Артур Конан Дойл

Комната кошмаров

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез.

Дизайн обложки В. Воронина.

© Перевод. В. Воронин, наследники, 2025

© Перевод. Н. Дехтерева, наследники, 2025

© Перевод. Ю. Жукова, наследники, 2025

© Перевод. Е. Токарев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Жизнь всякой выдумки странней^[1]

Оглядываясь на прожитые годы в поисках чего-то особенно странного, наиболее ясно представляешь это странное отнюдь не в материальных проявлениях. Мне посчастливилось прожить наполненную приключениями жизнь и посетить необычные уголки мира при весьма интересных обстоятельствах. Я стал свидетелем двух войн. У меня была самая удивительная профессия. Я объехал мир от севера Гренландии и Шпицбергена до Западной Африки и могу припомнить множество бурь и опасностей, китов и медведей, акул и змей – всего того, что интересовало меня в школьные годы. Однако все, что я мог бы сказать об этих явлениях, уже сказано другими с куда большим опытом и авторитетностью. Когда вы внимательно приглядываетесь к тонкой работе своего ума и духа, к необычным представлениям, к странным происшествиям и тем необъяснимым вещам, что внезапно оказываются на поверхности и тут же исчезают, к невероятным совпадениям, к жизненным ситуациям, которые должны были бы завершиться определенным образом, но оканчиваются иначе или не оканчиваются вовсе, уходя в забвение в обрывках таинственности вместо аккуратного узелка, завязанного искушенным романистом, – все это, говорю я вам, может показаться куда более странным, чем любой вымысел.

Самые замечательные переживания человека – те, которые он прочувствовал наиболее ярко и глубоко и о которых менее всего расположен распространяться. По-настоящему серьезные происшествия моей жизни, глубоко врезавшиеся в память и оставившие там неизгладимый след, – это те, о которых я бы никогда не решился рассказать. И все же именно в этих сугубо личных и глубоких переживаниях ощущаешь воздействие неуловимых и непонятных сил, побуждающих и направляющих, которые и являются глубинными проявлениями бытия. Лично я всегда осознавал скрытые возможности человеческого духа и прямое вмешательство в жизнь человека внешних сил, влияющих на наши поступки и управляющих ими. Обычно они слишком незаметны, чтобы дать им определение, но иногда проявляются столь ярко, что не заметить их нельзя.

Приведу в высшей степени наглядный пример, о котором я говорил ранее, хоть он и может показаться неким пересказом, поскольку наиболее ярко иллюстрирует вышеизложенное. В тысяча восемьсот девяносто втором году я путешествовал по Швейцарии, и мне довелось проезжать через перевал Гемми. На самой вершине располагалась одинокая гостиница, которая смотрела вниз на густонаселенные долины по обеим сторонам горы, но сама в зимний период была отрезана от них. Я предположил, что там никто не живет, но после расспросов узнал, что это не так. Обитавшая в ней семья запасалась продуктами на несколько месяцев и оставалась в полной изоляции от внешнего мира. Своеобразие этой ситуации привлекло мое внимание, и в голове у меня сразу же стал складываться рассказ, в котором я описывал отчаянное положение людей, враждебных и агрессивных по отношению друг к другу, которым некуда было деться, и они неминуемо приближались к ужасной трагедии, в то время как внизу, в долине, золотыми огнями переливалась счастливая человеческая жизнь. Эти мысли по-прежнему роились у меня в мозгу, постепенно складываясь в странную форму полубессознательного остова сюжета, когда я на обратную дорогу во Францию купил книгу Мопассана. Раньше я ее точно не читал. Первый рассказ назывался «Гостиница» и представлял собой мой замысел, уже доведенный до совершенства рукою мастера! В нем фигурировали та же гостиница, перевал Гемми, зима, группа людей – весь набор. Присутствовал еще огромный пес, до которого я не додумался. Остальное было в точности по моему замыслу, который бы я, несомненно, перенес на бумагу и опубликовал как свое собственное творение, если бы не счастливое стечение обстоятельств. Но была ли это случайность? То, что Мопассан мог проезжать той же дорогой и одинокая гостиница породила в его живом воображении те же события, – вполне могло быть. Но что я в те несколько дней между зарождением сюжета и его реализацией купил именно эту книгу, которая спасла меня от попадания в дурацкое положение, – могло ли это быть совпадением или же это был результат благого влияния извне, спасшего меня от подобной ошибки?

Будь то совпадение или руководство – это явилось проявлением того, что страннее всякого вымысла.

Однако же я хочу признать, что и без всякого внешнего воздействия, если только это не зловредные проделки некоего шаловливого эльфа, в жизни и вправду случаются самые невероятные совпадения, которые и придумать-то не посмеешь. Вот вам случай в доказательство.

Поскольку я в разное время писал детективные рассказы, некоторые простодушные люди были склонны отождествлять меня с моим героем и призывать на помощь, когда оказывались в бедственном положении. Однажды мне даже вручили незаполненный чек, в который я мог вписать любую сумму, если бы взялся за дело. Так и оставшийся чистым бланк, вероятно, передавал всю ценность того, что я мог предложить взамен. Однако не без самодовольства могу заявить, что в полдюжине дел, за которые я брался из сострадания или любопытства, я всегда находил решение. В одном известном деле я, однако, стал жертвой необычайного совпадения, о котором упоминал. В связи с преступлением я заподозрил некое семейство – назовем его Уайлдер, – пусть не обязательно в прямом в нем участии, но в том, что оно многое о нем знало. Насколько мне стало известно, один из членов этого семейства за несколько лет до этого уехал в Калифорнию. Его звали Джон, по профессии он был архитектором. Вскоре из калифорнийского городка, который я назову Сент-Анна, я начал получать письма, связанные с моим расследованием, поля которых были покрыты отборными ругательствами и проклятиями. В одном из таких посланий содержался обратный адрес. Я тотчас же написал начальнику полиции этого городка, указал адрес и попросил сообщить мне, проживает ли там некий архитектор Джон Уайлдер, недавно приехавший из Англии. Он ответил, что таковой имеется. Сейчас вы наверняка подумаете, что тут и делу конец: чисто дедуктивным методом я узнал имя и род занятий человека, живущего от меня за шесть тысяч миль. Я был убежден в правильности своих выкладок и уведомил о результатах британскую полицию. Возможно ли поверить, что несколько недель спустя из полиции пришел ответ, гласивший, что они расследовали это дело: имело место совпадение и означенный Джон Уайлдер совсем не тот, кого я разыскивал?

Безумные письма мне слал хорошо известный в городке религиозный маньяк, проживавший в том же пансионе. Он был американцем и, разумеется, не имел к преступлению ни малейшего отношения, но я и теперь не понимаю, каким образом он заинтересовался этим делом, если только рядом с ним не было англичанина, который мог бы посвятить его в детали. Мне, разумеется, остается лишь признать правоту полиции и согласиться с тем, что я стал жертвой совпадения, которое, конечно же, не использую в своих сочинениях.

Самые странные происшествия случаются в сумеречной стране, где встречаются дух и материя. Иногда они почти ничтожны и бессмысленны, однако указывают на значительные последствия. Помню, однажды в Риме мы с женой шли по Пинчо ^[2]. Раньше она никогда не бывала в Вечном городе и ничего о нем не читала. Был первый день нашей поездки. Вдруг она как-то рассеянно проговорила:

– Здесь есть статуя Данте.

Через несколько мгновений мы подошли к скрытой за кустарником статуе, и я спросил:

– Откуда ты узнала?

– Понятия не имею. Просто знала, – ответила она.

Это был ничего не значащий, тривиальный случай, однако может ли наука дать ему объяснение?

Я тридцать лет изучал оккультные науки, и мне кажутся странными уверенные заявления, по большей части негативные, сделанные по этому предмету людьми, которые всерьез никогда над ним и не задумывались. Здесь не время и не место высказывать свое мнение, которое все же является точкой зрения скорее ученика, нежели догматика. Однако у меня есть опыт наблюдения одного-двух событий, которые несколько выходят за рамки обычного или очевидного, а также того, что можно считать правдоподобным в беллетристике. В одном из таких случаев я, похоже, очень близко соприкоснулся с чем-то поразительным, если только это не было совместным влиянием обмана и совпадения.

Я тогда жил в деревне и свел знакомство с тамошним доктором. Он был мал ростом, и практика у него тоже была невелика, так что он едва сводил концы с концами. Доктор этот изучал оккультные науки, и мое любопытство обострилось от того, что в его доме была комната, куда не входил никто, кроме него, поскольку она служила для мистики и философских размышлений. Узнав, что меня интересуют те же предметы, доктор Браун – назову его так – однажды предложил, чтобы я вступил в тайное общество изучающих оккультизм. Приглашение предварялось огромным количеством подготовительных расспросов. Разговор у нас получился примерно такой:

– Что мне это может дать?

– Со временем вы обретете силу.

– Какую?

– Силу, которую люди называют сверхъестественной. Она совершенно естественна, но дается лишь тем, кто познал глубокие тайны Природы.

– Если эта сила добрая, то почему ею не обладают все?

– В дурных руках она может быть употреблена во зло.

– А как можно предотвратить ее попадание в дурные руки?

– Тщательно экзаменуя вновь посвященных.

– Меня тоже нужно будет экзаменовать?

– Разумеется.

– И кто это сделает?

– Эти люди живут в Лондоне.

– Мне нужно будет поехать к ним?

– Нет, нет, они сделают все так, что вы и не узнаете.

– А потом?

– А потом вам нужно будет учиться.

– Учиться чему?

– Вам придется выучить наизусть большое количество материала. Это для начала.

– Если этот материал печатный, почему не сделать его общедоступным?

– Он не печатный. Он в рукописи. Каждая рукопись тщательно пронумерована и дается под честное слово каждому выдержавшему экзамен. Не было случая, чтобы кто-то отступился.

– Хорошо, – сказал я, – все это очень интересно, можете продолжать, что бы это ни значило.

Некоторое время спустя – возможно, через неделю – я проснулся очень рано от странного ощущения. Это был не кошмар и не причудливый сон. Совсем наоборот, поскольку ощущение не уходило и после того, как я окончательно пробудился. Могу описать его лишь как то, что меня всего как бы покалывало. Больно не было, но я ощущал какой-то странный дискомфорт, словно после легкого удара током. Я сразу же подумал о докторе.

Через несколько дней он навестил меня.

– Вас проэкзаменовали, и вы выдержали испытание, – сказал он с улыбкой. – Теперь вы должны сказать определенно, продолжите ли вы обучение. Нельзя просто начать, а потом бросить. Это дело серьезное, и необходимо или оставить попытки, или отдаться обучению всей душой.

До меня начало доходить, что дело и вправду серьезное, настолько серьезное, что ему вряд ли найдется место в моей донельзя насыщенной делами и заботами жизни. Я так и сказал, и доктор воспринял это очень спокойно.

– Очень хорошо, – сказал он, – не будем больше об этом говорить, пока вы сами не передумаете.

У этой истории было продолжение. Пару месяцев спустя во время проливного дождя ко мне заехал доктор со своим коллегой, чье имя было мне знакомо в связи с изучением тропических стран. Они сели у камина в моем кабинете, у нас завязался разговор. Нельзя было не заметить, что такой известный путешественник весьма почтительно вел себя с обычным сельским врачом, да еще и младшим по возрасту.

– Это один из моих посвященных, – сообщил мне доктор. – Знаете, – продолжил он, обращаясь к своему спутнику, – Дойл в свое время почти было присоединился к нам.

Путешественник с большим интересом посмотрел на меня и тотчас завел со своим учителем разговор о виденных им и, насколько я понял, им же и сотворенных, чудесах. Я, пораженный, слушал. Разговор напоминал диалог двух сумасшедших. Одна фраза особенно врезалась мне в память.

– Когда вы впервые взяли меня с собой, – сказал он, – и мы парили над городом в Центральной Африке, где я когда-то жил, я впервые смог увидеть острова на озере. Я всегда знал, что они там есть, но они были слишком далеко, чтобы увидеть их с берега. Разве не удивительно, что я впервые увидел их, живя в Англии?

Звучали и другие, не менее замечательные фразы. «Заговор с целью произвести впечатление на простачка», – скажет скептик. Оставим это как есть, если того желает скептик, но у меня создалось впечатление, что я столкнулся с чем-то необычайным. Это один из тех рассказов с оборванным, скомканным концом, которых терпеть не могут редакторы.

Был еще один курьезный случай, о котором стоит упомянуть. Как-то раз я вызвался переночевать в доме с привидениями в Дорсетшире. Со мной отправились еще два «испытателя». Мы составили депутацию от Общества психиатров, в котором, кстати сказать, я состою чуть ли не со дня его основания. Нам пришлось долго ехать поездом из Лондона, чтобы услышать беспорядочные докучливые звуки, сделавшие невыносимой жизнь обитателей дома, которые были связаны договором аренды и не могли переехать в другое жилье. Мы просидели там, бодрствуя, две ночи. В первую ночь ничего не произошло. На вторую один наш товарищ уехал, и мы остались вдвоем с ныне покойным доктором Подмором, известным исследователем подобных явлений. Конечно же мы приняли все меры для предотвращения обмана, натянули шерстяные нити через лестницы и тому подобное.

Посреди ночи раздался жуткий грохот, словно кто-то колотил дубиной по столу. Это никоим образом не было случайным поскрипыванием половиц или мебели, это был оглушительный шум. Мы распахнули все двери и тотчас бросились в кухню, откуда явно раздавался грохот. Там все было в порядке: двери заперты, на окнах решетки, нити не тронуты. Подмор унес свечу, создав видимость, что мы оба вернулись в гостиную, в то время как я остался ждать в темноте, не повторится ли происшествие. Ровным счетом ничего не произошло. Чем был вызван шум, мы так и не узнали. Он был той же природы, что и другие происшествия, о которых мы читали, но менее продолжительным. На этом история не закончилась. Через несколько лет дом сгорел дотла, что, вероятно, имело отношение к живущему в нем призраку, а может, и не имело. Куда более убедительным был раскопанный в саду скелет ребенка лет десяти. О нем мне рассказал родственник пострадавшего семейства.

Полагали, что там был умерщвлен ребенок и случившиеся после этого происшествия, с одним из которых мы столкнулись, стали следствием трагедии. Существует теория, что внезапно и насильственно оборванная молодая жизнь может оставить после себя запас неизрасходованной энергии, которая способна проявляться самым причудливым образом. Но тут мы снова попадаем в область фактов, более странных, чем вымысел. Неизведанное и чудесное обступает нас со всех сторон. Оно витает над нами и вокруг нас смутными и неясными образами, порой темными, порой мерцающими, но всегда напоминающими об ограниченности того, что мы называем материей, и о потребности в духовном, если мы хотим сохранить связь с истинными, глубинными явлениями жизни.

Роковой выстрел^[3]

Внимание! Настоящим предостерегаем общественность от субъекта, именующего себя Октавием Гастером. Его можно узнать по высокому росту, белокурым волосам, глубокому шраму на левой щеке, идущему от глаза к уголку рта. Имеет пристрастие к ярким цветам – зеленым галстукам и т. п., – что поможет его опознать. В его речи слышен легкий иностранный акцент. Этот человек неуязвим для закона, однако он опаснее бешеной собаки. Остерегайтесь его, как остерегаются прокаженного, разгуливающего средь бела дня. Любые сообщения о его местопребывании будут с благодарностью приняты г-ном А.К.У., Линкольнс-Инн, Лондон.

Это копия объявления, которое, возможно, было замечено многими читателями в лондонских утренних газетах в начале текущего года. Полагаю, что в определенных кругах оно вызвало значительное любопытство, и было высказано множество догадок касательно личности Октавия Гастера и существа выдвинутых против него обвинений. Когда я заявляю, что предостережение было опубликовано по моей просьбе моим братом, адвокатом Артуром Купером Ундервудом, следует помнить, что я более других имею право дать авторитетные разъяснения.

До настоящего времени мои ужасные и смутные подозрения в сочетании с горем от утраты любимого человека накануне нашей свадьбы не позволяли мне изложить события минувшего августа никому, кроме моего брата. Однако теперь, оглядываясь назад, я могу свести воедино множество неприметных фактов, складывающихся в цепочку доказательств, пусть недостаточных для суда, но все же способных оказать некое влияние на общественное мнение.

Поэтому я изложу без преувеличений и пристрастий все произошедшее с того дня, как этот человек, Октавий Гастер, появился в Тойнби-Холле, и до большого состязания по стрельбе из винтовки. Мне известно, что многие высмеивают сверхъестественное или то, что наши скудные умы к нему относят. Я также знаю, что моя принадлежность к женскому полу будет воспринята как фактор, принижающий ценность моих свидетельств. Могу лишь заявить, что никогда не была слабоумной или слишком впечатлительной и что многие люди придерживаются об Октавии Гастере такого же мнения, что и я.

Теперь перейдем к фактам. Все началось в доме полковника Пиллара в Роборо, в очаровательном графстве Девон, где мы проводили начало осени. Я уже несколько месяцев была обручена с его старшим сыном Чарли, и все надеялись, что наша свадьба состоится до окончания каникул.

Чарли уверенно шел к получению ученой степени и, в любом случае, имел достаточно средств, чтобы быть практически независимым, я тоже не сидела без гроша.

Старый полковник был в восторге от этого союза, моя мать тоже. Так что, с какой стороны ни посмотреть, наше будущее представлялось безоблачным.

Поэтому неудивительно, что тот август казался очень счастливым. Даже самые жестокосердные представители рода человеческого смягчились бы, наблюдая полную гармонию в Тойнби-Холле.

Там гостил лейтенант Дэзби, или Джек, как его все называли, только что прибывший из Японии на борту военного корабля «Шарк» и состоявший в тех же отношениях, что и мы с Чарли, с сестрой моего жениха Фанни, так что мы могли оказывать друг дружке определенную моральную поддержку.

Кроме того, там были младший брат Чарли, Гарри, и его закадычный друг по Кембриджу, Тревор.

И, наконец, моя мать, милейшая пожилая дама, сияющими глазами смотревшая на нас сквозь очки в золотой оправе и с готовностью устранявшая малейшие трудности, которые только могли возникнуть перед двумя молодыми парами. Она неустанно рассказывала нам о своих сомнениях, опасениях и страхах, когда молодой, блестящий Николас Ундервуд отправился вслед за нею в провинцию и отрекся от «Крокфордса» ^[4] и «Таттерсоллса» ^[5] ради дочери деревенского священника.

Не могу не упомянуть также доблестного старого воина – хозяина дома, с его бородатыми шутками, подагрой и напускной суровостью.

– Не знаю, что такое нашло на нашего старика, – говаривал Чарли. – С того дня, как ты здесь, Лотти, он ни разу не обругал либеральное правительство. Сдается мне, что, если он не выпустит пар, этот ирландский вопрос его доконает.

Возможно, в уединении своих апартаментов ветеран вознаграждал себя за воздержание в течение дня.

Ко мне он, похоже, питал особенно теплые чувства, которые проявлялись во множестве знаков внимания.

– Вы славная девочка, – как-то вечером прошептал он, обдав меня ароматом портвейна. – Чарли с вами несказанно повезло! Он оказался куда разборчивее, чем я думал. Попомните мои слова, мисс Ундервуд, вы убедитесь в том, что наш молодой джентльмен не так глуп, как кажется!

Отпустив этот двусмысленный комплимент, полковник важно накрыл лицо платком и отправился в объятия Морфея.

Как же хорошо я помню день, когда начались все наши несчастья!

Ужин закончился, мы перешли в гостиную, окна которой были открыты, чтобы впустить напоенный нежными ароматами южный ветерок.

Моя мать сидела в углу, занятая вышивкой и время от времени изрекала какую-нибудь азбучную истину, которую добрая старушка считала своим личным открытием, основанным на жизненном опыте.

Фанни и молодой лейтенант уютно устроились на диване, а Чарли беспокойно вышагивал по комнате.

Я сидела у окна, мечтательно глядя на бескрайнюю пустыню Дартмура, которая простиралась далеко за горизонт, сверкая и переливаясь багряными отсветами в лучах заходящего солнца, кроме тех мест, где высились массивные холмы.

– Послушайте, – заметил Чарли, подойдя к окну, – просто преступление терять такой вечер.

– Да к черту вечер! – возразил Джек Дэзби. – Ты слишком зависишь от погоды. Мы с Фан никуда не двинемся с этого дивана, верно, Фан?

Юная леди подтвердила свое намерение оставаться на диване, поудобнее устраиваясь на подушках и дерзко глядя на брата.

– Объятия лишают воли, верно, Лотти? – со смехом произнес Чарли, обращаясь ко мне.

– Да уж, совершенно, – ответила я.

– А я вот помню, когда Дэзби был первым затейником в Девоне. Теперь же поглядите на него! Фанни, Фанни, тебе за многое придется ответить!

– Не обращай на него внимания, дорогая, – произнесла из угла моя мать. – И все же мой опыт всегда подсказывал мне, что для молодых людей лучше всего умеренность. Бедный Николас тоже так думал. Он никогда не ложился спать, не перепрыгнув каминный коврик. Я часто говорила ему, что это опасно, но он продолжал это делать, пока однажды вечером не упал на каминную решетку и не порвал мышцу на ноге, из-за чего хромал до самой смерти, потому что доктор Пирсон принял разрыв за перелом и наложил ему шины, отчего у него стало сводить колено. Говорили, что тогда доктор был не в себе из-за того, что его младшая дочь проглотила полупенсовик. Это и послужило причиной его ошибки.

У матери была странная манера уклоняться от темы разговора и время от времени делать отступления, отчего было довольно трудно припомнить, о чем же изначально шла речь. Однако на этот раз Чарли решил запомнить все, чтобы извлечь пользу из ее слов.

– Как же метко вы все изложили, миссис Ундервуд, – сказал он. – Мы ведь весь день не выходили из дома. Послушай, Лотти, до заката еще целый час. Может, спустимся к реке и постараемся поймать форель, если твоя матушка не возражает?

– Повяжи что-нибудь на шею, дорогая, – проговорила моя мать, чувствуя, что ее перехитрили.

– Хорошо, дорогая, – откликнулась я. – Сбегаю наверх и возьму шляпку.

– А на обратном пути полюбуемся закатом, – сказал Чарли, когда я направилась к двери.

Спустившись вниз, я увидела, что мой возлюбленный нетерпеливо ждет меня с рыболовными снастями в руках.

Мы прошли по лужайке и миновали открытые окна гостиной, откуда на нас смотрели три лукаво улыбавшихся лица.

– Обниматься – это совершенно аморально, – заметил Джек, задумчиво глядя на облака.

– Просто ужас, – согласилась Фан, и все трое расхохотались так, что разбудили спавшего полковника. Мы слышали, как они наперебой пустились объяснять шутку озадаченному ветерану, который явно отказывался оценить ее по достоинству.

Мы прошли по извилистой тропке, вышли за калитку, откуда начиналась дорога на Тависток. Чарли на мгновение замешкался, похоже, не зная, куда повернуть.

– Может, спустимся к реке дорогая? – предложил он. – Или же поищем ручей на вересковой пустоши?

– Как хочешь, мне все равно, – ответила я.

– Что ж, я выбираю ручей. Возвращаться оттуда будет дольше, – добавил он, с любовью глядя на стоявшую рядом фигурку в белой шали.

Найденный нами ручей протекал по наиболее безлюдному участку местности. По тропке до него от Тойнби-Холла несколько миль, но мы были молодыми и сильными и двинулись к нему, не обращая внимания на камни и заросли дрока.

Во время прогулки мы не встретили ни одной живой души, кроме нескольких тощих девонширских овец, которые задумчиво на нас посмотрели и пару минут шли следом, словно гадая, что же заставило нас вторгнуться в их владения.

Уже почти стемнело, когда мы добрались до ручья, который журчал в небольшом ущелье и, извиваясь, устремлялся вдаль, в сторону Плимута.

Над нами высились два огромных каменистых утеса, между ними сочилась вода, образуя внизу маленькую заводь. Это было любимое место Чарли, и днем там было довольно мило, но теперь, когда в блестевшей воде отражалась луна, а на утесах играли тени, оно казалось чем угодно, только не уютным гнездышком.

– Дорогая, я, пожалуй, не стану сегодня рыбачить, – сказал Чарли, когда мы уселись на поросшем мхом берегу. – Мрачное местечко, не правда ли?

– Очень, – согласилась я, вздрогнув.

– Просто передохнем, а потом вернемся домой по тропинке. Ты вся дрожишь. Не замерзла?

– Нет, – ответила я, стараясь сохранять присутствие духа. – Не замерзла, но мне немного страшно, хотя это глупо, конечно.

– Черт возьми! – воскликнул мой жених. – Неудивительно, мне ведь тоже не по себе. Журчание воды напоминает хрипы умирающего.

– Перестань, Чарли, ты меня пугаешь!

– Ладно, дорогая, не стоит падать духом, – со смехом сказал он, стараясь ободрить меня. – Давай-ка поскорее сбежим из этого склепа и... Гляди-ка! Видишь? Господи! Что это?

Чарли пошатнулся, отступил назад и поднял вверх побледневшее лицо. Я посмотрела туда же и едва сдержала крик.

Я уже говорила, что заводь, у которой мы стояли, лежала у подножия утеса. Наверху, на высоте примерно шестидесяти футов, стояла высокая темная фигура и смотрела вниз, очевидно на дно неровной впадины, где находились мы.

Луна как раз осветила лежавшие сзади вершины, и на их искрящемся серебром фоне резко читался ломаный, угловатый силуэт незнакомца.

Было что-то жуткое во внезапном и бесшумном появлении этого одинокого странника, особенно в сочетании с мрачным окружающим нас пейзажем.

В немом ужасе я прижалась к жениху и со страхом глядела на возвышавшуюся над нами фигуру.

– Эй, сэр! – крикнул Чарли, переходя от страха к гневу, как это обычно бывает у англичан. – Кто вы и какого черта тут делаете?

– О, я так и думал, так и думал! – отозвался смотревший на нас сверху мужчина и исчез из виду.

Мы слышали, как из-под его ног посыпались камни, и через мгновение он появился на берегу ручья и повернулся к нам.

Сколь ни странной показалась его внешность при первом появлении, при более близком знакомстве это впечатление скорее усилилось, нежели исчезло. Луна полностью осветила его, и мы увидели длинное худое лицо, покрытое мертвенной бледностью, которая казалась еще более зловещей, контрастируя с его ярко-зеленым галстуком.

Кое-как заживший шрам образовывал у уголка рта неприятную складку из кожи, которая придавала всему его лицу донельзя искаженное выражение, особенно когда он улыбался.

Рюкзак за спиной и крепкий посох в руке выдавали в нем путешественника, а непринужденность и изящество, с которыми он приподнял шляпу, приветствуя даму, свидетельствовали о том, что он человек светский.

В его угловатой фигуре и бескровном лице в сочетании с болтавшимся на плечах черным плащом было что-то, неотразимо напоминавшее летучую мышь-кровососа, которую Дэзби привез из своей первой поездки в Японию и которая стала сущим кошмаром для домашней прислуги.

– Прошу извинить за вторжение, – начал незнакомец с легким иностранным акцентом. – Если бы мне не посчастливилось встретить вас, то пришлось бы ночевать под открытым небом.

– Черт бы вас побрал, любезный! – воскликнул Чарли. – Почему же вы не крикнули или как-то иначе не дали о себе знать? Своим появлением на утесе вы насмерть перепугали мисс Ундервуд.

Незнакомец снова приподнял шляпу и извинился за свою оплошность.

– Я шведский дворянин, – продолжал он с какой-то особой интонацией, – и путешествую по вашей прекрасной стране. Позвольте представиться: доктор Октавий Гастер. Быть может, вы подскажете, где бы я мог переночевать и как мне выбраться из этой огромной пустоши.

– Вам очень повезло, что вы наткнулись на нас, – ответил Чарли. – Выбраться отсюда не так-то легко.

– Охотно верю, – согласился наш новый знакомый.

– Здесь и раньше находили неизвестных мертвецов, – продолжал Чарли. – Заблудившись, они ходили кругами, пока не падали от усталости.

– Ха-ха, – рассмеялся швед, – уж мне-то, проплывшему в лодке от мыса Бланко до Канарских островов, не придется умереть с голоду на английской земле. Но как же мне найти гостиницу?

– Послушайте, – произнес Чарли, которого заинтересовали слова иностранца и который был чрезвычайно открытым человеком, – тут на много миль вокруг нет ни одной гостиницы. К тому же позволю себе заметить, что вы и так уже вдоволь находились за день. Идемте с нами. Мой отец, полковник, будет рад вас видеть и оказать вам гостеприимство.

– Как мне благодарить вас за вашу доброту? – воскликнул путешественник. – Честное слово, когда я вернусь в Швецию, то стану везде рассказывать об англичанах и их гостеприимстве!

– Чепуха! – ответил Чарли. – Идемте, нужно отправляться немедленно, ведь мисс Ундервуд замерзла. Лотти, закутайся в шаль поплотнее. Очень скоро мы будем дома.

Мы шагали молча, стараясь держаться каменистой тропинки, иногда теряя ее, когда луна скрывалась за тучами, а потом снова на нее возвращаясь.

Незнакомец, казалось, был погружен в свои мысли, но пару раз мне почудилось, что он пристально смотрит на меня в темноте.

– Итак, – наконец прервал молчание Чарли, – вы совершили путешествие в лодке, верно?

– Да-да, – ответил незнакомец. – Я видел много странного и пережил немало опасностей, но хуже того ничего не испытывал. Однако этот предмет слишком печален для ушей молодой леди. Она и так уже успела сегодня испугаться.

– О, сейчас вам не стоит бояться меня напугать, – сказала я, опираясь на руку Чарли.

– Право же, рассказывать почти нечего, и все же это очень печально. Мы с моим другом, Карлом Осгудом из Упсалы, затеяли одно торговое предприятие. Не многие белые заплывали к маврам на мыс Бланко, но мы все-таки отправились туда, и несколько месяцев все шло хорошо, мы торговали всякой всячиной и скупали слоновую кость и золото. Это странное место, там нет ни леса, ни камня, так что тамошние обитатели строят жилища из морских водорослей.

Наконец, когда мы уже сочли, что наторговали достаточно, мавры задумали нас убить и явились к нам под покровом ночи. Времени у нас было в обрез, но мы все-таки добрались до берега, спустили на воду каноэ и поплыли в открытое море, оставив все свое добро. Мавры бросились в погоню, но потеряли нас в темноте, а когда взошло солнце, земля скрылась из виду.

Ближайшим местом, где можно было раздобыть пищу, оказались Канарские острова, к ним мы и направились. Я добрался до них живым, хоть и ослаб и находился на грани безумия, но бедняга Карл умер за день до того, как показалась суша.

Я его предупреждал! Мне не в чем себя винить. Я сказал ему: «Карл, сила, которую ты получишь, съев их, будет гораздо меньше той, которой ты лишишься с потерей крови!»

Он посмеялся над моими словами, выхватил у меня из-за пояса нож, отрезал их, съел и вскоре умер.

– Что съел? – спросил Чарли.

– Свои уши! – ответил незнакомец.

Мы оба в ужасе уставились на него. На его неприятном лице не было и намека на улыбку или шутку.

– Он был из тех, кого вы называете твердоголовыми, – продолжал швед. – Однако ему следовало знать, что лучше бы такого не делать. Если бы он только проявил волю, то выжил был, как я.

– А вы думаете, что силой воли можно подавить голод? – спросил Чарли.

– А что ею нельзя сделать? – откликнулся Октавий Гастер и погрузился в молчание, длившееся до самого нашего прибытия в Тойнби-Холл.

