытащила из Даниных пальцев смятое письмо, которое он не потерял даже без сознания, расправила его и пробежала глазами.

– Ритуал разрыва кровной связи.

– Да это же почти смертоубийство! – ахнула настоятельница, а потом затараторила приказы батюшке: принести из ризницы антибиотик, из аптечки мазь от ожогов, а из кладовки молока, да побольше, и тот послушно унесся. – Счастье, что у нас есть кое-какие лекарства, – сказала она, – немногие могут этим похвастаться. Кто же с ним такое сотворил?

– Сестра. – Поля кинула письмо в небольшую печку, на которой варился суп, и от огня полыхнуло зеленым.

Ну что ей стоило самой прочесть письмо, прежде чем передать Дане? Ведь Постельный-сын явно намекал на какие-то многоходовки княжны, но Поля не разбиралась в людях и не знала, чего от них ждать.

– Не расстраивайся, – улыбнувшись ей, сказала настоятельница Ольга, – в наших владениях многое приключается, но всегда совершенно не то, чего ждешь. Вот и ваш друг вроде уже должен был умереть, а значит, обязательно выживет. Бог Лорн любит сюрпризы.

– Это мой муж, – зачем-то уточнила Поля, села на пол рядом и взяла его холодную руку.

Вернулся батюшка Ленька, и они с настоятельницей захлопотали вокруг Дани, вливали в его губы лекарства и молоко, наносили мазь, читали молитвы, махали чертополохом. Наверное, от такого ручные мунны старейшин закашлялись и сгинули прочь, да и пусть их. Поля сидела неподвижно, приложив Данино запястье к своим губам и дыша его слабым пульсом.

– Глаза, – озабоченно всполошилась Ольга, – как бы не ослеп! Но у меня нет нужных капель.

– И чего теперь? – спросил батюшка Ленька.

– А что нужно? – Поля вмиг отмерла. – У меня есть кое-что в машине, я все отдам. Только не слепота! Тяжело ему с ней придется...

– И что же ты молчала?! – Настоятельница дернула Полю вверх, поставив ее на ноги. – Да шевелись же!

* * *

Разумеется, сумку с ценнейшими лекарствами, которую Поля с Егоркой умыкнули из княжеских запасов, настоятельница забрала себе. Зато нашлись капли, которые хотя бы частично заменяли нужные.

– Впервые вижу, чтобы кровную связь разрывали с помощью рун, – заметила настоятельница, когда Даню перенесли на второй этаж и уложили в постель. Его лицо было забинтовано, глаза тоже скрывала повязка. – Это ж какого уровня должен быть мастер, чтобы провернуть такое на расстоянии! Обычно происходит куда банальнее, с помощью серии кровопусканий и специальных настоев для изменения состава крови.

Поля, бдительно прислушиваясь к Даниному дыханию, села рядом с ним на кровать. В том, что на княжескую семью работали лучшие из лучших, сомневаться не приходилось.

– Как вообще можно разорвать кровную связь?

– Гнусная процедура. По сути твой муж получил смертельную порцию яда, еще и с осложнением. Пока не совсем понятно, в какую реакцию вступили руны и проклятие, подождем и увидим, что будет.

Ну а что еще им оставалось.

Спала Поля плохо, часто просыпаясь, склонялась над Даней, чтобы проверить, дышит ли. Уже совсем рассвело, когда при очередной проверке губы его шевельнулись.

– Повезло тебе, – послышалось хриплое, – что сирота.

– Помолчи, – велела она, – тебе нельзя пока разговаривать. Мы в монастыре бога Лорна, нас сюда привел батюшка Леонид. – Даня слабо трепыхнулся, видимо, радуясь встрече со старым приятелем, но Поля положила руку ему на грудь. – И шевелиться лучше не надо. На лице и глазах повязки, не пугайся.

– А...

– Нет, ты не ослепнешь, – твердо заверила, хотя никаких гарантий у нее, конечно, не было. – А еще за тобой шайны приходили. Чем ты думал, когда позвал их? Совсем ополоумел? Молчи! – тут же прикрикнула она. – У тебя ужасный ожог на губах и лице, а ты лепетать пытаешься. Еще раз выкинешь такое с шайнами, и я тебя первая прибью. Это ж надо было додуматься!

– Пилишь, – непослушно и с каким-то детским удовольствием прошептал Даня. – Мне надо...

– Что? – Склонилась ниже. – Пить? В туалет? Еды пока не предлагаю, но могу дать молока, мы тут выводим из тебя всякую отраву.

– Поцелуй.

Отпрянув, Поля раздосадованно нахмурилась. Что за тяга к самоуничтожению? Разве прошлого поцелуя было не достаточно? Тогда Потапычу пришлось отпаривать Даню в бане, а теперь он настолько слаб, что и купания в тазике не переживет.

Может, у него после письма княжны Кати мозги набекрень? Может, он и вправду теперь жить не хочет? И что делать?

Глава 28

Болело всё и везде. С лица, с губ будто кожу содрали, глаза нещадно зудели, а в венах вместо крови, казалось, бежал кипяток, отчего внутренности скручивало узлом. Мир был погружен в кромешную тьму, и только ладонь Поли на его груди дарила нечто вроде чувства безопасности. Если бы он очнулся в таком жалком состоянии в одиночестве, испугался бы до нового обморока. Но Полин голос звучал спокойно и уверенно, значит, дела его были не так уж плохи.

Жаль только, что ей пришлось столкнуться с шайнами, – Даня не специально, честно. Ему требовалось сказать об этом, но сил не хватало, да и говорить было очень мучительно. Сознание ускользало, хотелось провалиться в благословенное беспамятство, но одна упорная мысль не давала покоя.

«Близкая женщина, родная, та, после чьего предательства тебе будет так же больно, как было больно тому, кто проклял тебя», – сказал древний итр. Неужели речь шла не о Поле, а о княжне Кате? Достаточно ли боли испытал Даня, чтобы проклятие отступило?

Проверить это легче всего поцелуем, который или доконает его, или нет. Чуда хотелось неразумно, безрассудно, до одури, и он взмолился:

– Пожалуйста. – Потому что Поля никак не решалась исполнить его просьбу.

Неудивительно, ведь она не знала о словах итра, не понимала, что происходит. Поди, решила, что Даня бредит.

Ах если бы, горько подумал он, она сейчас поцеловала его – просто потому, что он попросил, даже зная, что это может убить его, поддалась бы его сумасбродству, спятила вместе с ним, – он пошел бы за этой женщиной до самого конца света. Но разве его разумная Поля с ее непоколебимым спокойствием способна на такое?

И тут – он даже не сразу ощутил, а ощутив, не сразу поверил – его губы сначала согрело дыханием, а потом легко-легко Полиными губами. Пострадавшая кожа тут же взвыла, Даня едва успел удержать пронзительный скулеж, а потом понял: проклятие не сработало. Радость омыла его измученное тело с ног до головы, и он тут же заснул, совершенно счастливый.

* * *

Следующие несколько дней он почти все время спал – все равно бодрствование с жидким питанием, повязкой на глазах, безо всякого движения, с ноющими венами и ожогами по всей физиономии не доставляло ни малейшего удовольствия. Долгие и запутанные сновидения приносили с собой чудны́е картины: вот соломенная куколка вырастает в огромное пугало, а потом горит, сжигая с собой золотистые пшеничные поля и весь мир. Вот маленькая девочка с разбитым лбом оборачивается злобной паучихой и плетет зловонную зеленую паутину, вот голова древней старухи превращается в арбуз и разлетается на розовые ошметки...

Уставая от кошмаров, Даня ненадолго просыпался, и тогда Поля пела ему колыбельные, желая развлечь и утешить, а он не решался просить ее перестать, потому что от них становилось еще хуже. Даня сразу вспоминал о затерянной в лесу избушке и о том, как долго Поля не видела ничего, кроме нее. Вспоминал, как ненавидела она теперь всякие стены, и о том, что вышла за него замуж лишь для того, чтобы с ним вместе бродяжничать. Ей нравился не столько сам Даня, сколько его образ жизни, и почему-то это расстраивало его куда сильнее, чем раньше. Должно быть, попавший в кровь яд княжны отравлял и душу. А может, пресловутые кровные узы рвались вот так – с мясом, болью, страхом и отчаянием.

Он не считал дней и ночей, все слилось в сплошной мрак, но наступил тот миг, когда женский голос, который Даня и прежде иногда слышал, деловито произнес:

– Ну что же, Поленька, давай посмотрим, что у твоего благоверного со зрением. Мальчик мой, только не открывай глаза резко.

Даня вообще мог бы их не открывать – сейчас мир не представлялся ему таким уж симпатичным, но привычно промолчал, погруженный в себя.

Полина рука успокаивающе лежала поверх его.

Легкая повязка, пропитанная то ли травами, то ли мазью, исчезла. Даня несколько секунд помедлил, потом неохотно разлепил ресницы, и в его глаза тут же капнули холодное лекарство. Он сморщился и тотчас пожалел об этом – обожженную кожу лица стянуло. Потом попытался снова.

В комнате было почти темно, шторы немного пропускали внутрь тусклый вечерний свет. Над Даней склонялась кудрявая женщина средних лет, зачем-то топыря перед самым его носом пятерню.

– Сколько? – спросила строго.

– А?

– Сколько пальцев я показываю?

– Моя прекрасная хозяйка, – с усталым профессиональным мурлыканьем начал он, – я вижу достаточно хорошо, чтобы заметить вашу доброту, а еще шайна и тодиса, стоящих за вашими плечами.

– Правда? – удивилась Поля.

Даня повернул к ней голову – и порадовался тому, что не ослеп. Грустно было бы коротать век, не любуясь этой круглой мордашкой.

– Да, – сказала женщина, – за одним моим плечом смерть, за другим – здоровье. Это монастырь ушедшего бога Лорна, место, где удача и поражение могут настигнуть тебя безо всякого предупреждения. Я его настоятельница, Ольга.

– Ого, – уважительно сказал Даня – не каждый сможет преспокойно жить с шайном за спиной.

– А почему я не могу рассмотреть духов? – нетерпеливо спросила Поля. – Твоих шайнов я прекрасно видела.

– Это потому, что я твой муж. Мои шайны – твои шайны. А чужих обычные люди не замечают.

– Жаль, – сморщила носик Поля, – духи смерти красивые.

– Многие очаровываются, – согласился Даня.

– Что ж, – настоятельница поднялась, – наш монастырь отличается от других. Здесь нет монахов и послушников, люди вольны приходить и уходить, когда им вздумается. Мы даем кров всем нуждающимся, но не задерживайтесь у нас слишком долго. Забирайте своего батюшку Леонида и проваливайте, как только станет полегче.

– Нашего батюшку? – переспросила Поля. – Разве он не ваш, священнослужительский?

– Не думаю, что вы хотите вникать в богословские дискуссии, – хмыкнула настоятельница. – Дара дарит жизнь, Мира заботится об умерших, и только Лорн, бог перемен, проходит с нами весь путь от колыбели до могилы. Глупо не понимать очевидного, а ваш батюшка... – она осеклась, явно разгорячившись.

Кажется, богословские дискуссии в этих стенах проходили весьма бурно.

– А шрамы? Шрамы от ожогов останутся?

– Или да, или нет, – пожала плечами настоятельница, – мы тут не любим давать прогнозы. – И ушла, тихо притворив за собой дверь.

Даня снова смежил веки, изрядно утомленный долгой беседой. Сон уже почти окутал его, как новая тревога кольнула в груди.

– Если шрамы останутся, я буду меньше тебе нравиться? – спросил с опаской.

– Конечно, – без колебаний ответила Поля. – Ты красивый, на тебя приятно смотреть. А если будут шрамы, может стать не так приятно.

Эта ее беспощадная честность. Даня и сам пожалел, что спросил.

* * *

Кровь постепенно успокаивалась, ожоги затягивались, кошмары отступали. Как-то Даня попросил зеркало и угрюмо обозрел физиономию: кожа зарастала неравномерно, от губ разбегались тонкие ниточки-молнии – на память о проклятии, видимо.

– Похоже на мрамор, – заметила Поля, увидев его расстройство.

Она валялась рядом на кровати с книжкой заповедей бога Лорна. Поля так мало знала об этом мире, что каждую минуту старалась узнать побольше с помощью книг или разговоров.

– На симпатичный мрамор или мрамор – обычный булыжник? – уточнил Даня.

Поля подняла глаза от книги.

– Это важно? Твоя внешность?

– Очень, – серьезно сказал Даня. – Проклятие снято, Полюшка. Теперь мы можем целоваться сколько влезет, ну и все остальное тоже. Наконец-то станем обычной семейной парой, как полагается.

– Ладно, – легко согласилась она и перелистнула страницу.

Ни волнения, ни смущения.

Разочарованный всем на свете, Даня выбрался из кровати и, чуть пошатываясь, поплелся на поиски батюшки Леонида. Ему срочно нужно было выпить и закусить богословскими дискуссиями.

– Ну а что настоятельница, – батюшка ловко подцепил соленый огурчик, – она сурова и несправедлива. Толку молиться одному-единственному Лорну, если божья сила в триединстве?

– Угу, – поддакнул Даня. – Зачем ты вообще сюда приперся?

– По теологическим причинам... Ну еще и поизносился я, Даня. Люди безбожниками стали, совсем не подают на молитвы.

– На утробу твою не скидываются, – ухмыльнулся Даня. – А вот скажи мне, отец, есть ли молитва от соломенного сердца?

– Ты мирские дела к божьим не приплетай, – осудил его батюшка.

– В смысле – не приплетай? – возмутился Даня. – А кто все затеял? Первая жрица. Она, считай, всех намолила – и богов, и духов. А мне теперь мучайся от неразделенной любви? Еще и духовное лицо отказывает в помощи. А к кому идти простым смертным?

– Кто же замыслы первой жрицы перешибет, – проворчал батюшка, но задумался. Даня не мешал, сидел себе тихонечко и на звездное небо любовался. – Человек! – вдруг провозгласил Ленька, да так громогласно, что Даня вздрогнул. – Вот кто был в начале времен и кто останется после! Боги приходят и уходят, а люди живут себе как ни в чем не бывало.

– И что это значит?

– Что ты сам кузнец своего счастья, – захохотал батюшка, совершенно гордый собой: вон как вывернулся.

– Пусть тебе мунны на молитвы подают, – рассердился Даня.

– А ты чего хотел? Просто с наскоку завоевать девушку, пальца о палец не ударив?

– Не девушку, а жену.

– Тем более.

Вот и поговорили, называется.

* * *

Поля уже спала, когда Даня вернулся.

Присев на краешек кровати, он шепнул монастырскому горту, и мягкие золотистые искорки вспорхнули рядом с ее головой.