Наше долгое отсутствие вызвало немалую тревогу, и Джек Дэзби уже собирался идти искать нас вместе с другом Чарли, Тревором. Поэтому они обрадовались нашему появлению и были немало удивлены при виде нашего спутника.

– Черт подери, где ты подобрал этого мертвеца? – спросил Джек, уводя Чарли в курительную комнату.

– Заткнись, приятель, он может тебя услышать, – проворчал Чарли. – Он шведский доктор, сейчас путешествует, и вообще чертовски приятный парень. Он проплыл в лодке от какого-то мыса до какого-то другого места. Я предложил ему у нас переночевать.

– Ну что могу сказать, – заметил Джек. – Такое лицо не принесет ему удачи.

– Ха-ха! Прекрасно, прекрасно сказано! – рассмеялся объект этого замечания, к полнейшему замешательству моряка входя в комнату. – Да, оно никогда, как вы сказали, не принесет мне удачи в этой стране. – Он ухмыльнулся, и жуткий шрам через все лицо сделал его похожим на отражение в кривом зеркале.

– Идемте наверх, вы умоетесь, а я одолжу вам пару шлепанцев, – сказал Чарли и быстро вывел шведа из комнаты, положив конец образовавшейся неловкости.

Полковник Пиллар был воплощением гостеприимства и приветствовал гостя так сердечно, как если бы тот был старым другом семьи.

– Ей-богу, сэр, – говорил он, – будьте как дома и оставайтесь, сколько пожелаете, мы будем только рады. Мы тут живем уединенно, и каждый гость для нас настоящий подарок.

Моя мать была намного сдержаннее.

– Это очень воспитанный молодой человек, Лотти, – заметила она мне. – Вот только жаль, что моргает он редко. Не люблю людей, которые смотрят, не мигая. Да, дорогая моя, жизнь преподала мне один важный урок: внешность человека – ничто по сравнению с его поступками. – Сделав это свежее и оригинальное замечание, она поцеловала меня и оставила наедине с моими мыслями.

Несмотря на свою наружность, доктор Октавий Гастер, безусловно, пользовался успехом в обществе. На следующий день он настолько прочно обосновался в доме, что полковник и слышать не желал о его отъезде.

Он поразил всех глубиной и разносторонностью своих познаний. Он рассказал ветерану о Крыме, пожалуй, больше, чем тот знал сам, подробно описал моряку береговую линию Японии и даже принялся за моего жениха, любителя спорта, поведав ему о тонкостях гребли, рассуждая о рычагах, фиксаторах и упорах, так что несчастный Чарли вынужден был уклониться от продолжения разговора.

Однако все это он проделывал так скромно и даже почтительно, что никто не чувствовал себя уязвленным в своей области знания. Во всех его действиях сквозила какая-то скрытая сила, которая производила огромное впечатление.

Помню один случай, поразивший всю нашу компанию. У Тревора был огромный бульдог, на редкость свирепый, который очень любил своего хозяина, однако не допускал никаких вольностей со стороны остальных. Можно представить, что пса не очень-то жаловали, но, поскольку студент им очень гордился, было решено не изгонять его полностью, а запереть в конюшне, поставив там просторную конуру.

Казалось, животное с самого начала всем сердцем невзлюбило нашего гостя и угрожающе скалилось всякий раз, когда он к нему приближался.

На второй день его пребывания у нас мы всей компанией шли мимо конюшни, когда рычание пса привлекло внимание доктора Гастера.

– Ага! – сказал он. – Это ваша собака, мистер Тревор, верно?

– Да, это Тоузер, – ответил Тревор.

– Бульдог, я полагаю? На континенте их называют национальным животным Англии.

– Чистокровный, – с гордостью добавил студент.

– Безобразные животные, совершенно безобразные! Можете зайти в конюшню и спустить его с цепи, чтобы я мог рассмотреть его получше? Жаль держать в неволе такого мощного, полного жизни пса.

– Но он может укусить, – сказал Тревор с лукавым огоньком в глазах. – Впрочем, вы, полагаю, не боитесь собак?

– Боюсь? Нет, с чего мне их бояться?

Озорная улыбка на лице Тревора становилась все шире, когда он отпирал дверь конюшни. Я слышала, как Чарли шепнул ему что-то вроде «хватит шутить», но его ответ потонул в раздавшемся изнутри громком рычании.

Все мы отошли на значительное расстояние, а Октавий Гастер стоял у открытой двери с выражением легкого любопытства на бледном лице.

– А вот эти красные огоньки в темноте – это его глаза?

– Они самые, – ответил студент, нагибаясь, чтобы развязать ремень.

– Ко мне! – скомандовал Октавий Гастер.

Рычание пса вдруг сменилось негромким поскуливанием, и вместо того, чтобы яростно броситься вперед, как все мы ожидали, собака зашуршала соломой, словно пытаясь спрятаться в углу.

– Черт подери, что с ним такое?! – озадаченно воскликнул хозяин.

– Ко мне! – повторил Гастер резким металлическим голосом с мощными повелительными нотками. – Ко мне!

К нашему изумлению, собака выбежала и встала рядом с ним, совсем непохожая на привычного нам Тоузера. Уши вяло опустились, хвост поник – бульдог стал воплощением собачьего унижения.

– Чудесный пес, вот только странно тихий, – заметил швед, поглаживая бульдога.

– Так, сэр, а теперь на место!

Пес развернулся и заковылял в угол. Мы услышали звон застегиваемой цепи, и в следующее мгновение из конюшни вышел Тревор, из пальца у него текла кровь.

– Вот ведь чертова зверюга! – вскричал он. – Не знаю, что на него нашло. Он у меня три года и за все время ни разу не укусил.

Мне показалось – хотя с уверенностью я сказать не могу, – что шрам на лице нашего гостя непроизвольно дернулся, и это означало, что он вот-вот рассмеется.

Оглядываясь назад, я думаю, что именно с того момента я начала испытывать странный, необъяснимый страх и неприязнь к этому человеку.

Неделя шла за неделей, день нашей свадьбы приближался.

Октавий Гастер все еще гостил в Тойнби-Холле и успел до такой степени очаровать хозяина дома, что любой намек на его отъезд этот достойный солдат встречал презрительным смехом.

– Раз уж приехали, то здесь и останетесь, останетесь, черт подери!

При этих словах Октавий улыбался, пожимал плечами и что-то бормотал о красотах Девона, чем обеспечивал полковнику отличное настроение на весь следующий день.

Мы с Чарли были слишком поглощены друг другом, чтобы обращать внимание на занятия путешественника. Иногда он встречался нам во время прогулок в лесу, сидящим за чтением в самых отдаленных уголках чащи.

При нашем появлении он всегда прятал книгу в карман. Однако я помню, что как-то раз, когда мы наткнулись на него слишком внезапно, томик остался лежать у него на коленях.

– А, Гастер, – сказал Чарли, – как обычно, занимаетесь! Вы прямо-таки старый книжный червь. Что читаете? На иностранном языке? Полагаю, на шведском?

– Нет, не на шведском, – ответил Гастер. – На арабском.

– Вы хотите сказать, что знаете арабский?

– О, очень хорошо – действительно очень хорошо!

– А о чем книга? – спросила я, переворачивая пахнущие плесенью страницы старого фолианта.

– Ни о чем, что могло бы вызвать интерес у такой молодой и прелестной особы, как вы, мисс Ундервуд, – ответил он, посмотрев на меня странным взглядом, который в последнее время сделался для него обычным. – Она о тех днях, когда разум был сильнее того, что вы называете материей, когда великие духи были способны существовать вне наших бренных тел и подчинять все вокруг своей могущественной воле.

– А, понимаю, о привидениях, – сказал Чарли. – Что ж, до свидания, не будем отвлекать вас от занятий.

Мы оставили его сидеть в небольшой лощинке, погруженным в свой мистический трактат. Наверное, это воображение сыграло со мной странную шутку, когда я через полчаса внезапно обернулась и мне показалась, что я вижу знакомую фигуру, быстро скользнувшую за дерево.

Я рассказала об этом Чарли, но он лишь посмеялся надо мной.

Хотела бы коснуться особой манеры этого Гастера смотреть на меня. В эти мгновения, его глаза лишались своего всегдашнего стального блеска, их выражение смягчалось, и его можно было бы даже назвать ласковым. Они как-то странно на меня влияли, поскольку я всегда, даже не видя его лица, могла определить, что их взгляд устремлен на меня.

Иногда мне казалось, что это ощущение возникает из-за расстройства нервной системы или по причине болезненного воображения, но мать развеяла мое заблуждение.

– Знаешь, Лотти, – заявила она как-то вечером, войдя ко мне в спальню и аккуратно закрыв за собой дверь, – если бы это не казалось столь абсурдным, я бы сказала, что доктор Гастер безумно в тебя влюблен.

– Чепуха, мама! – воскликнула я, чуть не уронив свечу от ужаса при одной этой мысли.

– Я действительно так думаю, – продолжала мать. – Он смотрит на тебя так, как твой бедный отец, Николас, смотрел на меня перед свадьбой. Вот так. – И пожилая леди бросила полный отчаяния взгляд на столбик кровати.

– Иди-ка спать, – сказала я, – и не забивай себе голову подобной чепухой. Ведь бедный доктор Гастер знает, что я обручена, так же хорошо, как и ты.

– Время покажет, – изрекла она, выходя из комнаты.

Я же легла спать, но ее слова все еще звучали у меня в ушах.

Конечно же странно, что в ту самую ночь я проснулась от дрожи, потом сделавшейся мне столь знакомой.

Я тихонько подкралась к окну и посмотрела наружу сквозь щели в жалюзи. На посыпанной гравием дорожке виднелась костлявая, похожая на вампира фигура нашего шведского гостя, который явно смотрел на мое окно. Возможно, он заметил движение створок жалюзи, поскольку закурил сигарету и зашагал по дорожке.

На следующее утро за завтраком я заметила, что он изо всех сил пытался оправдаться, говоря, что ему не спалось и он пытался успокоить нервы сигаретой и короткой прогулкой.

Спокойно поразмыслив над всем этим, я в конце концов пришла к выводу, что моя неприязнь и недоверие к нему основываются на очень зыбких мотивах. У человека может быть странное лицо, он может читать необычные книги и даже с удовольствием поглядывать на обрученную молодую леди – все это тем не менее не делает его опасным для общества.

Я говорю это, чтобы показать, что даже теперь я совершенно беспристрастна и мое мнение об Октавии Гастере лишено предвзятости.

– Послушайте, – как-то утром предложил Дэзби, – что вы скажете, если мы сегодня устроим пикник?

– Великолепно! – откликнулись все.

– Знаете, поговаривают, что старина «Шарк» вскоре снова отправится в плавание, а Тревору опять придется впрягаться в занятия. Надо постараться получить от вылазки как можно больше удовольствия.

– А что вы называете пикником? – спросил доктор Гастер.

– Это еще одно из британских изобретений, – ответил Чарли. – Это наш вариант праздника на лоне природы.

– А, понимаю! Будет очень весело, – согласился швед.

– Есть с полдюжины мест, куда можно отправиться, – продолжал лейтенант. – «Прыжок влюбленного», «Черная гора» или «Аббатство Бир-Феррис».

– Там будет лучше всего, – сказал Чарли. – Для пикника руины – самое подходящее место.

– Хорошо, пусть будет аббатство. А далеко оно?

– В шести милях.

– В семи, если по дороге, – с военной точностью заметил полковник. – Миссис Ундервуд и я останемся дома, а остальные поместятся в экипаже. Лошадьми будете править по очереди.

Едва ли следует говорить, что это предложение было принято единогласно.

– Так, – сказал Чарли, – я распоряжусь, чтобы экипаж подали через полчаса, так что нам лучше поторопиться. Нам понадобится лососина, салат, яйца вкрутую, напитки и много чего еще. Я беру на себя напитки, а ты, Лотти?

– Я займусь посудой, – ответила я.

– А я – рыбой, – добавил Дэзби.

– Я – овощами, – предложила Фан.

– А вы чем, Гастер? – спросил Чарли.

– Честно говоря, – ответил швед с со своим странным мелодичным акцентом, – выбор у меня невелик. Однако я могу позаботиться о дамах, а также приготовить то, что вы называете салатом.

– В последнем случае вам обеспечен куда больший успех, чем в первом, – рассмеялась я.

– А? Как вы сказали? – спросил он, резко повернувшись ко мне и покраснев до корней белокурых волос. – Да! Ха-ха! Очень хорошо. – С наигранным смехом он вышел из комнаты.

– Послушай, Лотти, – возмутился мой жених. – Ты его задела.

– Уверена, что не нарочно, – ответила я. – Если хочешь, я пойду и извинюсь.

– Ой, да оставьте его в покое, – вмешался Дэзби. – Человек с такой физиономией не имеет права быть обидчивым. Он быстро успокоится.

Это правда, что у меня не было ни малейшего намерения оскорбить Гастера, однако я чувствовала угрызения совести из-за того, что причинила ему боль.

Сложив в корзину ножи и тарелки, я увидела, что другие еще не покончили со своими делами. Казалось, наступил благоприятный момент, чтобы извиниться за свои необдуманные слова, поэтому, никому ничего не сказав, я скользнула за дверь и побежала по коридору к комнате нашего гостя.

То ли я ступала так легко, то ли в Тойнби-Холле ковры такие толстые, но мистер Гастер совершенно не заметил моего приближения.

Дверь в его комнату была открыта, и, когда я подошла к ней и увидела его внутри, в его внешности было нечто настолько странное, что я буквально окаменела от изумления.

Он читал газетную вырезку, держа ее в руке, и то, что в ней было написано, казалось, доставляло ему искреннее удовольствие. В его веселости было что-то ужасное, поскольку, хоть тело его и содрогалось, словно от смеха, но губы при этом не издавали ни звука.

На его лице, повернутом ко мне в пол-оборота, было выражение, которого я раньше никогда не видела. Могу описать его лишь как безумное ликование.

Когда я достаточно овладела собой, чтобы шагнуть вперед и постучать, он внезапно в последнем припадке судорожного веселья швырнул вырезку на стол и выбежал из комнаты через другую дверь, которая вела через бильярдную в вестибюль.

Я услышала вдали его стихающие шаги и снова заглянула в комнату. Какая шутка могла так развеселить этого сурового человека? Наверное, какой-нибудь юмористический шедевр.

Найдется ли женщина, чьи жизненные принципы перевесят любопытство? Оглянувшись по сторонам и убедившись, что в коридоре никого нет, я проскользнула в комнату и просмотрела вырезку, которую он читал.

Она была из английской газеты, и ее явно долго носили с собой и много раз перечитывали, поскольку местами буквы почти стерлись. Однако, как я заметила, в ней не было ничего такого, что могло бы вызвать смех. Насколько я помню, говорилось в ней следующее:

Внезапная смерть в доках. В среду утром у себя в каюте был найден мертвым владелец паровой барки «Ольга», приписанной к Тромсбергу. Известно, что покойный обладал буйным нравом и часто ссорился с судовым врачом. В день своей смерти он вел себя особенно агрессивно, заявляя, что судовой врач является некромантом и сатанистом. Последний убежал на палубу, чтобы не подвергнуться насилию. Вскоре после этого вошедший в кабину стюард обнаружил капитана лежащим мертвым поперек стола. Его смерть объясняется болезнью сердца, осложненной припадками ярости. Сегодня же будет произведено дознание.

И это было то самое сообщение, которое этот странный человек счел верхом юмора! Я поспешила вниз, охваченная изумлением пополам с отвращением. Значит, я была права и иногда возникавшие у меня мрачные подозрения оказались верными. Я рассматривала его как любопытную и довольно отталкивающую загадку – не более того.

Когда мы увиделись на пикнике, все воспоминания о моих неуместных словах, казалось, стерлись у него из памяти. Он был как всегда приветлив, а его салат объявили кулинарным шедевром. Он развлекал нас милыми шведским песенками и завораживал рассказами о странах и краях, где ему довелось побывать. Однако после еды разговор перешел на тему, похоже, особенно занимавшую его пытливый ум.

Уже не помню, кто первым заговорил о сверхъестественном. По-моему, Тревор, рассказавший о каком-то розыгрыше в Кембридже. Рассказ этот произвел странный эффект на Октавия Гастера, который страстно жестикулировал длинными руками, высмеивая тех, кто посмел сомневаться в существовании потусторонних сил.

– Скажите мне, – говорил он, вставая от волнения, – кто из вас хотя бы раз был свидетелем ошибки того, что вы называете инстинктом? Дикая птица обладает инстинктом, говорящим ей, где в бескрайнем море есть скала, на которой она может отложить яйца, и он ей когда-нибудь изменял? При приближении зимы ласточка улетает на юг, и инстинкт хоть раз указал ей неверный путь? И может ли быть ошибочным инстинкт, говорящий нам об окружающих нас неведомых духах, который присущ любому неразумному ребенку или представителю дикого племени? Говорю вам – никогда!

– Продолжайте, Гастер! – воскликнул Чарли.

– Или переложите штурвал и зайдите с другого борта, – сказал моряк.

– Нет, никогда! – повторил швед, не обращая внимания на нашу иронию. – Мы видим, что материя существует отдельно от разума и духа. Тогда почему бы духу не существовать отдельно от материи?

– Да полно вам, – произнес Дэзби.

– Разве у нас нет тому доказательств? – продолжал Гастер. Его серые глаза сверкали от возбуждения. – Кто из прочитавших книгу Штейнберга о духах или работу знаменитой американки мадам Крау может подвергать это сомнению? Разве Густав фон Шпее не встретил на улице Страсбурга своего брата Леопольда, между тем как брат его за три месяца до этого утонул в Тихом океане? А спирит Юм, который средь бела дня парил над крышами Парижа? Кто не слышал рядом с собой голоса мертвых? Да я сам...

– И что же вы сами? – хором спросили мы.

– А, да так, ничего, – проговорил Гастер, проводя рукой по лбу и очевидно с трудом сдерживаясь. – Право же, наш разговор слишком мрачен для такого случая.

И, несмотря на все наши усилия, нам не удалось вытянуть из Гастера ни слова о его собственном опыте общения со сверхъестественным.

День прошел превосходно. Приближавшееся расставание, похоже, придавало всем рвения добавить свою лепту в общее веселье. Было решено, что после стрелковых состязаний Джек вернется на корабль, а Тревор – в университет. Что же до нас с Чарли, то мы должны были стать достойной и респектабельной парой.

Стрелковое состязание было одной из главных тем разговора. Чарли всегда любил стрельбу, он был капитаном команды Роборо из девонских добровольцев, считавших себя чуть ли не лучшими в стране стрелками. Состязаться предстояло с командой армейских из Плимута, соперниками они были не из слабых, так что исход соревнования вызывал сомнения. Чарли, разумеется, был настроен решительно и без устали рассуждал о шансах на победу.

– Стрельбище всего в миле от Тойнби-Холла, – говорил он. – Мы все отправимся туда, и вы увидите, как мы их сделаем. Ты приносишь мне удачу, Лотти, – прошептал он. – Знаю, принесешь и в этот раз.

Ах, дорогой мой, бедный мой жених! Подумать только, какую удачу я тебе принесла!

Сияние этого счастливого дня было омрачено одним темным облачком. Я больше не могла скрывать от себя то, что мать оказалась права: Октавий Гастер был в меня влюблен.

Во время поездки он не сводил с меня глаз, он смотрел на меня почти неотрывно. Да и все его поведение говорило громче любых слов. Я была как ни иголках, боясь, как бы Чарли этого не заметил. Я знала, что у него взрывной характер, но честное сердце моего жениха не могло и мысли допустить о таком предательстве.

Лишь однажды он с легким удивлением поднял глаза, когда швед порывался освободить меня от букета папоротников, который я несла, но его удивление тотчас сменилось улыбкой, поскольку он отнес такое внимание на счет обычной галантности Гастера. Я же чувствовала жалость к незадачливому иностранцу и печаль оттого, что стала причиной его несчастий.

Я думала, какой же пыткой должна была быть для этого дикого, неистового человека снедавшая его жгучая страсть, открыть которую ему не позволяли честь и гордость. Увы! Я не принимала в расчет его безграничное бесстыдство и беспринципность, но вскоре глаза у меня открылись.

В конце сада стояла небольшая беседка, заросшая жимолостью и плющом, которая долгое время была нашим с Чарли любимым местом отдыха. Она вдвойне была нам дорога оттого, что именно там в предыдущий мой приезд мы объяснились друг другу в любви.

На следующий после пикника день, после ужина, я по обыкновению, отправилась в эту маленькую беседку. Там я обычно ждала, пока Чарли выкурит с мужчинами сигару и потом присоединится ко мне.

В тот вечер он задержался дольше обычного. Я с нетерпением ожидала его прихода, то и дело подходя к двери и глядя, не идет ли он по дорожке.

Едва присев после одной из этих бесплодных вылазок, я вдруг услышала на посыпанной гравием дорожке мужские шаги, и из-за кустов появилась чья-то фигура.

Я вскочила на ноги с радостной улыбкой, которая вскоре сменилась смущением и даже страхом, поскольку я увидела худое, бледное лицо Октавия Гастера, неотрывно смотревшего на меня. В его поведении определенно было нечто, что вызвало бы недоверие у любого человека на моем месте. Вместо того, чтобы поздороваться, он огляделся по сторонам, дабы убедиться, что мы совершенно одни, затем крадучись вошел в беседку и уселся на стул, оказавшись между мной и дверью.

– Не бойтесь, – сказал он, увидев мое испуганное лицо. – Вам нечего бояться. Я пришел сюда лишь для того, чтобы поговорить с вами.

– Вы не видели мистера Пиллара? – спросила я, изо всех сил стараясь казаться непринужденной.

– Ха! Не видел ли я вашего Чарли? – с ухмылкой отозвался он. – Вы с таким нетерпением ждете его? С тобой никто не может говорить, кроме Чарли, малышка?

– Мистер Гастер, – вспыхнула я, – вы забываетесь!

– Чарли, Чарли, один сплошной Чарли! – продолжал швед, не обращая внимания на мои слова. – Да, я видел Чарли. Я сказал ему, что вы на берегу реки, и он полетел туда на крыльях любви.

– Зачем вы ему солгали? – спросила я, по-прежнему стараясь держать себя в руках.

– Чтобы увидеться и поговорить с вами. Неужели вы его так сильно любите? Неужели мысли о славе, богатстве и власти, которые невозможно себе вообразить, не способны победить ваши первые девичьи фантазии? Уедемте со мной, Шарлотта, и все это, и даже больше, будет вашим! Уедемте! – И он в страстном призыве протянул ко мне свои длинные руки.

Даже в то мгновение у меня мелькнула мысль, что они удивительно похожи на щупальца какого-то ядовитого насекомого.

– Вы меня оскорбляете, сэр! – воскликнула я, вскакивая на ноги. – Вы дорого заплатите за такое обращение с беззащитной девушкой!

– А, это все слова, а не ваши мысли, – отозвался он. – В вашем нежном сердце наверняка найдется место для жалости к несчастнейшему из людей. Нет, вы не можете уйти, вы должны выслушать меня!

– Пустите меня, сэр!

– Нет, вы не уйдете, пока не скажете, что я могу сделать, чтобы завоевать вашу любовь.

– Как вы смеете так со мной разговаривать?! – почти прокричала я, в негодовании забыв о страхе. – Вы, гость моего будущего мужа! Скажу вам раз и навсегда, что если раньше я испытывала к вам лишь отвращение и презрение, то теперь вы превратили их в открытую ненависть!

– Неужели? – ахнул он, пятясь к двери и прижав руку к горлу, словно ему стало трудно говорить. – Значит, моя любовь в ответ вызвала ненависть? Ха! – продолжал он, вплотную надвигаясь на меня, так что мне пришлось отвести взгляд, чтобы не видеть его остекленевших глаз. – Теперь я знаю. Вот оно... вот! – И он ударил сжатой в кулак рукой по своему страшному шраму. – Девушкам не нравятся такие лица! Кожа у меня не гладкая и загорелая, я не кудряв, как этот Чарли – безмозглый школяр, человек-пустышка, занятый лишь спортом и...

– Дайте мне пройти! – вскричала я, бросаясь к двери.

– Нет, вы не уйдете, не уйдете, – прошипел он, толкая меня назад.

Я яростно отбивалась, стараясь вырваться из его рук. Они охватили меня, словно стальными прутьями. Я чувствовала, что силы покидают меня, и сделала последнее отчаянное усилие, чтобы освободиться, как вдруг какая-то неодолимая сила схватила моего обидчика сзади и отшвырнула на тропинку.

Подняв глаза, я увидела на пороге высокую фигуру и широкие плечи Чарли.

– Бедняжка, – сказал он, обнимая меня. – Садись вот сюда, в уголок. Все прошло. Я сейчас вернусь.

– Не надо, Чарли, не надо, – пробормотала я, когда он повернулся к двери.

Но он не услышал моей мольбы и выскочил из беседки. Со своего места я не видела ни его, ни его противника, но слышала каждое слово.

– Негодяй! – рявкнул голос, едва напоминавший голос моего жениха. – Так вот почему вы направили меня по ложному следу!

– Именно поэтому, – отозвался иностранец небрежно-равнодушным тоном.

– Вот как вы отплатили за гостеприимство!

– Да, мы развлекаемся в вашей прекрасной беседке.

– Мы! Вы все еще на моей земле и мой гость, и мне не хотелось бы поднимать на вас руку, но, честное слово... – Чарли говорил тихо и отрывисто.

– Почему вы сердитесь? В чем дело? – вяло протянул Октавий Гастер.

– Если вы осмелитесь втянуть в это дело мисс Ундервуд и хитростью проникнуть...

– Хитростью? Никакой тут хитрости нет. Я прямо и открыто заявляю, что эта столь целомудренная девушка сама попросила...

Я услышала сильный глухой удар и громкий хруст гравия.

Я слишком ослабла, чтобы подняться с места, где лежала, и смогла лишь всплеснуть руками и тихонько ахнуть.

– Ах ты собака! – крикнул Чарли. – Повтори это, и я навсегда заткну тебе рот!

Повисло молчание, затем Гастер заговорил странным, хриплым голосом.

– Вы ударили меня! – произнес он. – У меня кровь!

– Да, и ударю снова, если ваша чертова физиономия еще раз покажется в этих местах. Не смотрите на меня так. Думаете, ваши фокусы меня испугают?

При этих словах моего жениха мною овладел необъяснимый страх. Я с трудом поднялась и глядела на них, прислонившись к дверному косяку.

Чарли стоял очень прямо, готовый броситься на противника, гордо вскинув юную голову с видом человека, с честью принимающего бой.

Октавий Гастер стоял напротив Чарли и с ненавистью смотрел на него, покусывая губы. Из его рассеченной губы текла кровь, капая на зеленый галстук и белую жилетку. Он увидел меня в то же мгновение, как я вышла из беседки.

– Ха-ха! – вскричал он и демонически расхохотался. – Вот она! Невеста! Дорогу невесте! Какая счастливая пара!

Снова зловеще расхохотавшись, он повернулся и исчез за осыпающейся стеной сада прежде, чем мы поняли, что же произошло.

– О, Чарли! – проговорила я, когда он подошел ко мне. – Ты его ударил!

– Ударил! Я того и хотел! Идем, дорогая, ты напугана и устала. Он не причинил тебе вреда?

– Нет, но я чувствую слабость, и у меня кружится голова.

– Давай пойдем помедленнее. Вот негодяй! И как все хитроумно устроил! Сказал мне, что видел тебя у реки, я направился туда и по пути встретил молодого Стокса, сына сторожа, который возвращался с рыбалки. Он сказал мне, что на реке никого нет. Когда я это услышал, у меня в голове сразу все сложилось. Я тут же понял, что Гастер мерзавец, и со всех ног кинулся в беседку.

– Чарли, – сказала я, прижимаясь к нему, – я все-таки боюсь, что он тебе отомстит. Ты видел его глаза перед тем, как он перепрыгнул через стену?

– Тьфу! – ответил Чарли. – Все эти иностранцы только хмурятся и гневно сверкают глазами, но до дела у них не доходит.

– И все-таки я его боюсь, – печально произнесла я, когда мы поднимались по ступенькам. – Жаль, что ты его ударил.

– Мне тоже жаль, – согласился Чарли, – он ведь наш гость, несмотря на всю свою низость. Однако что сделано, то сделано, как говорится, да и не всякий такое выдержит.

Теперь я должна вкратце изложить события следующих нескольких дней. Для меня, по крайней мере, это было время абсолютного счастья. С отъездом Гастера у меня будто камень с души свалился, такое же ощущение легкости испытывали и другие обитатели Тойнби-Холла.

Я снова стала той жизнерадостной девушкой, какой была до появления Гастера. Даже полковник перестал грустить из-за его отсутствия, полностью поглощенный предстоящим состязанием, в котором должен был принять участие его сын.

Оно стало главным предметом наших разговоров, и джентльмены охотно предлагали пари за успех команды Роборо, однако никто не оказался столь беспринципным, чтобы принять его и тем самым поддержать соперника.

Джек Дэзби съездил в Плимут и заключил там пари с несколькими морскими офицерами, причем устроил все таким необычным образом, что в случае победы Роборо проигрывал всего семнадцать шиллингов, а при ином исходе оказывался связанным огромными обязательствами.

Мы с Чарли, не сговариваясь, избегали упоминаний о Гастере и о том, что произошло накануне. На следующее утро после стычки в саду Чарли послал в комнату шведа слугу, чтобы тот собрал все, что там найдет, и отвез в ближайшую гостиницу. Однако вещей Гастера в ней не оказалось, а время и способ их исчезновения остались для слуг абсолютной тайной.

Мне известно не много таких привлекательных мест, как стрельбище в Роборо. Идеально ровная долина, в которой оно расположено, имеет длину около полумили, так что по мишеням можно стрелять с расстояния от двухсот до семисот ярдов, при этом самые дальние из них казались крохотными белыми квадратиками на фоне высящихся за ними зеленых холмов.

Сама долина представляет собой часть большой вересковой пустоши, края которой, плавно поднимаясь вверх, теряются в бескрайнем скалистом пространстве. Обладатель живого воображения мог бы решить, что некий древний великан пытался копать эту пустошь огромным ковшом, но сразу же убедился, что почва здесь никуда не годится.

Он даже мог бы представить, что великан высыпал выкопанную землю на краю долины, потому что там есть заметное возвышение, где предстояло расположиться стрелкам и куда мы направили свои стопы в тот насыщенный событиями день.

Наши соперники прибыли на место раньше нас, прихватив с собой большую компанию армейских и флотских офицеров, а вереница разнообразных повозок указывала на то, что многие добропорядочные жители Плимута воспользовались этой возможностью, чтобы вывезти на прогулку жен и детей.

На вершине холма устроили трибуну для дам и почетных гостей, которая вместе с шатром и палаткой буфета заметно оживляла пейзаж.

На соревнования прибыло множество сельских жителей, которые с азартом ставили свои полукроны на местных чемпионов. От них не отставали и те, кто болел за военных.

Чарли, Джек и Тревор благополучно провели нас сквозь сборище возбужденных, кричащих людей и разместили на импровизированной трибуне, откуда нам было отлично видно все происходящее. Однако вскоре мы так увлеклись открывшимся нам великолепным видом, что совершенно перестали обращать внимание на разгоряченную толпу.

Дальше к югу виднелись синеватые дымки Плимута, клубящиеся в безмятежном летнем небе. Внизу расстилалось огромное море, тянущееся далеко за горизонт, темное и бескрайнее. Лишь изредка какая-нибудь капризная волна вздымалась на его поверхности полоской пены, словно бунтуя против спокойствия природы.

Перед нами, словно гигантская карта, лежал весь девонширский берег от Эдистона до Старта.

Я все еще была поглощена чудесным видом, когда над ухом у меня раздался голос Чарли, в котором слышались нотки упрека.