Растрепанная косичка, рот чуть приоткрыт, ладошка под щекой.

Она ведь не откажет ему, отзовется спокойно и просто, а если и не будет дрожать в его руках, как тогда, в пещерах, что с того? Вассы тоже не пылали огнем, а он даже получал удовольствие от их мокрых ласк. Так почему же теперь казалось, что если он овладеет Полей сегодня, то возненавидит и себя, и ее?

Застонав от бессилия, он улегся на край кровати, закутавшись в отдельное покрывало. Нет, так дальше жить нельзя. Напрасно он думал, что сможет примириться с Полиным безразличием – какая разница, любит тебя женщина или нет, хочет или нет? Но нет, и примириться не сможет, и разница велика и неподъемна.

Глава 29

Утро началось с поцелуя – в макушку и щеку.

Еще до конца не проснувшись, Поля ощутила, как ее сграбастали в объятия и Даня жарко задышал в шею.

– Кажется, разговоры с батюшкой пошли на пользу твоему здоровью. – Она зевнула.

– Я тут подумал, – необычайно бодро сказал Даня, – что мы будем приучать тебя ко мне постепенно. Пять поцелуев утром, десять в обед, пятнадцать вечером.

– Под учет и подпись? – удивилась она столь точному планированию.

– И ты должна все время обнимать меня.

– Прям все время? Руль ты будешь держать?

– Да что с тобой такое! Ты же понимаешь, что я имею в виду.

– Не очень, – призналась Поля.

– Как ты собираешься в меня влюбляться, если совсем не стараешься?

Она повернулась и уткнулась носом в его нос. Темные глаза, такие близкие, были немного расфокусированными, а зрачки слишком крупными, но в целом ее муж явно шел на поправку.

– Как же мне в тебя влюбиться? – шепотом спросила Поля.

Ей действительно хотелось сделать для Дани что-то хорошее, такое, чтобы он снова стал веселым и довольным, потому что в последнее время его настроение было нестабильно несчастным.

Потом вспомнила: ему нравится целоваться, он даже после визита шайнов просил поцеловать его, хотя был едва жив.

Ладно. Это она может.

Осторожно обхватив щеки Дани ладонями, старательно прижалась к его губам, стараясь не давить слишком чувствительно, чтобы не причинить боли. Однако он-то целовался вполне серьезно, безо всяких скидок на ожоги, и Поля закрыла глаза, пытаясь поймать те неуловимые переливы чувств, которые испытала в пещере. Но ей было приятно, и только: без холодного покалывания в кончиках пальцев, без горячей маслянистости в животе, без головокружительной легкости и пульсирующей тяжести.

Даня коротко вздохнул и крепко обнял ее, зарывшись лицом в шею. Поля обхватила его руками, притихшая и расстроенная. Казалось, будто ее обокрали.

* * *

Вечером они вышли в монастырский огород, чтобы насладиться тем, как батюшка Леонид и настоятельница Ольга богословски переругиваются, окучивая грядки картошки.

Даня, похожий на ленивого кота, свернулся калачиком на жесткой деревянной лавочке, положив голову Поле на колени. Она пропускала сквозь пальцы его длинные волосы – темные, шелковистые, совсем не такие пушистые, как у нее. Обычно он носил небрежный хвостик, перетянутый резинкой, из которого вечно выпадала то одна прядь, то другая. С распущенными волосами Даня казался непозволительно юным, и старуха внутри Поли неодобрительно поджимала губы, а Поля любовалась им, как красивым пейзажем или яркой бабочкой.

Муж.

Мужьями, по Полиным представлениям, бывали солидные дядьки в возрасте, частенько с бородами. А вот таких тонких, гибких, улыбчивых молодых мужей она никогда не встречала. Хотя в горах и ходили по калину-рябину довольно рано, но все же ждали, пока молоко на губах обсохнет. Наверное, из-за того, что Даня был подвижным и дурашливым, ей никак не удавалось разглядеть в нем взрослого человека.

– Сколько тебе лет? Двадцать два?

– Скоро двадцать три, – расслабленно отозвался он. – Что ты мне подаришь?

Она мысленно перебрала содержимое своего багажника, стыренное из княжеских кладовых, и приуныла. А что подарить бродяге?

– Крепкие ботинки, – сказала задумчиво.

Даня засмеялся, и какая-то тень упала на его плечо. Подняв взгляд, Поля увидела такого красавчика, что хоть бросай все и пиши портрет. Молодой крепкий мужчина в дорогой одежде, с щеголеватой угольно-черной бородкой и хмурым лицом.

– И чего? – Даня и не подумал встать.

А неизвестный так и возвышался столбом в каком-то метре от них. Молча.

– Полюшка, – Даня решил его игнорировать, – а вот я знаю одного обувного мастера, Потапычем зовут. Ты не смотри, что он поджигатель, душа-то добрая...

Незнакомец кашлянул.

Даня тут же раздраженно рявкнул:

– Ты немой? Чего приперся, спрашиваю. Иди вон... к своему дедушке-старейшине, на него покашляй.

– О... – Поля еще раз посмотрела на красавчика. Ну да, физиономия высокомерная. – Как ты его узнал?

– Ручные мунны, – фыркнул Даня, – один прямо на голове сидит.

Это мигом сбило спесь с их незваного гостя, он замахал руками, будто отгоняя мух. Даня опять засмеялся.

– Смешной такой, – поделился он с Полей наблюдениями.

– Мой дед – верховный старейшина, – перестав изображать мельницу, заявил красавчик.

– Да ну?

– Это значит, что каждый старейшина Верхогорья, будь он главным в городе или в деревне, подчиняется моему деду.

– Ну да.

– Но мой дед разговаривает с тыквами и брюквой, считая, что повелевает советом.

– Ух ты.

– Это же неправильно! – с неожиданном пылом воскликнул красавчик. – Как человек, который понятия не имеет, где находится, может быть главным?

– Тебя как звать-то? – дружелюбно спросил Даня и сел, впервые проявив хоть какой-то интерес к разговору.

– Я Георгий Акоба, – ответил тот с таким удивлением, будто не было людей, не знавших его и его семью.

– Нас с Полюшкой ты, стало быть, знаешь. Так вот, Георгий, скажу прямо: мое дело – договариваться с духами, а уж с кем там ведет беседы твой дедушка, меня не шибко волнует.

– Какой прок договариваться с духами, когда надо с князем? – горестно спросил Георгий. – Перевал-то открыт, а мы объявили о своей независимости. Пока нам удается держать Первогорск в неведении, но не вечно же! И кто пойдет на переговоры? Верховный старейшина в глубоком маразме? Понятно, что горячие головы готовы схватиться за оружие, но какое это оружие! Самодельные обрезы да ржавые винтовки. Да и нас куда меньше, и ни автомобилей, ничего... На велосипедах воевать будем? И сколько времени понадобится, чтобы Верхогорье превратилось в Плоскогорье?

– Что же делать? – вмешалась Поля.

Даня посмотрел на нее возмущенно – мол, нам-то какая разница.

– Что делать, что делать, – вздохнул Георгий и сел рядом с ними. – Сказывают, что Поля – приемная дочь князя, а Даня – его родной...

– Вообще не родной! – заорал Даня. – Нисколько! Опоздал ты, верховный внук! Был ритуал разрыва кровной связи, всё теперь.

– Ага, – моргнул Георгий, – значит, остается Поля.

– Да при чем тут Поля! Станет князь ее слушать!

– А надо, чтобы слушал. Больше того – услышал. Ты же балабол, придумай что-нибудь.

– Сколько раз говорить...

Тут Поля положила руку на его локоть, и Даня замолчал.

В его глазах всплеснулась злость, а следом пришло поражение.

– Правда, что ли? – спросил с таким видом, будто у него зуб разболелся. – Хочешь ввязаться в такую глупость?

– Мне нравится жить в Верхогорье, – объяснила она. – Нравятся местные обычаи, и еда, и простота, и красота... Нравятся горы и реки, нравятся обычаи и песни. Если все это исчезнет, где мы будем тогда скитаться?

– Да чтоб вас всех, – выругался Даня.

– Поехали, – обрадовался Георгий. – Вернемся в Лунноярск, обсудим все с общиной, решим, в каком составе отправлять вас в Первогорск на переговоры. И давайте шустрее, пока один дикий мунн не рванул за перевал и не разнес новости по всему свету.

Даня неохотно поднялся, тяжело вздыхая и печалясь.

– Ой-ой-ой, – запричитал, – бедный я, сиротка подраненный... Не видать мне строительства ГЭС, не видать пашней Златополья, а глазеть мне теперь на черный камень и янтарь... Батюшка Леонид, бросай мотыгу, погнали языком молоть.

– А? – не расслышал тот.

– Что? – буркнул Даня озадаченному Георгию. – Без духовного лица тут никак не обойтись.

* * *

Смотреть на Даню было немного больно, такие скорбные он корчил рожицы и так душераздирающе стонал. Поля то и дело гладила его по колену, желая утешить и попросить прощения. На заднем сиденье царила тишина, батюшка Леонид изволили дрыхнуть, а Георгий Акоба молча смотрел в окно, думая о своем.

– Мне положено лежать в кроватке и восстанавливать здоровье, – бухтел Даня, – так ведь нет, судьба сурова ко мне. Жена сурова ко мне. Все-то норовят обидеть...

Поля понимала: было мучительно встречаться с семьей, тем более после выходки княжны Кати.

– Давай поеду без тебя, – предложила нерешительно.

– Без меня! – Даня подпрыгнул. – Да как же! Я-то кому хочешь зубы заговорю, хоть шайну, хоть князю, хоть итру лысому. Нет, тут нужна стратегия. Эй, Георгий, есть у вас веские аргументы?

– Серебро и пушнина.

– Маловато будет! Толкни-ка там батюшку, может, он как следует помолится ушедшим богам, чтобы они к нам вернулись?

– И что потом? – батюшка умудрился ответить, не прерывая храпа. Вот уж действительно чудо. – Думаешь, Дара, Мира и Лорн явятся князю да как начнут его запугивать? Нет, ребятушки, вам бы кого пострашнее.

Тут Даня так внимательно посмотрел на Полю, что она обнажила верхнюю губу.

– Рычать на приемного отца я не стану.

– А если посоветоваться с бабкой в твоей голове?

– Сможешь ее обмурлыкать? – задумалась Поля.

И, не дожидаясь ответа, вывернула руль влево, прямо на гору, почти в лобовое столкновение, потом под дружные вопли троих мужчин резко увела автомобиль вправо, да так, что камень визгливо процарапал железо.

– Спятила девка, – зазвучал скрипучий голос в наступившей тишине. – Это еще что за выкрутасы? Хотите поговорить – так поклонитесь трижды да спойте, а потом подожгите соломенную куклу и надейтесь на лучшее.

– Приветствую великую, – заворковал Даня. – Батюшка Леонид, поклонился бы ты первой жрице... А Поленьку к чему ругать, Поленьку ругать не за что. Совсем ничего не боится девочка, не умеет, бедная, так ведь в том не ее вина...

Лишенная возможности управлять собственным голосом, Поля ущипнула его за бедро. Он мурлыкает или обвиняет?

– Похотливый прохвост, – припечатала первая жрица. – Не поддается твоим чарам женушка-то? То-то же.

– То-то, да не то, – сказал Даня. – Мне ведь что? Я живу как положено, страдаю направо-налево, вся морда в ожогах, еще и шрамы могут остаться. А Поленька наша даже радоваться в полную силу не может – это твоя защита?

– Нет радости – нет грусти.

– Нет жизни – нет смерти. Слышишь, батюшка Леонид даже храпеть от такой философии бросил, поди перебирает в уме заветы триединых и не может сообразить, откуда столько жестокости. А скажи мне, великая, ты ведь придумала когда-то добрых богов? Кто же станет молиться злым... И куда же они теперь ушли?

– Раскаялись, – недовольно буркнула мертвая старуха.

Поля посмотрела в зеркало – батюшка Леонид внимал беседе с таким вниманием, что у него аж уши шевелились.

Очевидно, Даня и не собирался просить у первой жрицы помощи с князем, видимо, у него были иные намерения. Вспомнив, как они лежали утром в одной кровати, уничтоженные поцелуем, Поля не стала на него злиться за обман.

– Раскаялись? – переспросил Даня. – Как же так вышло?

– Ты прав, мальчик, от милосердия до жестокости – один крохотный шаг. Боги стали слишком самоуверенными, слишком властными, слишком легко наказывали людей и слишком легко их награждали. Поверили в то, что всегда правы, а их прихоти – и есть справедливость.

– Как знакомо.

Резкий смешок.

– Конечно, я веду себя так же, как и триединые, – согласилась первая жрица, – я же их выдумала.

– Так что же, без толку молиться? – нетерпеливо спросил батюшка Леонид. – Не вернутся к нам боги?

– На то она и вера, чтобы верить, – ехидно фыркнула первая жрица.

– И правда, – ахнул батюшка, будто вдруг узрел какую-то потрясающую истину.

Поля ощутила глухое раздражение. Если Даня решил вызвать старуху лишь для того, чтобы потрепаться, она его стукнет. От скрипучести чужого голоса и внутреннего сопротивления у нее начинали болеть связки. Да и вообще это было очень неприятное ощущение – не распоряжаться самой собой.

– Великая, – мягко проворковал Даня, – даже боги раскаялись в самоуправстве, а как же тебя уговорить отступиться от Поли?

– А никак, – весело хмыкнула первая жрица. – Я умерла и не меняю своих решений.

– Так, может, ты оставила нам какую-то лазейку? Человек, который проклял меня, например, так и сделал.

– Я же не прокляла девочку, я ее защитила, – пропела старуха и исчезла.

Поля не сразу поняла, что свободна, потом закашлялась до слез, в горле першило.

– Простите, – раздался голос Георгия Акобы, который молча стоически перетерпел все происходящие в машине странности, но все-таки не смог сдержать любопытства. – А что это было?

Даня, встревоженно вглядываясь в Полю, вяло отмахнулся. Он выглядел расстроенным.

Глава 30

В этот раз им не пришлось снимать комнату в гостинице: Георгий, извинившись за то, что не может пригласить к себе – «дедушка не поймет», – разместил Полю, Даню и батюшку Леонида в роскошном древнем особняке в самом центре Лунноярска.

Как оказалось – Даня нервно хохотнул, – это было столичным гнездом их знакомца, старейшины Заградыни Арсения Вахрамовича, который, к счастью, прибыл в Лунноярск налегке, без многочисленных сыновей. Ручные мунны исправно донесли ему, что Поля посетила свадебные пещеры и покинула ряды выгодных невест. Порадовавшись своей расторопности, Даня поздоровался кисло – больше всего на свете ему хотелось добраться до кровати, укрыться одеялком и оплакать предстоящий визит в горную управу.