– Слушай, Лотти, – сказал он, – похоже, стрельба тебя совсем не интересует!

– Нет-нет, интересует, дорогой, – ответила я. – Просто тут такой очаровательный пейзаж, а море всегда было моей слабостью. Присядь-ка и расскажи о состязании и о том, как мы узнаем, победил ты или проиграл.

– Я только что все объяснил, – сказал Чарли, – но повторю еще раз.

– Сделай милость, – попросила я и приготовилась слушать подробное описание процедуры.

– Так, – начал Чарли, – в каждой команде по десять участников. Стреляем по очереди, сначала мы, потом соперники и так далее. Понятно?

– Да, понятно.

– Сперва стреляем на двести ярдов – это самые ближние к нам мишени. По ним делаем пять выстрелов. Потом пять выстрелов по мишеням на пятьсот ярдов – вон там, в середине. А под конец стреляем на семьсот ярдов – вон туда, на откос холма. Выигрывает тот, кто наберет больше очков. Теперь понятно?

– Да-да, все очень просто, – ответила я.

– Ты знаешь, что такое «бычий глаз»? – спросил меня жених.

– Какое-то пирожное? – предположила я.

Чарли был поражен моим невежеством.

– Вон он, «бычий глаз», – показал он, – черный круг в центре мишени. Если попал, получаешь пять очков. Там есть еще одно кольцо, вокруг центра, отсюда его не видно, оно так и называется – «центр». Это четыре очка. За ним лежит «молоко», оно дает три очка. Место попадания можно увидеть по цветному диску, который показывает маркёр, он же приводит мишень в порядок.

– А, теперь все понятно, – с подъемом произнесла я. – Вот что я сделаю, Чарли: буду после каждого выстрела вести счет на бумажке, чтобы знать, как дела у Роборо!

– Лучше и не придумаешь, – рассмеялся он, уходя к своей команде, поскольку раздался гонг, возвещающий о том, что соревнования вот-вот начнутся.

Толпа принялась махать флагами и кричать, а когда поле очистили, я увидела лежавших на лужайке людей в красных мундирах. Слева от них разместились стрелки в сером.

– Бах! – раздался выстрел, и над травой взвился голубой дым.

Фанни взвизгнула, я же в восторге закричала, потому что увидела поднятый вверх белый диск, что означало «бычий глаз», а выстрелил кто-то из команды Роборо. Впрочем, следующий выстрел, принесший пять очков военным, охладил мою радость. Следующим тоже был «бычий глаз», вскоре, однако, перекрытый таким же результатом соперников. К концу стрельбы на короткую дистанцию каждая сторона выбила по сорок девять очков из пятидесяти возможных, и вопрос о победителе по-прежнему оставался открытым.

– Становится жарко, – заметил Чарли, подходя к трибуне и опираясь на нее. – Через несколько минут начинаем стрелять на пятьсот ярдов.

– О, Чарли! – взволнованно воскликнула Фанни. – Только не промахнись!

– Сделаю все, что смогу, – весело ответил Чарли.

– Ты оба раза попал в «бычий глаз», – сказала я.

– Да, но это не так легко, когда приходится поднимать мушку. Однако мы сделаем все, что в наших силах. Среди них есть отличные стрелки на дальние дистанции. Лотти, отойдем-ка на минутку.

– Что такое, Чарли? – спросила я, когда он отвел меня в сторону. По его лицу я поняла, что его что-то беспокоит.

– Опять этот субъект, – проворчал мой жених. – Какого черта он притащился? Я-то думал, что мы избавились от него навсегда!

– Какой еще субъект? – переспросила я, и сердце у меня сжалось от дурного предчувствия.

– Этот чертов швед Гастер!

Я проследила за взглядом Чарли и на пригорке, неподалеку от места, где расположились стрелки, увидела высокую костлявую фигуру иностранца. Он, похоже, совершенно не замечал того впечатления, которое его необычная внешность и отталкивающая физиономия произвели на окружавших его крепких фермеров. Он вытягивал свою длинную шею то в одну, то в другую сторону, словно кого-то высматривая.

В то время как мы за ним наблюдали, его взгляд случайно упал на нас, и, несмотря на разделявшее нас расстояние, мне показалось, что я увидела пробежавшую по его мертвенно-бледному лицу судорогу ненависти и торжества.

Меня охватило странное предчувствие, и я обеими руками вцепилась в ладонь Чарли.

– О, Чарли! – вскричала я. – Прошу тебя, пожалуйста, не возвращайся на поле! Скажи, что ты болен... Придумай что-нибудь!

– Пустяки, дорогая! – Он от души рассмеялся при виде моего испуга. – Чего ты так боишься?

– Его! – ответила я.

– Не глупи, милая. Если послушать, как ты о нем говоришь, можно подумать, что он полубог. А вот и гонг, мне пора идти.

– Тогда хоть обещай мне, что не приблизишься к нему! – воскликнула я, бросаясь за ним.

– Хорошо, обещаю, – ответил он.

И мне пришлось довольствоваться этой небольшой уступкой.

Борьба на дистанции в пятьсот ярдов была напряженной и захватывающей. Какое-то время Роборо вел с отрывом в два очка, пока серия «бычьих глаз», выполненная одним из метких стрелков соперников, не склонила победу на их сторону.

В конце выяснилось, что Роборо отстал на три очка. Этот результат был встречен одобрительными возгласами болельщиков из Плимута и вытянутыми лицами и мрачными взглядами жителей пустоши.

Все это время Октавий Гастер совершенно неподвижно стоял на пригорке, который выбрал для наблюдения. Мне казалось, что он мало обращал внимания на происходящее, поскольку отвернулся от стрелков и, похоже, смотрел куда-то вдаль.

На мгновение он повернулся ко мне в профиль, и мне почудилось, будто губы у него быстро шевелятся, словно он молится, а может, меня обмануло движение потоков горячего, почти летнего воздуха. Однако тогда у меня сложилось именно такое впечатление.

Затем началась стрельба на самую длинную дистанцию, которая должна была решить исход состязания. Команда Роборо была полна решимости отыграть потерянные очки, военные также не желали упускать свой шанс из-за чрезмерной самоуверенности.

Звучали выстрел за выстрелом, и напряжение среди зрителей достигло такого предела, что они обступили стрелков, восторженным ревом приветствуя каждый «бычий глаз».

Всеобщее возбуждение оказалось столь заразительным, что мы сбежали с трибуны и смешались с толпой, терпеливо снося толкотню и давку, лишь бы поближе увидеть победителей.

Армейские выбили семнадцать очков, местная команда остановилась на шестнадцати, и селян охватило уныние. Однако положение улучшилось, когда обе стороны выбили по двадцать четыре очка, а потом и совсем упрочилось, когда меткая стрельба добровольцев принесла им тридцать два очка против тридцати у соперников. Однако все еще оставалось отыграть три очка, потерянных на последней дистанции.

Счет медленно рос, и обе команды предпринимали отчаянные усилия вырвать победу. И вот по толпе пробежала взволнованная дрожь: выстрелил последний военный, и Плимут оторвался на четыре очка, у нас же оставалась еще одна попытка.

Теперь даже мы с Фанни, обычно равнодушные ко всякого рода соревнованиям, пришли в состояние всепоглощающего волнения. Если последний из наших стрелков попадет в «бычий глаз», победа будет за нами. Серебряный кубок, слава, деньги наших сторонников – все зависело от этого единственного выстрела.

Читатель, вероятно, догадывается, что мой интерес к исходу состязания никоим образом не угас, когда я, вытянув шею и поднявшись на цыпочки, увидела, как мой Чарли спокойно вставляет патрон в винтовку, и поняла, что от его умения и меткости зависит честь Роборо. Думаю, именно это придало мне сил протиснуться сквозь толпу, после чего я оказалась почти в первом ряду, откуда было прекрасно видно все происходившее на стрельбище.

По обе стороны от меня стояли два огромных фермера, и, пока все ждали решающего выстрела, я невольно прислушивалась к их разговору на грубом девонширском наречии, который они вели поверх моей головы.

– Вот так урод, – сказал один.

– Это уж точно, – добродушно согласился другой.

– Ты его раньше встречал?

– Да, Джек, встречал! Ты глянь-ка, он пускает пузыри, прямо как собака Ватсона, которая сдохла от бешенства.

Я обернулась, чтобы увидеть объект их лестных замечаний, и мой взгляд упал на Октавия Гастера, о присутствии которого я совершенно забыла, увлекшись состязанием.

Его лицо было обращено ко мне, но он, скорее всего, меня не видел, поскольку взгляд его был прикован к какой-то точке, находившейся, по-видимому, посередине расстояния между мишенями и им самим.

Я ни с чем не могла бы сравнить поразительную сосредоточенность его взгляда, от чего его глаза, казалось, выкатились из орбит, а зрачки сжались в крохотные точки. По его длинному мертвенно-бледному лицу обильно струился пот, а в уголках рта, как верно заметил фермер, виднелись следы пены. Челюсти его были сжаты, словно от неимоверного усилия воли, потребовавшего всей душевной энергии.

До конца моих дней это ужасное лицо не изгладится из моей памяти и не перестанет являться мне во снах. Я вздрогнула и отвернулась в тщетной надежде, что, возможно, честный фермер был прав и причиной всех причуд этого необыкновенного человека является душевная болезнь.

Толпа напряженно замерла, когда Чарли, зарядив винтовку, бодро передернул затвор и улегся на место для стрельбы.

– Отлично, мистер Чарльз, отлично, – услышала я голос старшины волонтеров Макинтоша. – Холодная голова и твердая рука – вот залог победы, сэр!

Мой жених улыбнулся седовласому солдату и начал прицеливаться посреди мертвой тишины, в которой отчетливо слышались дуновение ветра и шелест травы.

Больше минуты он не отрываясь смотрел в прицел. Казалось, его палец вот-вот нажмет на спусковой крючок, и все взгляды впились в далекую мишень, когда он, вместо того чтобы выстрелить, внезапно встал на колени, оставив винтовку лежать на земле.

Ко всеобщему удивлению, он смертельно побледнел, на лбу у него выступил пот.

– Послушайте, Макинтош, – произнес он странным задыхающимся голосом. – Есть ли кто-нибудь между целью и мной?

– Между, сэр? Нет, ни единой души, сэр, – ответил пораженный старшина.

– Да вон же, вон! – взволнованно вскричал Чарли, схватив его за руку и повернув к мишени. – Разве вы не видите? Вон он стоит, прямо на линии огня!

– Да нет там никого! – воскликнули с полдюжины голосов.

– Никого? Ну должно быть, мне показалось, – произнес Чарли, медленно проводя рукой по лбу. – Однако я мог бы поклясться... Эй, дайте мне винтовку!

Он снова лег, занял положение для стрельбы и медленно поднес оружие к лицу. Но не успел он прицелиться, как снова вскочил, громко вскрикнув.

– Вон там! – воскликнул он. – Говорю же вам, я его вижу! Человек в нашей униформе, очень похожий на меня... прямо вылитый я. Это что, розыгрыш? – продолжал он, злобно повернувшись к толпе. – И вы утверждаете, что никто не видит похожего на меня человека, идущего от мишени менее чем в двухстах ярдах от нас?

Я бы бросилась к Чарли, если бы не знала, что он терпеть не может женского вмешательства и всего, что хоть в малейшей степени напоминает сцену. Поэтому я лишь молча слушала его странные, дикие слова.

– Я протестую! – сказал какой-то офицер, выступая вперед. – Или этот джентльмен будет стрелять, или наша команда покинет поле и объявит о своей победе.

– Но я его убью! – ахнул бедный Чарли.

– Вздор!

– Чепуха!

– Ну так пристрелите его! – рявкнули мужские голоса.

– Дело в том, – заметил один из стоявших передо мной военных другому, – что у молодого человека в решающий момент сдали нервы, он это понимает и хочет выти из игры.

Глупый молодой лейтенант в тот момент и понятия не имел, что одна женская рука едва не отвесила ему звонкую затрещину.

– Это все трехзвездочный «Мартель», – прошептал другой. – Дьявольская вещь, скажу я вам. Сам пил и знаю, как он бьет по мозгам.

Данное замечание было слишком невразумительным для моего ума, иначе говорящий подвергся бы такому же риску, что и его сосед.

– Ну так что, будете стрелять или нет?! – крикнули несколько голосов.

– Да, буду, – простонал Чарли. – И ведь прострелю его насквозь! Это убийство, чистой воды убийство!

Я никогда не забуду угрюмого взгляда, которым он окинул толпу.

– Целюсь прямо в него, Макинтош, – пробормотал он, ложась на траву и в третий раз поднося приклад к плечу.

Повисло напряженное ожидание, блеснула вспышка, раздался выстрел, и над пустошью раздались восторженные вопли, которые эхом разнеслись по окрестностям и, наверное, были услышаны в соседней деревне.

– Молодец, приятель, молодец! – взревели сотни девонширских глоток, когда из-за щитка маркёра вылетел белый диск и на мгновение закрыл «бычий глаз». Это означало нашу победу.

– Отлично, парень! Это молодой Пиллар из Тойнби-Холла. Качайте его! Отнесем его домой на руках во славу Роборо! Давай, ребята! Вон он там, в траве. Старшина Макинтош, проснитесь! Что с вами такое? А? Что?

Над толпой повисло гробовое молчание, потом послышался недоверчивый ропот, сменившийся жалостливым шепотом:

– Оставьте ее... бедная девочка... оставьте ее в покое!

Потом снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь жалобными женскими стонами и короткими криками отчаяния.

Ибо, читатель, мой Чарли, мой прекрасный, храбрый Чарли, холодный и мертвый, лежал на земле, все еще сжимая винтовку в коченеющих пальцах.

Я слышала слова сочувствия, слышала дрожащий от горя голос лейтенанта Дэзби, призывавшего меня крепиться, и чувствовала, как его руки осторожно отрывают меня от тела моего бедного возлюбленного. Я помню только это, и ничего больше, вплоть до того момента, как очнулась в гостевой комнате в Тойнби-Холле и узнала, что провела в бреду три недели после того ужасного дня.

Постойте! Неужели я больше ничего не помню?

Иногда мне кажется, что помню. Иногда я как будто припоминаю минуты просветления в темных скитаниях моего сознания. Мне чудится заботливая сиделка, входящая и выходящая из комнаты, а еще худое лицо без единой кровинки, заглядывающее в приоткрытое окно, и голос, говорящий: «Я поквитался с твоим красавцем женихом. Теперь осталось поквитаться с тобой». Звук этих слов кажется мне знакомым, словно я их уже слышала раньше, но все же они могли мне пригрезиться.

– И это все?! – воскликнете вы. – И только на этом основании истеричная женщина позорит в газетах безобидного ученого? На основании этих ничтожных улик она обвиняет его в самых чудовищных преступлениях?

Что ж, я и не надеялась, что эти события потрясут вас так же, как потрясли меня. Могу лишь сказать, что, если бы я стояла на мосту, по краям которого находились бы Октавий Гастер и самый свирепый тигр, который когда-либо бродил по индийским джунглям, я бы бросилась за защитой к дикому зверю.

Что касается меня, жизнь моя разбита навсегда. Мне все равно, как скоро она кончится, но, если мои слова отвратят от этого человека хотя бы одно порядочное семейство, я написала их не зря.

* * *

Через две недели после вышеописанных событий моя бедная дочь исчезла. Все поиски оказались безрезультатными. Носильщик на вокзале показал, что видел, как подходящая под описание молодая леди садилась в вагон первого класса с высоким худым джентльменом. Однако было бы слишком нелепым предположить, что она могла сбежать после недавно пережитого горя, причем так, что я ничего не заподозрила. Тем не менее детективы разрабатывают и эту версию.

Пастор ущелья Джекмана^[6]

В ущелье Элайеса Б. Хопкинса называли «преподобным». Однако все понимали, что это своего рода почетный титул, обусловленный лишь его выдающимися качествами и не имеющий никакого юридического обоснования. У него было еще одно прозвище – «пастор», – весьма отличительное для человека в краю, где паства рассеяна, а пастыри малочисленны. Надо отдать ему должное, он никогда не утверждал, что получил хоть какое-то богословское образование или был рукоположен для церковного служения.

– Все мы трудимся во имя Господа, – как-то раз заметил он, – и совсем неважно, наняли нас для этого или же мы делаем это за свой счет.

Грубая образность этих слов как нельзя лучше соответствовала чаяниям обитателей ущелья Джекмана. Можно с уверенностью утверждать, что первые несколько месяцев его нахождения в нашем краю ознаменовались снижением употребления как крепких напитков, так и крепких выражений, столь характерных для маленького старательского поселка. Под его водительством старатели начали понимать, что возможности их родного языка не так ограничены, как они полагали, а точность передачи оттенков их мыслей и чувств не пострадает от отсутствия в их речи изощренных ругательств и богохульства.

Вне всякого сомнения, в начале тысяча восемьсот пятьдесят третьего года мы в ущелье нуждались в человеке, который бы наставил нас на путь истинный. Времена тогда во всей колонии были жаркие, но у нас дела обстояли особенно скверно. Наше материальное благосостояние дурно отразилось на нашей морали. Поселок был небольшой, располагался в ста двадцати с лишним милях к северу от Балларата в извилистом ущелье, по которому протекает горный поток, впадающий в реку Эрроусмит. История умалчивает, кто был тот самый Джекман, давший название ущелью, но в период, о котором я рассказываю, в поселке было примерно сто взрослых мужчин, многие из которых нашли там прибежище после того, как их пребывание в более цивилизованных центрах золотодобычи сделалось нежелательным. Это было грубое и жестокое сборище, едва разбавленное более уважаемыми членами общества, которые волею судеб оказались в тех местах.

Связь между ущельем Джекмана и внешним миром была непростой и ненадежной. В лесу между ним и Балларатом бесчинствовала банда головорезов, таких же отпетых, как и их главарь по кличке Носатый Джим, сделавшая путешествия в тех местах делом довольно опасным. Поэтому добытые в ущелье золотой песок и самородки необходимо было хранить на особом складе, где каждый старатель складывал добытое в отдельную сумку со своей именной биркой. Присматривать за этим примитивным банком было поручено надежному и проверенному человеку по фамилии Уоберн. Когда золота становилось достаточно много, нанимался фургон, и все ценности отправлялись в Балларат под охраной полиции и некоторого числа добровольцев, по очереди исполнявших обязанности стражников. Попав в Балларат, золото затем уезжало в Мельбурн в обычных банковских вагонах. Согласно этому порядку, золото иногда месяцами скапливалось в ущелье, прежде чем его отправляли в Балларат, но Носатому Джиму было не подступиться к ценностям, поскольку многочисленная охрана была не по зубам его шайке. В описываемое мною время он, похоже, наконец отказался от своих разбойничьих планов, и небольшие группы путников могли пользоваться дорогой вполне безопасно.

Днем в ущелье Джекмана царил относительный порядок, поскольку большинство обитателей поселка ломами и кирками крушили кварцевые пласты или же промывали глину и песок в лотках на берегу маленького ручья. Однако после захода солнца участки постепенно пустели, а их оборванные владельцы, забрызганные глиной и грязью, неторопливо направлялись в лагерь, готовые ко всяким бесчинствам. Первым делом они заходили на склад к Уоберну, где их дневная добыча должным образом сдавалась на хранение, о чем делались записи в амбарной книге. Каждый старатель оставлял себе немного золота на текущие расходы. После этого никто уже не пытался сдерживаться и стремился как можно скорее потратить свою прибыль.

Центром притяжения была грязная распивочная, состоявшая из досок, положенных на две огромных бочки, и носившая гордое название «Питейное заведение “Британия”». Ее дородный хозяин Нат Адамс отпускал дрянное виски по два шиллинга за чарку или по гинее за бутылку, а его брат Бен выступал в роли крупье в деревянной лачуге по соседству, превращенной в игорный дом, где каждый вечер яблоку было негде упасть. Раньше у них имелся еще и третий брат, но досадное недоразумение с одним из посетителей сократило его земную жизнь.

– Был слишком мягким, чтобы долго жить, – прочувствованно заметил на похоронах его брат Натаниэль. – Уж сколько раз я ему говорил: «Если споришь с незнакомцем из-за пинты пива, сначала достань оружие, а потом уж спорь. А если почуешь, что он вот-вот выстрелит, стреляй первым». Но Билл был слишком вежливым.

Ему, видно, нужно было сначала поспорить, а потом уж тянуться к револьверу, хотя можно было прикончить спорщика и без всякого разговора. Благородная мягкость покойного Билла тяжело ударила по фирме Адамсов, которой из-за нехватки рук пришлось искать компаньона, что означало значительное снижение прибыли.

Нат Адамс владел придорожной пивнушкой в ущелье еще до того, как там нашли золото, а потому мог претендовать на звание старейшего местного жителя. Содержатели пивных – особая порода людей, и было бы небезынтересно, пусть и ценой отступления от главной темы, объяснить, как им удается сколотить немалое состояния в краю, где путешественники немногочисленны и редки. Обитатели буша, то есть погонщики волов, пастухи и другие белые работники на пастбищах в Австралии, обычно подписывали договор, по которому соглашались работать на хозяина один, два или три года за столько-то фунтов в год и пропитание. Спиртное в таких договорах никогда не упоминалось, и все это время им поневоле приходилось быть трезвенниками. Деньги выплачивались все разом по окончании срока найма.

Итак, в день выплаты заработка пастух Джимми, сгорбившись, входит в контору к хозяину, держа в руке шляпу из листьев капустного дерева.

– Доброе утро, хозяин, – говорит Джимми. – Вот мое время и вышло. Заберу-ка я свой чек и подамся в город.

– Вернешься, Джимми?

– Вернусь. Может, недели через три, а может, и через месяц. Одежда нужна, хозяин, да и башмаки совсем развалились.

– Сколько, Джимми? – спрашивает хозяин, беря перо.

– Шестьдесят фунтов за работу, – задумчиво отвечает Джимми. – Еще помнится, хозяин, прошлым мартом, когда пятнистый бык вырвался из загона, вы обещали мне два фунта. И фунт за купание овец. Еще фунт – когда овцы Миллара с нашими смешались.

Джимми все говорит и говорит: хоть обитатели буша с грамотой и не в ладах, но память у них отменная.

Хозяин выписывает чек и протягивает его через стол.

– Особо не пьянствуй, Джимми, – говорит он.

– За это не беспокойтесь, хозяин.

Пастух прячет чек в кожаный кисет и примерно через час на своей длинноногой лошади отправляется в неблизкий путь в город.

За день в дороге ему приходится миновать шесть или восемь таких пивных, а опыт подсказывает, что, если он отступит от вошедшей в привычку трезвости, забытое и ставшее чужим зелье сразу ударит в голову. Джимми рассудительно качает головой, твердо решив, что никакие земные искушения не заставят его прикоснуться к выпивке, пока он не закончит все свои дела. Единственный способ осуществить это – избегать соблазнов. Зная, что в полумиле находится первая такая пивнушка, он сворачивает на лесную тропинку, обходя опасное место.

Исполненный решимости и дальше соблюдать обет, Джимми едет по узкой тропке, поздравляя себя с избавлением от опасности, и тут замечает загорелого чернобородого мужчину, который стоит, небрежно прислонившись к дереву. Это не кто иной, как хозяин пивной, который издалека заметил обманный маневр Джимми и срезал путь через заросли, чтобы перехватить пастуха.

– Доброе утро, Джимми! – кричит он поравнявшемуся с ним всаднику.

– Доброе, приятель, доброе!

– Далеко ли направляешься?

– В город, – стойко отвечает Джимми.

– Так-так, серьезно? Тогда хорошо тебе там погулять. Зайдем-ка ко мне, пропустишь стаканчик на удачу.

– Нет, – отвечает Джимми. – Не хочу пить.

– Ну, самую малость.

– Говорю же, не хочу, – злится пастух.

– Ну, если не хочешь, так и не надо. Мне-то все равно, будешь ты пить или нет. Будь здоров.

– Ты тоже, – отзывается Джимми, но не успевает проехать и двадцать ярдов, как слышит за спиной голос.

– Слушай, Джимми, – говорит кабатчик, нагоняя его. – Сделаешь одолжение, когда приедешь в город? Я в долгу не останусь.

– Что такое?

– Мне, Джимми, письмо надо отправить. Очень важное, и никому другому я его не доверю. Но тебя я знаю, и если возьмешься его доставить, то у меня прямо камень с души спадет.

– Давай сюда, – лаконично заявляет Джимми.

– Оно не со мной, дома осталось. Пойдем ко мне. Тут недалеко, всего четверть мили.

Джимми неохотно соглашается. Когда они доходят до низенькой хижины, кабатчик весело приглашает его слезть с лошади и зайти внутрь.

– Давай письмо, – упрямится Джимми.

– Да я его еще не дописал. Ты посиди, а я мигом закончу.

Таким манером пастуха заманивают в пивную.

Наконец письмо дописывают и вручают Джимми.

– Ну что, Джимми, – предлагает кабатчик – давай на посошок за мой счет.

– И пробовать не хочу, – отказывается пастух.

– Вот ты, значит, как, – обиженно произносит кабатчик. – Слишком гордый, чтобы выпить с таким бедняком, как я. Так, давай-ка письмо назад. Чтоб я сдох, если приму одолжение от человека, который брезгует со мной пить.

– Ладно-ладно, приятель, не сердись, – смущается Джимми. – Давай наливай, да я поеду.

Кабатчик наливает примерно половину кружки чистого рома и протягивает пастуху. Едва тот ощущает знакомый запах, как желание выпить возвращается, и он залпом осушает кружку. Глаза его блестят ярче, лицо розовеет. Кабатчик внимательно на него смотрит.

– Теперь езжай, Джим, – говорит он.

– Спокойно, приятель, спокойно, – откликается пастух. – Я ничем тебя не хуже. Если ты ставишь мне выпивку, то и я могу поставить, да.

Кружка наполняется заново, глаза у Джимми блестят все ярче.

– Ну, Джимми, по последней за благополучие этого дома, – предлагает кабатчик, – а потом поезжай.

Пастух опорожняет третью кружку, и с нею испаряются все его моральные принципы и благие намерения.

– Послушай-ка, – говорит он слегка осипшим голосом, доставая из кисета чек, – вот, возьми, приятель. Кто бы ни проехал по дороге, каждого спроси, что он будет, и пусть пьют за мое здоровье. Когда деньги кончатся, дай мне знать.

И вот Джимми, расставшись с мыслью доехать до города, три или четыре недели валяется в пивной в состоянии крайнего опьянения и доводит до такого же состояния каждого проезжающего. Наконец в одно прекрасное утро к нему подходит кабатчик.

– Монеты кончились, Джимми, – заявляет он. – Пора бы тебе еще заработать.

Чтобы протрезветь, Джимми обливается холодной водой, вешает за спину одеяло и котелок, после чего едет на овечью ферму, где его ждет очередной год трезвости, оканчивающийся очередным месяцем беспробудного пьянства.

Все это, хоть и типично для беззаботной жизни австралийцев, не имеет прямого отношения к ущелью Джекмана, так что нам следует вернуться в этот идиллический уголок. Население его тогда редко пополнялось, а в то время, о котором идет речь, вновь прибывшие были еще более свирепыми и грубыми, чем первые поселенцы. В особенности это касалось двух головорезов, Филлипса и Мола, которые однажды заявились в поселок и застолбили участки на другом берегу ручья. Злобностью и забористостью богохульств, грубостью речей и поведения, а также презрением к общественным нормам они превзошли всех обитателей ущелья. Они утверждали, что приехали из Бендиго, и среди нас находились такие, кто желал бы, чтобы Носатый Джим снова вышел на большую дорогу и оградил нас от пришельцев вроде этих субъектов. С их появлением ежевечерние сборища в «Британии» и игорном доме стали еще более разнузданными. Буйные ссоры, нередко кончавшиеся кровопролитием, стали обычным явлением. Даже наиболее миролюбивые завсегдатаи распивочной начали всерьез поговаривать о том, что неплохо бы линчевать этих двух чужаков, ставших главными возмутителями спокойствия. Вот таким плачевным образом обстояли дела, когда в наш поселок, прихрамывая, вошел евангелист Элайес Б. Хопкинс, покрытый дорожной пылью и со стертыми ногами, с подвешенной за спиной лопатой и Библией в кармане молескиновой ^[7] куртки.

Сначала его присутствия никто почти и не заметил, настолько серым и непримечательным казался пришлец. Вел он себя тихо и скромно, лицом был бледен, а телосложением худосочен. Однако при более близком знакомстве казалось, что его гладко выбритый подбородок свидетельствовал о прямоте и твердости, а в широко раскрытых голубых глазах читался ум, – и все это говорило о нем как о человеке с характером. Он построил себе небольшую хижину и застолбил участок рядом с недавно появившимися Филлипсом и Молом. Участок был выбран с каким-то нелепым пренебрежением всеми практическими правилами горного дела, и это сразу же выдало в нем новичка. Отправляясь каждое утро на работу, мы с жалостью смотрели, как он с величайшим усердием копал и долбил землю без малейшего, как нам всем было понятно, шанса на результат. Когда мы проходили мимо, он на мгновение прерывался, вытирал бледное лицо шейным платком в горошек и громко и сердечно желал нам доброго утра, после чего с удвоенной энергией вновь принимался за работу. Постепенно у нас вошло в привычку расспрашивать его об успехах в поисках золота со странной смесью сочувствия и презрения.

– Я еще не добрался до него, ребята, – бодро отвечал он, опершись на лопату. – Залегание тут глубокое, но, думаю, сегодня мы наткнемся на россыпь.

День за днем он отвечал нам одно и то же с неизменной веселой уверенностью.

Но прошло совсем немного времени, и он начал показывать, из какого теста сделан. Как-то вечером атмосфера в питейном заведении накалилась больше обычного. Днем наткнулись на богатую жилу, и удачливый владелец участка щедро и без разбора угощал всех присутствующих, отчего две трети жителей поселка пришли в состояние буйного опьянения. Пьяные бездельники толпились и валялись по всему бару; они ругались и богохульствовали, кричали и плясали, некоторые от нечего делать палили в воздух из револьверов. Из игорного заведения раздавались похожие звуки. Тон задавали Мол, Филлипс и прочие дебоширы, о каком-либо порядке и приличиях было забыто начисто.

Внезапно среди ругательств и пьяных выкриков люди стали различать негромкий монотонный голос, который служил фоном всем остальным звукам и становился отчетливым при каждой паузе во всеобщем гвалте. Постепенно гуляки один за другим начали прислушиваться, пока гомон совсем не стих, и все взоры устремились туда, откуда исходил негромкий поток слов. Там верхом не бочке сидел недавний новосел Элайес Б. Хопкинс с добродушной улыбкой на твердом лице.

В руке он держал раскрытую Библию и читал открытый наугад отрывок из Апокалипсиса, если память мне не изменяет. Текст не имел ни малейшего отношения к происходившему, но Хопкинс с благостным видом усердно читал, медленно помахивая левой рукой в такт произносимым словам.

Эта картина вызвала взрыв смеха и аплодисменты, обитатели ущелья с одобрительными возгласами обступили бочку, явно полагая, что это какая-то затейливая шутка, что их угостят пародией на проповедь или комичным богослужением. Однако, когда читавший закончил главу и безмятежно начал следующую, а потом еще одну, буяны пришли к заключению, что шутка уж очень затягивается. Начало очередной главы укрепило их в этом мнении, и раздался громкий хор выкриков и ругательств, со всех сторон посыпались предложения заткнуть читающему глотку или сбросить его с бочки. Но, несмотря на визг и крики, Элайес Б. Хопкинс с тем же благостным выражением лица упорно продолжал чтение Апокалипсиса, и вид у него был такой довольный, словно царивший вокруг бедлам был аплодисментами его благодарных слушателей. Вскоре в бочку ударил сапог, еще один пролетел мимо головы проповедника. Но тут вмешались наиболее благонравные старатели, которые стали призывать к порядку и тишине. Как ни странно, на их сторону стали вышеупомянутые Мол и Филлипс, горячо поддержавшие щуплого чтеца Священного Писания.