Жизнь не щадила Даню. Стоило только решить, что его дороги с Лесовскими больше не пересекутся, как она тут же вымостила ему прямой тракт до Первогорска. Опыт доказывал: если неприятности заявились на порог, нет никакого толка пытаться захлопнуть перед ними дверь, все равно пролезут – хоть в окно, хоть в печную трубу.

Однако кровать никто не предлагал. Вместо того чтобы отправить гостей отдыхать, Георгий и Арсений Вахрамович проводили их в просторный зал, где уже бурлила и волновалась община Верхогорья.

Даня увидел Арру, охотницу Сытоглотки, Горыча с КПП и еще множество лиц, многие из которых были куда моложе, чем предполагал совет старейшин. Перемены постепенно проникали в самые традиционные уклады.

Попытавшись слиться со стенами, Даня сел в уголочке – ну не было у него сейчас сил излучать обаяние и со всеми дружить, – подтянул Полю к себе поближе, ища утешения, и прикрыл глаза.

Батюшка Леонид, наоборот, ринулся в самую гущу.

Будто волны плавно покачивали Даню вверх-вниз. Издалека он слышал и не слышал одновременно бурливую многоголосицу.

Арра выступала за то, чтобы оставить перевал закрытым: охотники Сытоглотки удержат его, заверяла она, горца невозможно победить в горах.

Горыч возражал: как долго простоят охотники, не сбывая пушнину и не обновляя оружие и патроны? Да первыми же и взбунтуются, когда их семьи по миру пойдут.

Арсений Вахрамович ратовал за возобновление торговли и пусть худой, но мир. Его Заградыня привыкла легко жить, и переучиваться ей не хотелось. Кто-то кричал, что надо взять князя в плен и диктовать ему свои условия. Батюшка призывал всех к спокойствию.

Волны плескались, и золотые лучики солнца прыгали по Полиным волосам...

– Итак, решено, – холодный голос Георгия Акобы разбудил Даню. – Завтра утром в путь. А пока отдохните как следует.

– Что? – тихо переспросил Даня у Поли.

– Ты, я, Георгий, Арсений Вахрамович, еще один старейшина из Лунноярска и батюшка Леонид отправляемся завтра за перевал, – объяснила она.

Состав переговорщиков говорил о многом: все горячие головы оставались дома.

– Тесновато им будет на заднем сиденье, – проворчал Даня, поднимаясь, и тут духи, которые нет-нет да дергали его за язык, сделали это снова. – Уважаемые! – крикнул он, – мне одна пташка нашептала, что Георгий-то Акоба с помощью ручных муннов своего деда-старейшины тайно переписывается с Первогорском. Неужто среди нас шпион князя? Во дела!

В зале резко наступила тишина. Георгий вспыхнул и тут же побледнел.

– Пойдем, – Даня взял Полю за руку, – найдем себе кровать.

Они уже почти легли – одна из служанок проводила их до комнаты и ушла, не предложив ужина, да и ничего, в Данином рюкзаке были запасы соленого печенья, – как дверь рывком распахнули и в спальню влетел разъяренный Акоба. Даня увидел летящий в него кулак, успел ужаснуться – караул, убивают! – но Поля стремительной волчицей встала перед ним, раскинула руки, закрывая мужа своей спиной.

– А ну кыш! – крикнула по-девчачьи звонко и тонко.

Кулак замер над ее головой, Георгий, тяжело дыша, отступил.

– Как ты посмел, – высокомерно обронил Даня, – попрать законы гостеприимства и напасть на гостя!

– Ты не под моей крышей, – выплюнул Акоба.

– Но я в твоем городе.

– Традиции! Что толку от этих традиций, если они держат нас в каменном веке.

– Да-да, давайте все сломаем и спляшем на обломках, – ехидно заметил Даня, – это сразу превратит вас в современное общество... Гера, что ты творишь?

Акоба устало сел на кресло у окна, сгорбился; красивое лицо стало скорбным.

– Это правда, – признался он, – я писал князю о том, что наместник слишком стар, чтобы исполнять свои обязанности. И что совет старейшин – сборище бесполезных болтунов. Верхогорью нужны молодые и сильные лидеры.

– Но при чем тут князь? – Даня достал печенье из рюкзака и поделился им с Полей. – Зачем ты вмешиваешь его во внутренние дела Верхогорья?

– У князя есть сила, – просто ответил Георгий. – Я точно знаю, что в Лунноярске остались его люди, они помогли бы мне прийти к власти. Но князь ответил, что пойдет против совета старейшин только в том случае, если Верхогорье возглавит его человек, Данила Стужев.

– А пошел бы он с шайнами плясать на свалке! – рассердился Даня. – У меня нет ни малейшего желания руководить тут вами. Своих дел по горло!

– Если ты – единственный шанс разрешить все миром...

– Говорю, говорю, а не понимают, – обращаясь к Поле, пожаловался Даня. – Какие-то они тут все туповатые... Вот что, болван Георгий, ступай-ка ты спать. Утро вечера мудренее.

Акоба метнул на него злобно-ледяной взгляд и вышел.

– Фу, – Даня рухнул на кровать, – надоели хуже муннов. – Поля села рядом, хрустя печеньем. Она выглядела смурной, серьезной. – Ты чего? – забеспокоился он. – Если переживаешь о том, как все пройдет в Первогорске, то тьфу, запросто разберемся, раз-два – и вот мы уже мчим к речке Лунной. Всего лишь маленькая заминка в пути.

Конечно, он храбрился – что еще оставалось, если Поля хмурилась?

Она стряхнула крошки с колен и кивнула.

– Как только князь узнает, что кровные узы между нами разорваны, тут же перестанет пихать меня в главные по Верхогорью, – заверил ее Даня. – Он почему-то все еще считает меня своим человеком. Уж и не знаю, что за блажь такая. Но теперь все, мы безвозвратно и окончательно посторонние.

– Ты ведь и с княжной Катей можешь там встретиться.

– С кем? Понятия не имею, о ком ты.

Она обняла его. Даня был еще слаб после болезни, и желание промелькнуло лишь тенью, тут же испарившись под натиском нежности и горечи, он почти привык к такому сочетанию. Поля была всегда рядом – руку протяни, Поля была невозможно далеко.

– Мы обещали друг другу в пещере, – шепнула, – помнишь? Стать семьей друг для друга. И плевать на всех других, к шайнам их.

– А ты помнишь? – спросил он тихо.

В ее глазах пронесся – и унесся – всплеск той бури, что бушевал в ней тогда. И снова безмятежная водная гладь синих глаз, ни слез, ни радости.

Но ведь было, было!

Воспрянув духом, Даня утянул ее в ворох одеял, уткнулся подбородком в макушку и утешил себя тем, что однажды – целых три дня и три ночи – Поля любила его по-настоящему.

* * *

Снилось Дане много всего разного, уж на что, а на отсутствие фантазии он никогда не жаловался. Вот Поля превращается в волчицу и нападает на него, вгрызается прямо в сердце, вырывая его из груди...

Вскрикнув, он проснулся в ледяном поту, и Поля тут же склонилась над ним, волосы упали на лицо.

– Что? Опять кошмары? Беда с ними после этого мерзкого ритуала!

Он хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться, а она все гладила и гладила его по лицу, и целовала, и успокаивала. Но получила противоположный эффект – Даня обреченно ощутил, как оживает его желание, и застонал, отвернувшись.

– Не отвергай меня, пожалуйста, – тихо попросила Поля. – Я ведь тоже понимаю, что изменилась, когда вышла из пещер. И я тоже сбита с толку и нуждаюсь в тебе.

Даня испугался: вдруг она решит, что неприятна ему, вдруг ей станет обидно и одиноко? А испугавшись, торопливо притянул Полю к себе, перестав задаваться множеством сложных вопросов про правильно и неправильно. Прежде он пытался защитить себя, уж очень ранила разница между той Полей и этой. Но теперь защищал ее – да будь он еще раз проклят, десять, сто раз проклят, если позволит себе эти сравнения. Поля не властна над тем, что с ней творится, но Даня-то собой владеет! Значит, научится любить Полю любой, главное, чтобы она снова и снова возвращалась в его объятия.

Потом, когда Поля уже спала, уткнувшись носом в его грудь, Даня таращился на потолок и все думал о странностях любви. Вот казалось бы – все то же тело, и нежная грудь, и тонкая талия, и теплая кожа под губами, и ласка рук. И ведь было хорошо, местами упоительно даже, но все равно в груди что-то ныло-ныло-надрывалось, будто он надкусил отравленный плод. И затапливала вина перед Полей, и колола злость на себя: ну что тебе еще надо, Даня? Много лет ты любил случайных женщин, потом случайных васс и был доволен жизнью. Почему же теперь тебе мало?

* * *

Утро выдалось хмурое, под стать царившему в доме Арсения Вахрамовича настроению. За длинным столом, где накрыли завтрак, осталось немного гостей, Арра со своими людьми умчалась еще ночью – на всякий случай поднимала всех, кто умел стрелять, готовясь к обороне. Ну вдруг переговоры пройдут неудачно. Остальные тоже разбрелись по городам и селам, а вот Георгий Акоба как ни в чем не бывало сидел напротив Дани и грациозно поедал оладушки. Очевидно, тайную переписку с князем этому засранцу или простили, или не доказали.

Арсений Вахрамович во главе стола нудел про пункты переговоров: на нового наместника они согласны, торговлю возобновить, цены пересмотреть, поставки бензина и лекарств увеличить.

Ага-ага. Широко держал свой карман старейшина, круто губу раскатал.

– Поленька, вы совсем мало едите, – вдруг заговорил Георгий, да так ласково, что у Дани глаза на лоб полезли. – А ведь день нам предстоит нелегкий, нужно плотно позавтракать. – И при этом посмотрел на Даню с насмешкой – очевидно, вознамерился мстить за болвана.

– День как день, – равнодушно ответила Поля, пожав плечами.

– Должно быть, вам не хочется возвращаться на перевал. Как представлю вас, такую хрупкую, за рулем огромной фуры, а вокруг смертоносные духи...

– И зачем вам представлять это? – удивилась она. – Больше заняться нечем?

На мгновение растерявшись, Акоба снова ринулся в бой.

– Так ведь оно само представляется. Интересная вы девушка, Поля, необыкновенная. У нас редко встретишь светлые волосы да голубые глаза. Где вы родились?

Она с недоумением посмотрела на Даню: мол, не знаешь, чего прицепился? Он успокаивающе улыбнулся ей: не бери в голову, просто странный тип.

– Родилась я, – мелодично протянула Поля, – в глухой лесной избушке к северу от Первогорска, которую и не покидала до тех пор, пока Даня не забрал меня.

– А что же родители?

– У меня была только бабушка... Да вы сами вчера с ней познакомились.

Он сначала не понял, растерянно закусил губу, вспоминая, где и при каких обстоятельствах мог встретить Полину бабушку. Потом все же сообразил.

– Как это возможно? – изумился, распахнув глаза. – Прошли уже столетия с тех пор, как первая жрица покинула наш мир!

– Она умерла пять лет назад, – просто сказала Поля.

Акоба наконец заткнулся, видимо от растерянности, зато некстати проснулось любопытство в батюшке Леониде.

– Если Поля – внучка первой жрицы, то, может, ей поорать как следует, и боги откликнутся? По старой памяти хотя бы...

– Хватит нести чушь, – оборвал их Арсений Вахрамович, – давайте еще раз пройдемся по основным пунктам.

И все, кроме Акобы, разом заскучали.

Глава 31

Пока они ждали во дворе остальных участников переговорного процесса, Даня объяснил Поле: Акоба пытался за ней приударить, только не очень понятно зачем. То ли и правда не сдержал романтического порыва, то ли назло Дане, а то ли все вместе. Это рассмешило Полю.

– Почему тебя должно злить, если я кому-то понравилась? Это же лучше, чем вражда.

Он улыбнулся – нежно и немного грустно.

– Полюшка ты моя ясноглазая, – прошептал мягко и обнял ее, не обращая внимания на батюшку Леонида, пытавшегося запихнуть свою торбу в забитый до отказа багажник, – я даже завидую тебе иногда, ведь ты понятия не имеешь, что такое ревность.

– Ревность? – переспросила она, запрокинув голову.

– Это такое страшное чудовище, которое хватает меня за горло и спрашивает: а что, если твоя Полюшка захочет другого мужчину?

Поля смотрела на него, сосредоточенно хмурясь и соображая, что к чему.

– Захочу его целовать и обнимать? – переспросила. – И все другое тоже? Почему ты беспокоишься об этом? Ведь ты сказал, и я запомнила: мы будем хранить друг другу верность вопреки всему. Мне кажется, это не так уж и сложно, – добавила она серьезно, – не переживай.

– Ревность глупа, слепа и разрушительна, – вздохнул Даня, – но я одержу над ней победу! – Прозвучало немного хвастливо, как будто он и в самом деле собирался сражаться с чудовищем.

Из дома вышли старейшины – Арсений Вахрамович и другой, главный по Лунноярску, тихий, сухонький, аккуратненький и благообразный Зиновий Николаевич. За ними следовал Георгий Акоба, великолепный в блеске своей красоты и надменности. Целовать его? Вот уж брр.

Акоба без колебаний потянулся к дверце переднего пассажирского сиденья, и Поля резко сказала:

– Простите, но это место моего мужа. Мне бы не хотелось так близко находиться с посторонним мужчиной.

Если Даня по какой-то причине решил, что будет сражаться со своими чудовищами в одиночку, то нет, Поля встанет плечо к плечу рядом с ним.

Покидая Лунноярск, она думала: отчего люди придают такое значение прикосновениям? Для тьерры не было ничего зазорного в том, чтобы менять одного землепашца на другого, ее волновала лишь урожайность поля. Да и богиня Дара, по словам старого анка из Сытоглотки, была еще той колобродой – любила человеческих мужчин, рожала от них младенцев, которых потом подкидывала к порогам. Уж она-то, сама жизнь, ставила свои прихоти превыше всего. Однако Даня почему-то отказался от васс ради Поли и ждал от нее того же, иначе его проглотит чудовище-ревность. И пусть Поля не понимала, почему такие правила, но собиралась их придерживаться, чтобы не ранить Даню. Когда ему становилось плохо, то и с ней происходило что-то неладное, вот ведь какая странность.

* * *

Дорога до КПП была знакомой, и они доехали туда засветло. Горыча носило где-то с Аррой, и их встретил незнакомый рыжий мужик с пушистой бородой. Внутри все снова заросло пылью, и Арсений Вахрамович, взметнув руками, потребовал тряпку.

– Мы не будем задерживаться из-за такой ерунды, – начал было Акоба, но Поля возразила:

– Будете. Сначала я сама проедусь по перевалу, хочу убедиться, что духи каким-то образом не вернулись туда. Хороши мы будем, если дружно рухнем в пропасть.

Жить хотелось всем, поэтому возражений не последовало. Поля уже заводила мотор, когда Даня плюхнулся рядом.

– Ты как знаешь, но я с тобой.

– Зачем? – удивилась она. – Хочешь угробить нас обоих?

– И умерли они в один день, – засмеялся он, посмотрел на Полю и осекся. – Ну нет, конечно. В случае опасности ты должна спасать в первую очередь себя, хорошо, моя Полюшка? – Она уже вела машину и только дернула плечом. Там видно будет. – Ручные мунны старейшин все еще кружат над перевалом, – пояснил Даня, – значит, смертоносные духи не вернулись. Так что наша поездка должна быть безопасной. Просто мне захотелось спокойно прогуляться по месту, которое столько лет внушало страх и ужас.

– Всего лишь дорога и скалы.

– И пропасть. Все дело в пропасти!

Приехав, Поля остановилась на широкой площадке, где смогла бы развернуться. Держась за руки, они подошли к обрыву и замерли, любуясь на острые пики гор вдалеке.

– Даже снег лежит, – благоговейно прошептал Даня, а потом сел на краю, болтая ногами.

– Разве мы не спешим? – Поля осторожно устроилась рядом.

– Спешим? – едко переспросил он. – Куда? К князю на поклон? Прийти просителями туда, откуда меня однажды изгнали... Ох, дай мне подышать свежим воздухом напоследок.

Не зная, что сказать, Поля понуро свесила голову. Это она затащила Даню сюда. Он-то собирался ехать на ГЭС и не влезать в политические игры, однако нашел в себе силы согласиться и казался ей невероятно храбрым.

– А, к шайнам! – Даня отлично умел утешать сам себя, и это тоже очень нравилось Поле. Ей он вообще целиком нравился. – Просто пару дней перетерпеть, не поколотят же нас. По крайней мере, не поколотят в горной управе, а вот если тринадцать братьев обиженной красавицы прознают, что я вернулся... Зато научусь быстро бегать!

Она так внимательно разглядывала пропасть перед собой, что в глазах начало рябить и почудилось, что там, где лежали человеческие кости, что-то шевелится.

Поля чуть наклонилась, и Даня поспешно ухватил ее за плечо.

– Ты чего? – спросил испуганно.

– Кто там? – Она всматривалась вниз. – Шакал? Волк?

– Человек, – разглядел Даня, – мне кажется, это мародер, ищет ценности, которые остались при покойниках. – Поля уже вскочила на ноги и понеслась к тропинке, которую приглядела еще тогда, когда духи просили похоронить их останки. – Куда! – завопил Даня за спиной. – У нас даже оружия нет! Давай съездим за остальными!

Но Поля его не слушала. Она не ведала страха, но познала злость.

Обкрадывать умерших! Как это мерзко!

Смертоносные духи перевала никогда ей не нравились, но она годами слушала их голоса, она проводила их в последний путь, она их уничтожила. И никому не позволит глумиться над их костями.

Спуск вниз был крутым, опасным, несколько раз кроссовки соскальзывали на мелких камешках, она оступалась, но упрямо двигалась дальше, слыша Даню позади себя. Трещали ветки, волосы падали на глаза, футболка прилипла к спине от пота.

– Эй! Что ты делаешь! – закричала она, когда приблизилась настолько, чтобы человек хорошо ее слышал.

Теперь Поля видела, что это крупный мужчина, одетый подобно охотникам Сытоглотки. Не обращая на нее внимания, он пнул ногой череп, наклонился, вспорол ножом кожаный баул, достал оттуда бронзовый сосуд и принялся внимательно его изучать, вертя перед собой. Очевидно, решив, что такое ему без надобности, отбросил в сторону.

– Отойди от них, – приказала Поля, остановившись в паре метров. – Разве так можно?

Даня нагнал ее, выступил чуть вперед, спросил:

– Ты кто такой?

– Они думали, можно прогнать Федоровского, – забормотал тот себе под нос, будто сумасшедший, – они думали, Федоровский пропадет. А я прекрасно проживу... я буду жить лучше всех...

Федоровский? Где-то Поля слышала эту фамилию. Даня шепнул:

– Сытоглотка, пожар.

Точно! Этот человек провел ритуал, заперев анков своей кровью. Что-то там было еще...

Федоровский был потомком богини Дары, вот что. Поэтому духи ему подчинились.

– Пойдем, Федоровский, – вкрадчиво предложил Даня, – мы проводим тебя... куда ты собрался? На ту сторону перевала? Думаешь, там тебя Арра не настигнет?

– Плевал я на Арру! – заорал тот и вдруг выдернул из-под полы обрез, наставив его на Даню.

Алым полыхнуло в Полиной голове, она знала, что эта железяка несет смерть. Вспомнила, как скулит стая, когда за ней приходят охотники. И кровь волчат на снегу, и сладкий запах боли...

И тогда она рванулась прямо на два черных убийственных глазка, как бросаются в последнем отчаянии на флажки.

* * *

Потом, когда пытался осознать произошедшее, Даня так и не смог вспомнить, как именно Поля превратилась в волчицу: вот она стоит чуть позади него, а потом вдруг огромная зверюга одним длинным скачком просвистывает мимо, и они с Федоровским дружно вопят от ужаса.

Кошмар, ставший явью.

Оторопев, он не сразу осознал, откуда взялась эта волчица – крупная, серая, с рыжими подпалинами, и оглянулся в поисках Поли. Пошатнулся от острой потери: куда она делась? Потом мозг все-таки включился, не сразу, правда.

Волчица сжала зубы на руке вопящего Федоровского, ее пасть окрасилась кровью, обрез гулко упал на камни, а вслед за ним упал и сам мародер – от боли или потрясения, кто его разберет.

Дане тоже хотелось пристроиться рядом – реальность казалась слишком пугающей, чтобы в ней оставаться. Но тут волчица схватила зубами обрез, принесла его, бросила Дане под ноги, подняла умный взгляд, и он узнал эти голубые оттенки неба. А узнав, невольно сполз вниз, опустившись на колени, глаза в глаза – Даня где-то слышал, что волки, как и собаки, чувствуют чужой страх, он провоцирует их к нападению. Вот уж был бы печальный конец, если б его сожрала собственная жена.

– Поля? – тихо позвал он. Волчица замотала головой, попятилась, села, почесала задней лапой за ухом, вскинула морду и завыла – горько, истошно. – Поленька...

Да она ведь напугана и растеряна не меньше его! Наверное, и сама не поняла, как вышло, а теперь не знает, сможет ли обернуться обратно. Не умеет.

Даня протянул руку, молясь ушедшим богам так страстно, как никогда не молился (не остаться бы без руки-то), и погладил жесткую шерсть, сначала осторожно, потом увереннее. Перестав выть, волчица посмотрела на него с надеждой.

– Иди сюда, Полюшка, – спокойно и ласково позвал Даня, стараясь не смотреть на окровавленные острые клыки, – иди ко мне, милая. Ну-ну, все обойдется, вот увидишь.

Она сделала шаг, другой.

Набросится? Пощадит? Что победит – звериное, человеческое?

– Милая моя, нежная, ничего не бойся, хорошо? Я ведь рядом. – Волчица некоторое время смотрела на него в упор, не мигая, потом припала к земле и подползла ближе. Она дрожала. – Все, все. – Даня обхватил руками мощную шею, притянул к себе, вдохнул острый запах хищника, погладил за ушами. Она пристроила тяжелую голову ему на плечо, дышала громко, взволнованно. – Все, Поленька, все враги повержены, ты моя хорошая, ты моя умница. Такая смелая, такая сильная, и окрас у тебя удивительный. Вон какие рыженькие полоски, не то что обыкновенные скучные серые волки...

Он говорил, не думая, обмурлыкивая ее своим голосом, успокаивая, понятия не имея, что будет дальше и как быть, если она так и останется зверем до конца своих дней. Наверное, им нужно будет уехать подальше от людей, туда, где нет охотников. Поле понадобится место для обитания... лес или тундра. А если понадобится еще и стая? Вдруг она будет чувствовать себя одинокой?

Погрузившись в тревожные размышления, он не сразу понял, что жесткая шерсть под его пальцами сменилась пушистыми волосами, звериная мощь легко перетекла в тонкое женское тело, сменился запах. Невероятно плавное перевоплощение, будто облако сменило форму. В ужастиках про оборотней, которые маленький Даня любил смотреть в крохотном поселковом кинотеатре, в такие моменты непременно раздавались отвратительное рычание и треск костей.

– Поленька? – Он чуть отстранился, не веря своему счастью. Поленька... Девочка моя!

Ошарашенная, она вытерла кровь с губ, сплюнула в сторону, скривилась и снова привалилась к Дане.

– Это... что это было? – пробормотала слабым голосом.

– Ты превратилась в волчицу, напугала меня до полусмерти, покусала Федоровского, отняла у него оружие, немного повыла, потом опять стала человеком... Если честно, я очень тебе благодарен за то, что остался жив.

– Да нет же... что со мной такое сейчас?

– А что с тобой сейчас? – заново перетрусил Даня – неужели новые напасти?

– Я очень странно себя чувствую.

– Неудивительно. Я, знаешь ли, тоже, а ведь только смотрел, как ты туда-сюда, в зверюгу и обратно.

– Все внутри пылает, огнем горит, – пожаловалась она. – Так жарко.

Он приложил ладонь к ее лбу, потом к щекам.

– Температура, кажется. Но у волков она вроде выше, чем у людей. Может, ты так перестраиваешься?

– Может, – согласилась она. – Давай выбираться отсюда, а?

Они кое-как поднялись, посмотрели на бесчувственного Федоровского. Даня вздохнул, покопошился в своем рюкзаке, нашел бинт и перетянул прокушенную руку мародера, потом они привязали его своими ремнями к дереву и, поддерживая джинсы, поползли вверх.

Трудная дорога назад казалась бесконечной, но и она наконец закончилась. Стоявший на площадке внедорожник показался несказанным чудом – ура, они дома!

Даня достал из багажника бутылку воды, помог Поле умыться. Она прополоскала рот, жадно попила, а остатки вылила себе на голову.

– Жарко, – повторила тихо.

Это беспокоило его – температура и не думала понижаться.

Глава 32

Что-то с ней происходило, что-то сложное, серьезное. Поля вела автомобиль аккуратно, не доверяя собственным водительским навыкам, – все вокруг выглядело слишком ярким, било по глазам. В груди будто костер кто-то развел, в ней бурлила неведомая доселе сила, казалось, горы может свернуть.

Чтобы не пугать Даню еще сильнее – ему и так сегодня досталось, – Поля старалась выглядеть бодро и деловито, даже улыбалась время от времени, изображая нормальность.

А хотелось – нестись вперед, не разбирая дороги, оставляя позади все ненужное и тяжелое.

Этого только не хватало: теперь, значит, она еще и в зубасто-хвостатую тварь умеет. Вот не было печали, вот спасибо, дорогая бабушка. А подумала ли ты, каково будет жить с твоими дарами?

– Давай переночуем в Заградыне, – беспокойно предложил Даня. – Тебе надо как следует выспаться.

– Вот еще, – возразила она. – Не нужен мне отдых, я слишком перевозбуждена для этого. А дорога меня успокаивает.

– Но в Первогорске будет уже не до отдыха.

– Ну и пусть. Просто разделаемся с этим побыстрее.

– Ладно. Только если что... ну вдруг переговоры зайдут в тупик...

– Никого не жрать без спросу, – хмыкнула она. – Я очень постараюсь.

Даня помолчал, глядя на нее. Потом сказал:

– Подумаешь, хищник... Очень миленький, кстати. Я тебя все равно люблю.

– Ну конечно, я же твоя жена. С чего бы тебе перестать? – удивилась она.

Он засмеялся.

– Поля-Полюшка-Поленька, непостижимая моя.

* * *

Они подробно объяснили рыжему детине, замещавшему Горыча, где именно найти Федоровского, и он пообещал немедленно связаться с Сытоглоткой, чтобы передать им отщепенца.

– Федоровский, Федоровский... – Батюшка Леонид нахмурился, потом округлился глазами, ухватил Полю и Даню за локти и отволок в сторонку. – Федоровский, – прошептал он со значением, – мерзавец, поджегший Сытоглотку! Поленька, ты бы укусила его, что ли!

– Ч-что? – поперхнулся Даня.

Поля обменялась с ним испуганным взглядом. Неужели ручные мунны старейшин уже донесли обо всем? Они совсем о них забыли в этой суматохе.

– В этом гаденыше течет кровь богини Дары, – нетерпеливо напомнил Ленька, – а Даня говорил, что под знаком этой богини защита первой жрицы ослабевает. Ну да, немного по-упыриному, но кровь есть кровь, мощная сила. Понятно, что у Федоровского она седьмая вода на киселе и надолго эффекта не хватит, но хоть попробовать, а? – Его глаза полыхали религиозным фанатизмом.

Даня проворно обернулся к Поле.

– Мне просто жарко, – быстро сообщила она, – и, возможно, я чувствую себя более энергичной, чем обычно. Но это может быть из-за того... ты знаешь, из-за чего.

Данино лицо потускнело. Секундой раньше в нем было столько яркой надежды – на что? – а потом снова вернулось беспокойство.

– Ладно, – сказал хмуро. – Поленька, если с тобой все хорошо, то поехали, пока старейшины не начали бить копытами. Кстати, – он направился к автомобилю, во все стороны излучая беззаботность, – батюшка, я давно хотел спросить: а где вы изволили прощелкать свою балалайку?

– Так в Сытоглотке оставил. Я ведь как подумал: на пепелище-то балалайка нужнее, а я уж как-нибудь, молитвами и верой.

– Вот ведь сколько пакости может натворить один человек, – заметил Даня, наблюдая, как старейшины теснятся, давая место молчаливому Акобе. Внедорожник был просторным, но четверо мужчин с трудом помещались на заднем сиденье. – И чего этому Федоровскому для счастья не хватало?

– А знаете, многие потомки богини Дары плохо кончили, – задумчиво сказал батюшка. – Все исследователи сходятся в одном: такая наследственность скорее тяжелая ноша, чем благословение. Уж больно задириста, взбалмошна и упряма была прародительница. Не ведая смущения и не думая о приличиях, бродила по земле, забавляясь с людьми, как с игрушками.

Убедившись, что пассажиры наконец разместились, Поля вдавила педаль, рассеянно прислушиваясь к разговору. Бабушка – первая жрица – тоже решила позабавить себя, скрасить свои последние столетия колыбельными и сказками, а потом подарила кукле жизнь, но не дала свободы.