– Тощий – парень что надо, – объяснил Филлипс, выдвигаясь своей мощной фигурой в красной рубахе между толпой и объектом ее гнева. – Думает не так, как мы, а думать каждый может по-своему, и мысли высказывать с бочки или с чего там еще. Мы с Биллом вот что вам скажем: если кто будет сапогами кидаться или вообще его пальцем тронет, мы того поставим на место.

Эта тирада притушила явные проявления недовольства, и буяны решили продолжить пирушку, не обращая внимания на лившиеся на них потоки Священного Писания. Но попытка эта оказалась тщетной. Те, кто был пьянее остальных, заснули под монотонное бормотание, другие, бросая мрачные взгляды на невозмутимого чтеца, потащились по домам, оставив его сидеть на бочке. Оказавшись наедине с более спокойными зрителями, щуплый человек встал, закрыл книгу, аккуратно отметив карандашом место, на котором остановился, и слез со своего насеста.

– Завтра вечером, ребята, – негромко объявил он, – продолжим чтение с девятого стиха пятнадцатой главы Апокалипсиса.

Сообщив это, он, не обращая внимания на наши поздравления, вышел с видом человека, исполнившего свой священный долг.

Мы обнаружили, что его слова не были пустой угрозой. На следующий вечер, едва только в распивочной начала собираться толпа, он снова уселся на бочку и с прежним монотонным упорством начал чтение – запинаясь, проглатывая целые предложения, но все-таки пробираясь от одной главы к другой. Чтобы ему помешать, использовали все средства – смех, угрозы, насмешки, разве что не прямое насилие, – но все безрезультатно. Вскоре мы поняли, что в его действиях присутствовала некая метода. Когда воцарялось молчание или же разговор заходил на банальные темы, чтение прекращалось. Но стоило кому-то сбогохульничать, как тотчас же оно возобновлялось и продолжалось примерно с час, после чего снова прекращалось, чтобы продолжиться после похожей провокации. Во второй вечер читал он довольно долго, поскольку его противники выражались все еще достаточно крепко, но, по крайней мере, уже не так, как накануне.

Эту кампанию Элайес Б. Хопкинс вел больше месяца. Вечер за вечером он сидел, держа на коленях раскрытую книгу, и при малейшей провокации начинал свою работу, словно музыкальная шкатулка после прикосновения к пружине. Монотонное бормотание становилось невыносимым, но прекратить его можно было, только приняв правила поведения, предложенные пастором. На закоренелых сквернословов стали смотреть осуждающе, поскольку наказание за прегрешение падало на всех. Через пару недель чтец молчал уже почти по полвечера, а к концу месяца его обязанность превратилась в синекуру.

Никогда раньше нравственная революция не совершалась столь быстро и столь полно. Наш пастор привнес свои принципы в жизнь каждого. Я видел, как он, услышав нечаянное крепкое словцо из уст какого-нибудь старателя, бросался вперед, зажав в руке Библию, усаживался на кучу красной глины на участке согрешившего и зачитывал генеалогическое древо из начала Нового Завета с таким серьезным и внушительным видом, словно оно имело прямое отношение к случившемуся. Со временем сквернословие стало у нас редкостью. Пьянство тоже сходило на нет. Проезжавшие по ущелью путники дивились нашему благочестию, слухи о нем дошли до самого Балларата, порождая там множество толков.

У евангелиста присутствовали некоторые черты, способствовавшие успеху взятой им на себя миссии. Совершено безгрешный человек не смог бы найти общего языка с паствой и завоевать ее расположение. Узнав Элайеса Б. Хопкинса поближе, мы обнаружили, что, несмотря на всю его набожность, в нем так и проглядывает старый греховодник, и это говорило о том, что в прошлом он предавался порокам. Трезвенником он не был. Напротив, он всегда со знанием дела выбирал напитки и опрокидывал стаканчик привычным жестом. В покер он играл превосходно, и мало кто мог сравниться с ним в игре «юкер до последних штанов». В компании с недавними буянами Филлипсом и Молом он мог слаженно играть часами, если только неудачная сдача не провоцировала кого-то на сквернословие. На первый раз пастор изображал страдальческую улыбку и укоризненно смотрел на виновника. На второй он тянулся за Библией, и в тот вечер больше не играли.

Он показал нам, что хорошо стреляет, и, когда мы тренировались, стреляя по пустой бутылке из-под коньяка на задах распивочной, он взял у кого-то револьвер и всадил пулю в центр бутылки с двадцати четырех шагов. За что бы он ни брался, почти все ему удавалось, за исключением добычи золота. Золотоискателем он оказался самым никудышным. Грустно было смотреть на лежавшую на полке в хранилище Уоберна холщовую сумку с начертанным на ней его именем, тощую и пустую, в то время как остальные сумки пухли день ото дня, а иные уже солидно округлились, поскольку недели бежали одна за другой и до отправки фургона в Балларат оставалось совсем мало времени. Мы прикинули, что золота там скопилось столько, сколько никогда не увозили из ущелья Джекмана за один раз.

Хотя Элайес Б. Хопкинс, похоже, получал удовольствие от произведенных им в поселке чудесных перемен, радость его была не полной. Для полного же счастья ему не хватало одного. И как-то вечером он признался нам, чего именно.

– Ребята, на наш лагерь снизошло бы благословение Господне, – сказал он, – если бы у нас по воскресеньям проходила хоть какая-то служба. Мы никак не отмечаем седьмой день, разве что пьем больше виски и больше играем в карты и тем самым искушаем Провидение.

– У нас нет священника, – возразил кто-то из толпы.

– Дурень, – проворчал другой, – у нас есть человек, стоящий трех священников, он выплескивает священные тексты, как глину из лотка. Чего тебе еще надо?

– У нас нет церкви, – настаивал первый.

– Можно служить под открытым небом, – предложил кто-то.

– Или на складе у Уоберна, – возразили в толпе.

– Или в салуне Адамса.

Последнее предложение встретили гулом одобрения, свидетельствовавшим, что это место было признано наиболее подходящим.

Салун Адамса представлял собой основательную деревянную постройку за распивочной, которая использовалась частично для хранения спиртных напитков, а частично как игорный зал. Она была сложена из крепких тесаных бревен, поскольку в те далекие от благополучия времена владелец здраво рассудил, что огромные бочки с коньяком и ромом лучше всего хранить под замком. В каждом конце строения было по прочной деревянной двери, и, когда убрали стол и доски, внутри оказалось достаточно просторно, чтобы вместить всех. Бочки со спиртным составили в конце помещения, сделав из них некое подобие церковной кафедры.

Поначалу служба не вызвала особого интереса у старателей, но, когда стало известно, что Элайес Б. Хопкинс намерен после службы обратиться к присутствующим с речью, поселок с энтузиазмом отнесся к этому известию. Настоящая проповедь была для них внове, и уж тем более из уст их собственного священника. Прошел слух, что она будет сопровождаться примерами из жизни поселка, а мораль заострена выпадами в адрес его обитателей. Люди опасались, что им не хватит места, и братьям Адамс стало поступать множество заявок. Лишь после убедительных разъяснений, что в помещении поместятся все и даже больше, поселок погрузился в спокойное ожидание.

Очень хорошо, что помещение оказалось настолько просторным, поскольку собрание в то воскресное утро стало самым многочисленным за всю историю ущелья Джекмана. Сначала думали, что присутствовало все население поселка, но позже выяснилось, что это не так. Мол и Филлипс отправились в горы на разведку и еще не вернулись, а хранитель золота Уоберн не смог оставить пост. Поскольку у него скопилось огромное количество драгоценного металла, он остался на складе, считая, что ответственность слишком велика, чтобы хоть ненадолго ею пренебречь. За исключением этих троих, все обитатели ущелья в чистых красных рубахах и с прочими дополнениями к своим туалетам, которых требовал случай, степенно шагали по ведущей к распивочной глинистой дорожке.

Внутри стояли наспех сколоченные скамьи, и пастор с добродушной улыбкой на лице встречал людей у входа.

– Доброе утро, ребята! – весело приветствовал он каждую новую группу прихожан. – Входите, входите! Будьте уверены, что утро для вас пройдет не зря. Оружие оставляйте в бочке за дверью, на выходе его заберете. Негоже входить с оружием в дом мира.

Его просьба была с готовностью исполнена, и прежде, чем в салун вошел последний из прихожан, в бочке скопился странный арсенал револьверов и ножей. Когда все собрались, двери закрыли, и началась служба – первая и последняя, когда-либо проходившая в ущелье Джекмана.

Погода стояла жаркая, в зале было душно, однако старатели слушали с образцовым терпением. Во всей ситуации был элемент новизны, который всегда привлекателен. Для кого-то все происходило впервые, а кто-то погрузился в воспоминания о других временах и других краях. Если не считать того, что непосвященные пытались аплодировать после некоторых молитв в знак поддержки выраженных ими чувств, ни одна аудитория не могла бы вести себя лучше. Однако, когда Элайес Б. Хопкинс начал свою речь, глядя на собравшихся с высоты бочек для рома, по салуну пронесся заинтересованный шепот.

В честь особого случая пастор приоделся. На нем были вельветовая блуза, подпоясанная кушаком из китайского шелка, и молескиновые штаны. В руке он держал шляпу из листьев капустного дерева. Говорить он начал негромко, и присутствующие заметили, что он то и дело поглядывал на служившее окном небольшое отверстие над головами сидевших внизу.

– Я наставил вас на путь истинный, – заявил он в своем обращении. – Я направил вас на верную стезю, и вы не должны с нее сходить. – После этих слов он несколько секунд пристально смотрел в окно. – Вы научились трезвости и трудолюбию, благодаря которым сможете возместить любые потери. Думаю, никто из вас не забудет моего пребывания в этом лагере.

На мгновение он умолк, и в летнем воздухе прозвучали три револьверных выстрела.

– Сидите смирно, черт вас подери! – взревел он, когда возбужденная паства вскочила было на ноги. – Каждый, кто двинется с места, сдохнет! Двери заперты снаружи, так что вам не выбраться. Сидеть, идиоты тупоголовые! На место, собаки, или я буду стрелять!

В изумлении и страхе мы вернулись на свои места, бессмысленно таращась на пастора и друг на дружку. Элайес Б. Хопкинс, чье лицо и даже фигура неузнаваемо преобразились, свирепо посмотрел на нас сверху вниз. На его посуровевшем лице играла презрительная усмешка.

– Ваши жизни в моих руках, – заметил он.

И тут мы увидели, что в руке он держит тяжелый револьвер, а рукоятка еще одного торчит у него из-за пояса.

– Я вооружен, а вы нет. Если кто-то шевельнется или вякнет, ему конец. Если нет, никому ничего не сделаю. Вы должны просидеть здесь час. Эх вы, дурачье (его презрительное шипение еще долго звучало у нас в ушах)! Вы знаете, кто обвел вас вокруг пальца? Кто несколько месяцев изображал перед вами пастора и святошу? Гроза лесов Носатый Джим, тупые обезьяны! А Филлипс и Мол – мои верные помощники. Они ушли в горы с вашим золотишком, ха-ха! Сидеть! – Это было сказано одному беспокойному прихожанину, который тотчас же угомонился под свирепым взглядом и наведенным на него револьвером разбойника. – Через час их не достанет никакая погоня, и советую вам не пытаться нас преследовать, или потеряете больше, чем просто деньги. Моя лошадь привязана за этой дверью позади меня. Когда я выйду наружу, я запру ее и уберусь восвояси. Тогда вырывайтесь на свободу, если сможете. Больше мне вам нечего сказать, разве только что вы – тупейшее стадо ослов в сапогах.

Последующих шестидесяти минут нам вполне хватило, чтобы согласиться с высказанным им мнением. Мы были бессильны перед этим решительным головорезом. Конечно, если бы мы одновременно ринулись на него, то одолели бы негодяя ценою восьми или десяти жизней. Но как организовать такой рывок, не говоря ни слова, и кто бы на него решился, не будучи уверенным, что его поддержат? Оставалось только подчиниться. Казалось, прошло не менее трех часов, прежде чем разбойник захлопнул крышку часов, слез с бочки, попятился назад, не сводя с нас револьвера, подошел к двери и быстро выскользнул наружу. Мы услышали скрип ржавого замка и удаляющийся топот копыт.

Я уже говорил, что в последние несколько недель ругань в нашем поселке стала редкостью. В следующие полчаса мы с лихвой наверстали упущенное. Никогда еще здесь не звучали такие изысканные и проникновенные ругательства. Когда нам, наконец, удалось сбить дверь с петель, бандитов с добычей уже и след простыл, и мы никогда больше не видели ни их, ни золота. Верный долгу бедняга Уоберн лежал с простреленной головой на пороге своего хранилища. Разбойники Мол и Филлипс спустились с гор как раз в тот момент, когда мы оказались в ловушке, убили Уоберна, погрузили добычу в небольшую тележку и благополучно скрылись в каком-то логове в горах, где к ним присоединился их хитроумный главарь.

Ущелье Джекмана оправилось от этого удара, сейчас это процветающий поселок. Однако социальных реформаторов тут не привечают, да и мораль не в почете. Говорят, недавно было проведено расследование в отношении одного безобидного чужака, который вскользь заметил, что неплохо бы проводить в поселке воскресные службы. Память об одном-единственном пасторе здесь пока свежа и будет жить среди местных жителей еще очень долго.

Литературная мозаика^[8]

С отроческих лет во мне жила твердая, несокрушимая уверенность в том, что мое истинное призвание – литература. Но найти сведущего человека, который проявил бы ко мне участие, оказалось, как это ни странно, невероятно трудным. Правда, близкие друзья, ознакомившись с моими вдохновенными творениями, случалось, говорили: «А знаешь, Смит, не так уж плохо!» или «Послушай моего совета, дружище, отправь это в какой-нибудь журнал», – и у меня не хватало мужества признаться, что мои опусы побывали чуть ли не у всех лондонских издателей, всякий раз возвращаясь с необычайной быстротой и пунктуальностью и тем наглядно показывая исправную и четкую работу нашей почты.

Будь мои рукописи бумажными бумерангами, они не могли бы с большей точностью попадать обратно в руки пославшего их неудачника. Как это мерзко и оскорбительно, когда безжалостный почтальон вручает тебе свернутые в узкую трубку мелко исписанные и теперь уже потрепанные листки, всего несколько дней назад такие безукоризненно свежие, сулившие столько надежд! И какая моральная низость сквозит в смехотворном доводе издателя: «из-за отсутствия места»! Но тема эта слишком неприятна, к тому же уводит от задуманного мною простого изложения фактов.

С семнадцати и до двадцати трех лет я писал так много, что был подобен непрестанно извергающемуся вулкану. Стихи и рассказы, статьи и обзоры – ничто не было чуждо моему перу. Я готов был писать что угодно и о чем угодно, начиная с морской змеи и кончая небулярной космогонической теорией, и смело могу сказать, что, затрагивая тот или иной вопрос, я почти всегда старался осветить его с новой точки зрения. Однако больше всего меня привлекали поэзия и художественная проза. Какие слезы проливал я над страданиями своих героинь, как смеялся над забавными выходками своих комических персонажей! Увы, я так и не встретил никого, кто бы сошелся со мной в оценке моих произведений, а неразделенные восторги собственным талантом, сколь бы ни были они искренни, скоро остывают. Отец отнюдь не поощрял мои литературные занятия, почитая их пустой тратой времени и денег, и в конце концов я был вынужден отказаться от мечты стать независимым литератором и занял должность клерка в коммерческой фирме, ведущей оптовую торговлю с Западной Африкой.

Но, даже принуждаемый к ставшим моим уделом прозаическим обязанностям конторского служащего, я оставался верен своей первой любви и вводил живые краски в самые банальные деловые письма, весьма, как мне передавали, изумляя тем адресатов. Мой тонкий сарказм заставлял хмуриться и корчиться уклончивых кредиторов. Иногда, подобно Сайласу Веггу ^[9], я вдруг переходил на стихотворную форму, придавая возвышенный сталь коммерческой корреспонденции. Что может быть изысканнее, например, вот этого, переложенного мною на стихи распоряжения фирмы, адресованного капитану одного из ее судов?

И так четыре страницы подряд. Капитан не только не оценил по достоинству этот небольшой шедевр, но на следующий же день явился в контору и с неуместной горячностью потребовал, чтобы ему объяснили, что все это значит, и мне пришлось перевести весь текст обратно на язык прозы. На сей раз, как и в других подобных случаях, мой патрон сурово меня отчитал – излишне говорить, что человек этот не обладал ни малейшим литературным вкусом!

Но все сказанное – лишь вступление к главному. Примерно на десятом году служебной лямки я получил наследство – небольшое, но при моих скромных потребностях вполне достаточное. Обретя вдруг независимость, я снял уютный домик подальше от лондонского шума и суеты и поселился там с намерением создать некое великое произведение, которое возвысило бы меня над всем нашим родом Смитов и сделало бы мое имя бессмертным. Я купил несколько дестей писчей бумаги, коробку гусиных перьев и пузырек чернил за шесть пенсов и, наказав служанке не пускать ко мне никаких посетителей, стал подыскивать подходящую тему.

Я искал ее несколько недель, и к этому времени выяснилось, что, постоянно грызя перья, я уничтожил их изрядное количество и извел столько чернил на кляксы, брызги и не имевшие продолжения начала, что чернила имелись повсюду, только не в пузырьке. Сам же роман не двигался с места, легкость пера, столь присущая мне в юности, совершенно исчезла – воображение бездействовало, в голове было абсолютно пусто. Как я ни старался, я не мог подстегнуть бессильную фантазию, мне не удавалось сочинить ни единого эпизода, ни создать хотя бы один персонаж.

Тогда я решил наскоро перечитать всех выдающихся английских романистов, начиная с Даниеля Дефо и кончая современными знаменитостями: я надеялся таким образом пробудить дремлющие мысли, а также получить представление об общем направлении в литературе. Прежде я избегал заглядывать в какие бы то ни было книги, ибо величайшим моим недостатком была бессознательная, но неудержимая тяга к подражанию автору последнего прочитанного произведения. Но теперь, думал я, такая опасность мне не грозит: читая подряд всех английских классиков, я избегну слишком явного подражания кому-либо одному из них. Ко времени, к которому относится мой рассказ, я только что закончил чтение наиболее прославленных английских романов.

Было без двадцати десять вечера четвертого июня тысяча восемьсот восемьдесят шестого года, когда я, поужинав гренками с сыром и смочив их пинтой пива, уселся в кресло, поставил ноги на скамейку и, как обычно, закурил трубку. Пульс и температура у меня, насколько мне то известно, были совершенно нормальны. Я мог бы также сообщить о тогдашнем состоянии погоды, но, к сожалению, накануне барометр неожиданно и резко упал – с гвоздя на землю, с высоты в сорок два дюйма, и потому его показания ненадежны. Мы живем в век господства науки, и я льщу себя надеждой, что шагаю в ногу с веком.

Погруженный в приятную дремоту, какая обычно сопутствует пищеварению и отравлению никотином, я внезапно увидел, что происходит нечто невероятное: моя маленькая гостиная вытянулась в длину и превратилась в большой зал, скромных размеров стол претерпел подобные же изменения. А вокруг этого, теперь огромного, заваленного книгами и трактатами стола красного дерева сидело множество людей, ведущих серьезную беседу. Мне сразу бросились в глаза костюмы этих людей – какое-то невероятное смешение эпох. У сидевших на конце стола, ближайшего ко мне, я заметил парики, шпаги и все признаки моды двухсотлетней давности. Центр занимали джентльмены в узких панталонах до колен, высоко повязанных галстуках и с тяжелыми связками печаток. Находившиеся в противоположном от меня конце в большинстве своем были в костюмах самых что ни на есть современных – там, к своему изумлению, я увидел несколько выдающихся писателей нашего временя, которых имел честь хорошо знать в лицо. В этом обществе были две или три дамы. Мне следовало бы встать и приветствовать неожиданных гостей, но я, очевидно, утратил способность двигаться и мог только, оставаясь в кресле, прислушиваться к разговору, который, как я скоро понял, шел обо мне.

– Да нет, ей-богу же! – воскликнул грубоватого вида, с обветренным лицом человек, куривший трубку на длинном черенке и сидевший неподалеку от меня. – Душа у меня болит за него. Ведь признаемся, други, мы и сами бывали в сходных положениях. Божусь, ни одна мать не сокрушалась так о своем первенце, как я о своем Рори Рэндоме, когда он пошел искать счастья по белу свету.

– Верно, Тобиас, верно! – откликнулся кто-то почти рядом со мной. – Говорю по чести, из-за моего бедного Робина, выброшенного на остров, я потерял здоровья больше, чем если бы меня дважды трепала лихорадка. Сочинение уже подходило к концу, когда вдруг является лорд Рочестер – блистательный кавалер, чье слово в литературных делах могло и вознести и низвергнуть. «Ну как, Дефо, – спрашивает он, – готовишь нам что-нибудь?» «Да, милорд», – отвечаю я. «Надеюсь, это веселая история. Поведай мне о героине – она, разумеется, дивная красавица?» «А героини в книге нет», – отвечаю я. «Не придирайся к словам, Дефо, – говорит лорд Рочестер, – ты их взвешиваешь, как старый, прожженный стряпчий. Расскажи о главном женском персонаже, будь то героиня или нет». «Милорд, – говорю я, – в моей книге нет женского персонажа». «Черт побери тебя и твою книгу! – крикнул он. – Отлично сделаешь, если бросишь ее в огонь!» И удалился в превеликом возмущении. А я остался оплакивать свой роман, можно сказать, приговоренный к смерти еще до своего рождения. А нынче на каждую тысячу тех, кто знает моего Робина и его верного Пятницу, едва ли придется один, кому довелось слышать о лорде Рочестере.

– Справедливо сказано, Дефо, – заметил добродушного вида джентльмен в красном жилете, сидевший среди современных писателей. – Но все это не поможет нашему славному другу Смиту начать свой рассказ, а ведь именно для этого, я полагаю, мы и собрались.

– Он прав, мой сосед справа! – проговорил, заикаясь, сидевший с ним рядом человек довольно хрупкого сложения, и все рассмеялись, особенно тот, добродушный, в красном жилете, который воскликнул:

– Ах, Чарли Лэм, Чарли Лэм, ты неисправим! Ты не перестанешь каламбурить, даже если тебе будет грозить виселица.

– Ну нет, такая узда всякого обуздает, – ответил Чарльз Лэм, и это снова вызвало общий смех.

Мой затуманенный мозг постепенно прояснялся – я понял, как велика оказанная мне честь. Крупнейшие мастера английской художественной прозы всех столетий назначили randez-vous ^[10] у меня в доме, дабы помочь мне разрешить мои трудности. Многих я не узнал, но потом вгляделся пристальнее, и некоторые лица показались мне очень знакомыми – или по портретам, или по описаниям. Так, например, между Дефо и Смоллетом, которые заговорили первыми и сразу себя выдали, сидел, саркастически кривя губы, дородный старик, темноволосый, с резкими чертами лица – это был, безусловно, не кто иной, как знаменитый автор «Гулливера». Среди сидевших за дальним концом стола я разглядел Филдинга и Ричардсона и готов поклясться, что человек с худым, мертвенно-бледным лицом был Лоренс Стерн. Я заметил также высокий лоб сэра Вальтера Скотта, мужественные черты Джордж Элиот ^[11] и приплюснутый нос Теккерея, а среди современников увидел Джеймса Пэйна ^[12], Уолтера Безента ^[13], леди, известную под именем «Уида» ^[14], Роберта Льюиса Стивенсона и несколько менее прославленных авторов. Вероятно, никогда не собиралось под одной крышей столь многочисленное и блестящее общество великих призраков.

– Господа, – заговорил сэр Вальтер Скотт с очень заметным шотландским акцентом. – Полагаю, вы не запамятовали старую поговорку: «У семи поваров обед не готов»? Или как пел застольный бард:

Джонстон происходил из рода Ридсдэлов, троюродных братьев Армстронгов, через брак породнившийся...

– Быть может, сэр Вальтер, – прервал его Теккерей, – вы снимете с нас ответственность и продиктуете начало рассказа этому молодому начинающему автору.

– Нет-нет! – воскликнул сэр Вальтер. – Свою лепту я внесу, упираться не стану, но ведь тут Чарли, этот юнец, напичкан остротами, как радикал изменами. Уж он сумеет придумать веселую завязку.

Диккенс покачал головой, очевидно, собираясь отказаться от предложенной чести, но тут кто-то из современных писателей – из-за толпы мне его не было видно – проговорил:

– А что, если начать с того конца стола и продолжать далее всем подряд, чтобы каждый мог добавить, что подскажет ему фантазия?

– Принято! Принято! – раздались голоса, и все повернулись в сторону Дефо; несколько смущенный, он набивал трубку из массивной табакерки.

– Послушайте, други, здесь есть более достойные... – начал было он, но громкие протесты не дали ему договорить.

А Смоллет крикнул:

– Не отвиливай, Дэн, не отвиливай! Тебе, мне и декану надобно тремя короткими галсами вывести судно из гавани, а потом пусть себе плывет, куда заблагорассудится!

Поощряемый таким образом, Дефо откашлялся и повел рассказ на свой лад, время от времени попыхивая трубкой:

«Отца моего, зажиточного фермера в Чешире, звали Сайприен Овербек, но, женившись в году приблизительно 1617, он принял фамилию жены, которая была из рода Уэллсов, и потому я, старший сын, получил имя Сайприен Овербек Уэллс. Ферма давала хорошие доходы, пастбища ее славились в тех краях, и отец мой сумел скопить тысячу крон, которую вложил в торговые операции с Вест-Индией, завершившиеся столь успешно, что через три года капитал отца учетверился. Ободренный такой удачей, он купил на паях торговое судно, загрузил его наиболее ходким товаром (старыми мушкетами, ножами, топорами, зеркалами, иголками и тому подобным) и в качестве суперкарго посадил на борт и меня, наказал мне блюсти его интересы и напутствовал своим благословением. До острова Зеленого Мыса мы шли с попутным ветром, далее попали в полосу северо-западных пассатов и потому быстро продвигались вдоль африканского побережья. Если не считать замеченного вдали корабля берберийских пиратов, сильно напугавшего наших матросов, которые уже почли себя захваченными в рабство, нам сопутствовала удача, пока мы не оказались в сотне лиг от мыса Доброй Надежды, где ветер вдруг круто повернул к югу и стал дуть с неимоверной силой. Волны поднималась на такую высоту, что грот-рея оказывалась под водой, и я слышал, как капитан сказал, что, хотя он плавает по морям вот уже тридцать пять лет, такого ему видеть еще не приходилось и надежды уцелеть для нас мало. В отчаянии я принялся ломать руки и оплакивать свою участь, но тут с треском рухнула за борт мачта, я решил, что корабль дал течь, и от ужаса упал без чувств, свалившись в шпигаты ^[15], и лежал там, словно мертвый, что и спасло меня от гибели, как будет видно в дальнейшем. Ибо матросы, потеряв всякую надежду на то, что корабль устоит против бури, и каждое мгновение ожидая, что он вот-вот пойдет ко дну, кинулись в баркас и, по всей вероятности, встретили именно ту судьбу, какой думали избежать, потому что с того дня я больше никогда ничего о них не слышал. Я же, очнувшись, увидел, что по милости Провидения море утихло, волны улеглись и я один на всем судне. Это открытие привело меня в такой ужас, что я мог только стоять, в отчаянии ломая руки и оплакивая свою печальную участь; наконец я несколько успокоился и, сравнив свою долю с судьбой несчастных товарищей, немного повеселел, и на душе у меня отлегло. Спустившись в капитанскую каюту, я подкрепился снедью, находившейся в шкафчике капитана».

Дойдя до этого места, Дефо заявил, что, по его мнению, он дал хорошее начало и теперь очередь Свифта. Выразив опасение, как бы и ему не пришлось, подобно юному Сайприену Овербеку Уэллсу «плавать по воле волн», автор «Гулливера» продолжал рассказ:

«В течение двух дней я плыл, пребывая в великой тревоге, так как опасался возобновления шторма, и неустанно всматривался в даль в надежде увидеть моих пропавших товарищей. К концу третьего дня я с величайшим удивлением заметил, что корабль, подхваченный мощным течением, идущим на северо-восток, мчится, то носом вперед, то кормой, то, словно краб, повертываясь боком, со скоростью, как я определил, не менее двенадцати, если не пятнадцати узлов в час. В продолжение нескольких недель меня уносило все дальше, но вот однажды утром, к неописуемой своей радости, я увидел по правому борту остров. Течение, несомненно, пронесло бы меня мимо, если бы я, хотя и располагая всего лишь парой собственных своих рук, не изловчился повернуть кливер так, что мой корабль оказался носом к острову, и, мгновенно подняв паруса шпринтова, лисселя и фок-мачты, взял на гитовы фалы со стороны левого борта и сильно повернул руль в сторону правого борта – ветер дул северо-востоко-восток».

Я заметил, что при описании этого морского маневра Смоллет усмехнулся, а сидевший у дальнего конца стола человек в форме офицера королевского флота, в ком я узнал капитана Марриэта ^[16], выказал признаки беспокойства и заерзал на стуле.

«Таким образом я выбрался из течения, – продолжал Свифт, – и смог приблизиться к берегу на расстояние в четверть мили и, несомненно, подошел бы ближе, вторично повернув на другой галс, но, будучи отличным пловцом, рассудил за лучшее оставить корабль, к этому времени почти затонувший, и добраться до берега вплавь.

Я не знал, обитаем ли открытый мною остров, но, поднятый на гребень волны, различил на прибрежной полосе какие-то фигуры: очевидно, и меня и корабль заметили. Радость моя, однако, сильно уменьшилась, когда, выбравшись на сушу, я убедился в том, что это были не люди, а самые разнообразные звери, стоявшие отдельными группами и тотчас кинувшиеся к воде, мне навстречу. Я не успел ступить ногой на песок, как меня окружили толпы оленей, собак, диких кабанов, бизонов и других четвероногих, из которых ни одно не выказывало ни малейшего страха ни передо мной, ни друг перед другом – напротив, их всех объединяло чувство любопытства к моей особе, а также, казалось, и некоторого отвращения».

– Второй вариант «Гулливера», – шепнул Лоренс Стерн соседу. – «Гулливер», подогретый к ужину.

– Вы изволили что-то сказать? – спросил декан очень строго, по-видимому, расслышав шепот Стерна.

– Мои слова были адресованы не вам, сэр, – ответил Стерн, глядя довольно испуганно.

– Все равно, они беспримерно дерзки! – крикнул декан. – Уж, конечно, ваше преподобие сделали бы из рассказа новое «Сентиментальное путешествие». Ты принялся бы рыдать и оплакивать дохлого осла. Хотя, право, не следует укорять тебя за то, что ты горюешь над своими сородичами.