Закусив до боли губу, Поля набрала скорость. Перевал она знала как свои пять пальцев, могла проехать по нему с закрытыми глазами, и слезы не мешали ей нестись вперед. Ей не нужна будет чужая кровь, чтобы забрать свое. Произошедшее сегодня – случайное, страшное – остро и резко напомнило о мечтах и желаниях, захвативших ее перед самой свадьбой. Она хотела жить, страдать и любить, но позабыла об этом, покинув пещеры.

А так хотелось вспомнить.

* * *

Поля так разогналась, что перевал – вжух! – и закончился. Даня подавил нервную дрожь. Ну вот, он снова по эту сторону гор, скоро вернется в город из янтаря и черного камня, а ведь обещал себе больше не ступать по его мостовым. К счастью, Полино превращение в волчицу и обратно вынуло из него всю душу, и чувства пока так и не вернулись – у него не хватало сил на новые переживания.

На КПП Плоскогорья никого не ждали, поэтому машину встретили не сразу. Но вот из здания вышла женщина в форменном кителе, поспешила к ним.

– Привет, Женечка Петровна, – закричала Поля, высунувшись из окна.

– Что... что происходит? – Та испуганно заглянула в салон, охнула, увидев, что он полон, и ее рука потянулась к рации на поясе.

– Смертоносные духи покинули перевал! – объявила Поля. – А это делегация из Верхогорья... Доложите Постельному, ладно?

Начался форменный переполох. Сотрудники КПП забегали туда-сюда, кто-то при этом не убирал ладони с табельного оружия, кто-то безо всякой надобности натирал окна, кто-то во все глаза пялился на прибывших. Не прошло и получаса, как на просторную площадку влетел представительный кортеж из пяти черных автомобилей, и Александр Михайлович Постельный молодцевато выскочил наружу, не дожидаясь, пока перед ним распахнут дверь.

Прямо на стоянке начался протокольный церемониал.

Пока старейшины раскланивались и представлялись, Поля и Даня держались в сторонке, однако когда пришло время рассаживаться по машинам, Постельный коротко кивнул им, безмолвно велев ехать с ним.

– Как папа? – спросил, едва охрана слаженно хлопнула дверьми.

Александр Михайлович потянулся к бару и налил себе выпить. В просторном салоне с кожаной обивкой могло разместиться человек десять, не меньше.

– Хорошо ваш папа, – мрачно отозвался Даня, – велосипеды чинит. Вином нас угостил. Выглядит здоровым.

– Это радует. – Постельный опрокинул в себя коньяк и откинулся на спинку, вытянув ноги и прикрыв глаза. – Коротко. Что, шайны вас забери, происходит?

– Перевал снова открыт...

– Когда это случилось? – резко перебил его подручный по всем вопросам.

Даня хотел было что-то соврать, но Поля сказала правду:

– Несколько недель назад, Александр Михайлович.

– Понятно. А вы, стало быть, решили встать на сторону горцев? Диких, но благородных?

И снова Поля – да что ж такое-то, кто из них тут признанный балабол, – ответила раньше Дани:

– Мы всего лишь хотели дать Верхогорью возможность подготовиться.

– К чему, Поленька? – насмешливо спросил Постельный. – Что вы там себе вообразили? – И он зевнул.

Поля не дрогнула. И тут Даня понял: это ее территория. Она хорошо знала Постельного и князя, они не вызывали в ней ни страха, ни волнения. Она разговаривала с ними на равных.

Впрочем, никто и ничто не вызывали в ней страха и волнения, да только... И до него дошло: Поля перекинулась волчицей, когда Федоровский наставил на Даню обрез. Из-за него, ради него.

От этой мысли перехватило дыхание.

Не умея по-настоящему чувствовать, эта девочка вывернулась буквально наизнанку, чтобы его защитить. А он, идиот, страдал из-за того, что Поля недостаточно страстно ему отдается! Любовь, казалось, издевалась над Даней, каждый день меняясь и перечеркивая все, к чему он пришел накануне.

– Александр Михайлович, не валяйте дурака, – совершенно равнодушно сказала меж тем Поля. – Вы ведь прекрасно понимаете, что силы слишком неравны, чтобы речь шла о справедливых условиях.

– К счастью, это не нам решать, – снисходительно улыбнулся Постельный, по-прежнему не открывая глаз, расслабленный, вальяжный.

Поля промолчала, уставившись в окно. Они медленно въезжали в Первогорск, в сияющую бездну огней.

Внутренне поежившись, Даня позавидовал Поле – соломенное сердце в этот вечер ему бы тоже не помешало.

* * *

Князь принимал делегацию торжественно, хоть и явно наспех. В большом зале для переговоров не успели поставить цветы, на завитушках портретных рам едва заметно серебрилась пыль.

– Арсений Вахрамович, Зиновий Николаевич, – он вышел из-за стола, чтобы первым приветствовать старейшин, как и предписывали загорские традиции.

Старики разулыбались: им было приятно, что он помнил их по именам.

– Андрей Алексеевич!

Последовали объятия и рукопожатия, и старейшины принялись представлять батюшку Леонида и Акобу.

– Внук? – удивился князь добродушно. – Должно быть, за прошедшие годы Загорье сильно изменилось. – При этом он так ловко делал вид, что не переписывался с Акобой, пытаясь впихнуть Даню в наместники, что любо-дорого было смотреть.

Горцы никогда не спешили с важными разговорами, и князь тоже не спешил. После заверений о радости от встречи и от того, что перевал снова открыт, гостям предложили отдохнуть в их комнатах перед ужином, но когда Даня с Полей попытались улизнуть, им преградил дорогу Постельный. Смирившись с неизбежным, Даня неохотно вернулся к длинному столу и плюхнулся на стул.

Одна из неприметных дверей открылась, и в зал вошла неулыбчивая юная девушка в строгом костюме. Расширенными от страха глазами она впилась в лицо Дани и опустила голову.

Поля осталась стоять, прислонившись плечом к стене. На щеках все еще полыхал нездоровый румянец, должно быть, температура так и не спала, зато прилив энергии пошел на убыль – веки то и дело опускались, как будто ее клонило в сон.

– Объяснись, – велел князь, нависая над Даней, – что ты натворил?

– А что я натворил? – Он встал, налил воды из графина и отнес его Поле.

Она сделала несколько глотков и благодарно и ободряюще улыбнулась.

– Почему вот уже несколько недель из меня будто воздух выпустили, а княгиня и вовсе лежит в лихорадке? Знаешь, что говорят врачи? Я это вслух не могу повторить, тем более поверить.

У Дани отвисла челюсть. До сих пор он не задумывался, что жуткий ритуал отразится и на них, – настолько отучился даже мысленно называть князя и княгиню отцом с матерью. Но ведь это логично: плохо и ребенку, и родителям. А княжна Катя? А Егорка?

– Княгиня очень больна? – спросил он тихо и растерянно, и тут князь взорвался.

– Ты действительно осмелился это сделать! – зарычал он, хватая Даню за футболку на груди. – Осмелился! Неужели так сильно ненавидишь?

– Тише, – Даня немедленно перешел в режим спокойной благожелательности, – тише, Андрей Алексеевич. Не надо нервировать мне жену, у нее и так выдался нелегкий день.

Он высвободил свою футболку, оглянулся на Полю, подмигнул ей – все хорошо, не о чем переживать. Однако Поля на него не смотрела – ее яростный взор был устремлен на тонкую девичью фигурку с опущенной головой.

– Жену?

– Мы с Полей сплелись венками.

Отчего-то это известие утихомирило князя. Он шумно выдохнул, выпил воды прямо из графина и сел на стол, как школьник на перемене.

– Ты разорвал семейные узы, чтобы снова вернуться в семью? – спросил устало. – Мальчишка, что в твоей голове?

– В семью? – озадачился Даня, а потом понял: он же теперь приемный зять!

Вот так номер! Пока он осознавал это откровение, князь явил другое:

– Ты провел ритуал, чтобы жениться на Поле и заткнуть длинные языки? Хоть ты и Стужев теперь, но все же родился Лесовским, а Поля носит именно эту фамилию.

– Сложно-то как, – поразился Даня.

Князь, совсем успокоившись, усмехнулся:

– Ритуал разрыва кровной связи – официальный. Он был придуман еще в средние века для тех случаев, когда кого-то изгоняли из семьи или кто-то уходил из нее сам. Обычно его проводили знатные фамилии, радеющие о своей репутации или наследстве, и наши законы трактуют его вполне однозначно: тот, кто его прошел, становится сам по себе, у него больше нет родни. Но, Данила, этот ритуал ничуть не влияет на эмоциональную связь. Если ты ненавидел нас прежде, то не перестанешь и после. Напрасная надежда.

– Да ни на что я не надеялся, – пробормотал он, отворачиваясь.

– Так и собираешься покрывать ее? – вдруг спросила Поля, и от ее хриплого голоса княжна Катя вздрогнула. – Но ведь это неправильно, во всех книжках написано, что человек должен отвечать за свои поступки.

– Не знаю, – Даня покачал головой, – мы вроде как не для этого приехали. Андрей Алексеевич, так все же, как Мария Викторовна?

– Не очень, – поморщился князь, – но врачи заверяют, что со временем станет лучше. Неужели тебе даже княгиню не было жалко?

– Не было тебе жалко княгиню, княжна? – переадресовала Поля вопрос.

Глава 33

– Не было тебе жалко княгиню, княжна?

Услышав, Лесовский медленно повернулся к дочери с потемневшим лицом.

– Я не знала, – пролепетала она, – думала, это только Данилы коснется. А тут даже Егорка три дня проревел безо всякого повода...

– А тебе хоть бы хны? – безжалостно спросила Поля. – Даня чуть не ослеп, за ним даже шайны приходили!

Княжна Катя закрыла рот обеими руками, подавляя вскрик. Отец по-прежнему смотрел на нее, не мигая.

– Зачем? – отрывисто спросил он.

Княжна Катя молчала.

Даня понуро привалился к стене рядом с Полей, нашел ее руку, сжал. Она погладила его ладонь большим пальцем.

– Я жду ответа, – сухо напомнил князь.

– Ты хотел отдать ему Загорье. Но ведь однажды Даня вернулся бы и за Плоскогорьем, – тихо, но уверенно сказала Катя.

– Да чтоб вас, – застонал Даня. – Ну хотите, я расписку напишу, сто расписок. Клятву какую-нибудь дам, кровью запечатаю! Не надо мне ничего, отстаньте только!

– Что ж, в конце концов, разве все мы не равняем других по себе? – медленно проговорил князь. – Моя дочь сильно обидела тебя, Данила, мне и платить за ее ошибки.

– Ой-ой-ой, – заволновался он, – знаю я, как вы тут расплачиваетесь. Бывал и я разменной монетой, доводилось. Лично у меня, Андрей Алексеевич, вообще нет никаких обид – княжна Катя заодно избавила меня от одного до смерти надоевшего проклятия. Но вот кто действительно пострадал от жестокости вашей дочери, так это моя жена. Шутка ли, ей пришлось шайнов от меня отгонять.

– Принято, – кивнул князь. – И чего же хочешь ты, Поля?

– Честной торговли и мира, – ответила она без колебаний.

Лесовский молчал, глядя на нее, а княжна выпалила:

– Дикари получат лишь то, что заслуживают! Мои поступки не стоят так дорого...

– Именно столько они и стоят, – сухо оборвал ее князь. – Наш мир стоит на принципах, а кровные связи, как и кровная вражда, всегда способны распалить пожар, который сожжет всех вокруг. Хороший правитель должен помнить об этом. Поля ведь могла бы потребовать отлучить тебя, Катя, из семьи – и я, дважды лишенный сына, лишился бы еще и дочери.

– Что? – ошарашенно переспросила княжна, не ожидавшая, что в такую игру может играть не только она. – Ты бы не согла...

И замолчала, осознав: согласился бы.

Лесовские столетиями удерживали власть, потому что редко ею злоупотребляли.

– Что такое честная торговля, скажи мне, Поля, – велел князь.

Она вздохнула, равнодушно мазнув взглядом по княжне Кате, безо всякого злорадства, лишь с удовлетворением от того, что справедливость восстановлена.

– Вы сознательно не давали Верхогорью развиваться, ограничивая его в самом важном. Наверное, боялись, что горцы, ощутив силу, снова решат объявить независимость, ведь они в составе княжества не так чтобы очень давно. Что, собственно, почти и случилось. Почему бы вам не попробовать прикормить их для разнообразия? Сытые волки не нападают.

– Не нападают, но остаются волками... – Князь задумчиво кивнул. – Что ж, я понял твою мысль и отчасти готов с ней согласиться, тем более что мой план уже практически привел к восстанию. Что-то еще?

– У Георгия Акобы амбиций выше гор, вот и назначьте его наместником.

– Его амбиции выше, чем быть ставленником князя, – усмехнулся Лесовский, – он хочет возглавить Загорье от имени своего народа. А наместником в Лунноярск отправится княжна Катя – не сейчас, конечно, а лет этак через десять. Я подумаю, кому на это время отдать должность.

– Я? – обомлела княжна. – К этим дикарям?

– А чего думать, – впервые вступил в разговор Постельный. – Мой отец готов приступить хоть завтра.

– И об этом я подумаю. На сегодня все, – проинформировал их князь голосом, каким, наверное, заканчивал совещания. – Всем отдыхать и делать выводы.

– А можно на ужин не приходить? – взмолился Даня. – Если горцы начнут говорить тосты, а они начнут, то застолье до утра продлится.

– Обязательно продлится, но можно не приходить. – Князь подошел к Поле и положил руку ей на плечо. – Не волнуйся ни о чем, мы договоримся со старейшинами. Хорошо договоримся, они не останутся внакладе. Ты меня знаешь, я держу свое слово.

Княжна Катя, наверное, тоже это знала. Слезы катились по ее лицу, но она и не думала спорить с отцом или протестовать. Впрочем, у нее еще было десять лет впереди, чтобы уговорить его передумать.

Дане было все равно. Все, чего хотелось, – остаться с Полей наедине. А еще хорошо бы вкусно поужинать в тишине и покое.

* * *

Постельный собрался было проводить их до княжеского дома, где Полю ждала ее комната, но она покачала головой.

– Нам бы в гостиницу, Александр Михайлович.

Он торопливо согласился и повез их в центр города.

И Даня, до шайнов боявшийся возвращения в дом, который он покинул совсем маленьким, наконец выдохнул.

– Скажите Егорке, что мы завтра увидимся, – попросила Поля, прощаясь.

– А что сказать Марии Викторовне?

Даня замялся.

– Пожелайте скорейшего выздоровления, – сказал наконец. Потом, потоптавшись на тротуаре, все же добавил: – Ну и что у меня все хорошо, я больше не один. Теперь у меня есть Поля.

– Ладно. – Постельный махнул им рукой на прощание и уехал.