– Это все же лучше, чем барахтаться в грязи с вашими йеху, – ответил Стерн запальчиво, и, конечно, вспыхнула бы ссора, не вмешайся остальные. Декан, кипя негодованием, наотрез отказался продолжать рассказ, Стерн также не пожелал принять участия в его сочинении и, насмешливо фыркнув, заметил, что «не дело насаживать добрую сталь на негодную рукоятку». Тут чуть не завязалась новая перепалка, но Смоллет быстро подхватил нить рассказа, поведя его уже от третьего лица:

«Наш герой, немало встревоженный сим странным приемом, не теряя времени, вновь нырнул в море и догнал корабль, полагая, что наихудшее зло, какого можно ждать от стихии, – сущая малость по сравнению с неведомыми опасностями загадочного острова. И, как показало дальнейшее, он рассудил здраво, ибо еще до наступления ночи судно взял на буксир, а самого его принял на борт английский военный корабль “Молния”, возвращавшийся из Вест-Индии, где он составлял часть флотилии под командой адмирала Бенбоу. Юный Уэллс, молодец хоть куда, речистый и превеселого нрава, был немедля занесен в списки экипажа в качестве офицерского слуги, в каковой должности снискал всеобщее расположение непринужденностью манер и умением находить поводы для забавных шуток, на что был превеликий мастер.

Среди рулевых “Молнии” был некий Джедедия Энкерсток, внешность коего была весьма необычна и тотчас привлекла к себе внимание нашего героя. Этот моряк, от роду лет пятидесяти, с лицом темным от загара и ветров, был такого высокого роста, что, когда шел между палубами, должен был наклоняться чуть не до земли. Но самым удивительным в нем была другая особенность: еще в бытность его мальчишкой какой-то злой шутник вытатуировал ему по всей физиономии глаза, да с таким редким искусством, что даже на близком расстоянии затруднительно было распознать настоящие среди множества поддельных. Вот этого-то необыкновенного субъекта юный Сайприен и наметил для своих веселых проказ, особенно после того, как прослышал, что рулевой Энкерсток весьма суеверен, а также о том, что им оставлена в Портсмуте супруга, дама нрава решительного и сурового, перед которой Джедедия Энкерсток смертельно трусил. Итак, задумав подшутить над рулевым, наш герой раздобыл одну из овец, взятых на борт для офицерского стола, и, влив ей в глотку рому, привел ее в состояние крайнего опьянения. Затем он притащил ее в каюту, где была койка Энкерстока, и с помощью таких же сорванцов, как и сам, надел на овцу высокий чепец и сорочку, уложил ее на койку и накрыл одеялом.

Когда рулевой возвращался с вахты, наш герой, притворившись взволнованным, встретил его у дверей каюты.

– Мистер Энкерсток, – сказал он, – может ли статься, что ваша жена находится на борту?

– Жена? – заорал изумленный моряк. – Что ты хочешь этим сказать, ты, белолицая швабра?

– Ежели ее нет на борту, следовательно, нам привиделся ее дух, ответствовал Сайприен, мрачно покачивая головой.

– На борту? Да как, черт подери, могла она сюда попасть? Я вижу, у тебя чердак не в порядке, коли тебе взбрела в голову такая чушь. Моя Полли и кормой и носом пришвартована в Портсмуте, поболе чем за две тысячи миль отсюда.

– Даю слово, – молвил наш герой наисерьезнейшим тоном. – И пяти минут не прошло, как из вашей каюты вдруг выглянула женщина.

– Да-да, мистер Энкерсток, – подхватили остальные заговорщики. – Мы все ее видели: весьма быстроходное судно и на одном борту глухой иллюминатор.

– Что верно, то верно, – отвечал Энкерсток, пораженный столь многими свидетельскими показаниями. – У моей Полли глаз по правому борту притушила навеки долговязая Сью Уильямс из Гарда. Ну, ежели кто есть там, надобно поглядеть, дух это или живая душа.

И честный малый, в большой тревоге и дрожа всем телом, двинулся в каюту, неся перед собой зажженный фонарь. Случилось так, что злосчастная овца, спавшая глубоким сном под воздействием необычного для нее напитка, пробудилась от шума и, испугавшись непривычной обстановки, спрыгнула с койки, опрометью кинулась к двери, громко блея и вертясь на месте, как бриг, попавший в смерч, отчасти от опьянения, отчасти из-за наряда, препятствовавшего ее движениям. Энкерсток, потрясенный этим зрелищем, испустил вопль и грохнулся наземь, убежденный, что к нему действительно пожаловал призрак, чему немало способствовали страшные глухие стоны и крики, которые хором испускали заговорщики. Шутка чуть не зашла далее, чем то было в намерении шалунов, ибо рулевой лежал замертво, и стоило немалых усилий привести его в чувство. До конца рейса он твердо стоял на том, что видел пребывавшую на родине миссис Энкерсток, сопровождая свои заверения божбой и клятвами, что хотя он и был до смерти напуган и не слишком разглядел физиономию супруги, но безошибочно ясно почувствовал сильный запах рома, столь свойственный его прекрасной половине.

Случилось так, что вскоре после этой истории был день рождения короля, отмеченный на борту “Молнии” необыкновенным событием: смертью капитана при очень странных обстоятельствах. Сей офицер, прежалкий моряк, еле отличавший киль от вымпела, добился должности капитана путем протекции и оказался столь злобным тираном, что заслужил всеобщую к себе ненависть. Так сильно невзлюбили его на корабле, что, когда возник заговор всей команды покарать капитана за его злодеяния смертью, среди шести сотен душ не нашлось никого, кто пожелал бы предупредить его об опасности. На борту королевских судов водился обычай в день рождения короля созывать на палубу весь экипаж, и по команде матросам надлежало одновременно палить из мушкетов в честь его величества. И вот пущено было тайное указание, чтобы каждый матрос зарядил мушкет не холостым патроном, а пулей. Боцман дал сигнал дудкой, матросы выстроились на палубе в шеренгу. Капитан, встав перед ними, держал речь, которую заключил такими словами:

– Стреляйте по моему знаку, и, клянусь всеми чертями ада, того, кто выстрелит секундой раньше или секундой позже, я привяжу к снастям с подветренной стороны. – И тут же крикнул зычно: – Огонь!

Все как один навели мушкеты прямо ему в голову и спустили курки. И так точен был прицел и так мала дистанция, что более пяти сотен пуль ударили в него одновременно и разнесли вдребезги голову и часть туловища. Столь великое множество людей было замешано в это дело, что нельзя было установить виновность хотя бы одного из них, и посему офицеры не сочли возможным покарать кого-либо, тем более что заносчивое обращение капитана сделало его ненавистным не только простым матросам, но и всем офицерам.

Умением позабавить и приятной естественностью манер наш герой расположил к себе весь экипаж, и по прибытии корабля в Англию полюбившие Сайприена моряки отпустили его с величайшим сожалением. Однако сыновний долг понуждал его вернуться домой к отцу, с каковой целью он и отправился в почтовом дилижансе из Портсмута в Лондон, имея намерение проследовать затем в Шропшир. Но случилось так, что во время проезда через Чичестер одна из лошадей вывихнула переднюю ногу, и, так как добыть свежих лошадей не представлялось возможным, Сайприен вынужден был переночевать в гостинице при трактире “Корова и бык”».

– Нет, ей-богу, – сказал вдруг рассказчик со смехом, – отродясь не мог пройти мимо удобной гостиницы, не остановившись, и посему делаю здесь остановку, а кому желательно, пусть ведет далее нашего приятеля Сайприена к новым приключениям. Быть может, теперь вы, сэр Вальтер, наш «северный колдун», внесете свой вклад?

Смоллет вытащил трубку, набил ее табаком из табакерки Дефо и стал терпеливо ждать продолжения рассказа.

– Ну что ж, за мной дело не станет, – ответил прославленный шотландский бард и взял понюшку табаку. – Но, с вашего дозволения, я переброшу мистера Уэллса на несколько столетий назад, ибо мне люб дух Средневековья. Итак, приступаю:

«Нашему герою не терпелось поскорее двинуться дальше, и, разузнав, что потребуется немало времени на подыскание подходящего экипажа, он решил продолжать путь в одиночку, верхом на своем благородном сером скакуне. Путешествие по дорогам в ту пору было весьма опасно, ибо, помимо обычных неприятных случайностей, подстерегающих путника, на юге Англии было очень неспокойно, в любую минуту готовы были вспыхнуть мятежи. Но наш юный герой, высвободив меч из ножен, чтобы быть наготове к встрече с любой неожиданностью, и стараясь находить дорогу при свете восходящей луны, весело поскакал вперед.

Он еще не успел далеко отъехать, как вынужден был признать, что предостережения хозяина гостиницы, внушенные, как ему казалось, лишь своекорыстными интересами, оказались вполне справедливыми. Там, где дорога, проходя через болотистую местность, стала особенно трудной, наметанный глаз Сайприена увидел поблизости от себя темные, приникшие к земле фигуры. Натянув поводья, он остановился в нескольких шагах от них, перекинул плащ на левую руку и громким голосом потребовал, чтобы скрывавшиеся в засаде вышли вперед.

– Эй вы, удалые молодчики! – крикнул Сайприен. – Неужели не хватает постелей, что вы завалились спать на проезжей дороге, мешая добрым людям? Нет, клянусь святой Урсулой Альпухаррской, я полагал, что ночные птицы охотятся за лучшей дичью, чем за болотными куропатками или вальдшнепами.

– Разрази меня на месте! – воскликнул здоровенный верзила, вместе со своими товарищами выскакивая на середину дороги и становясь прямо перед испуганным конем. – Какой это головорез и бездельник нарушает покой подданных его королевского величества? А, это soldado ^[17], вот кто! Ну, сэр, или милорд, или ваша милость, или уж не знаю, как следует величать достопочтенного рыцаря, – попридержи-ка язык, не то, клянусь семью ведьмами Геймблсайдскими, тебе не поздоровится!

– Тогда, прошу тебя, откройся, кто ты такой и кто твои товарищи, – молвил наш герой. – И не замышляете ли вы что-либо такое, чего не может одобрить честный человек. А что до твоих угроз, так они отскакивают от меня, как отскочит ваше презренное оружие от моей кольчуги миланской работы.

– Подожди-ка, Алден, – сказал один из шайки, обращаясь к тому, кто, по-видимому, был ее главарем. – Этот молодец – лихой задира, как раз такой, какие требуются нашему славному Джеку. Но мы переманиваем ястребов не пустыми руками. Послушай, приятель, присоединяйся к нам – есть дичь, для которой нужны смелые охотники, вроде тебя. Распей с нами бочонок канарского, и мы подыщем для твоего меча работу получше, чем попусту вовлекать своего владельца в ссоры да кровопролития. Миланская работа или не миланская, нам до того дела нет, а вот если мой меч звякнет о твою железную рубашку, худой то будет день для сына твоего отца!

Одно мгновение наш герой колебался, не зная, на что решиться: следует ли ему, блюдя рыцарские традиции, ринуться на врагов или разумнее подчиниться. Осторожность, а также и немалая доля любопытства в конце концов одержали верх, и, спешившись, наш герой дал понять, что готов следовать туда, куда его поведут.

– Вот это настоящий мужчина! – воскликнул тот, кого называли Алленом. Джек Кейд порадуется, что ему завербовали такого удальца! Ад и вся его нечистая сила! Да у тебя шея покрепче, чем у молодого быка! Клянусь рукояткой своего меча, туго пришлось бы кому-нибудь из нас, если бы ты не послушал наших уговоров!

– Нет-нет, добрейший наш Аллен! – пропищал вдруг какой-то коротыш, прятавшийся позади остальных, пока грозила схватка, но теперь протолкнувшийся вперед. – Будь ты с ним один на один, оно и могло так статься, но для того, кто умеет владеть мечом, справиться с эдаким юнцом – сущая безделица. Помнится мне, как в Палатинате я рассек барона фон Слогстафа чуть не до самого хребта. Он ударил меня вот так, глядите, но я щитом и мечом отразил удар и в свой черед размахнулся и воздал ему втрое, и тут он... Святая Агнесса, защити и спаси нас! Кто это идет сюда?

Явление, испугавшее болтуна, и в самом деле было достаточно странным, чтобы вселить тревогу даже в сердце нашего рыцаря. Из тьмы вдруг выступила фигура гигантских размеров, и грубый голос, раздавшийся где-то над головами стоявших на дороге, резко нарушил ночную тишину:

– Сто чертей! Горе тебе, Томас Аллен, если ты покинул свой пост без важной на то причины! Клянусь святым Ансельмом, лучше бы тебе было вовсе не родиться, чем нынче ночью навлечь на себя мой гнев! Что это ты и твои люди вздумали таскаться по болотам, как стадо гусей под Михайлов день?

– Наш славный капитан, – отвечал ему Аллен, сдернув с головы шапку, примеру его последовали и остальные члены отряда. – Мы захватили молодого храбреца, скакавшего по лондонской дороге. За такую услугу, сдается мне, надлежало бы сказать спасибо, а не корить да стращать угрозами.

– Ну-ну, отважный Аллен, не принимай это так близко к сердцу! – воскликнул вожак, ибо то был не кто иной, как сам прославленный Джек Кейд. – Тебе с давних пор должно быть ведомо, что нрав у меня крутоват и язык не смазан медом, как у сладкоречивых лордов. А ты, – продолжал он, повернувшись вдруг в сторону нашего героя, – готов ли ты примкнуть к великому делу, которое вновь обратит Англию в такую, какой она была в царствование ученейшего Альфреда? Отвечай же, дьявол тебя возьми, да без лишних слов!

– Я готов служить вашему делу, если оно пристало рыцарю и дворянину, – твердо отвечал молодой воин.

– Долой налоги! – с жаром воскликнул Кейд. – Долой подати и дани, долой церковную десятину и государственные сборы! Солонки бедняков и их бочки с мукой будут так же свободны от налогов, как винные погреба вельмож! Ну что ты на это скажешь?

– Ты говоришь справедливо, – отвечал наш герой.

– А вот нам уготована такая справедливость, какую получает зайчонок от сокола! – громовым голосом крикнул Кейд. – Долой всех до единого! Лорда, судью, священника и короля – всех долой!

– Нет, – сказал сэр Овербек Уэллс, выпрямившись во весь рост и хватаясь за рукоятку меча. – Тут я вам не товарищ. Вы, я вижу, изменники и предатели, замышляете недоброе и восстаете против короля, да защитит его святая Дева Мария!

Смелые слова и звучавший в них бесстрашный вызов смутили было мятежников, но, ободренные хриплым окриком вожака, они кинулись, размахивая оружием, на нашего рыцаря, который принял оборонительную позицию и ждал нападения».

– И хватит с вас! – заключил сэр Вальтер, посмеиваясь и потирая руки. – Я крепко загнал молодчика в угол, посмотрим, как-то вы, новые писатели, вызволите его оттуда, а я ему на выручку не пойду. От меня больше ни слова не дождетесь!

– Джеймс, попробуй теперь ты! – раздалось несколько голосов сразу, но этот автор успел сказать лишь «тут подъехал какой-то одинокий всадник», как его прервал высокий джентльмен, сидевший от него чуть поодаль. Он заговорил, слегка заикаясь и очень нервно.

– Простите, – сказал он, – но, мне думается, я мог бы кое-что добавить. О некоторых моих скромных произведениях говорят, что они превосходят лучшие творения сэра Вальтера, и, в общем, я, безусловно, сильнее. Я могу описывать и современное общество и общество прошлых лет. А что касается моих пьес, так Шекспир никогда не имел такого успеха, как я с моей «Леди из Лиона». Тут у меня есть одна вещица... – Он принялся рыться в большой груде бумаг, лежавших перед ним на столе. – Нет, не то – это мой доклад, когда я был в Индии... Вот она! Нет, это одна из моих парламентских речей... А это критическая статья о Теннисоне. Неплохо я его отделал, а? Нет, не могу отыскать, но, конечно, вы все читали мои книги – «Риенци», «Гарольд», «Последний барон»... Их знает наизусть каждый школьник, как сказал бы бедняга Маколей ^[18]. Разрешите дать вам образчик:

«Несмотря на бесстрашное сопротивление отважного рыцаря, меч его был разрублен ударом алебарды, а самого его свалили на землю: силы сторон были слишком неравны. Он уже ждал неминуемой смерти, но, как видно, у напавших на него разбойников были иные намерения. Связав Сайприена по рукам и ногам, они перекинули юношу через седло его собственного коня и повезли по бездорожным болотам к своему надежному укрытию.

В далекой глуши стояло каменное строение, когда-то служившее фермой, но по неизвестным причинам брошенное ее владельцем и превратившееся в развалины, теперь здесь расположился стан мятежников во главе с Джеком Кейдом. Просторный хлев вблизи фермы был местом ночлега для всей шайки; щели в стенах главного помещения фермы были кое-как заткнуты, чтобы защититься от непогоды. Здесь для вернувшегося отряда была собрана грубая еда, а нашего героя, все еще связанного, втолкнули в пустой сарай ожидать своей участи».

Сэр Вальтер проявлял величайшее нетерпение, пока Бульвер Литтон вел свой рассказ, и, когда тот подошел к этой части своего повествования, раздраженно прервал его:

– Мы бы хотели послушать что-нибудь в твоей собственной манере, молодой человек, – сказал он. Анималистико-магнетическо-электро-истерико-биолого-мистический рассказ – вот твой подлинный стиль, а то, что ты сейчас наговорил, – всего лишь жалкая копия с меня, и ничего больше.

Среди собравшихся пронесся гул одобрения, а Дефо заметил:

– Право, мистер Литтон, хотя, быть может, это всего лишь простая случайность, но сходство, сдается мне, чертовски разительное. Замечания нашего друга сэра Вальтера нельзя не почесть справедливыми.

– Быть может, вы и это сочтете за подражание, – ответил Литтон с горечью и, откинувшись в кресле и глядя скорбно, так продолжал рассказ:

«Едва наш герой улегся на соломе, устилавшей пол его темницы, как вдруг в стене открылась потайная дверь и за ее порог величаво ступил почтенного вида старец. Пленник смотрел на него с изумлением, смешанным с благоговейным страхом, ибо на высоком челе старца лежала печать великого знания, недоступного сынам человеческим. Незнакомец был облачен в длинное белое одеяние, расшитое арабскими каббалистическими письменами; высокая алая тиара, с символическими знаками квадрата и круга, усугубляла величие его облика.

– Сын мой, – промолвил старец, обратив проницательный и вместе с тем затуманенный взор на сэра Овербека. – Все вещи и явления ведут к небытию, и небытие есть первопричина всего сущего. Космос непостижим. В чем же тогда цель нашего существования?

Пораженный глубиной этого вопроса и философическими взглядами старца, наш герой приветствовал гостя и осведомился об его имени и звании. Старец ответил, и голос его то крепнул, то замирал в музыкальной каденции, подобно вздоху восточного ветра, и тонкие ароматические пары наполнили помещение.

– Я – извечное отрицание не-я, – вновь заговорил старец. – Я квинтэссенция небытия, нескончаемая сущность несуществующего. В моем облике ты видишь то, что существовало до возникновения материи и за многие-многие годы до начала времени. Я алгебраический икс, обозначающий бесконечную делимость конечной частицы.

Сэр Овербек почувствовал трепет, как если бы холодная, как лед, рука легла ему на лоб.

– Зачем ты явился, чей ты посланец? – прошептал он, простираясь перед таинственным гостем.

– Я пришел поведать тебе о том, что вечности порождают хаос и что безмерности зависят от божественной ананке ^[19]. Бесконечность пресмыкается перед индивидуальностью. Движущая сущность – перводвигатель в мире духовного, и мыслитель бессилен перед пульсирующей пустотой. Космический процесс завершается только непознаваемым и непроизносимым...» – Могу я спросить вас, мистер Смоллет, что вас так смешит?

– Нет-нет, черт побери! – воскликнул Смоллет, давно уже посмеивавшийся. Можешь не опасаться, что кто-нибудь станет оспаривать твой стиль, мистер Литтон!

– Спору нет, это твой и только твой стиль, – пробормотал сэр Вальтер.

– И притом прелестный, – вставил Лоренс Стерн с ядовитой усмешкой. – Прошу пояснить, сэр, на каком языке вы изволили говорить?

Эти замечания, поддержанные одобрением всех остальных, до такой степени разъярили Литтона, что он, сперва заикаясь, пытался что-то ответить, но затем, совершенно перестав собой владеть, подобрал со стола разрозненные листки и вышел вон, на каждом шагу роняя свои памфлеты и речи. Все это так распотешило общество, что в течение нескольких минут в комнате не смолкал смех. Звук его отдавался у меня в ушах все громче, а огни на столе тускнели, люди вокруг него таяли и, наконец, исчезли один за другим. Я сидел перед тлеющими в кучке пепла углями – все, что осталось от яркого, бушевавшего пламени, – а веселый смех высоких гостей превратился в недовольный голос моей жены, которая, тряся меня за плечи, говорила, что мне следовало бы выбрать более подходящее место для сна. Так окончились удивительные приключения Сайприена Овербека Уэллса, но я все еще лелею надежду, что как-нибудь в одном из моих будущих снов великие мастера слова закончат начатое ими повествование.

Глас науки^[20]

Миссис Эсдейл из Линденса, пригорода Берчиспуля, славилась выдающимися научными достижениями. Будучи почетным секретарем женского отделения местного Эклектического общества, она не переставала блистать на небосводе науки. Поговаривали, что во время лекции профессора Томлисона с многообещающим названием «О перигенезе пластидулы» она была единственной женщиной в аудитории, сумевшей проследить мысль докладчика до конца названия. В уединенном Линденсе она поддерживала Дарвина, высмеивала Майварта, подвергала сомнению Геккеля и качала головой над работами Вайссмана со столь глубоким знанием предметов, что это вызывало восхищение у университетских профессоров и ужас у тех немногих студентов, которые отважились посетить ее ученый, но тем не менее гостеприимный дом. У миссис Эсдейл имелись, конечно же, очернители, что является привилегией человека исключительных заслуг и добродетелей. Дамы злобно шептались о зазубривании текстов из энциклопедий и учебников перед каждым ученым собранием и о тщательности, с которой в ее доме разговоры искусно переводились на темы, знакомые хозяйке. Также ходили сплетни, что все ее выступления писались мужской рукой и эти выступления сия честолюбивая дама заучивала наизусть, а затем выдавала их за импровизированное проникновение в не до конца изведанные области современной науки. Поговаривали даже, что иногда эти небольшие информационные блоки перемешивались у нее в голове, так что, к великому недоумению слушателей, после лекции по энтомологии она вдруг пускалась в геологические дебри и наоборот. Все это было досужей болтовней злых языков, но те, кто хорошо ее знал, сходились во мнении, что она в высшей степени очаровательная и умная особа.

Было бы странно, если бы миссис Эсдейл не пользовалась популярностью среди местных ученых, поскольку ее прелестный дом, ухоженный сад и все гостеприимство, которое может обеспечить ежегодный доход в две тысячи фунтов, всегда были к их услугам. На подстриженных лужайках летом и у камина в гостиной зимой велись возвышенные разговоры о микробах, лейкоцитах и стерилизации бактерий. Здесь худые аскетичные материалисты из университета провозглашали первичность жизни наперекор кругленьким и толстеньким ортодоксам из кафедрального собора. В разгар горячей дискуссии, когда научные доказательства сталкивались с косной верой, одно слово умной вдовы или же кстати затеянная ее очаровательной дочерью Роуз перебранка о ключах всегда возвращали мир к его изначальной гармонии.

Роуз Эсдейл только что исполнилось двадцать лет, и она считалась одной из красавиц Берчиспуля. Ее лицо, возможно, было чуть длинновато для полного соответствия канонам красоты, однако девушку выделяли красивые глаза, доброжелательное выражение лица и здоровый румянец. Ни для кого также не являлось тайной, что по завещанию отца она могла по своему усмотрению распоряжаться ежегодным доходом в пятьсот фунтов. С подобными преимуществами и куда менее красивая девушка, чем Роуз Эсдейл, могла произвести фурор в благородном обществе провинциального городка.

Весьма затруднительно организовать научный салон в частном доме, однако подобная трудность не смутила мать и дочь. В то утро, о котором я пишу, они сидели рядышком, обозревали результаты своих трудов и радовались тому, что все было сделано и оставалось лишь принимать поздравления друзей. С помощью Руперта, сына хозяйки дома, во всех частях Берчиспуля были собраны предметы, представляющие научный интерес. Теперь они были расставлены на длинных столах в гостиной. Более того, привезенные в дом диковинки переполнили комнаты для приема гостей, хлынули по широким ступеням вниз и наводнили столовую и коридор. Вся вилла превратилась в музей. Образцы флоры и фауны с Филиппинских островов, панцирь галапагосской черепахи, лобная кость горного быка, подстреленного капитаном Чарльзом Бизли на охоте в Тибетских Гималаях, палочки Коха, выращенные на желатине, – все это и множество других экспонатов украшали столы, на которые в то утро смотрели дамы.

– Мама, у тебя все получилось просто прекрасно, – сказала дочь, вытянув шею, чтобы поцеловать мать в качестве поздравления. – Как же ты смело решилась на все это!

– Думаю, что вот так будет в самый раз, – довольно промурлыкала миссис Эсдейл. – Очень надеюсь, что фонограф не подведет. Ты ведь знаешь, что на последнем заседании Британской ассоциации содействия развитию науки я уговорила профессора Стэндертона повторить под запись его замечания о происхождении червеобразной медузы.

– Вот ведь забавно! – воскликнула Роуз, глядя на похожий на ящик аппарат, возвышающийся на почетном месте в центре гостиной. – Подумать только, эта коробка из дерева и металла заговорит, как человек.

– Едва ли, дорогая. Конечно же, эта штука не скажет ничего больше того, что в нее сказано. Ты прекрасно это знаешь. Но я очень надеюсь, что она будет работать как следует.

– Руперт ею займется, когда вернется из сада. Он разбирается в механизмах. Ой, мама, я так волнуюсь!

Мисс Эсдейл озабоченно поглядела на дочь и ласково погладила ее по пышным каштановым волосам.

– Я все понимаю, – сказала она. – Понимаю.

– Мама, сегодня вечером он ждет ответа.

– Слушай свое сердце, дитя мое. Я ничуть не сомневаюсь в твоем здравом смысле и благоразумии и не стану тебе ничего навязывать в таком деле.

– Какая же ты добрая, мама. Конечно, как говорит Руперт, мы очень мало знаем о Чарльзе... о капитане Бизли. Но то, что нам известно, говорит в его пользу.

– Совершенно верно, дорогая. Он музыкален, весьма начитан, с добрым характером и, разумеется, очень хорош собой. С его слов также явствует, что он вращается в очень высоких сферах.

– В высшем обществе Индии, мама. Он был близким другом генерал-губернатора. Ты сама слышала, как вчера он говорил о семье Дарси, о леди Гвендолин Ферфакс и лорде Монтегю Гросвеноре.

– Что ж, дорогая, – покорно произнесла миссис Эсдейл. – Ты уже достаточно взрослая, чтобы знать, чего хочешь. Я не стану тебе ничего навязывать. Замечу лишь, что возлагала большие надежды на профессора Стерса.

– Ой, мама, он такой некрасивый!

– Однако вспомни о его репутации, дорогая. Ему чуть за тридцать, а он уже член Королевского общества.

– Мама, я не могу. Не смогла бы, даже если бы он был единственным мужчиной на свете. Ой, как же я волнуюсь! Ты представить себе не можешь, какие у него серьезные намерения. И ответ ему я должна дать сегодня вечером. Гости соберутся через час. Может, нам уже пойти к себе переодеваться?

Обе дамы встали, и тут на лестнице послышались быстрые мужские шаги, и в комнату влетел бойкий молодой человек с кудрявой шевелюрой.

– Все готово? – спросил он, пробежав глазами по столам, уставленным экспонатами.

– Готово, дорогой, – ответила мать.

– О, как хорошо, что застал вас обеих, – сказал он, глубоко засунув руки в карманы. Лицо у него было встревоженное. – Вот о чем хотел с вами поговорить. Слушай, Роузи, пофлиртовать, конечно, очень хорошо, но ты же не настолько глупа, чтобы всерьез думать об этом Бизли?

– Мой дорогой Руперт, постарайся не быть таким резким, – осадила его мать, взмахнув рукой.

– Видеть не могу, какая между ними идиллия. Не хочу показаться злым, Роузи, но я не могу спокойно смотреть, как ты гробишь свою жизнь из-за человека, в котором нет ничего хорошего, кроме глаз да усов. Будь умницей, Роузи, и ничего ему не говори.

– Вот в этом вопросе у меня, Руперт, гораздо больше прав решать, чем у тебя, – с достоинством заявила миссис Эсдейл.

– Нет уж, матушка, ведь я смог кое-что узнать. Молодой Чеффингтон из стрелкового полка знавал его в Индии, он говорит...

Но сестра прервала его откровения.

– Мама, я не собираюсь здесь оставаться и слушать, как его за глаза поливают грязью! – решительно воскликнула она. – О тебе он слова плохого не сказал, Руперт, и я не знаю, отчего ты так на него нападаешь. Это жестоко, не по-родственному!

Роуз резко развернулась и бросилась к двери. Ее щеки пылали, глаза сверкали, грудь вздымалась от негодования. Мать последовала за ней, бормоча слова утешения. На пороге она обернулась и сердито посмотрела на сына. Руперт Эсдейл стоял, еще глубже засунув руки в карманы и втянув голову в плечи. Его терзало чувство вины, но он не знал, в чем именно себя винить: в том ли, что наговорил слишком много, или в том, что сказал слишком мало.

Прямо перед ним на столе стоял фонограф с подсоединенными к нему проводами и батареей, полностью готовый развлекать гостей. Когда взгляд его упал на прибор, Руперт медленно вынул руки из карманов, с вялым любопытством подключил батарею и запустил машину. Из фонографа раздался резкий хриплый звук, будто кто-то откашлялся, после чего высокий шипящий голос, тонкий, но ясно различимый, начал читать лекцию знаменитого ученого.

– Из всех интересующих нас вопросов, – заметил ящик, – вставших перед нами в свете последних исследований низших видов морской фауны, наиболее значим механизм ретроградной метаморфозы, характерный для усоногого рака. Разделение аморфной протоплазменной массы...

Тут Руперт Эсдейл отключил батарею, и смешной звякающий голос умолк так же внезапно, как и раздался.

Молодой человек с улыбкой смотрел на говорливый аппарат из дерева и металла. Внезапно улыбка его стала шире, в глазах заплясали озорные огоньки. Он хлопнул себя по бокам и в экстазе принялся танцевать, словно в голову ему пришла гениальная мысль. Очень осторожно он вынул из фонографа металлические пластины с записью лекции ученого профессора и отложил их в сторону. Затем вставил в прорези чистые пластины для записи, после чего, взяв фонограф под мышку, скрылся в своей комнате. За пять минут до прибытия первых гостей аппарат снова стоял на столе, готовый к работе.

Нет ни малейших сомнений в том, что открытие научного салона миссис Эсдейл прошло успешно. Все было просто замечательно. Гости смотрели в микроскопы, брались за руки, чтобы ощутить электрические разряды, восхищались галапагосской черепахой, лобной костью горного быка и всеми остальными экспонатами, которые миссис Эсдейл раздобыла с таким трудом. Вокруг них собирались группки дискутирующих знатоков. Декан богословского факультета в Берчиспуле, негодующе выпятив губу, слушал, как профессор Маундерс, держа в руке окаменелость триасового периода, с жаром опровергал ветхозаветную догму о шести днях творения. Кружок специалистов погрузился в спор рядом с чучелом утконоса. Миссис Эсдейл переходила от группы к группе, знакомила, поздравляла и смеялась с грациозностью и тактом ученой светской дамы. У окна сидели капитан Бизли с пышными усами и дочь хозяйки дома – они обсуждали свои личные проблемы, древние, как триасовые отложения, и, возможно, столь же непонятные.

– Право же, мне нужно идти помогать матушке принимать гостей, капитан Бизли, – наконец сказала Роуз и шевельнулась, словно бы пытаясь встать.

– Не уходите, Роуз. И не называйте меня капитан Бизли, зовите меня просто Чарльз. Прошу вас!

– Ну ладно, Чарльз.

– Как мило это звучит из ваших уст! Нет-нет, не уходите. Я не вынесу разлуки с вами. Я слышал о любви, Роуз, но как же странно, что я, прожив всю жизнь в блеске и веселье света, лишь здесь, в маленьком провинциальном городке, узнал, что такое настоящая любовь!

– Вы так говорите, но это лишь мимолетное увлечение.

– Нет, нисколько. Я никогда вас не покину, Роуз, никогда, если только вы меня не отвергнете. Не будьте же столь жестоки, не разбивайте мне сердце!

Он смотрел на нее печальными голубыми глазами, и в них была такая бездна страдания, что Роуз едва не расплакалась от жалости.

– Мне было бы очень жаль причинить вам хоть какую-то боль, – дрожащим голосом ответила она.

– Тогда обещайте мне...

– Нет-нет, сейчас не время об этом говорить. К тому же все собираются у фонографа. Пойдемте же послушаем. Это так забавно. Вы когда-нибудь слышали фонограф?

– Нет, никогда.

– Он вас несказанно позабавит. И я уверена, что вы никогда не догадаетесь, о чем он станет говорить.

– И о чем же?

– О, не скажу. Сами услышите. Давайте сядем у двери, там прохладнее.

Заинтригованные гости окружили аппарат. Раздалось шиканье, когда Руперт подключал провода, в то время как его мать медленно помахивала рукой в белой перчатке, словно в такт словам, которые должны были донестись из агрегата.

– Как насчет Люси Араминты по прозвищу «Перышко»? – вскричал скрипучий голос.

Среди слушателей раздались ропот и хихиканье. Руперт скосил глаза на капитана Бизли и увидел, как у того отвисла челюсть, глаза едва не вылезли из орбит и резко пожелтело лицо.

– А как насчет малышки Марты Хоувдин из Кенсальского хора? – сипло спросил голос.

Хихиканье сделалось громче. Миссис Эсдейл смущенно оглядывалась по сторонам. Роуз расхохоталась. Челюсть у капитана отвисла еще ниже, а лицо из желтого сделалось зеленоватым.

– А кто припрятал туза в офицерском казино в Пешаваре? Кто потом проигрался в пух и прах? Кто...

– Боже правый! – вскричала миссис Эсдейл. – Что за чушь? Машина сломалась. Выключи ее, Руперт. Это не речь профессора. Но, боже мой, куда же делся наш друг капитан Бизли?

– Боюсь, ему стало нехорошо, мама, – ответила Роуз. – Он выбежал из комнаты.

– Не так уж ему и плохо, – возразил Руперт. – Вон он, несется по улице, аж пятки сверкают. Не думаю, однако, что мы когда-нибудь увидим капитана снова. Но я должен извиниться. Я перепутал пластины. Похоже, лекция профессора Стэндертона записана вот на этих.

Роуз Эсдейл стала Роуз Стерс, и ее муж – один из самых перспективных местных ученых. Несомненно, она гордится его умом и растущей известностью, однако нет-нет да и вспомнит о голубоглазом капитане, гадая, отчего же он так странно и внезапно ее покинул.

Хозяин Черного замка^[21]

Это произошло в те дни, когда немецкие армии наводнили Францию, а разрозненные силы молодой республики были отброшены за Эн на севере и Луару на юге. Три широких потока вооруженных людей медленно, но неудержимо надвигались со стороны Рейна, поворачивая то к северу, то к югу, разделяясь, сливаясь, но в результате единой мощью образуя огромное озеро вокруг Парижа. Из этого озера вытекали реки поменьше – одна на север, другая на юг, к Орлеану, и третья в сторону Нормандии. Многие немецкие солдаты впервые в жизни увидели море, когда въезжали верхом в его волны около Дьеппа.

Французов одолевали черные, горькие мысли при виде этой позорной картины, омрачающей прекрасный лик их страны. Они сражались, но были побеждены. Они вступали в бой с целыми роями кавалерии, с бесчисленной пехотой и всесокрушающей артиллерией – и не могли с ними справиться. Захватчиков нельзя было поразить в их массе, но один на один или десять на десять французы могли сражаться с ними на равных. Доблестный француз все еще был способен заставить немца пожалеть о том дне, когда тот оставил берега Рейна. Таким образом, среди битв и осад велась и другая, неизвестная война – война отдельных людей, с злодейскими убийствами с одной стороны и жестоким возмездием – с другой.

От этой новой войны очень сильно пострадал полковник фон Грамм, командир 24-го Познанского пехотного полка. Он занял небольшой нормандский городок Лез-Андели, а его аванпосты располагались в близлежащих деревушках и на хуторах. Французских войск не было на пятьдесят миль ^[22] вокруг, однако каждое утро ему приходилось выслушивать мрачные рапорты то о найденных мертвыми на своих постах часовых, то о пропавших без вести фуражирах. От этих известий полковник приходил в ярость, хутора начинали пылать, а деревни трепетали от страха, но на следующее утро все повторялось сначала. Как ни старался, полковник не мог одолеть невидимого врага. Однако сделать это было не так уж трудно, поскольку по некоторым признакам можно было заключить, что все эти злодейства совершает одна и та же сила.

Полковник фон Грамм попробовал прибегнуть к насильственным способам, но потерпел неудачу. Деньги могли бы принести больше пользы. Он оповестил округу, что за сведения о злоумышленниках будет выплачено пятьсот франков. Ответа не последовало. Размер вознаграждения увеличили до восьмисот франков. Окрестные крестьяне оставались неподкупны. Тогда, разъяренный убийством капрала, полковник поднял сумму до тысячи франков. Ему удалось купить душу Франсуа Режана, работника на ферме, чья нормандская тяга к золоту пересилила французскую ненависть к захватчикам.

– Так ты говоришь, что знаешь, кто совершил все эти злодейства? – спросил прусский полковник, с отвращением глядя на человека с крысиным лицом, одетого в синюю рубаху.

– Да, господин полковник.

– И это был...

– Вы говорили о тысяче франков, господин полковник...

– Ни гроша, пока я не проверю твоих слов! Ну говори, кто убивал моих солдат?

– Граф Юстас из Черного замка.

– Ты лжешь! – злобно вскричал полковник. – Благородный и знатный человек неспособен на такие преступления!

Крестьянин пожал плечами.

– Ясное дело, вы не знаете графа. Все так и есть, господин полковник. Я говорю вам сущую правду и не боюсь, что вы меня проверите. Граф из Черного замка – человек жестокий, даже в лучшие времена таким был. Но в последнее время он совсем озверел. Это, знаете ли, из-за смерти его сына. Тот воевал под Дуэ, где его взяли в плен, а потом бежал из Германии и по дороге встретил свою смерть. Он был единственным ребенком у графа, и мы все думаем, что после его смерти тот тронулся. Теперь он со своими крестьянами охотится за немецкими военными. Не знаю, скольких он прикончил, но всем убитым он вырезает на лбу крест, потому что это его фамильный герб.

Это было правдой. У всех убитых над бровями был вырезан Андреевский крест – похоже, охотничьим ножом. Полковник наклонился и провел пальцем по лежавшей на столе карте.

– До Черного замка отсюда не больше четырех лиг ^[23].

– Три лиги и километр, господин полковник.

– Ты знаешь это место?

– Я там работал.

Полковник фон Грамм позвонил.

– Накормите его и пока что задержите, – велел он сержанту.

– За что же задерживать, господин полковник? Я ведь все рассказал.

– Ты пойдешь туда проводником.

– Проводником? А как же граф? Что, если я попадусь ему в лапы? Ой, господин полковник...

Пруссак взмахом руки заставил его замолчать.

– Немедленно пришлите ко мне капитана Баумгартена.

Явившийся по его приказанию офицер был средних лет, голубоглазый, с тяжелой челюстью и закрученными пшеничными усами. Лицо у него было кирпично-красное, лишь там, где каска защищала его от солнца, проступала белизна, будто слоновая кость. Был он совершенно плешивым, блестящая кожа туго обтягивала череп, и младшие офицеры шутки ради подкрадывались к нему сзади и поправляли усы, глядя в его лысину, как в зеркало. Баумгартен был несколько медлительным, но надежным и храбрым солдатом. Полковник полагался на него в делах, где более решительный офицер мог оказаться в опасности.

– Нынче вечером вы отправитесь в Черный замок, – сказал полковник. – Я дам вам проводника. Арестуете графа и доставите его сюда. Если его попытаются выручить, застрелите его не месте.

– Сколько людей взять, господин полковник?

– Мы окружены шпионами, и наш единственный шанс взять его – до того, как он узнает, что за ним идут. Большой отряд привлечет внимание. С другой стороны, вам нельзя рисковать быть отрезанными.

– Можно двинуться на север, будто бы на соединение с генералом Гёбеном. Потом я сверну на дорогу, которую вижу на карте, и дойду до замка прежде, чем о нас узнают. В таком случае двадцати человек...

– Очень хорошо, капитан. Надеюсь увидеть вас с пленником завтра утром.

Стоял холодный декабрьский вечер, когда капитан Баумгартен с двадцатью гренадерами выступили из Лез-Андели и направились на северо-запад по большой дороге. Через две мили отряд внезапно свернул на узкую, изрытую колеями лесную тропинку и быстро двинулся к цели. Мелкий холодный дождь шелестел в высоких тополях, шуршал в поле по обе стороны от тропы. Капитан шагал впереди рядом с ветераном, сержантом Мозером, крепко державшим за руку французского крестьянина. Тому успели шепнуть, что если они попадут в засаду, то первая пуля достанется ему. Сзади в темноте шли двадцать гренадеров, пряча от дождя лица и чавкая сапогами по размокшей глине. Они знали, куда и зачем идут, и эта мысль придавала им сил, поскольку они хотели поквитаться за погибших товарищей. Они понимали, что это работа для кавалерии, но кавалерия была на передовой. К тому же было бы куда более уместным, чтобы полк сам отомстил за своих погибших.

Они вышли из Лез-Андели около восьми вечера. В половине двенадцатого их проводник остановился у огромных железных ворот с двумя высокими колоннами по краям, украшенными геральдическими знаками. Примыкавшей к колоннам стены давно не было, но ворота по-прежнему возвышались над кустами терновника и травой. Пруссаки обошли ворота и тихо двинулись по длинной дубовой аллее, покрытой слоем опавших листьев. В конце нее они остановились и осмотрелись.

Прямо перед ними стоял Черный замок. Выглянувшая из-за туч луна заливала старый дом холодным серебристым светом. Замок был выстроен в форме перевернутой буквы Г, с низкой сводчатой дверью и рядами окон, напоминающих открытые пушечные порты военного корабля. Здание венчала темная крыша, по углам переходившая в круглые нависающие башенки. Замок безмолвно стоял в лунном свете, в небе над ним проносились рваные черные тучи. В одном из окон на первом этаже горел одинокий огонек.

Капитан шепотом отдал приказания. Кто-то двинулся к входной двери, кто-то обошел дом сзади. К западу и востоку были посланы наряды. Баумгартен с сержантом осторожно подкрались к освещенному окну.

Их взорам предстала небольшая, скудно обставленная комната. Пожилой человек в ливрее читал потрепанную газету при свете оплывавшей свечи. Он сидел, откинувшись на спинку деревянного стула, положив ноги на ящик, на табуретке рядом с ним стояла бутылка белого вина и полупустой бокал. Сержант просунул в окно игольчатое ружье, и человек с криком вскочил на ноги.

– Тихо, иначе убью! Дом окружен, бежать бесполезно. Выходите и отоприте дверь, или вам не поздоровится.

– Бога ради, не стреляйте! Сейчас открою! Открою!

Человек бросился из комнаты, по-прежнему сжимая газету в руке. Через мгновение взвизгнули старые замки, заскрипели решетки, низкая дверь распахнулась, и пруссаки ворвались в вымощенный камнем дворик.

– Где владелец Черного замка, граф Юстас?

– Хозяин? Его нет дома.

– Это в такую-то ночь? Убью, если врешь!

– Это правда, мсье. Его нет.

– И где же он?

– Не знаю.

– Чем занимается?

– Не могу сказать, мсье, не надо наставлять на меня пистолет. Вы можете меня убить, но не заставите сказать того, чего я не знаю.

– И часто он отсутствует в такой час?

– Частенько.

– А когда возвращается домой?

– Перед рассветом.

Капитан Баумгартен хрипло выругался. Выходит, он зря проделал весь этот путь. Человек в ливрее, очевидно, говорил правду. Этого следовало ожидать. Но, по крайней мере, можно обыскать дом и убедиться, что графа нет. Поставив часовых у парадной двери и черного хода, капитан с сержантом погнали перед собой дрожащего дворецкого, чья свеча в трясущейся руке бросала причудливые пляшущие тени на старинные гобелены и низкие, обшитые дубом потолки.

Они обыскали весь дом, от огромной, вымощенной камнем кухни и до столовой на втором этаже с хорами для музыкантов и почерневшими от времени панелями на стенах, но нигде не увидели ни души. На самом верху, на чердаке, они обнаружили Мари, жену старого дворецкого. Других слуг граф не держал, и нигде не было ни малейших следов его присутствия.

Прошло немало времени, прежде чем капитан Баумгартен удовлетворился результатами осмотра. Дом было трудно обыскивать. Узкие лестницы, где мог пройти только один человек, связывали между собой извилистые коридоры. Стены были такими толстыми, что невозможно было услышать происходящее в соседней комнате. Тут и там красовались огромные камины, а окна были чуть ли не на шесть футов утоплены в стены. Капитан Баумгартен топал ногами, срывал портьеры и тыкал саблей в углы. Если где и можно было спрятаться, то таких мест ему отыскать не удалось.

– Я вот что подумал, – сказал он, наконец, по-немецки сержанту. – Ты присматривай за этим субъектом, чтобы он ни с кем не общался.

– Слушаюсь, господин капитан.

– Поставь четверых в засаду у парадного и черного входа. Похоже на то, что ближе к утру птичка вернется в гнездышко.

– А что с остальными, господин капитан?

– Пусть поужинают на кухне. Дворецкий подаст им мяса и вина. Ночь ненастная, и здесь лучше, чем на дороге.

– А вы сами, господин капитан?

– Я поужинаю здесь, в столовой. Дрова в камине есть, можно развести огонь. Если случится тревога, зовите меня. Эй, ты, что ты можешь подать мне на ужин?

– Увы, мсье, было время, когда я мог бы ответить: «Все, что пожелаете». Теперь могу лишь предложить бутылку молодого кларета и холодного цыпленка.

– Вполне подойдет. Пошлите с ним солдата, сержант, и пусть он пощекочет его штыком, если тот захочет шутки шутить.

Капитан Баумгартен был старый вояка. В восточных землях, а до того в Богемской кампании он научился хорошо обустраиваться на территории неприятеля. Пока дворецкий собирал ему ужин, он занялся приготовлениями к комфортному ночлегу.

Он зажег десять свечей в стоявшем на большом столе канделябре. Камин уже разгорался, дрова весело трещали, испуская дым и разбрасывая искры. Капитан подошел к окну и выглянул наружу. Луна снова скрылась, шел сильный дождь. Он слышал глухие завывания ветра и видел темные силуэты деревьев, склонявшихся под его порывами. Это зрелище придавало особый уют месту, где он расположился, а также аромат холодному цыпленку и вину, которое принес дворецкий. После долгого перехода он устал и проголодался, поэтому швырнул саблю, каску и кобуру на соседнее кресло и набросился на еду. Поужинав, он налил бокал вина, закурил сигару и огляделся по сторонам.

Он сидел в небольшом круге яркого света, игравшего на его серебристых эполетах и бросавшего отблески на его обветренное лицо, густые брови и пшеничные усы. За пределами этого круга царил полумрак, и очертания огромного обеденного зала утопали в тени. Две стены были отделаны дубовыми панелями, две другие украшали выцветшие гобелены с мчащимися охотниками, собаками и оленями. Над камином красовались геральдические щиты с фамильными гербами семейства и альянсов, в котором оно состояло, и на каждом из них выделялся роковой Андреевский крест.

Напротив камина висели четыре портрета прежних хозяев Черного замка, мужчин с орлиными носами и высокомерными лицами, настолько похожими друг на друга, что крестоносца от кавалера времен Фронды можно было отличить лишь по одежде. Отяжелевший после ужина капитан Баумгартен откинулся на спинку кресла и смотрел на портреты сквозь клубы табачного дыма, размышляя о превратностях судьбы, волею которой он, уроженец балтийских берегов, ужинал в родовом гнезде гордых нормандских аристократов. Но огонь обдавал приятным теплом, и веки капитана отяжелели, подбородок медленно опустился на грудь, и свет от десяти свечей замерцал на широкой белой лысине.

Внезапно легкий шум заставил его вскочить на ноги. На мгновение не до конца проснувшемуся капитану показалось, что ему навстречу шагнул один из портретов. У стола на расстоянии вытянутой руки стоял человек громадного роста – стоял безмолвно и неподвижно, не подавая никаких признаков жизни, если не считать яростного блеска глаз. Он был черноволос и смугл, с острой бородкой и большим орлиным носом, к которому словно бы стремились все черты его лица. Щеки его были в морщинах, как лежалое яблоко, но широкие плечи и костистые узловатые руки свидетельствовали о силе, которую не успела подорвать старость. Он стоял, скрестив руки на мощной груди, на губах его застыла улыбка.

– Прошу вас не беспокоиться и не искать оружие, – произнес он, заметив, что пруссак бросил взгляд на опустевшее кресло, куда сложил свою амуницию. – Вы, с позволения сказать, поступили несколько опрометчиво, расположившись в доме, где за каждой стеной скрыт потайной ход. Возможно, вас позабавит, если я скажу, что за вашим ужином наблюдали сорок человек. А? Что такое?

Капитан Баумгартен шагнул к нему, сжав кулаки. Француз поднял правую руку с зажатым в ней револьвером, а левой швырнул немца обратно в кресло.

– Прошу вас, сидите спокойно, – сказал он. – Вам нет необходимости беспокоиться о своих солдатах. О них уже позаботились. Удивительно, как эти каменные полы не позволяют услышать почти ничего из того, что происходит внизу. От командования вас освободили, так что теперь вам нужно думать только о себе. Позвольте узнать, как вас зовут?

– Я – капитан Баумгартен из Двадцать четвертого Познанского полка.

– Вы великолепно говорите по-французски, хотя демонстрируете свойственную вашим соотечественникам склонность произносить «п» как «б». Забавно было слышать, как они кричали: «Бощадите! Бощадите!» Вы, наверное, догадываетесь, кто с вами говорит?

– Граф из Черного замка.

– Совершенно верно. Было бы прискорбно, если бы вы побывали у меня в замке, а я не смог бы перемолвиться с вами парой слов. Я много раз имел дело с немецкими солдатами, но офицера встречаю впервые. Мне много о чем нужно с вами поговорить.

Капитан Баумгартен, замерев, сидел в кресле. Он был не робкого десятка, но что-то в манере этого человека напугало его так, что мурашки побежали по коже. Он бросил взгляд по сторонам, но оружие его исчезло, и ему пришлось признать, что он был всего лишь ребенком по сравнению со своим противником-гигантом. Граф взял бутылку из-под кларета и поднес ее к свету.

– Ай-ай-ай! – проговорил он. – Это лучшее, что Пьер смог вам предложить? Мне стыдно смотреть вам в глаза, капитан Баумгартен. Это нужно тотчас же исправить.

Он дунул в свисток, висевший на его охотничьей куртке. Сразу же появился старый слуга.

– Шамбертен из пятнадцатого ящика, – крикнул граф, и через минуту ему бережно, как нянька младенца, принесли покрытую пылью и паутиной бутылку. Граф доверху наполнил два бокала.

– Пейте! – велел он. – Это лучше вино из моих погребов, такого вы не найдете от Руана до Парижа. Внизу есть холодное мясо и пара омаров только что из Онфлёра. Не возражаете против еще одного, более вкусного ужина?

Немецкий офицер покачал головой, однако свой бокал осушил, и хозяин вновь наполнил его, продолжая уговаривать гостя отведать то или иное блюдо.

– В моем доме все к вашим услугам, только прикажите. Ну что же, пока вы пьете, позвольте мне рассказать вам одну историю. Мне так давно хочется поведать ее немецкому офицеру. Она о моем сыне, единственном сыне Юстасе, который был взят в плен и погиб при побеге. История весьма любопытная, и обещаю вам, что вы ее никогда не забудете.

Вы должны знать, что мой сын служил в артиллерии – чудесный юноша, капитан Баумгартен, гордость матери. Она умерла через неделю после известия о его гибели. Его принес нам его товарищ офицер, который до самого конца был рядом с ним. Ему удалось спастись, а Юстас погиб. Хочу рассказать вам все, что он мне сообщил.

Юстаса взяли в плен в Вайсенбурге четвертого августа. Пленных разделили на группы и отправили в Германию разными маршрутами. Пятого числа Юстаса привезли в деревню под названием Лотербур, где немецкий офицер обошелся с ним очень хорошо. Добрый полковник пригласил голодного юношу на ужин, предложил ему лучшее со своего стола, открыл бутылку хорошего вина, вот как я для вас, и угостил сигарой. Позвольте угостить ею и вас?

Немец снова покачал головой. Его охватывал все больший ужас от вида сидевшего напротив человека, с его улыбающимися губами и сверкающими глазами.

– Полковник, как я сказал, хорошо обошелся с моим мальчиком. Но, к сожалению, на следующий день пленных перевезли за Рейн в Этлинген. Там повезло далеко не всем. Капитан Баумгартен, командовавший охраной офицер оказался мерзавцем и негодяем. Ему доставляло удовольствие унижать и оскорблять оказавшихся в его власти храбрецов. В тот вечер, когда мой сын дерзко ответил ему на издевательства, он ударил его в глаз. Вот так!

Звук от удара разнес по залу. Немец подался вперед, закрыл лицо руками, между его пальцами брызнула кровь. Граф снова сел в кресло.

– Этот удар обезобразил моего мальчика, и тот мерзавец начал потешаться над его внешностью. Кстати сказать, сейчас вы тоже выглядите немного комично, и ваш полковник, конечно же, сказал бы, что вы побывали в серьезной переделке. Однако продолжу. Юный возраст и бедственное положение моего сына – в карманах у него не было ни гроша – вызвали жалость у добросердечного майора, и он одолжил ему десять наполеондоров из своих средств безо всяких гарантий. Я возвращаю десять золотых монет вам в руки, капитан Баумгартен, поскольку не знаю имени заимодавца. Я сердечно благодарен ему за доброе отношение к моему сыну.

Гнусный тиран, командовавший конвоем, сопровождал пленных до Дурлаха, а оттуда в Карлсруэ. Он продолжал физически и нравственно издеваться над моим мальчиком, которому дух Черного замка не позволял склониться перед унижениями. Да, этот трусливый негодяй, чья кровь еще обагрит эту руку, посмел осыпать моего мальчика пощечинами, пинать его ногами и вырывать волоски у него из усов. Вот так... и вот так... и вот так!

Немец извивался, пытаясь увернуться. Он был беспомощен в руках гиганта, чьи удары сыпались на него градом. Когда, наконец, ослепленный и едва не лишившийся чувств, он смог подняться на ноги, граф с новой силой швырнул его в дубовое кресло. Капитан плакал от бессильной злобы и стыда.

– Моего сына часто доводили до слез беспрестанными унижениями, – продолжал граф. – Вы поймете меня, когда я скажу, как горько ощущать себя беспомощным в руках дерзкого и бессовестного врага. Но по прибытии в Карлсруэ один младший офицер-баварец, тронутый его страданиями, забинтовал ему лицо. Мне больно видеть, как ваш глаз кровоточит. Позвольте перевязать его шелковым платком.

Граф было наклонился к нему, но немец оттолкнул его руку.

– Я в вашей власти, чудовище! – вскричал он. – Я вынесу ваши надругательства, но не лицемерие!

Граф пожал плечами.

– Я излагаю события в том порядке, в каком они произошли, – сказал он. – Я дал себе слово рассказать все первому немецкому офицеру, с которым мне доведется поговорить с глазу на глаз. Так о чем это я? О молодом баварце в Карлсруэ. Очень сожалею, что вы не позволяете мне применить все известные мне медицинские навыки. В Карлсруэ моего сына заперли в старой казарме, где он просидел две недели. Самым худшим в заточении было то, что грубые и назойливые гарнизонные дворняги издевательски лаяли на него, когда он вечерами сидел у окна. Это напоминает мне, капитан, что вы сейчас тоже находитесь не в раю, верно? Вы вздумали затравить волка, а теперь он сам вот-вот вцепится клыками вам в глотку. Полагаю, вы примерный семьянин, судя по красивой вышивке на рубашке. Впрочем, какая разница – вдовой больше, вдовой меньше, да они и вдовствуют-то недолго. Сядь на место, собака!

Так вот, продолжу свой рассказ. По истечении этих двух недель мой сын с товарищем бежали. Не стану утруждать вас рассказом об опасностях, которым они подверглись, или лишениях, которые они испытали. Достаточно сказать, что для маскировки они переоделись в одежду двух крестьян, которых подстерегли в лесу. Днем они прятались, а по ночам шли. Таким образом они добрались до Ремилли во Франции, и когда до линии фронта оставалась всего миля – всего одна миля, капитан, – они наткнулись на уланский патруль. Ах, разве не прискорбно было попасться в лапы врагу, когда они были почти в безопасности?

Граф дважды свистнул, и в зал вошли трое крестьян с суровыми лицами.

– Они будут играть роль улан, – пояснил граф. – Так вот, их капитан, узнав, что они французские военные в гражданской одежде вблизи немецких боевых порядков, приказал повесить их без суда и следствия. Жан, думаю, что средняя балка самая крепкая.

Несчастного капитана вытащили из кресла и приволокли туда, где с дубовой балки свисала веревка с петлей. Петлю накинули ему на шею, и он почувствовал, как она больно впилась в кожу. Крестьяне схватились за другой конец веревки и замерли в ожидании приказаний. Капитан, бледный, но спокойный, скрестил руки на груди и дерзко взглянул на своего мучителя.

– Вы теперь лицом к лицу со смертью, и по вашим губам я вижу, что вы молитесь. Мой сын тоже смотрел смерти в глаза и тоже молился. Случилось так, что мимо проезжал генерал. Услышав, как мальчик молит о своей матери, он был глубоко тронут, поскольку сам был отцом. Он приказал уланам удалиться и остался с приговоренными к смерти в сопровождении лишь своего адъютанта. Узнав от моего мальчика, что тот – единственный отпрыск знатного рода, что его мать очень слаба здоровьем, он сбросил петлю, как ее сбрасываю я, и расцеловал моего сына, как целую вас я, и отпустил их с товарищем на все четыре стороны, как отпускаю вас я. Желаю вам всего того, что пожелал моему сыну тот благородный генерал, пусть пожелания его и не спасли моего мальчика от лихорадки, которая свела его в могилу.

И капитан Баумгартен, изуродованный, полуослепший и истекающий кровью, шатаясь, вышел под дождь и ветер навстречу суровому декабрьскому рассвету.

Бразильский кот^[24]

Как же тяжело молодому человеку с изысканным вкусом, большими надеждами и связями в высшем обществе не иметь ни гроша в кармане, ни какой-нибудь профессии, при помощи которой этот грош можно было бы заработать! Дело в том, что мой отец, человек добродушный и жизнерадостный, настолько глубоко уверовал в благополучие и доброе расположение своего старшего брата-холостяка лорда Саутертона, что счел само собой разумеющимся отсутствие для меня, его единственного сына, необходимости когда-либо в будущем самому зарабатывать себе на жизнь. Он полагал, что если для меня и не найдется вакансии в огромном поместье Саутертона, то уж наверняка сыщется какая-нибудь должность на дипломатической службе, являющейся прерогативой нашего привилегированного класса. Он умер слишком рано, чтобы понять, насколько ошибся в своих расчетах. Ни дядя, ни государство не замечали меня и не проявляли ни малейшего интереса к моей карьере. Время от времени мне присылали пару фазанов или корзину с зайцами – и это все, что напоминало мне о том, что я являюсь наследником Отвелл-хауса и одного из богатейших поместий страны. Пока же я был холост, вел светский образ жизни и снимал апартаменты в особняке Гросвенор, занимаясь лишь голубиной охотой и игрой в поло в Херлингеме. С каждым месяцем мне становилось все труднее и труднее уговорить заимодавцев продлить мои кредиты или одолжить денег в счет будущего наследства. Скорый крах ожидал меня, и я все яснее видел его неотвратимое приближение.

Я тем острее ощущал свою бедность, что помимо богача лорда Саутертона и все остальные мои родственники тоже были людьми довольно состоятельными. Ближайшим из них был Эверард Кинг, племянник отца и мой двоюродный брат, который прожил в Бразилии полную приключений жизнь и вернулся на родину, чтобы наслаждаться своим состоянием. Мы так и не узнали, как он его составил, но оно, похоже, было немалым, поскольку он купил поместье Грейлендс близ города Клиптон-он-зе-Марш в графстве Суффолк. В первый год своего пребывания в Англии он проявлял ко мне не больше интереса, чем мой скряга дядюшка, но одним летним утром, к моей великой радости и облегчению, я получил письмо с предложением в тот же день приехать и некоторое время погостить в Грейлендс-корт. Меня ожидал довольно долгий визит в суд по делам о банкротстве, и это приглашение показалось мне едва ли не посланным самим провидением. Если бы мне удалось сойтись с этим незнакомым родственником, я бы мог еще выпутаться. Ради семейной чести он не позволил бы мне пойти ко дну. Я велел слуге собрать чемодан и в тот же вечер отправился в Клиптон-он-зе-Марш.

После пересадки в Ипсвиче небольшой местный поезд доставил меня на маленькую станцию посреди поросших травой холмов, где петляла неторопливая речка с высокими илистыми берегами, свидетельствующими о том, что туда достают приливы. Меня никто не встретил (после я узнал, что моя телеграмма запоздала), так что я нанял двуколку в местной таверне. Кучер, оказавшийся радушным человеком, без устали расхваливал моего родственника, и от него я узнал, что мой кузен прямо-таки очаровал всю округу. Он устраивал школьные праздники, разрешал гулять в своем имении, участвовал в благотворительных подписках – словом, его благожелательность и щедрость были столь велики, что кучер мог объяснить это лишь желанием выдвинуться в парламент.

От хвалебных речей кучера мое внимание отвлекла очень красивая птица, сидевшая на придорожном телеграфном столбе. Сперва я подумал, что это сойка, но птица была больше, а ее оперение ярче. Кучер тотчас пояснил ее появление тем, что она принадлежит тому самому человеку, к которому мы ехали. Было похоже, что одним из его хобби было приспособление заморских животных к нашим условиям: из Бразилии он привез немало зверей и птиц, которых, как он рассчитывал, можно будет разводить в Англии. Когда мы миновали ворота Грейлендс-парк, я воочию убедился в его намерениях. Пятнистый олень, забавная дикая свинка, кажется пекари, иволга с роскошным оперением, броненосец, странный переваливающийся с боку на бок зверек, похожий на растолстевшего барсука, – вот лишь некоторые из животных, которых я заметил, пока мы ехали по извилистой дорожке.

На ступеньках дома собственной персоной стоял незнакомый мне кузен мистер Эверард Кинг. Он заметил нас издалека и догадался, что в двуколке приехал я. Вид у него был доброжелательный и какой-то домашний. Ему было лет сорок пять – круглое добродушное лицо, покрытое тропическим загаром и испещренное бесчисленными морщинками. В белом чесучовом костюме, с сигарой в зубах и в большой панаме на голове он выглядел настоящим плантатором. Такую фигуру легко представить себе на веранде бунгало, но на фоне широкого английского каменного особняка с массивными флигелями и палладианскими колоннами у входа она выглядела совершенно неподходяще.