– Кажется, мы снова свободны как ветер! – радостно воскликнул Даня, когда они получили ключ от номера – все за счет Александра Михайловича, разумеется, – и поднимались по роскошной янтарной лестнице. – Я отказываюсь переживать за дальнейшую судьбу переговоров, других дел у нас нет. Завтра повидаешься с Егором – и все, уносим отсюда ноги, пока за мной не явились тринадцать братьев.

– Не хочешь заехать к Стужевым?

– Не хочу. Я вообще никого, кроме тебя, видеть не хочу и пока не могу.

* * *

За окном бушевал ливень, а в номере было тепло и уютно.

Поля так устала, что Даня выкупал ее как ребенка, бережно и нежно, завернул в толстый халат и отнес на кровать. Она потянула его за футболку, молча предлагая полежать рядом.

– Расскажи, – тихо попросила, рисуя пальцами узоры на Даниной груди.

– Что рассказать?

– Тебе было очень грустно в горной управе? – Он уже хотел отшутиться, сказать что-то веселое и успокаивающее, но она добавила: – Помоги мне понять. Я знаю, что такое грусть, – Егорка мне объяснял и даже рисовал плачущие рожицы. Я тоже плакала сегодня.

– Я видел. Но в машине было столько людей, что я не решился спросить почему.

– Я плакала от злости на первую жрицу.

– Да уж, завидное наследство нам оставила бабуля. Хорошо, Поленька: мне было грустно в управе – потому что князь уверен, что я его ненавижу. А я – нет, мне все равно. Это значит, что я хуже, чем князь думает обо мне?

– Если тебе важно, что он о тебе думает, значит, тебе не все равно, – рассудительно возразила Поля.

– И еще я хотел бы увидеть княгиню, но боюсь разбередить ее раны. Хотя все переживания этого дня затмила твоя волчица.

– Страшно? – спросила она, приподнявшись. – Боишься, что я перекинусь, пока ты спишь, и перегрызу тебе горло?

– Что? – изумился он, а потом расхохотался, обхватил ее голову руками и поцеловал в лоб. – Мне бы хотелось сказать, что я буду рад пасть от твоей руки... то есть клыков, но я не настолько балабол. Нет, душа моя, я эгоистично радуюсь тому, что моя жена способна постоять за себя – и за меня заодно. Вот обалдеют тринадцать братьев, если вздумают за мной явиться!

– Это смешно? – уточнила Поля, сосредоточенно хмурясь.

– Нет, – тут же покаялся Даня. – Но и да немного. Представляешь, если ручные мунны старейшин донесут о том, как ты на четырех лапах прыгала? Плюс слухи, которые я так старательно распускал, – о том, что ты мастерица проклятий. И я смогу рассказывать всем подряд, что моя жена – самая зловещая и грозная во всем Верхогорье. И тогда не найдется ни одного дурака, который осмелится тебя обидеть, а у меня всегда будет прекрасная тема для новых баек...

– Есть ли что-то, не забавляющее тебя? – спросила она с улыбкой.

Этот день был тяжелым, изматывающим, пугающим и никак не забавным, но он уже почти превратился во «вчера», а только глупец страдает об ушедшем.

Поэтому Даня охотно закрыл глаза, чтобы побыстрей перенестись в завтра, обнял Полю покрепче и спросил, тепло проваливаясь в сон:

– Ты злишься на первую жрицу из-за волчицы?

Полин голос тоже звучал уже совсем вяло, слабо:

– Она создала меня, правильно ли роптать на своего создателя? Но, шайны ее забери, почему же она лишила меня – меня?

* * *

Они завтракали в ресторане гостиницы, и это было действительно вкусно.

Даня считал себя аскетом, бродягой, который сможет спать на голых камнях и питаться, чем Дара пошлет, но ему определенно нравилось это утро, и он подносил к Полиным губам нежнейший сыр, и ягоды, и блины с рыбой, и она по-настоящему смеялась, заражаясь его хорошим настроением. А потом вдруг примолкла, глядя куда-то вбок.

Даня проследил за ее взглядом: через несколько столиков от них сидела красивая женщина со следами лихорадки на бледном лице. Она не сводила с них живых черных глаз, полных сияния. Сердце пребольно стукнулось о грудную клетку: мама.

Мягкая улыбка осветила ее, а Даня так и сидел, будто окаменев, не в силах что-то сказать или сделать. Его поразило, как мгновенно он узнал ее, будто и не старался забыть много лет.

А потом явился Постельный, всплеснул руками и увел за собой покорную не сопротивляющуюся княгиню.

Пора было убираться из Первогорска, пока призраки совсем не окружили Даню.

* * *

На улице их ждал батюшка Леонид, явно утомленный княжеским застольем. Он меланхолично наигрывал на губной гармошке, сидя на парапете, дрыгал ногой и частенько прерывался, чтобы выпить кваса из наполовину опустевшей бутылки.

– Долго спите, – приветствовал Даню с Полей.

– А ты чего?

– А я совсем не ложился. Всю ночь благословлял крепкий торговый союз, да во всех подробностях. Пили за то и за это, а уж слов истратили – не сосчитать. Старейшины вообще не знают усталости, а Герка-то уже к полуночи сдулся, его, смешно сказать, уносили... Противный, заносчивый, еще и к нашей Поле давеча приставал.

– К нашей Поле? – скептически переспросил Даня. – Батюшка, а ты гармонику у кого спер?

– Спер у княжны, – гордо ответил тот, с трудом встал и покачнулся.

Он же еще пьян, осенило Даню, и он поспешил подхватить священнослужителя за тощие плечи, пока на асфальте не растянулся.

– Что ты делал с княжной? Поль, найди нам такси... Батюшка, тебе вообще куда?

– Мне отсюда.

– Поленька, такси до КПП, машина-то там осталась.

Она закрутила головой и почти сразу замахала руками, привлекая внимание.

– Требовала, чтобы я тайно обручил ее, – захихикал батюшка.

– Княжна Катя? – удивилась Поля, открывая перед ними дверь такси.

Даня запихал пьянчугу на заднее сиденье, уселся рядом, поддерживая то и дело заваливающуюся тушку.

– Тсс, это секрет!

Закатив глаза, Даня повременил с расспросами. Потом им с Полей пришлось приложить немало усилий, чтобы перетащить батюшку из такси во внедорожник, а потом еще долго дожидаться разрешения на выезд. Женщина в форменном кителе переговаривалась по рации с таким видом, будто защищала границу.

Скоро этот КПП станет простой формальностью, люди начнут свободно перемещаться из Верхогорья в Плоскогорье и обратно, как это было пятнадцать лет назад. Даня не сомневался, что князь выполнит данное Поле слово, Лесовские не жульничали по мелочам, но не сомневался и в том, что своей выгоды тот не упустит. Впрочем, старейшины тоже не лыком шиты, и переговоры могут занять недели.

Наконец шлагбаум поднялся, и Даня не удержался от облегченного вздоха: свобода, свобода.

– Так что там с княжной Катей? – спросила Поля, когда КПП превратился в маленькую точку в зеркалах заднего вида.

– Девчонка! – Батюшка Леонид залпом допил квас и икнул. – Вообразила себе, что может облапошить богиню Дару... Говорит, свяжи этого мужчину со мной брачными обязательствами, да поскорее. «Воля ваша, – отвечаю, – да ведь жених мертвецки пьян и, смею заметить, храпит так, что стены сотрясаются». Все равно, говорит, мы с ним потом разберемся. Притащила даже мастера рун с собой, рисуй, говорит, свои закорючки, чтобы никуда от меня жених не делся. Словом, полнейшее безобразие. Я как представил себе – просыпаешься ты такой, а на тебя незнакомую девицу навесили, женись, мол, и все тут – аж мурашками весь покрылся. Страх-то какой.

– И за кого же так рвется княжна? – спросил Даня, хоть и догадывался.

– Так за Акобу... Мне бы позлорадствовать, мол, так ему, поганцу, и надобно, а я его шкуру вместо этого спас. Провел церемонию с фигой в кармане, ха!

– Руны же, – напомнила Поля.

– Руны на священное слово настроены, а у меня фига... словом, просто замысловатые картинки в итоге. Вот и уношу теперь ноги, пока Акоба не проспался, а княжна не поняла, что все еще в девках. Она ведь думала, пришлый батюшка из диких краев послушно выполнит все, что ему велят, а потом уедет с глаз долой, от слухов подальше. А я ей – фигу!

– А если бы без фиги?

– Страшное княжна придумала: намалевать на Акобе несмываемую руну, которая так сильно чесалась бы и зудела, что не видать жениху покоя, пока не переплетется венками с той, у кого парная руна.

– А она молодец, – хмыкнула Поля. – Поняла, что Верхогорья не избежать, и сразу решила оформить союз с самым амбициозным и перспективным дикарем.

– По любви или расчету – не суть, – провозгласил батюшка Леонид, – но обе стороны обязаны быть согласными! Или хотя бы в сознании.

– А гармошку-то спер! – Даня засмеялся.

Батюшка попытался что-то наиграть, но быстро притомился и вскоре заснул.

– Знаешь, – сказал Даня, – даже немного жалко, что батюшка у нас такой принципиальный. Посмотрел бы я на Акобу, который проснулся после попойки, а у него зудит и чешется, и княжна Катя нависает над кроватью с рассолом и калиной-рябиной.

– А я просто рада, что мы едем подальше от Лесовских. Жаль только, что я так и не повидалась с Егоркой. Бедный... Если княжна Катя отправляется в Верхогорье, ему светит княжество.

– Насколько я знаю эту девицу, она все равно так или этак выскочит за Акобу, чтобы подмять под себя Верхогорье целиком. Не будет она размениваться на наместника – маловато ей.

И подумал: «А ведь прав старик Постельный, повезло мне, что я стал Стужевым».

Глава 34

Поля рулила и думала, думала и рулила, и кровь Федоровского, которую она совершенно случайно попробовала, уже перебродила и выветрилась, а надежда осталась. Казалось, ее коснулась уверенность богини Дары, что все, чего она желает, – это правильно, это сбудется.

Даня ловко притворялся, что его вовсе не расстраивает бесчувственность жены, умело делал вид, что ему хорошо и с такой Полей, и они, скорее всего, проживут хорошую, дружную жизнь. Даня справится с чем угодно, он с детства привык терпеть и не жаловаться, а Поля... Она до конца своих дней будет знать, что могло быть все иначе, острее, ярче, интереснее.

– Первая жрица что-то говорила о том, что надо сжечь соломенную куклу, чтобы поговорить с ней, – припомнила она. – На разговоры меня пока не тянет, а вот что-нибудь сжечь – очень даже. Я так зла, что готова спалить весь мир.

– Ой, кто это еще такой злобный в тебе проснулся? – насторожился Даня. – Волчицы и мертвой старухи нам недостаточно, неужели есть еще какая-то нечисть?

Стрелка спидометра давно перевалила за 150 километров, и Поля не собиралась тормозить. Перевал за окнами превратился в одну серую смазанность.

– Может, ты впервые видишь меня саму.

– Виделись уже. Три дня первой ночи, – напомнил Даня, не сводивший глаз со спидометра, однако никаких замечаний себе не позволял.

И только на КПП она ударила по тормозам, внедорожник взвизгнул, батюшка Леонид громко выругался, не просыпаясь, а Поля бросилась к зданию.

– Где он? – крикнула замещавшему Горыча рыжему детине.

– А?

– Федоровский!

Даня едва успевал за ней. Он был насторожен, бросал на Полю долгие встревоженные взгляды, однако держал себя в руках, не вмешиваясь.

От собственной решимости ей было страшно, весело и азартно.

На таможне Федоровский, привязанный прочной веревкой к колонне, пил чай. Рядом резалась в карты пара охотников.

– Ты! – Поля нависла над ним, уперев руки в бока.

Федоровский чуть чаем не захлебнулся, на его лице проступил ужас.

– У-у-у! – взвыл он. – Не подходи ко мне, зверюга!

Охотники уставились на нее с уважением – малявка, а так запугала гнусного мародера! Они просто не знали, что «зверюга» – это не эвфемизм.

– Пойдешь со мной, – рявкнула Поля.

– Никуда не пойду! – рьяно заверил ее Федоровский.

Она сузила глаза, приподняв верхнюю губу. Он прижал к груди искусанную руку.

– Э-э... Вообще-то это пленник, которого надо доставить в Сытоглотку, – вмешался рыжий детина. – Арра будет решать, что с ним делать.

– Доставим, – кивнула Поля, – он будет хорошо себя вести по дороге. Правда, Федоровский?

– Не отдавайте меня ей! – взмолился он, и это решило дело.

Охотники поднялись и начали отвязывать вредителя.

* * *

При посторонних, а их был целый салон, Даня вопросов не задавал, весело балагурил с одним из охотников, отправившихся в качестве конвоя, и с пробудившимся батюшкой Леонидом. Зажатый между ними Федоровский со связанными руками вел себя тихо, лишь иногда что-то бормотал под нос, как сумасшедший. Не самый надежный помощник в серьезном деле, которое задумала Поля.

Даня рассказывал о горте, которого две сестры несколько раз воровали друг у друга, о том, как многоликий великий, слуга трех господ, едва не превратил его в призрака, о том, как сватались к Поле все сыновья старейшины Заградыни разом, смеялся и был таким красивым, что тонкие шрамы, разбегавшиеся от его губ, нисколько его не портили. И при этом – Поля явно видела – оставался серьезным и сосредоточенным, готовым, наверное, ко всему.

Последние недели потрепали их обоих, Даню больше, а Полю так, за компанию, но и сблизили тоже. Однажды решив подкинуть его до Костяного ущелья, могла ли Поля предположить, что они заберутся так далеко? А теперь она готова поставить на кон все, чтобы найти саму себя, хоть и понятия не имела, существует ли она на самом деле. Если выдрать из нее волчью силу, безмятежность тьерры и защиту первой жрицы, что от нее останется? И останется ли хоть что-нибудь?

Пока Даня болел, Поля много читала. В монастыре бога Лорна книжки водились исключительно теологические и посвящены были в основном убеждениям самого Лорна. Про захватывающую непредсказуемость бытия и чудеса, которые всегда приходят с переменами и никогда без них. И сейчас у нее захватывало дух: неужели и с ней случится настоящее чудо?

«Глупая девочка, – скрипел в голове голос мертвой старухи, – неужели думаешь, что без моей защиты тебе станет лучше? Человеческие сердца беспокойны, в них живут тревоги и печали, глупость, зависть и страх. Какой дурочкой надо быть, чтобы променять свое спокойствие на все это?»

Чтобы не отвечать, Поля принялась напевать колыбельные. Так тихо, что они растворялись в шуме мотора, но Даня услышал. Он крепко сжал кулаки, словно готовился к драке, а потом начал травить новую байку.

* * *

– Где начинаются границы монастыря? – спросила Поля, когда они проехали по объездной Лунноярск и снова вплотную приблизились к северным районам.

Ночь была хороша – звездная, ясная.

Федоровский и охотник спали, Даня глазел в окно, батюшка Леонид тихонько тренькал на губной гармошке.

– Так вон же, сразу за той елкой, – пояснил он, отвлекшись от своего музыкального занятия.

– Прекрасно. Будите Федоровского.

– Может, ну его? – Батюшка насупился. – Противный человечек, к тому же, кажется, совершенно чокнутый.

– Противный не противный, а потомок Дары, духи ему подчиняются. Помнишь, как было в Сытоглотке?

– Поль, – вмешался Даня, – я ведь тоже договаривающийся с духами.

– Ты договариваешься, а он им приказывает.

– И что дальше?

– Дальше? – Поля припарковалась за елками на довольно просторной каменистой площадке, где едва пробивалась самая упрямая трава. – Дальше мы разведем костер.

– Подожди нас немного, – попросил Даня батюшку Леонида и первым вышел из машины.

Поля последовала за ним.

Надрывались сверчки. Ветра почти не было, и высокие деревья казались неподвижными стражами. Яркие фары освещали узкую дорогу, но монастырь прятался в темноте, до него было еще далеко.

Поля поежилась от прохлады и привычно нырнула в Данины объятия греться.

– Ты понимаешь, что делаешь? – спросил он. – Уверена?

– Хочу попробовать. Однажды мне уже повезло во владениях Лорна, и я смогла избавить тебя от шайнов.

– Удача капризна, знаешь ли.

– Будешь меня отговаривать?

Даня чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. Неохотно мотнул головой:

– Не буду. И знаешь почему? Потому что ты меня поцеловала в ту ночь после ритуала.

– Что?

Она вспомнила, как умирающий Даня просил поцелуй, а она испугалась, что он не хочет больше жить. Но прозвучало слабое «пожалуйста», и Поля откликнулась на эту просьбу, хотя происходящее и отдавало безумием. Поверила вере его, и теперь Даня собирался поступить так же?

– Тогда я подумал, – Даня снова прижал ее к себе, теплый, так по-родному пахнущий, – если ты меня все-таки поцелуешь, я пойду с тобой до самого конца света. Кажется, сегодня именно он.

– Кажется, – откликнулась она, купаясь в его спокойствии. Начни Даня сейчас метаться в сомнениях, было бы куда труднее. Разве мало ей бабкиного ворчания в голове? – Который по счету конец света у нас на этой неделе?

Он тихонько засмеялся, растрепал ей волосы, чмокнул в макушку – беззаботный, расслабленный.

– Ты, главное, ничего не бойся.

– Ага.

А правда была в том, что Поля всегда боялась огня.

Ее соломенное сердце содрогалось при виде языков пламени, и, глядя на то, как сонно-недовольный Федоровский льет в костер свою кровь, готовясь призвать анков, она изо всех сил удерживала в себе панику. Волчица поскуливала внутри, первая жрица ругалась уже в голос, и в этой какофонии еще и батюшка Ленька дудел на своей надоевшей до муннов губной гармошке.

– Мне нужны самые старые анки, самые сильные, – тем не менее командовала Поля, медленно, сантиметр за сантиметром приближаясь к разгорающемуся костру.

– Это еще зачем? – Даня стоял за ее спиной, ладони лежали на ее локтях. – Тебе нужны самые ленивые.

– Эх, дети мои, – вздохнул батюшка, – сильные и старые и есть самые ленивые.

– Федоровский любых может, Федоровского все слушаются, Федоровский великий охотник, – бормотал меж тем их пленник.

– Ладно, – сказала Поля, когда начала разбирать в костре тени духов, – дальше я сама. Кыш все отсюда.

Руки Дани на ее локтях сжались сильнее, а потом он подхватил за шкирку вялого Федоровского и отступил назад.

– Я духовное лицо, – попытался было сопротивляться Ленька, – мне надо все увидеть и все запомнить.

– Потом расскажу, – пообещала Поля, вовсе не уверенная, что это «потом» вообще наступит, и опустилась на колени, вглядываясь в огонь.

Не бояться. На земле монастыря удача и поражение могут настигнуть тебя безо всякого предупреждения, сказала настоятельница Ольга. В какую сторону качнется маятник сейчас?

От костра стало жарко, хотелось отодвинуться и сбежать, но Поля сказала нараспев:

– Наследница первой жрицы приветствует великих и негасимых анков, духов огня. Кровью богини Дары и щедростью бога Лорна я прошу вас о помощи.

– Первая жрица ушла, боги тоже ушли, – тихим треском отозвалось пламя, и его ворчание показалось Поле знакомым.

Не был ли это тот древний анк, которому Даня подарил свободу в Сытоглотке?

– Боги ушли, а люди остались, – ответила Поля, – они все еще приносят вам дары и приходят на помощь, когда вы попадаете в беду.

– Без людей мы и бед бы не знали.

– И что бы вы делали на пустой земле?

Огонь раздраженно пыхнул, посыпались искры.

Поля дернулась, но тут же вернула себе равновесие и проговорила твердо:

– Мне нужно, чтобы вы сожгли защиту первой жрицы, которой она окутала мое сердце.

– Выступить против ее великой мудрости? – заволновались анки. – Ты глупая девчонка, мы не станем тебя слушать.

Поля вздохнула. Ей бы хотелось договориться мирно, но, кажется, придется угрожать Федоровским. А как бы поступил Даня?

– Пусть глупая, – как можно мягче проговорила она, – но я хочу себе свою глупую жизнь. Огненные мои, вы ведь так любите свободу, помните, как вы злились, когда вас заперли в охотничьих лесах? Так злились, что едва не спалили все вокруг. Неужели так и оставите меня пленницей?

Огонь снова затрещал искрами – анки бурно совещались. Поля ждала, зажмурившись и надеясь на удачу Лорна.

– Хорошо, – послышалось наконец из костра, – иди сюда, нам нужно поближе взглянуть на твою защиту.

– Куда «сюда»? – спросила она с запинкой, не понимая, – и так находилась слишком близко к открытому огню, так близко, что жар опалял лицо.

– Войди в костер, девочка, – выдохнули анки.

Что?! Да ведь она сгорит заживо!

Поля оглянулась на Даню. Он стоял в нескольких метрах позади нее, окутанный ночью, внимательный, серьезный. Остальные, видимо, вернулись к машине.

Увидев панику на Полином лице, улыбнулся, приблизился и протянул руку, чтобы помочь ей встать. Она охотно ухватилась за его ладонь, теплую, крепкую.

– Пойдем, – сказал Даня, все еще улыбаясь.

– С ума сошел? Это же огонь!

– Огонь, – согласился он задумчиво, – яркий и страшный, он несет смерть, но и жизнь тоже. Нет ничего страшнее пожара и ничего лучше теплого очага. Анки прекрасные и грозные, величественные и могучие, поэтому они способны на милосердие.

Завороженная его нежным мурлыканьем, Поля заторможенно смотрела на то, как свободная рука Дани тянется к костру, а потом он уверенно погладил пламя. Вскрикнув, она ожидала запаха паленой кожи, новых ожогов, но улыбка Дани так и не померкла, и огонь как котенок потерся о его ладонь.

– Ты собрался со мной? Зачем?

– Просто так. Интересно же!

В его азарте было что-то еще, что-то куда более сложное, но она не могла разобрать этих чувств.

– Будет больно?

– Наверняка.

– Но мы выживем?

– Может быть.

Глава 35

Анки – это был быстрый и жестокий путь. Возможно, если бы они еще раз подумали, то смогли бы намудрить что-то иное.

Но Поля с раннего утра была как заведенная пружина, в ней плескалась странная злость, которая едва не сбросила их в пропасть. Вспомнив, на какой скорости она гнала по перевалу, Даня сглотнул снова накатившую тошноту.

Сейчас ему больше всего на свете хотелось оттащить Полю от костра, уговорить не делать глупостей; все вокруг орало от ужаса и норовило упасть в обморок.

Пусть бы все осталось, как и раньше, с этим ведь можно жить. И, поддавшись всем своим слабостям сразу, Даня сказал:

– Поль, мы же можем еще отступить. Подумаешь, соломенное сердце. Бывает и хуже... отсутствие головы, например.

Она послушно качнулась назад, в безопасную темноту, вгляделась в огонь, стиснув зубы, и он понял: не будет Поля отступать. Не сегодня, не сейчас. Девочка, которая выбрала своими помощниками тех, кого боялась больше всего, единственных, кого вообще боялась, – пылающих анков, – однажды решившись, пойдет до конца.

Даня крепче сжал ее ладонь, чтобы она не вздумала сигать в костер в одиночку, с нее станется. Не то чтобы он мог как-то облегчить или разделить пополам ее боль, просто так, вместе, Дане было спокойнее. Останься он наблюдать за происходящим со стороны – наверное, спятил бы.

– Готов? – спросила Поля.

– Вроде того.

* * *

Огонь действительно не обжигал. Он был горячим и ослепительным, но не ранил.

По крайней мере, не сразу.

– Мы видим! – протрещали духи, и Поля наконец ясно разглядела их лица, совсем не похожие на человеческие, без ртов и глаз, мерцающие черные угольки с алыми проблесками. – Твое сердце укутано так надежно, но мы ведь анки, мы что угодно уничтожим.

– Уничтожайте, – велела Поля, и тогда в груди ее полыхнула боль – мощная, беспощадная, сокрушительная.

Поля раньше и не догадывалась, что бывает так невыносимо. Перетекающий в вой крик пронзил ясное небо, застонали в ответ горы, содрогнулись деревья, порыв ветра разметал искры. Анки, яростно зашипев, ударили снова, пробивая защиту великой первой жрицы, и Поля ощутила, как что-то ломается внутри, и услышала тихое новорожденное сердцебиение, неровное и переполошенное.

* * *

Настоятельница Ольга ничуть не удивилась, когда среди ночи в ее монастырь вломилась довольно разношерстная компания: Даня с рыдающей Полей на руках, бормочущий о своем величии Федоровский под охраной охотника и батюшка Леонид с губной гармошкой. Хмыкнула и отступила, приглашая их войти.

Им с Полей досталась прежняя комната, где совсем недавно Даня приходил в себя от ритуала, а теперь его жене предстояло пересобрать себя заново.

Слезы у нее никак не заканчивались – она все плакала, плакала и не могла остановиться. Наверное, это было истерикой. Да и Даню так перетрясло в том костре, что он все еще боялся, хотя вроде уже и нечего. Тогда Поля начала кричать, и запахло горелой травой, и потом ее тело обмякло, и он уже решил – все, удача бога Лорна повернулась к ним спиной, и дело закончилось плохо, так плохо, что хуже просто некуда. Но Поля дышала, и все-таки пришла в себя, и забилась в его руках, не в силах справиться с накрывшими ее чувствами – кажется, всеми сразу.

Руки дрожали, когда Даня не слишком ловко уронил ее на кровать, хотелось бы поаккуратнее, конечно, но так вышло. Она тотчас подтянула ноги к груди, сжалась в комок и уткнулась лицом в подушку. Футболка на спине потемнела от пота, волосы растрепались.

Даня обессиленно сел рядом, уговаривая себя сделать хоть что-то полезное. Сходить вниз за едой, например, или затопить баню, или хотя бы раздобыть чая.

– Попрошу у настоятельницы теплого молока с медом, – решил он, – и, может, найдется что-то вроде булочки или пирога.

Поля подпрыгнула и схватила его за руку. Глаза ее, темные, с огромными зрачками и совсем узкой полоской голубой радужки, наполнились тревогой.

– Не уходи, – попросила. – Как ты вообще мог пойти со мной в этот огонь? Чем только думал! Почему я тебе разрешила? Зачем ты позволил мне такое безумие? А если бы я умерла?! А если бы ты?! А если бы...

– Страшно теперь?

– Это страх? – Она осеклась, нахмурилась, будто прислушиваясь к себе. – Какой он гадкий, у меня все трясется! Я так не нравлюсь себе сейчас. Вообще противно быть такой нюней. Права была старуха, раньше было куда лучше.

– Ты привыкнешь, – пообещал Даня, сглотнув едкую вязкость. Так ему жалко было эту растерянную несчастную Полю, что словами не передать. – Привыкнешь и к страху, и к другим переживаниям. Всегда то одно, то другое.

– Ладно, – Поля отважно выпустила его руку, – ты можешь сходить на кухню. Несколько минут я точно смогу побыть одна.

– Молодец какая! – похвалил ее Даня и отправился за молоком.

И едва не расплескал все, когда вернулся, потому что Поля поспешно вцепилась в него обеими руками. Она была как новорожденный жеребенок, пугающийся громких звуков.

– Тише, тише, – Полю все еще потряхивало, и Даня помог ей с кружкой, – вот, держи. Это плюшка с маком.

– Не разговаривай со мной как с буйной сумасшедшей, – немедленно обиделась она, снова залилась слезами, ужаснулась своей плаксивости и часто заморгала, пытаясь осушить глаза, потом нервно и раздраженно засмеялась и допила молоко, стукнув зубами о кружку. – И не смотри на меня так, – велела она, взявшись за плюшку.

– Как?

– Как будто тебе хочется сбежать.

– Вообще не хочется.

– Разочарован, что я теперь такая?

– Вообще не разочарован.

– Тебе же нравилось мое спокойствие!

– Вообще не нравилось.

– Так зачем ты на мне женился?

– Ну все, хватит, – засмеялся Даня, – тебе надо поспать. Вот увидишь, на свежую голову мир покажется не таким уж и пугающим.

Поля замотала головой.

– Сперва мне надо помыться.

– Да, хорошо. Вода смоет все тревоги.

* * *

Монастырская баня уже остыла, но Даня не стал подбрасывать дров, ему не хотелось разводить огонь, чтобы заново не расстраивать Полю. Однако вода была еще горячей, и он набрал целую бадью.

– Почему ты так и топчешься в предбаннике? – удивился.

– Мне надо раздеться перед тобой? – тонким голосом спросила Поля.

– Ну я же уже видел тебя голышом.

– А теперь не смотри!

– Конечно, я буду на тебя смотреть, – заверил он, вернулся к ней и решительно стянул футболку, высвободил запутанные волосы.

Поля краснела, ерзала и кусала губы, но не сопротивлялась.

Присев на корточки, Даня помог ей избавиться и от носков и штанов, белье она скинула самостоятельно, повернувшись к нему спиной. Хмыкнув, Даня чмокнул ее в плечо.

– С этой стороны ты тоже очень красивая.

Она издала какое-то сдавленное восклицание и юркнула в баню.