– Дорогая! – воскликнул он, обернувшись через плечо. – Дорогая, вот и наш гость! Добро пожаловать, добро пожаловать в Грейлендс! Чрезвычайно рад познакомиться с вами, дорогой кузен Маршал, и весьма польщен тем, что вы решили почтить своим присутствием наш сонный деревенский уголок.

После столь радушного приема я тотчас же почувствовал себя легко и непринужденно. Однако ему понадобилась вся его сердечность, чтобы сгладить холодность и даже неучтивость его жены, высокой женщины с изможденным лицом, пришедшей на его зов. Она была, по моему разумению, бразильянка, хоть и превосходно говорила по-английски, и я связал ее недоброжелательность с незнанием наших обычаев. Однако ни тогда, ни после она не пыталась скрыть, что я в Грейлендс-корт гость нежелательный. Разговаривала она, как правило, вежливо, однако ее слишком выразительные темные глаза говорили мне, что с самого начала она от всей души желала, чтобы я поскорее вернулся в Лондон.

Тем не менее долги слишком сильно угнетали меня, а мои замыслы относительно родственника делали мое пребывание там жизненно необходимым, так что я не поддался ее давлению, перестал обращать внимание на ее холодность и постарался ответить взаимностью на сердечный прием хозяина дома.

Тот не жалел усилий, чтобы устроить меня с наибольшими удобствами. Комната моя была очаровательна. Он умолял меня сообщать ему обо всех моих желаниях. Меня так и подмывало ответить, что незаполненный чек удовлетворит все мои чаяния, но я понимал, что на начальной стадии нашего знакомства это было бы преждевременно. Ужин был великолепен, и когда мы потом сидели за сигарами и кофе, который специально доставляли с его плантации, мне казалось, что славословия кучера были вполне оправданны и что я никогда раньше не встречал такого сердечного и гостеприимного человека.

Однако, несмотря на все свое добродушие, он оказался обладателем сильной воли и взрывного темперамента. В этом я убедился на следующее утро. Странная антипатия, которую питала ко мне миссис Кинг, оказалась настолько сильной, что за завтраком она вела себя едва ли не агрессивно. Однако ее намерения сделались ясными, когда ее муж вышел из комнаты.

– Самый удобный дневной поезд – в двенадцать пятнадцать, – сказала она.

– Но я не думал уезжать сегодня, – ответил я, откровенно сказать несколько дерзко, поскольку твердо решил, что этой женщине не удастся меня выставить.

– Ну, если вам так угодно... – проговорила она и умолкла, глядя на меня с нескрываемым вызовом.

– Я уверен, – ответил я, – что мистер Кинг сообщит мне, если сочтет, что я злоупотребляю его гостеприимством.

– Что такое? Что такое? – раздался голос, и в комнату вошел Кинг. Он услышал мои последние слова и по выражению наших лиц понял все остальное. Во мгновение ока его добродушное лицо сделалось совершенно зверским.

– Могу я попросить вас выйти, Маршал? – произнес он. (Должен заметить, что меня зовут Маршал Кинг.)

Он закрыл за мной дверь, и через секунду я услышал, как он вполголоса начал что-то негодующе высказывать жене. Грубое нарушение законов гостеприимства явно задело его за живое. Я не имею обыкновения подслушивать, поэтому вышел на лужайку. Вскоре я услышал за спиной торопливые шаги, и передо мной оказалась хозяйка дома с бледным от волнения лицом и красными от слез глазами.

– Муж просил меня извиниться перед вами, мистер Маршал Кинг, – проговорила она, потупив взор.

– Прошу вас, ни слова больше, миссис Кинг.

Ее темные глаза вдруг сверкнули.

– Глупец! – исступленно прошипела она и, резко повернувшись, бросилась к дому.

Оскорбление было столь дерзким и непереносимым, что я лишь ошарашенно смотрел ей вслед. Я так и стоял на лужайке, когда ко мне подошел хозяин дома. Он снова сделался веселым и приветливым.

– Надеюсь, жена извинилась за свои глупые слова, – сказал он.

– О, да... Да, конечно!

Он взял меня под руку, и мы стали прогуливаться по лужайке.

– Не принимайте все это всерьез, – говорил он. – Меня невыразимо огорчило бы, если бы вы сократили свой визит хоть на час. Дело в том – ведь между родственниками не должно быть никаких секретов, – что моя жена невероятно ревнива. Она терпеть не может, если кто-то, мужчина или женщина, оказывается между нами. Ее идеал – необитаемый остров и только мы одни. Это дает вам ключ к пониманию ее поступков, которые, надо признаться, в этом аспекте приближаются к мании. Скажите же мне, что больше не будете об этом думать.

– Нет, конечно же, нет.

– Тогда закурите сигару и пойдемте посмотрим на мой маленький зоопарк.

На осмотр ушел почти весь день. Я увидел птиц, зверей и даже рептилий, которых он вывез из Бразилии. Кто-то разгуливал свободно, кого-то держали в клетках, а некоторые и вовсе жили в доме. Хозяин с воодушевлением рассказывал о своих успехах и неудачах, о рождениях и смертях и, словно мальчишка, вскрикивал от удовольствия, когда рядом с нами из травы вылетала какая-нибудь яркая птица или какой-нибудь диковинный зверек прятался в кустах. Наконец он повел меня по коридору, который тянулся через все крыло здания. В конце него оказалась тяжелая дверь с подвижной заслонкой, рядом с ней торчала рукоятка, соединенная с колесом и барабаном. Проход перекрывала решетка с массивными прутьями.

– Хочу показать вам жемчужину своей коллекции, – произнес хозяин. – После недавней смерти детеныша в Роттердаме в Европе остался всего один экземпляр. Это бразильский кот.

– А чем он отличается от любого другого кота?

– Скоро увидите, – со смехом ответил он. – Будьте добры, отодвиньте задвижку и загляните внутрь.

Я сделал, как было сказано, и увидел большую пустую комнату, вымощенную каменными плитами, с маленькими зарешеченными окошками в противоположной стене.

В центре комнаты, вытянувшись в золотом пятне солнечного света, лежал огромный зверь размером с тигра, но цвета черного дерева. Это был просто чудовищных размеров ухоженный кот, и он свернулся, греясь на солнце, как это делают все кошки. Был он таким грациозным, таким мускулистым, таким дьявольски притягательным, что я не мог отвести от него глаз.

– Ну разве он не великолепен? – с восторгом спросил хозяин.

– Восхитителен! Я в жизни не видел столь благородного существа.

– Кто-то называет их черными пумами, но на самом деле это вовсе не пума. В нем почти одиннадцать футов от носа до хвоста. Четыре года назад он был комочком черного пуха, таращившим два желтых глаза. Я купил его новорожденным детенышем в сельве в верховьях Риу-Негру. Его мать закололи копьями после того, как она убила десять индейцев.

– Значит, они очень свирепые?

– Это самые коварные и кровожадные звери на свете. Скажите о бразильском коте индейцу из джунглей, и тот бросится наутек. Они предпочитают людей другой добыче. Этот парень еще не попробовал свежей крови, но, если отведает, его уже не остановишь. Сейчас он никого не терпит у себя в логове, кроме меня. Даже Болдуин, наш конюх, не осмеливается к нему подойти. Что же до меня, то я ему и мать, и отец.

Говоря это, хозяин, к моему изумлению, открыл дверь и, проскользнув внутрь, тотчас же закрыл ее за собой. При звуках знакомого голоса огромный изящный зверь поднялся, зевнул и принялся ласково тереться круглой черной головой о бок хозяина, пока тот похлопывал и поглаживал его рукой.

– А теперь, Томми, марш в клетку! – велел он.

Чудовищных размеров кот подошел к одной из стен и свернулся калачиком под решетчатым навесом. Эверард Кинг вышел, взялся за железную рукоятку, о которой я сказал, и стал ее поворачивать. При этом находившаяся в коридоре решетка начала перемещаться в комнату сквозь щель в стене и закрыла переднюю часть навеса, тем самым образовав надежную клетку. Когда она встала на место, Кинг снова открыл дверь и пригласил меня пройти в комнату, в которой стоял резкий, затхлый запах, характерный для крупных хищников.

– Вот так у нас все работает, – сказал Кинг. – Днем даем ему побегать и поразмяться в комнате, а на ночь запираем в клетку. Можно выпустить его, вращая рукоятку в коридоре, или же, как вы видели, запереть его внутри. Нет-нет-нет, а вот этого делать нельзя!

Я просунул руку между прутьями решетки, чтобы погладить блестящий вздымающийся бок. Кинг вырвал ее с самым серьезным видом.

– Говорю же вам, он опасен. Не думайте, что если я вольно себя с ним веду, то это можно и остальным. Он очень разборчив в друзьях, верно, Томми? Ага, он чует, что ему несут обед. Правда, малыш?

В вымощенном каменными плитами коридоре раздались шаги, зверь вскочил на лапы и принялся ходить туда-сюда по узкой клетке, сверкая желтыми глазами. Его красный язык при этом дрожал между неровными рядами белых зубов. Вошел конюх с куском сырого мяса на подносе и просунул его сквозь решетку коту. Тот подцепил его когтями, потащил в угол и, зажав мясо лапами, принялся его рвать, время от времени поднимая окровавленную пасть и поглядывая на нас. Зрелище было зловещее, но завораживающее.

– Неудивительно, что я в нем души не чаю, верно? – сказал хозяин, когда мы вышли наружу. – Особенно если учесть, что я его вырастил. Нелегко было привезти его сюда из самого сердца Южной Америки, но здесь он в полной безопасности и комфорте – как я уже сказал, наилучший экземпляр во всей Европе. В зоопарке прямо-таки умирают от желания заполучить его, но я никак не могу с ним расстаться. Что ж, думаю, я успел изрядно надоесть вам своим хобби, и нам не остается ничего лучшего, как последовать примеру Томми и отправиться пообедать.

Мой южноамериканский родственник был настолько поглощен своим имением и его диковинными обитателями, что мне сперва показалось, будто внешний мир его почти не волнует. Однако вскоре я понял, что интересы у него были, причем весьма насущные, – я заключил это из количества получаемых им телеграмм. Их приносили в разное время, и он всегда читал их с самым неподдельным нетерпением и волнением. Иногда мне казалось, что они касаются результатов скачек или торгов на фондовой бирже, но, в любом случае, он был занят неотложными делами за пределами низин Суффолка. Ни в один из шести дней моего пребывания у него в гостях он не получил менее трех телеграмм, иногда же их число доходило до семи или восьми.

Я с таким удовольствием провел те шесть дней, что под конец между мною и двоюродным братом установились самые сердечные отношения. Каждый вечер мы допоздна засиживались в бильярдной, где он рассказывал мне интереснейшие истории о своих невероятных приключениях в Южной Америке – настолько отчаянных и безрассудных, что я с трудом мог соотнести их с располагавшимся напротив загорелым коренастым человеком. Я, в свою, очередь, поделился некоторыми воспоминаниями о своей лондонской жизни, которые так его заинтересовали, что он дал мне слово приехать погостить в особняк Гросвенор. Ему не терпелось окунуться в светскую жизнь, и, позволю себе заметить, лучшего проводника в ней он, разумеется, и найти не мог. Лишь в последний день своего визита я решился на откровенный разговор с ним. Я рассказал ему всю правду о своих финансовых затруднениях и близком крахе, после чего испросил у него совета, хотя рассчитывал на нечто более существенное. Он слушал меня внимательно, окутавшись сигарным дымом.

– Но вы же, – сказал он, – являетесь наследником нашего родственника лорда Саутертона?

– У меня есть все основания так полагать, но он никогда не назначит мне содержания.

– Да-да, я наслышан о его скупости. Мой бедный Маршал, вы попали в очень трудное положение. Кстати, вы в последнее время что-нибудь слышали о здоровье лорда Саутертона?

– С самого моего детства он все время в критическом состоянии.

– Именно что – скрипит, да так, что всех нас перескрипит. До наследства вам наверняка еще далеко. Господи, ну и положеньице у вас!

– Я надеялся, сэр, что вы, зная о моих затруднениях, могли бы ссудить...

– Ни слова больше, мой мальчик! – добродушно воскликнул он. – Мы обговорим это нынче вечером, и даю вам слово, что сделаю все, что в моих силах.

Я не жалел, что мой визит приближался к концу, поскольку неприятно ощущать, что один из живущих в доме жаждет твоего отъезда. Желтоватое лицо миссис Кинг и ее лихорадочно горящие глаза становились мне все более ненавистны. Откровенно она мне больше не грубила – ее останавливал страх пред мужем, – но в своей безумной ревности дошла до того, что не замечала меня, никогда со мной не заговаривала и всеми силами старалась сделать мое пребывание в Грейлендсе как можно более неприятным. В последний день ее поведение сделалось столь вызывающим, что я наверняка бы уехал, если б не вечерний разговор с хозяином, который, как я надеялся, должен был поправить мое финансовое положение.

Разговор этот состоялся поздно, поскольку мой родственник, получивший в тот день гораздо больше телеграмм, чем обычно, после ужина заперся у себя в кабинете и вышел лишь тогда, когда все в доме отправились спать. Я слышал, как он ходил и запирал двери, что обычно всегда делал по вечерам, и вот, наконец, он вошел ко мне в бильярдную. Его плотную фигуру облегал халат, на ногах были красные турецкие домашние туфли без каблуков. Устроившись в кресле, он налил себе стакан грога, и я не мог не заметить, что виски в нем было куда больше, чем воды.

– Да уж, – проговорил он, – ну и вечерок!

Вечер и вправду выдался скверный. Вокруг дома завывал и свистел ветер, зарешеченные окна тряслись и позвякивали, грозя вот-вот вывалиться. На этом фоне желтоватый свет ламп казался ярче, а сигары – ароматнее.

– Ну-с, мой мальчик, – начал хозяин, – мы в доме одни, и впереди целая ночь. Позвольте мне составить представление о положении ваших дел, и я посмотрю, что можно сделать, чтобы привести их в порядок.

Подбодренный этими словами, я пустился в пространные объяснения, где фигурировало все мое окружение – от кредиторов до домохозяина и слуги. Все цифры были у меня в блокноте, я выстроил факты в один ряд и, говорю это не без гордости, дал весьма деловой отчет о своем неделовом образе жизни и плачевной ситуации. Однако я с огорчением заметил, что мой собеседник смотрел на меня пустым взглядом, а его внимание было занято совсем другим. Когда он иногда вставлял замечание, оно было столь безразличным и бессодержательным, что я не был уверен, следил ли он за моими словами. Время от времени он оживлялся и изображал интерес, просил меня повторить или объяснить что-то поподробнее, но тотчас снова погружался в странную задумчивость. Наконец он поднялся и бросил окурок сигары в камин.

– Вот что я вам скажу, мой мальчик, – произнес он. – У меня всегда было плохо с цифрами, так что прошу меня извинить. Вам надо изложить все сказанное на бумаге и рассчитать общую сумму. Я куда лучше пойму все в письменном виде.

Предложение было обнадеживающим, и я пообещал все написать.

– А теперь пора спать. Вот это да, уже час ночи пробило!

Сквозь отдаленный рев бури послышался бой часов. Ветер шумел, словно бурный водопад.

– Перед сном надо проведать кота, – сказал хозяин. – От сильного ветра он нервничает. Составите мне компанию?

– Конечно, – ответил я.

– Тогда идемте тихо и молча, ведь все спят.

Мы тихонько прошли через убранный персидскими коврами вестибюль к дальней двери. В каменном коридоре царила тьма, но на крюке висел фонарь. Хозяин снял его и зажег. Решетки в проходе видно не было, так что я понял, что животное в клетке.

– Пошли! – сказал мой родственник и открыл дверь.

Когда мы вошли, глухое рычание дало нам понять, что буря нервирует зверя. В мерцающем свете фонаря мы увидели огромный черный клубок, свернувшийся в углу клетки и бросавший на белую стену смазанную тень. Зверь злобно бил хвостом по соломенной подстилке.

– Бедный Томми не в духе, – проговорил Эверард Кинг, поднимая фонарь и глядя на зверя. – Прямо-таки черный дьявол, а? Надо его немного покормить, чтобы он успокоился. Прошу вас, подержите фонарь.

Я принял у него фонарь, а он шагнул к двери.

– Кладовка здесь рядом, – сказал хозяин. – Прошу меня извинить, я сейчас.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с резким металлическим щелчком.

От звука лязгнувшей двери у меня замерло сердце. Меня вдруг захлестнула лавина ужаса. От смутного предчувствия чудовищного вероломства я похолодел. Я рванулся к двери, но на внутренней стороне ручки не было.

– Эй! – крикнул я. – Выпустите меня!

– Все в порядке! Не шумите! – ответил хозяин из коридора. – У вас же есть фонарь.

– Да, но как-то не хочется находиться тут взаперти.

– Не хочется? – И он от души расхохотался. – Вам недолго быть одному.

– Выпустите меня, сэр! – со злобой повторил я. – Говорю вам, мне не нравятся такие розыгрыши.

– Именно розыгрыши, – издевательски хмыкнул он.

Сквозь рев ветра я вдруг услышал скрип и визг рукоятки лебедки, а затем – громыхание проходящей сквозь прорезь решетки. Боже правый, он выпускал из клетки бразильского кота!

В свете фонаря я увидел, как передо мной медленно двигалась решетка. В дальнем конце клетки уже образовалась щель примерно в фут шириной. Я с криком вцепился в крайний прут решетки и с решимостью безумца потянул его назад. Я и впрямь обезумел от ярости и ужаса. Примерно с минуту я удерживал решетку на месте. Я знал, что хозяин изо всех сил давит на рукоятку и что он пересилит меня благодаря рычагу. Я уступал дюйм ^[25] за дюймом, ноги мои скользили по полу, и я неустанно молил, чтобы это бесчеловечное чудовище избавило меня от ужасной смерти. Я взывал к его родственным чувствам, напоминал, что я его гость, умолял сказать, какое зло я ему причинил. Его ответами были подергивания рукоятки, при которых, несмотря на все мои усилия, в прорезь уходили все новые прутья. Меня, вцепившегося в решетку, протащило по всей ширине клетки, пока, наконец, ободрав пальцы и дрожа от ломоты в суставах, я не прекратил бесполезное сопротивление. Я отпустил решетку, она звякнула, и в следующее мгновение я услышал шарканье турецких домашних туфель по коридору и далекий стук двери. Затем воцарилась тишина.

За все это время зверь не шевельнулся. Он неподвижно лежал в своем углу и даже хвостом не дернул. Вид вцепившегося в решетку вопящего человека, которого протащили мимо него, его явно позабавил. Я видел, как его глаза, не мигая, смотрят на меня. Пока я сражался с решеткой, я уронил фонарь, но он продолжал гореть на полу, и я потянулся за ним, думая, что он каким-то образом меня защитит. Но как только я шевельнулся, зверь издал глухое рычание. Я замер, дрожа от страха. Кот (если подобной гнусной твари подходит такое уютное домашнее слово) находился от меня не более чем в десяти футах. Глаза его светились в темноте, словно фосфоресцируя. Они и ужасали, и притягивали меня. Я не мог отвести от них взгляд. Иногда в периоды страшного напряжения природа играет с нами странные шутки, и эти ритмично мерцающие огоньки то угасали, то вспыхивали вновь. Иногда они уменьшались до ослепительно ярких точек, словно электрические искры в темной бездне, затем расширялись, пока дальний угол клетки не наполнялся их неровным зловещим светом. И вдруг они совсем погасли.

Зверь закрыл глаза. Не знаю, есть ли доля правды в старых теориях о превосходстве человеческого взгляда, а может, огромный кот просто задремал, но факт остается фактом: кот не выказывал ни малейшего желания напасть на меня, он просто положил лоснящуюся голову на огромные передние лапы и, похоже, заснул. Я стоял, боясь шевельнуться и вновь пробудить его к злодейской жизни. Но теперь, когда он не пожирал меня плотоядным взглядом, у меня, по крайней мере, появилась возможность собраться с мыслями. Я оказался заперт на всю ночь со свирепым животным. Мое чутье, не говоря уж о словах ловкого негодяя, заманившего меня в эту ловушку, говорило мне, что зверь так же жесток, как и его хозяин. Как продержаться до утра? На дверь надежды никакой, как и на узкие зарешеченные окна. В пустой комнате с каменным полом спрятаться негде. Звать на помощь бесполезно. Я знал, что зверинец располагается во флигеле и что связующий его с главным зданием коридор имеет длину не менее ста футов. К тому же из-за шума бури мои крики вряд ли кто услышит. Оставалось полагаться лишь на свое мужество и свою смекалку.

Тут я посмотрел на фонарь, и меня обдало новой волной ужаса. Свеча оплыла и еле горела. Минут через десять она погаснет. У меня оставалось лишь десять минут, чтобы что-то придумать, поскольку я чувствовал, что если останусь один в темноте с жутким зверем, то не смогу ничего предпринять. От одной мысли об этом меня едва не парализовало. Я в отчаянии оглядел эту камеру смерти, и глаза мои увидели то, что обещало мне... нет, не спасение, но не мгновенную и неизбежную смерть, как остальная часть комнаты.

Я уже говорил, что у клетки помимо передней решетки была еще и крыша, остававшаяся на месте, когда решетку убирали в прорезь в стене. Она была сделана из железных прутьев, положенных с интервалом в несколько дюймов и обтянутых прочной металлической сеткой. Вся конструкция опиралась на массивные стойки по бокам. Она напоминала огромный решетчатый тент, раскинутый над свернувшимся в углу животным. Расстояние между крышей и потолком было примерно два-три фута. Если бы я мог туда залезть и втиснуться между решетками и потолком, незащищенной осталась бы лишь одна сторона. Снизу, сзади и с боков я был бы защищен. Нападение было бы возможно только спереди. Верно, здесь я был бы совершенно беззащитен, но, по крайней мере, не стоял бы на пути у зверя, если бы тому вздумалось походить по клетке. Чтобы достать меня, ему пришлось бы напрячься. Ну, теперь или никогда, поскольку без света ничего не получится. Судорожно сглотнув, я вскочил, вцепился в металлический край крыши и, задыхаясь, повалился на сетку. Я вытянул голову и посмотрел вниз, упершись взглядом в жуткие глазища и раскрытые в зевке челюсти кота. Меня обдало его зловонным дыханием, словно паром из котла с каким-то отвратительным варевом.

Однако кот был скорее заинтригован, нежели разозлен. Грациозно изогнув длинную черную спину, он поднялся, потянулся и встал на задние лапы, одной передней лапой упершись в стену, а другой, с выпущенными когтями, провел по проволочной сетке. Один острый белый коготь порвал мне брюки – надо сказать, что я все еще был в вечернем костюме, – и поцарапал мне колено. Это было не нападение, а скорее любопытство, поскольку после того, как я вскрикнул от резкой боли, он опустился на пол, легким прыжком выбрался из клетки и начал быстро расхаживать по комнате, то и дело поглядывая на меня. Я же полз назад, пока не прижался к стене, съежившись, насколько это было возможно. Чем дальше я забирался, тем труднее было меня достать.

Кот, похоже, раззадорился пуще прежнего и принялся бесшумно и быстро бегать кругами, то и дело проскакивая под моим импровизированным ложем. Удивительно, как такое массивное тело двигалось почти как тень, едва постукивая по полу бархатными подушечками лап. Свеча догорала, и я едва видел зверя. Затем, вспыхнув и зашипев, она совсем погасла. Я остался в темноте один на один с котом!

Смотреть в лицо опасности помогает осознание того, что сделано все возможное. Мне не оставалось ничего, кроме как спокойно ждать развязки. В этом случае не было более безопасного места, чем мое прибежище. Поэтому я вытянулся и лежал тихо, затаив дыхание и надеясь на то, что зверь, возможно, забудет о моем присутствии, если я о себе не напомню. Я прикинул, что на часах было около двух ночи. В четыре уже рассветет. До восхода солнца оставалось ждать не больше двух часов.

Снаружи все так же бушевала буря, и в маленькие окошки непрерывно хлестал дождь. Внутри царило невыносимое зловоние. Я не видел и не слышал кота. Я пытался подумать о чем-то другом, но лишь одна мысль была способна отвлечь меня от ужасного положения, в котором я оказался. Мысль о подлости моего кузена, о его ни с чем не сравнимом лицемерии и его лютой ненависти ко мне. За радушным и приветливым лицом скрывался нрав средневекового хладнокровного убийцы. Чем больше я об этом думал, тем яснее понимал, насколько же хитро все было придумано и исполнено. Он, очевидно, лег спать в одно время с остальными. Без сомнения, у него есть свидетели, которые могли бы это подтвердить. Затем он незаметно проскользнул на первый этаж, заманил меня сюда и бросил. Его версия будет очень простой. Он ушел, оставив меня в бильярдной докуривать сигару. Потом мне вдруг пришло в голову взглянуть на кота. Я вошел в комнату, не заметив, что клетка открыта, и попался зверю в лапы. Как можно будет доказать его вину? Подозрения – возможно, что и будут, но доказательств – никаких!

Как же медленно тянулись эти жуткие два часа! В какой-то момент я услыхал глухой скребущий звук – наверное, это зверь вылизывал свою шерсть. Несколько раз в темноте я видел блеск его зеленоватых глаз, но ни разу он не впился в меня взглядом, и я все больше надеялся, что он или забыл о моем присутствии, или же утратил ко мне интерес. Наконец в окошках забрезжил слабый свет. Сначала я различил серые квадраты на черной стене, затем серый цвет сделался белым, и я снова увидел своего ужасного соседа. Увы, и он меня тоже!

Мне сразу стало очевидно, что он настроен куда более агрессивно и кровожадно, чем раньше. Его раздражал утренний холод, к тому же он проголодался. Непрерывно рыча, он быстро расхаживал вдоль дальней стены, усы его злобно топорщились, а хвост метался из стороны в сторону и колотил по полу. Когда кот доходил до угла и поворачивал обратно, он каждый раз глядел на меня с выражением смертельной угрозы. Я понял, что он решил меня прикончить. Однако даже в тот момент я поймал себя на мысли, что восхищаюсь гибкостью и грациозностью дьявольского чудовища, его плавными, волнистыми движениями, блеском его великолепной шерсти и подрагивающим алым языком, свисавшим из иссиня-черной пасти. И все это время глухое угрожающее рычание становилось громче и громче. Я чувствовал, что скоро что-то произойдет.

Довольно скверно было встретить смерть в такой час. Объятый холодом и страхом, дрожа в своей легкой одежде, я лежал, распластавшись на сетчатой крыше клетки. Я старался приободриться, воспрять духом, и в то же время с той остротой сознания, которая приходит лишь в крайнем отчаянии, искал хоть малейшую возможность спастись. Ясно было одно: если снова выдвинуть переднюю стенки клетки, я наверняка смог бы за ней укрыться. Но как вернуть ее на место? Я едва осмеливался пошевелиться, чтобы зверь не бросился на меня. Медленно, очень медленно я вытянул руку, пока она не нащупала торчавший из стены крайний прут решетки. К моему удивлению, он подался очень легко. Конечно, двигать решетку было трудно, потому что я бы перемещался вместе с ней. Я снова потянул, и она вышла еще на три дюйма. Она явно двигалась на роликах. Я снова дернул... и тут кот прыгнул!

Прыжок был так стремителен и внезапен, что я его не заметил. Я услышал лишь дикий рык, и через мгновение прямо передо мной оказались сверкающие желтые глаза и приплюснутая черная голова с высунутым красным языком и ослепительными зубами. От удара тела зверя прутья решетки, на которых я лежал, затряслись, и я подумал (если вообще мог о чем-то думать в ту секунду), что они лопнули. На мгновение кот повис в прыжке, едва не касаясь меня мордой и передними лапами, в то время как задние цеплялись за проволочную сетку. Я услышал, как когти его заскрежетали по проволочной сетке, и меня чуть не стошнило от зловонного дыхания чудовища. Но прыжок закончился неудачей. Зверь не смог удержаться на месте. Скалясь от ярости и бешено царапая решетку, он медленно качнулся назад и тяжело рухнул на пол, но мгновенно повернулся и, рыча, присел для нового прыжка.

Я понял, что в следующие несколько мгновений решится моя судьба. Зверь кое-чему научился. Во второй раз он не ошибется. Надо действовать стремительно и бесстрашно, если я хочу остаться в живых. В одну секунду у меня родился план. Сняв фрак, я швырнул его на голову чудовищу. Затем спрыгнул с крыши на пол, схватился за край передней решетки и отчаянно потянул ее из прорези в стене.

Она пошла легче, чем я ожидал. Я рванулся к другой стене, таща ее за собой, но по случайности очутился с наружной ее стороны. Сложись все иначе, на мне бы не осталось ни единой царапины. Однако произошла секундная заминка, когда я остановился, чтобы проскочить в оставленную мною щель. Этого оказалось достаточно, чтобы зверь сбросил с головы фрак, которым я его ослепил, и прыгнул на меня. Я ринулся вперед и задвинул за собой решетку, но чудовищу удалось зацепить мою ногу, прежде чем я смог закрыть проем. Ударом огромной лапы он располосовал мне икру и срезал мышцу, как рубанок снимает стружку с доски. В следующее мгновение, истекая кровью и едва не теряя сознание, я рухнул на вонючую солому, а спасительная решетка отделяла меня от зверя, яростно бросавшегося на ее прутья.

Слишком израненный, чтобы двигаться, и слишком слабый, чтобы чувствовать страх, я так и лежал, скорее мертв, чем жив, и смотрел на зверя. Он прижался широкой черной грудью к решетке и тянулся ко мне когтистыми лапами, словно котенок у мышеловки. Он скреб по моей одежде, но, как ни пытался, достать меня не мог. Я слышал о странном онемении, наступающем после ран, нанесенных крупными хищниками, и теперь мне предстояло испытать это на себе, поскольку я утратил ощущение собственной личности и успех или неудача зверя интересовали меня лишь как зрителя, словно я наблюдал со стороны за некой игрой. Постепенно на меня нахлынули непонятные смутные видения, в которых неизменно присутствовали черная морда и красный язык, и вскоре я погрузился в спасительную нирвану, в которой измученные находят благословенный покой.

Восстанавливая ход событий, я заключил, что лежал без сознания порядка двух часов. К действительности меня вернул тот самый резкий металлический щелчок, который стал предвестником моего жуткого приключения. Это была отодвигаемая защелка замка. Затем, еще не окончательно придя в себя, я увидел в проеме открывшейся двери круглое добродушное лицо своего двоюродного брата. Увиденное явно поразило его. Кот, распластавшись, лежал на полу. Я лежал в клетке на спине в одной рубашке и изорванных брюках, вокруг меня расплылась лужа крови. Я как сейчас вижу его изумленное лицо, освещенное утренним солнцем. Он внимательно вглядывался в меня. Потом закрыл за собой дверь и подошел к клетке, чтобы посмотреть, жив я или нет.

Не могу с точностью сказать, что произошло дальше. В тот момент я совершенно не годился на роль очевидца или хрониста. Помню лишь, что он внезапно отвернулся и уставился на животное.

– Старина Томми! – прокричал он. – Старина Томми!

Потом он подошел к решетке, по-прежнему оставаясь ко мне спиной.

– Сидеть, глупая тварь! – рявкнул он. – Сидеть, сэр! Ты не узнаешь своего хозяина?

Внезапно в моем затуманенном мозгу всплыли его слова о том, что вкус крови может превратить кота в сущего дьявола. Кровь была моя, но расплачиваться пришлось ему.

– Прочь! – завизжал он. – Прочь, сатана! Болдуин! Болдуин! О боже!