Протягивая ей ковшик, Даня спросил:

– Ты знаешь, что вассы способны на кое-какое целительство, а еще они могут уменьшить твои переживания?

– Но здесь же нет никаких васс? – Поля на всякий случай заглянула в бадью.

– Здесь нет, но завтра ты можешь искупаться в какой-нибудь речке, а я подманю водных духов.

– Что, соскучился по своим мокрым девицам? – съязвила она.

– У меня уже есть мокрая девица – прямо перед моими глазами.

Поля фыркнула и начала намыливать голову.

* * *

Потом они целовались в бане, и в предбаннике тоже, и в монастырском огороде, и на лестнице, и Полино сердце так взволнованно и суматошно билось, что Даня даже пытался притормозить, чтобы не вызвать новую волну рыданий, а то и обморока какого-нибудь. Но Поля не дала ему увильнуть, опрокинула на кровать, склонилась над ним, окутав облаком еще влажных волос. Даня лежал смирно, позволив Поле самой решить, как и что с ним делать и делать ли вообще. Он переживал, что на нее свалилось слишком много сразу, и с непривычки это, наверное, тяжело и сложно. Прямо сейчас, возможно, было бы милосерднее просто дать ей отдохнуть, но Поля льнула к нему – Даня, кажется, ее успокаивал.

Ночь была наполнена самыми разными эмоциями – острыми, почти режущими. Ночь была насыщена тягучей сладостью, отдающей горечью после всех мытарств и переживаний. Ночь была до краев полна слез и суетливой возни, скорее нервной, чем чувственной. Но им обоим нужно было стравить пар, ощутить, что они есть, они здесь, они вместе – два потерянных ребенка, которые нашли друг друга и теперь сделают все, чтобы снова не потеряться в этом огромном мире.

* * *

Батюшка Леонид вызвался доехать с ними до Сытоглотки, куда нужно было доставить Федоровского. И вот что интересно: еще накануне Поле и дела не было до его чокнутого бормотания, а сегодня оно раздражало до зубовного скрежета.

Зато хотелось остановиться возле каждой горы, чтобы рассмотреть ее как следует. Поле и прежде нравились пейзажи Верхогорья, но теперь они вовсе завораживали. И Даня, веселый и смешливый муж ее сидел так близко, что все время хотелось его потрогать. И Поля трогала – локоть или колено, волосы или плечо, и он улыбался ей открыто и светло, и от этого во рту становилось горячо и сладко.

Она переживала обо всем сразу: о том, что вдруг Федоровский что-то отчебучит, или вдруг князь обидит старейшин и плохо с ними договорится, или о том, что будет теперь с Егоркой, и о здоровье княгини тоже. Она переживала, что стала совсем другим человеком, – а вдруг этот человек не понравится Дане? Или хуже того – вдруг она так и не понравится самой себе?

И переживала о том, что слишком много переживает.

Жалела ли Поля о своем решении? Возможно, самую малость: вчера все было куда проще и понятнее, чем сегодня. Но она верила, что завтра будет себе благодарна.

– Федоровский возвращается в Сытоглотку, ха! Думали, что выставили меня, да? А я вот возьму и вернусь...

Да как же он ее достал! Однако прежде чем Поля успела затянуть какую-нибудь колыбельную, рот ее скрипуче и недовольно произнес:

– Эй вы там, сзади! Чего сидите без дела? Быстренько заткните глотку этому поганцу!

Глаза Дани стали круглыми, и Поля изобразила нечто вроде раскаяния: она не виновата, старуха сама опять пробудилась. Главное, не напрягать голосовые связки, чтобы потом не болели.

– Великая? – недоверчиво позвал Даня. – А разве вы вчера не тогось в костре-то?

Глава 36

– Надеялся избавиться от меня, зятек? – проскрежетала старуха злорадно. – А вот и нетушки!

– Батюшка Леонид, – жалобно взмолился Даня, – может, какая-нибудь молитва от нечисти сгодится?

– Нечисти?! Это же великая жрица, праматерь богов, – напыжился батюшка, – считай, благословение.

– А если бы она твоей головой вещала?

– А ты не торопись, мальчик, не торопись избавляться от всех моих даров, – посоветовала старуха. – Один вы уже бездарно спалили в огне, олухи, а остальные оставьте. Жизнь длинная, мало ли что понадобится. А как дети пойдут...

Поля сначала и не поняла – какие дети? Куда пойдут? Зачем? А потом сообразила: их с Даней дети, вот о чем говорила бабушка.

У них будут дети?

И Поля сможет их по-настоящему любить?

Даня покрутил на пальце неброское колечко.

– И что тогда? – спросил.

– А тогда я переберусь в вашего домашнего горта и буду помогать растить новых людей. О-хо-хо, как ни крути, все идет по одному заведенному кругу...

Дом? Горт? Ни к тому ни к другому Поля не была готова.

Зачем старуха опять явилась и говорит такие пугающие вещи?

А если первая жрица все еще с ней, значит, и волчица тоже? Поля попыталась рыкнуть, и это вмиг освободило ее от чужого вторжения. Ого! Получается, она может в любой момент избавиться от старухи?

Обрадовавшись этому открытию, Поля улыбнулась Дане. Что ж, волчица – это не так уж плохо, главное, не выпускать ее на волю когда попало.

Он моргнул, явно услышав короткий тихий рык, потом заулыбался. Ему нравилось, что она умела постоять за себя.

Вспомнив, как Даня придумал, что Поля – мастерица проклятий, она спросила:

– Батюшка, люди проклинают друг друга направо-налево, порой даже не задумываясь о том, что делают. А есть ли специалисты, которые снимают проклятия?

– Раньше были, – вздохнул он, – но за такую работу нельзя брать денег, иначе проклятие перейдет на тебя, а народ нынче жаден да корыстен. Считай уж лет двести как нет снимателей-то.

– А вдруг книжки какие сохранились? – с интересом спросил Даня.

– А то как же, в подземных молельнях богини Миры самая обширная библиотека, там, сказывают, все есть.

– Это где? – слаженным дуэтом спросили Даня и Поля и засмеялись тому, как одинаково загорелись у них глаза.

* * *

Арра приняла Федоровского довольно равнодушно, она казалась уставшей.

– Что с ним теперь будет? – спросил Даня.

Охотница пожала плечами.

– Возиться с сумасшедшим нам некогда, оставлять его в Сытоглотке опасно, слишком много тут оружия. Отвезем его в молельни богини Миры, там знают, что делать с такими пленниками.

– Это нам по пути, – усмехнулся Даня.

– Я больше никуда не поеду, – предупредил их батюшка Леонид. – Золотую пору проведу в Сытоглотке, тут осенью хорошо, сытно. А на зиму подамся в Лунноярск, там теплее.

– И на что ты нам тут, батюшка? – удивилась Арра.

– Всяко пригожусь, – заверил тот, – со словом божьим всегда лучше, чем без него. – И торопливо направился к кострам, откуда тянуло жареным мясом.

– Вот тоже беспокойная душа, – беззлобно заметила Арра, глядя ему вслед. – Не сидится ему на одном месте, все носит, как трын-траву. Переночуете у нас или сразу махнем до молелен? На машине займет минут двадцать всего.

– Сразу, – сказала Поля, которой категорически не нравились костры.

Да и охотники теперь не очень – в их окружении она чувствовала себя немного добычей.

* * *

Арра сама об этом заговорила, когда они снова двинулись в путь. Даню уже подташнивало от бесконечной дороги, хоть он и думал, что привык.

– Сказывают, – проговорила охотница, в чьем присутствии Федоровский испуганно заткнулся и съежился, – что ты, Поля, волчицей на перевале перекинулась.

Чертовы ручные мунны старейшин такие же болтуны, как и дикие их собратья.

– С кем не бывает, – ухмыльнулся Даня, не желая придавать произошедшему особую важность, – у каждого свои сильные стороны. Ты вон белок стреляешь без промаху...

– Зачем мне стрелять белок? Эту придурь оставь детишкам, которые только в ремесло входят. Нет, Даня, тут другое: как бы нам Полю не пришибить ненароком. Вы больше не приезжайте к нам, лучше держаться подальше от охотничьих лесов, а то ведь плохо может выйти.

– Поняла, – кивнула Поля, – но я надеюсь подружиться со своей волчицей, чтобы не отпускать ее случайно на волю.

– Это, милая моя, дело долгое, кропотливое, – заметила Арра, – тут нужны терпение и тренировки.

– У нас с Полей этого терпения – завались, вагон и маленькая тележка, – заверил ее Даня, и это было истинной правдой.

Но он надеялся, что в будущем терпеть придется поменьше, а радоваться – почаще.

Удивительно: едва не спалив свое сердце дотла, а потом чуть не устроив слезный потоп, жена его стала более ранимой, но не беззащитной, и дело было вовсе не в старушечьих странных дарах. И пусть Поля все еще пыталась нащупать равновесие между прежней собой и новой, пусть это может занять ее на долгие годы, а то и на всю жизнь, но она прочно стояла на этой земле и бестрепетно смотрела вперед. Строила планы, проявляла любопытство, улыбалась. Если бы на Даню обрушились все эмоции скопом, он бы, наверное, целый год провел в какой-нибудь норе, вздрагивая от каждого шороха.

У Поли был свободный дух – дух тьерры, привыкшей к вольной жизни под открытым небом. И даже столетия заточения в крошечной избушке не смогли переломить этот характер. Неудивительно, что она все же вырвалась из оков, бросив в огонь ненужный ей покой.

Чем больше Даня узнавал свою жену, тем больше понимал: с ней легко поладить, если не ограничивать свободу, не пытаться привязать бродяжку к какому-то месту. Что ж, ведь и он не стремился к оседлости и собирался изо всех сил беречь то, что ему досталось, – после всего, чего когда-то лишился. Это будет интересный путь, куда бы он их ни завел.

* * *

Жрицы подземных молелен носили белые одежды и прозрачные повязки на глазах, очевидно, подражая шайнам.

Увидев их, Поля вздрогнула, вспомнив, как выкручивало спазмами Даню и как расползались ожоги по его лицу.

– Ненавижу проклятия, – прошептала, когда они спускались по темным бесконечным ступенькам.

– Ой, а скажите мне, как без них? – возразила Арра, обладающая нечеловечески острым слухом. – Бывает, проклянешь сгоряча какого-нибудь мерзавца, и так на душе светло становится, так благостно... – И она дернула Федоровского за шкирку, понукая быстрее шевелить ногами, а тот казался настолько замученным, что даже не огрызнулся в ответ.

Ступеньки все не заканчивались, на серых стенах безжалостно чадили факелы, воздух становился сырым, спертым. Они будто в глубокую могилу спускались, подумала Поля и покрепче уцепилась за Данин рукав.

Наконец узкое пространство раздвинулось, и они вошли в круглый зал, уставленный статуями людей с самым разным оружием в руках. Здесь были ножи и мечи, луки и обрезы, ружья и трезубцы, пращи и молоты.

– Что привело вас в подземные молельни великой богини Миры, которая дарит свою милость всем людям без исключения? – спросили статуи.

Арра закатила глаза.

– Они здесь такие все напыщенные, жуть просто, – сказала громким голосом, разгоняющим всякий мистический настрой. – Зин, выходи, я тебе тут пленника привезла. Между прочим, потомка Дары, вечной вашей конкурентки.

– Ну что ты все время вопишь, как на охоте, – появляясь из-за статуй, весело воскликнула юная девушка в обычных джинсах и безо всяких повязок. – Не кабана же загоняешь... Так, потомка – в гостевую темницу, потом разберемся. – И жрицы поспешно увели Федоровского.

Зина посмотрела на Даню, сморщила нос, потом повернулась к Поле, прищурилась-принюхалась, наконец проворчала:

– Хоть бы раз приличных людей привела. Опять чуды-юды какие-то. У одного – ни рода ни племени, что дрын посреди огорода, вторая и вовсе Мирой уже была обласкана, а поди ж ты – как живая прям.

– Друзей не выбирают, знаешь ли, – хмыкнула Арра, – они просто с тобой случаются. Слушай, войнушка у нас вроде отменилась, мунн от Акобы прилетел – договариваются с князем. Туго, но азартно. Так что доставай свои разносолы, будем кутить.

– Мужчины!.. – расстроилась Зина. – Уж мы бы показали князю, где раки зимуют, а эти лодыри договариваются! Ладно, что уж теперь... Милость Миры безгранична, и сегодня она послала нам квашеную капусту с перловкой.

* * *

– Так чего вы пришлепали-то? – спросила Зина, когда с кутежом – по миске каши на человека да по кружке кислого кваса – было покончено.

Даня осоловело помотал головой, вспоминая – а и правда, чего они тут?

– Так за книжками же, – напомнила Поля.

– Так за ними же, – обрадовался Даня.

– Вот уж чудики так чудики, – подивилась Зина. – За всяким к нам ходят: кто родных у Миры отмолить, кто сокровищницу ограбить, кто жриц поохмурять. Но чтобы за книжками – такого и не припомню с лету. И что за грамота вам нужна? Еще скажите, что не карты с кладами.

– Про проклятия, – сонно пояснил Даня, – вернее, от них чтобы. У меня жена страх как любит читать, не успеешь отвернуться, а она уже глаза о разные буквы ломает.

– Наследница первой жрицы, что ли? – небрежно уточнила Зина. – Было, было такое предсказание, что явится однажды. Так бы сразу и сказали, чего голову морочите! У меня торба с нужными книжками уже года два как приготовлена, сильна была Мира в пророчествах, но с деталями, особенно с датами, у нее было так себе.

– Еще и пророчество, – обреченно пробормотал Даня, – кто бы сомневался...

Поля устало привалилась головой к его плечу.

– Давайте с пророчествами завтра, – попросила она, – а лучше совсем никогда. Просто заберем торбу и помчимся наконец итров на ГЭС двигать, а то так мы никогда не доедем.

– Не хотите, значит, знать свое будущее? – хохотнула Зина.

– Ни за какие коврижки, – хором ответили гости.

Нежный, наполненный яркими красками рассвет превращал верхушки гор в самоцветы.

Поля смахнула с глаз непрошеные слезы – от невообразимой красоты этого мира у нее перехватывало дыхание.

Под колеса стелилась дорога, неровная, извилистая, ухабистая. Даня крутился по правую руку, пытаясь разобраться с картами и направлениями, и болтал, болтал без умолку, заставляя Полю улыбаться: и как в одном человеке столько слов помещается?! В багажнике валялся огромный баул с пыльными томами про то, как излечивать людей от проклятий. Поля собиралась прочесть их от корки до корки, а там уж что получится.

– Не жалеешь? – спросил он, и ей не нужно было уточнять о чем.

О пророчестве, которое они отказались услышать.

Зачем? Какая разница, что там написано и предсказано?

Они вольны прожить свою жизнь, как им вздумается.