Затем я услышал, как он упал, поднялся, потом снова упал. Раздался звук разрываемой ткани. Его крики становились все тише, пока не потонули в тревожном рычании. После, когда я думал, что он уже мертв, я, словно в ночном кошмаре, увидел, как ослепленная, растерзанная и окровавленная фигура бешено мечется по комнате. И это было последнее, что я увидел, прежде чем снова потерял сознание.

Поправлялся я много месяцев. По правде сказать, утверждать, что я полностью выздоровел, нельзя, поскольку в память о проведенной с бразильским котом ночи мне придется опираться на трость до конца моих дней. Конюх Болдуин и другие слуги не могли сказать, что произошло, когда, привлеченные предсмертными криками своего хозяина, нашли меня за решеткой, а его останки – или то, что впоследствии опознали как его останки, – в лапах зверя, которого он вырастил. Они отогнали кота раскаленными прутьями, а потом пристрелили его сквозь дверную щель, прежде чем смогли наконец меня вытащить. Меня перенесли в спальню, и там, в доме моего убийцы, я в течение нескольких недель находился между жизнью и смертью. Из Клиптона вызвали хирурга, из Лондона – сиделку, и через месяц меня смогли довезти до станции, откуда я отправился к себе в особняк Гросвенор.

О болезни у меня сохранилось одно воспоминание, которое могло бы остаться частью нескончаемого калейдоскопа бредовых видений, если бы очень ярко не врезалось мне в память. Как-то вечером, когда сиделки не было в комнате, дверь открылась, и в нее проскользнула высокая женщина в черном траурном платье. Она подошла ко мне и наклонила надо мной свое желтоватое лицо. В тусклом свете ночника я узнал в ней бразильянку, вдову моего двоюродного брата. Она внимательно смотрела на меня, причем с выражением куда более добродушным, чем я когда-либо у нее видел.

– Вы в сознании? – спросила она.

Я едва заметно кивнул, поскольку был еще очень слаб.

– Вот и славно, я хотела лишь сказать вам, что вы сами во всем виноваты. Разве я не сделала все от меня зависящее? С самого начала я пыталась выставить вас из дома. Всеми средствами, кроме прямого предательства своего мужа, я старалась спасти вас от него. Я знала, что у него были веские причины пригласить вас сюда. Знала, что живым он вас отсюда не выпустит. Никто не знал его лучше меня, принявшей от него столько страданий. Я не решалась открыть вам всю правду. Он бы меня убил. Но я сделала для вас все, что могла. Вышло так, что вы оказались мне лучшим другом. Вы освободили меня, а я полагала, что это сделает лишь моя смерть. Мне очень жаль, что вы пострадали, но себя мне не в чем винить. Я же говорила, что вы глупец, глупцом вы и оказались.

Она тяжело вышла из комнаты, несчастная и очень странная женщина, и больше ее увидеть мне не довелось. Получив наследство после мужа, она вернулась на родину, и я слышал, что вскоре она ушла в монастырь в Пернамбуку ^[26].

После возвращения в Лондон я еще некоторое время пролежал в постели, прежде чем врачи объявили, что мне можно заниматься делами. Это разрешение не очень-то меня обрадовало, поскольку я боялся нашествия кредиторов, но первым им воспользовался мой адвокат Саммерс.

– Очень рад, что вашей светлости гораздо лучше, – сказал он. – Я долго ждал возможности вас поздравить.

– О чем это вы, Саммерс? Неподходящее время для шуток.

– Вы уже полтора месяца как лорд Саутертон, – ответил он. – Но мы боялись, что, если вы об этом узнаете, это повредит вашему выздоровлению.

Лорд Саутертон! Один из богатейших пэров Англии! Я ушам своим не верил. И тут я вдруг подумал о том, как названное время совпало с моим ранением.

– Лорд Саутертон, наверное, умер примерно тогда же, когда со мной все это случилось?

– В тот же самый день.

Саммерс испытующе посмотрел на меня, и я убежден – поскольку он очень проницательный человек, – что он разгадал истинную суть дела. Секунду он помолчал, словно ожидая от меня подтверждения своих подозрений, но я не видел никакой пользы от раскрытия семейного скандала.

– Да, очень любопытное совпадение, – продолжил он с понимающим видом. – Вам, конечно же, известно, что ваш двоюродный брат был следующим наследником состояния лорда. Так вот, если бы тот тигр или кто там еще разорвал на куски не его, а вас, то теперь лордом Саутертоном был бы он.

– Несомненно, – согласился я.

– И его это чрезвычайно интересовало, – сказал Саммерс. – Я случайно узнал, что он подкупил камердинера покойного лорда Саутертона, и тот каждые несколько часов телеграфировал ему о состоянии здоровья его светлости. Это происходило примерно в то время, когда вы там гостили. Разве не странно, что он хотел быть в курсе всего, зная, что не является прямым наследником?

– Очень странно, – согласился я. – А теперь, Саммерс, принесите-ка мне счета и новую чековую книжку, и начнем приводить дела в порядок.

Новые катакомбы^[27]

– Послушай, Бергер, – сказал Кеннеди. – Я очень хочу, чтобы ты был со мной откровенен.

Два известных исследователя Древнего Рима сидели в уютной комнате Кеннеди с окнами, выходящими на Корсо ^[28]. Вечер стоял прохладный, и они придвинули кресла вплотную к неказистому итальянскому камину, от которого исходила скорее духота, нежели тепло.

Снаружи под яркими зимними звездами раскинулся современный Рим с длинной двойной цепью электрических фонарей, ярко освещенными кафе, мчащимися экипажами и оживленными толпами на тротуарах. Но внутри, в роскошно убранной комнате богатого молодого английского археолога, царил только Древний Рим. На стенах висели потрескавшиеся и потемневшие от времени осколки древних лепных орнаментов, из углов, гордо вскинув головы, сурово смотрели старые серые бюсты сенаторов и воинов. На стоявшем в центре комнаты столе, среди бумаг, фрагментов артефактов и орнаментов, возвышался знаменитый макет терм Каракаллы, реконструированных Кеннеди, который вызвал такой интерес и восхищение на выставке в Берлине.

С потолка свисали амфоры, на роскошном красном турецком ковре громоздились различные древности. Все до единой они были подлинными, очень редкими и ценными, поскольку Кеннеди, хоть ему и было чуть за тридцать, пользовался европейской известностью в этой области науки. Более того, он обладал изрядным состоянием, которое является либо роковым препятствием для научных занятий, либо, если человек обладает целеустремленностью, дает ему огромные преимущества в борьбе за известность. Кеннеди часто поддавался искушениям и оставлял науку ради развлечений, однако он обладал пытливым умом, способным на длительные сосредоточенные усилия, которые часто заканчивались внезапной апатией. Его красивое лицо с высоким белым лбом, хищным носом и чувственным ртом отражало компромисс между сильными и слабыми сторонами его характера.

Его товарищ, Джулиус Бергер, был человеком совершенно иного типа. Происхождение он имел необычное: отец его был немец, а мать – итальянка. Поэтому черты сильного и мужественного Севера причудливо сочетались в нем с грациозной мягкостью Юга. На загорелом лице сверкали тевтонские голубые глаза, над которыми возвышался массивный квадратный лоб, обрамленный густыми белокурыми локонами. Сильный и твердый подбородок был гладко выбрит, и его товарищ частенько замечал, что в нем было что-то, напоминавшее древнеримские бюсты, которые стояли по углам его комнаты. Под напористой германской силой всегда ощущалась итальянская утонченность, но улыбка его была такой честной, а взгляд такими искренним, что все понимали: это указание лишь на его происхождение, а не на подлинный характер.

По возрасту и репутации он находился на одном уровне со своим товарищем-англичанином, но его жизнь и научная судьба складывались куда труднее. Двенадцать лет назад он бедным студентом приехал в Рим и жил на небольшую стипендию ученого-исследователя, которую ему назначил Боннский университет.

Медленно и мучительно, с огромной целеустремленностью и упорством взбирался он по лестнице признания, пока наконец не стал членом Берлинской академии. Были все основания полагать, что вскоре он возглавит кафедру в одном из крупнейших университетов Германии. Однако целеустремленность, позволившая ему достичь одного уровня с богатым блестящим англичанином, стала причиной того, что все, не относящееся к его работе, оставалось вне зоны его интересов. Он ни разу не прервал своих научных изысканий, чтобы постичь правила жизни в обществе. Его лицо оживлялось лишь тогда, когда он заговаривал о своей работе. В остальное время он смущенно молчал, болезненно ощущая свою непросвещенность в других областях жизни и избегая светских разговоров, являющихся удобным прибежищем для тех, у кого нет собственных мыслей.

И тем не менее в течение нескольких лет между этими очень разными соперниками в научной области складывались приятельские отношения, понемногу перераставшие в дружбу. Основой и причиной этого являлось то, что из всех молодых ученых лишь они могли по достоинству оценить друг друга. Их свели вместе общие интересы и цели, и каждый восхищался знаниями другого. Потом к приятельству прибавилось и нечто другое. Кеннеди забавляла искренность и простота конкурента, в то время как Бергера восхищали блеск и живость, делавшие Кеннеди любимцем римского общества. Я говорю «делавшие», поскольку в то самое время репутация молодого англичанина оказалась несколько подпорченной.

Дело в том, что в одной любовной истории, подробности которой так и остались неизвестны, Кеннеди проявил себя настолько бессердечным и черствым человеком, что шокировал многих своих друзей. Но в холостяцком кружке студентов и художников, где он предпочитал вращаться, в подобных вещах не было строгого кодекса чести. Могли покачать головой или пожать плечами, если уезжали вдвоем, а возвращался один, тем не менее общее мнение склонялось скорее к любопытству или даже зависти, нежели к порицанию.

– Послушай, Бергер, – повторил Кеннеди, – очень хочется, чтобы ты был со мной откровенен. – С этими словами он показал на лежавший на полу ковер.

Там стояла неглубокая плетеная корзина для фруктов, какими пользуются в Кампанье. В ней горкой лежала всякая всячина: черепки с надписями, обломки настенных барельефов, куски мозаики, обрывки папирусов, ржавые металлические украшения, которые непосвященному могли показаться извлеченными из мусорного бака. Но специалист моментально бы оценил их уникальность.

Содержимое плетеной корзины представляло собой недостающее звено в цепи общественного развития, столь интересное для исследователя. Этот хлам принес немец, а англичанин смотрел на него жадным взглядом.

– Я не стану докучать тебе расспросами о кладе, – продолжал он, в то время как Бергер нарочито медленно раскуривал сигару, – но мне бы очень хотелось о нем услышать. Это наверняка важнейшее открытие. А эти надписи произведут сенсацию в Европе.

– На каждую вещицу здесь приходится миллион там! – ответил немец. – Их так много, что десяток маститых ученых могли бы всю жизнь ими заниматься и создать себе репутацию столь же незыблемую, как замок Святого Ангела ^[29].

Кеннеди напряженно размышлял, морща изящный лоб и теребя длинные светлые усы.

– Вот ты себя и выдал, Бергер! – наконец произнес он. – Твои слова могут значить только одно: ты обнаружил новые катакомбы.

– Нисколько не сомневался, что ты сделал такой вывод после осмотра артефактов.

– Ну да, они подтверждают мои предположения, но твои последние слова не оставляют никакого сомнения. Такое количество артефактов можно обнаружить лишь в катакомбах.

– Именно так. В этом нет никакой тайны. Я действительно раскопал новые катакомбы.

– Где?

– О, это мой секрет, дражайший Кеннеди! Скажу лишь, что расположены катакомбы таким образом, что нет ни малейшего шанса даже из миллиона кому-нибудь случайно на них наткнуться. Их датировка отличается от любых других катакомб, и предназначались они для захоронения самых высокопоставленных христиан, так что эти останки и артефакты не имеют ничего общего с найденными ранее. Не имей я представления о твоих знаниях и упорстве, друг мой, я бы, не колеблясь, взял с тебя честное слово хранить тайну и все рассказал. Однако думаю, что мне стоит сделать свой собственный доклад об открытии, прежде чем вступать в такую жесткую конкуренцию.

Кеннеди любил науку любовью, граничащей с манией, которая заставляла его работать, несмотря на все соблазны, подстерегавшие состоятельного молодого человека. Он был амбициозен, но амбиции его отходили на второй план под натиском абстрактной радости и интереса ко всему, что имело отношение к жизни и истории Вечного города. Ему не терпелось увидеть подземный мир, открытый его товарищем.

– Послушай, Бергер, – самым серьезным тоном произнес он, – уверяю тебя, что ты можешь полностью и без колебаний мне довериться. Ничто не заставит меня перенести на бумагу хоть что-то, прежде чем я получу на то твое разрешение. Я вполне понимаю твои чувства и полагаю их совершенно естественными, но тебе не стоит меня опасаться. Однако же, если ты ничего мне не расскажешь, я сам буду искать катакомбы и наверняка их найду. В этом случае, разумеется, я распоряжусь своим открытием, как пожелаю, поскольку не буду связан с тобой никакими обязательствами.

Бергер задумчиво улыбнулся, покуривая сигару.

– Я заметил, друг мой Кеннеди, – ответил он, – что, когда мне нужна информация о чем-либо, ты не всегда готов мне ее предоставить.

– Когда это ты меня спрашивал о чем-то и я тебе не рассказал? Например, ты помнишь, как я предоставил тебе материал для твоей работы о храме Весты?

– Ну, дело-то было не очень важное. Вот интересно, если бы я спросил тебя о чем-то личном, ты ответил бы? Эти новые катакомбы – дело для меня очень личное, и я, конечно, вправе ждать взамен некой откровенности.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, – проговорил англичанин. – Но, если ты хочешь сказать, что ответишь на мой вопрос о катакомбах в обмен на ответ на любой твой вопрос, уверяю тебя, я отвечу.

– Ну тогда, – сказал Бергер, с наслаждением откидываясь на спинку кресла и выпустив в воздух облако сигарного дыма, – расскажи мне о своих отношениях с мисс Мэри Саундерсон.

Кеннеди подскочил в кресле и уставился на бесстрастное лицо приятеля.

– О чем ты, черт подери?! – вскричал он. – Что за вопрос? Если ты захотел пошутить, то эта шутка одна из худших.

– Нет, я никоим образом не шучу, – просто ответил Бергер. – Меня и вправду интересуют подробности этого дела. Я не очень много знаю о светской жизни и женщинах, и этот случай вызывает у меня особый интерес. Я знаю тебя, несколько раз видел ее и даже с ней говорил. Очень бы хотелось услышать из твоих уст, что же в действительности произошло между вами.

– Я не скажу тебе ни слова.

– Ну и ладно. Просто очень захотелось посмотреть, выдашь ли ты мне свою тайну так же легко, как я должен, по-твоему, рассказать тебе о катакомбах. Не скажешь? Так я другого ответа и не ждал. Почему же ты ждешь обратного от меня? Часы на соборе Святого Иоанна бьют десять. Мне пора домой.

– Нет, погоди немного, Бергер, – попросил Кеннеди. – Это и вправду с твоей стороны смешной каприз – спрашивать о романе, который закончился несколько месяцев назад. Знаешь, о том, кто целуется с девушкой, а потом об этом болтает, говорят, что он величайший трус и негодяй.

– Разумеется, – ответил немец, складывая в корзину свои находки, – когда он рассказывает о девушке то, чего о ней прежде не знали, это наверняка так и есть. Но в данном случае, как тебе, наверное, известно, дело стало достаточно громким, чтобы о нем говорил весь Рим. Так что вряд ли ты причинишь мисс Саундерсон какой-то вред, если поговоришь о ней со мной. Однако я уважаю твои принципы, поэтому спокойной ночи!

– Погоди немного, Бергер! – Кеннеди взял приятеля за руку. – Меня очень заинтересовали эти катакомбы, так что я не могу вот так просто взять и забыть о них. Может, спросишь меня о чем-то еще, не столь необычном?

– Нет-нет, ты отказался, и на этом покончим, – ответил Бергер, беря в руки корзину. – Несомненно, ты совершенно прав, что не ответил, и так же несомненно, что я тоже прав. Так что еще раз спокойной ночи, мой дорогой Кеннеди!

Англичанин наблюдал, как Бергер прошел к двери и уже взялся за ручку, но вдруг вскочил с видом человека, который не может с собой совладать.

– Задержись, старина, – попросил он. – Думаю, ты ведешь себя на редкость смешно, но все же, если таковы твои условия, полагаю, я могу их принять. Терпеть не могу болтать о девушках, но, как ты сказал, об этом говорит весь Рим, так что не думаю, что сообщу тебе что-то, чего ты до этого не слышал. Что ты хочешь узнать?

Немец вернулся к камину и, поставив корзину на пол, снова опустился в кресло.

– Можно еще сигару? – спросил он. – Большое спасибо! Я никогда не курю, когда работаю, но болтать под воздействие табака куда приятнее. Итак, касательно юной дамы, с которой у тебя вышло маленькое приключение. Что же с ней сталось потом?

– Она дома со своими родными.

– Правда? В Англии?

– Да.

– А где именно? В Лондоне?

– Нет, в Твикнеме.

– Прости мое любопытство, Кеннеди, но ты должен отнести его на мое незнание светской жизни. Уверен, ничего не стоит сначала уговорить юную даму уехать с тобой недели этак на три, а потом сдать ее на руки семье в... как ты сказал?

– В Твикнеме.

– Совершенно верно – в Твикнеме. Но это настолько выходит за рамки моего знания жизни, что я даже представить себе не могу, как ты мог на это решиться. Например, если ты любил эту девушку, твоя любовь вряд ли испарилась бы через три недели. Так что, я полагаю, ты вообще ее не любил. Но если не любил, тогда зачем весь этот громкий скандал, который навредил тебе и погубил ее?

Кеннеди угрюмо смотрел на красноватое пламя в камине.

– Конечно, все так, если рассуждать логически, – ответил он. – Но любовь – огромный мир, и он включает в себя множество оттенков чувства. Она мне нравилась, и – ты говоришь, что видел ее, – сам знаешь, какой она может быть очаровательной. Но, оглядываясь назад, я по-прежнему хочу признать, что едва ли любил ее по-настоящему.

– Тогда, дорогой мой Кеннеди, зачем ты это сделал?

– В этом деле многое объясняет жажда приключений.

– Правда? Ты так любишь приключения?

– А разве без них жизнь была бы разнообразной? Именно ради приключения я и начал приударять за ней. Я много за чем в жизни гонялся, но нет ничего лучше погони за хорошенькой женщиной. Там еще присутствовали и пикантные затруднения, ведь, поскольку она была компаньонкой леди Эмили Руд, было почти невозможно встретиться с ней наедине. Одно из самых привлекательных для меня препятствий состояло в том, что в самом начале знакомства я из ее собственных уст услышал, что она была обручена.

– Боже правый! С кем?

– Имени она не называла.

– Думаю, никто об этом не знает. Поэтому приключение сделалось еще более увлекательным, нет?

– Ну, это добавило ему перчика. А ты разве так не думаешь?

– Говорю же, я совершенно несведущ в таких делах.

– Дорогой мой, ты ведь помнишь, что яблоко, украденное с дерева соседа, всегда слаще, чем со своей яблони. А потом я обнаружил, что она ко мне неравнодушна.

– Как, вот так сразу?

– О, нет, на это ушло три месяца планомерной осады. Но, наконец, я покорил ее. Она понимала, что мой официальный разъезд с женой делал для меня невозможным сделать ей предложение. Но она тем не менее поехала со мной, и мы прекрасно провели время, пока все не кончилось.

– А как же тот, другой?

Кеннеди пожал плечами.

– Я полагаю, что выживает сильнейший, – ответил он. – Будь он лучше меня, она бы его не бросила. Давай оставим эту тему, я ею сыт по горло.

– Последний вопрос. Как ты избавился от нее через три недели?

– Ну понимаешь, мы оба немного остыли. Она наотрез отказалась при каких бы то ни было обстоятельствах возвращаться в Рим к прежнему обществу. А вот я жить не могу без Рима и уже стремился вернуться к работе. Это и стало одной из главных причин нашего расставания. И еще. Ее старик отец заявился в лондонскую гостиницу и устроил там сцену. Дело приняло пренеприятнейший оборот, так что хоть я сперва и безумно по ней скучал, но после был рад выпутаться из этой истории. Надеюсь, я могу рассчитывать, что ты никому не передашь мои слова.

– Мой дорогой Кеннеди, я и не подумаю их повторить. Но все тобою сказанное мне чрезвычайно интересно, поскольку дает возможность узнать твои взгляды на вещи, которые радикально отличаются от моих. Ведь я так мало видел в жизни. А теперь ты хочешь узнать о моих новых катакомбах. Бесполезно пытаться их описывать, поскольку по описанию их не найти. Так что остается одно – показать их тебе.

– Это было бы превосходно.

– Когда бы ты хотел туда отправиться?

– Чем скорее, тем лучше. Мне не терпится в них попасть.

– Ну, нынче прекрасный вечер, пусть и немного прохладный. Предположим, мы выйдем через час. Надо соблюдать осторожность и держать все строго между нами. Если нас увидят вдвоем, то могут заподозрить, что мы что-то затеяли.

– Осторожность не помешает, – согласился Кеннеди. – Это далеко?

– Несколько миль отсюда.

– Пешком доберемся?

– Да, легко дойдем.

– Тогда надо идти. У извозчика могут возникнуть подозрения, если он посреди ночи высадит нас в пустынном месте.

– Совершенно верно. Думаю, нам лучше всего встретиться в полночь у ворот, ведущих на Аппиеву дорогу ^[30]. Мне надо зайти домой за спичками, свечами и прочим.

– Прекрасно, Бергер! Очень мило с твоей стороны посвятить меня в тайну, и обещаю тебе, что не напишу ни буквы, пока ты не опубликуешь свой доклад. Ну, до встречи! У ворот в двенадцать.

В холодном ясном воздухе стоял перезвон городских колоколов, бивших полночь, когда Бергер, закутавшись в просторный плащ, подошел к месту встречи с фонарем в руках. Кеннеди выступил из тени ему навстречу.

– В работе ты так же азартен, как и в любви! – со смехом произнес немец.

– Да, жду тебя уже полчаса.

– Надеюсь, ты не оставил никаких намеков, куда мы идем?

– Не такой я дурак! Господи, я продрог до костей. Пошли, Бергер, согреемся ходьбой.

Их шаги гулко застучали по неровному булыжному покрытию – это было все, что осталось от некогда самой известной дороги мира. По пути им попались парочка крестьян, возвращавшихся из распивочной, да несколько телег, везших провизию на рынок в Риме. Они шли, а по обе стороны от них из темноты вырастали огромные надгробия, пока они не достигли катакомб Святого Каллиста ^[31] и на фоне восходящей луны не увидели прямо перед собой огромную круглую гробницу Цецилии Метеллы. Бергер остановился, сделав знак рукой.

– У тебя ноги длиннее моих, – со смехом сказал он. – И к ходьбе ты привычнее. Думаю, место, где нужно свернуть, где-то здесь. Да, вот оно, за углом траттории ^[32]. Тропинка там очень узкая, так что, наверное, лучше я пойду впереди, а ты за мной.

Он зажег фонарь, и при его тусклом свете они продолжили шагать по узкой извилистой тропе, которая вилась через болота Кампаньи. Посреди освещенного луной пейзажа лежал огромный древнеримский акведук, похожий на исполинскую гусеницу. Их путь пролегал под одной из его высоких арок мимо круга из раскрошившихся от времени кирпичей, где когда-то была арена. Наконец Бергер остановился у одинокого деревянного коровника и вытащил из кармана ключ.

– Надеюсь, твои катакомбы не внутри этой хибары! – воскликнул Кеннеди.

– Здесь вход. Это надежная маскировка от тех, кто мог бы попытаться их найти.

– А хозяин о них знает?

– Нет. Он нашел тут пару вещиц, по которым я с уверенностью определил, что коровник был построен над входом в катакомбы. Пойдем, и закрой за собой дверь.

Они оказались в длинном пустом помещении, где вдоль одной стены вытянулись ясли. Бергер поставил фонарь на пол и обмотал его плащом так, чтобы свет шел только в одном направлении.

– Если кто-то заметит свет в таком заброшенном месте, могут возникнуть подозрения, – объяснил он. – Помоги-ка мне сдвинуть доски.

В углу пол подался, и двое ученых одну за другой сняли доски и сложили их у стены. Внизу оказалось квадратное отверстие и лестница, древние каменные ступени которой вели в чрево земли.

– Осторожно! – вскричал Бергер, когда Кеннеди, сгорая от нетерпения, бросился вниз. – Там настоящая кроличья нора, и если потеряешься, то шансов вернуться обратно практически нет. Погоди, я принесу фонарь.

– А как ты здесь ориентируешься, если все так запутано?

– Сначала я чуть было не заблудился, но постепенно начал осваиваться. Там, конечно, есть система, но если кто-то заплутает в темноте, то не сможет ее понять. Даже теперь я беру с собой бечевку и разматываю ее, когда иду достаточно далеко. Сам увидишь, как это сложно: каждый проход разветвляется десятки раз, прежде чем пройдешь сотню ярдов.

Они спустились на двадцать футов и стояли в квадратном зале, вырубленном в мягком туфе. Фонарь отбрасывал на потрескавшиеся бурые стены пляшущий свет, яркий внизу и тусклый вверху. Во все стороны из общего центра расходились черные отверстия проходов.

– Держись поближе ко мне, дружище, – посоветовал Бергер. – И не отвлекайся по дороге, поскольку там, куда я тебя веду, есть все, что надо, и даже больше. Если пойдем прямо туда, то сэкономим время.

Он зашагал по одному из проходов, англичанин держался позади него. Коридор время от времени разветвлялся, но Бергер явно шел по каким-то своим тайным меткам, поскольку нигде не останавливался и не задерживался. Повсюду вдоль стен, как в переполненных каютах перевозящего эмигрантов корабля, покоились останки древнеримских христиан. Желтый свет плясал на ссохшихся чертах мумий, мерцал на гладких черепах и длинных белых лучевых костях, скрещенных на лишенных плоти грудных клетках. Везде пристальному взгляду Кеннеди открывались надписи, погребальные сосуды, изображения, ризы, ритуальные предметы, лежавшие так, как их оставили руки праведников много веков назад. Даже при беглом, торопливом осмотре ему было ясно, что это самые древние и лучше всего сохранившиеся катакомбы, где содержались такие кладези римских древностей, какие никогда раньше не представали взорам ученых.

– А что, если фонарь погаснет? – спросил Кеннеди, когда они поспешно шагали вперед.

– У меня в кармане есть запасная свеча и коробок спичек. Кстати, Кеннеди, а у тебя есть спички?

– Нет. Может, ты мне отсыплешь?

– Да не надо. Мы наверняка не разойдемся.

– Далеко еще идти? Мне кажется, мы прошли уже не меньше полумили.

– По-моему, больше. Катакомбы и вправду бесконечны – мне, по крайней мере, конца найти не удалось. Тут очень трудно ориентироваться, так что надо бы размотать бечевку.

Он привязал один конец к каменному выступу и, держа моток на уровне груди, разматывал его по мере продвижения. Кеннеди убедился, что эта предосторожность была не лишней, поскольку проходы становились все более запутанными и извилистыми, да еще и пересекались между собой. Все они сходились в большом круглом зале с квадратным пьедесталом из туфа, увенчанным с одной стороны мраморной плитой.

– Боже! – с восторгом воскликнул Кеннеди, когда Бергер поднес к плите фонарь. – Это же христианский алтарь, возможно, самый древний в Риме! Вот тут, в углу, высечен маленький крест. Несомненно, этот круглый зал использовался как церковь.

– Именно, – подтвердил Бергер. – Будь у меня больше времени, я бы показал тебе все захоронения в стенных нишах, ведь тут покоятся первые римские папы и епископы – с митрами, жезлами и в полном облачении. Иди-ка вон туда и взгляни.

Кеннеди пересек зал и уставился на ужасающий череп, лежавший на истлевшей, замшелой митре.

– На редкость интересно, – заметил он, и его голос почти прогремел под сводчатым склепом. – Насколько я могу судить, это уникальное место. Поднеси-ка сюда фонарь, Бергер, я хочу рассмотреть всех.

Но немец отошел в сторону и стоял посреди желтого круга света в противоположной стороне зала.

– А ты знаешь, сколько ложных поворотов и ответвлений между этим залом и лестницей у входа? – спросил он. – Больше двух тысяч. Без сомнения, это мера защиты, которую использовали христиане. Даже с фонарем у человека лишь один шанс из двух тысяч выбраться наружу, а в полной темноте, конечно же, найти выход гораздо труднее.

– Я так и подумал.

– А темнота – это что-то ужасное. Я однажды поставил опыт на себе. Повторим-ка его еще разок!

Он наклонился к фонарю, и в то же мгновение Кеннеди показалось, будто какая-то невидимая рука крепко зажала ему глаза. Никогда раньше он не представлял, что такое настоящая темнота. Казалось, она давит на него и душит. Она стала осязаемым препятствием, на которое его тело наткнулось при попытке двинуться вперед. Кеннеди протянул руку, стараясь сбросить ее.

– Хватит, Бергер, – проговорил он. – Давай зажжем свет.

Но его приятель рассмеялся, и в круглом зале показалось, что смех исходит сразу отовсюду.

– Похоже, тебе не по себе, дружище Кеннеди, – произнес он.

– Давай, старина, зажигай свечу! – нетерпеливо потребовал Кеннеди.

– Вот ведь странно, Кеннеди, по звуку я никак не могу определить, где ты стоишь. А можешь сказать, где стою я?

– Нет, кажется, что ты сразу везде.

– Если бы не бечевка, которую я держу в руке, я бы понятия не имел, куда идти.

– Разумеется, разумеется. Зажигай свечу, старина, и хватит глупостей.

– Так вот, Кеннеди, есть две вещи, которые, насколько я понимаю, ты любишь больше всего. Первое – приключения, а второе – преодоление препятствий. Приключением, наверное, будет поиск выхода из катакомб. А препятствием – темнота и две тысячи ложных ответвлений, которые усложнят поиски. Но тебе не нужно торопиться, у тебя много времени, а когда ты будешь останавливаться, чтобы передохнуть, мне бы хотелось, чтобы ты думал о мисс Мэри Саундерсон и о том, хорошо ли ты с ней обошелся.

– Дьявол, о чем это ты?! – взревел Кеннеди. Он забегал кругами, в полной темноте, хватая руками воздух.

– Прощай, – издевательски произнес уже удалявшийся голос. – Я и вправду не думаю, Кеннеди, даже после твоего рассказа, что ты благородно обошелся с той девушкой. Была лишь одна маленькая деталь, которая тебе не известна, но я могу тебе ее сообщить. Мисс Саундерсон была обручена с бедным недотепой-студентом, которого звали Джулиус Бергер.

Послышался шорох и глухой стук от ударов ног о камень. Затем в древней христианской молельне воцарилась тишина, вязкое, давящее безмолвие, сомкнувшееся вокруг Кеннеди, словно вода, поглощающая утопленника.

Прошло около двух месяцев, и вся европейская пресса напечатала следующую заметку:

«Одной из интереснейших находок последних лет стали ранее не известные катакомбы в Риме, расположенные к востоку от знаменитых захоронений святого Каллиста. Открытие этих исключительно важных погребений, чрезвычайно богатых раннехристианскими артефактами, стало возможным благодаря энергии и проницательности молодого немецкого ученого доктора Джулиуса Бергера, который быстро завоевывает репутацию главного эксперта по Древнему Риму. Хотя он первым заявил об открытии, судя по всему, доктора Бергера опередил менее удачливый исследователь. Несколько месяцев назад господин Кеннеди, известный английский ученый, внезапно исчез из своих апартаментов на Корсо, что связывали с недавним скандалом, заставившим его уехать из Рима. Теперь выяснилось, что на самом деле он пал жертвой своей страсти к археологии, которая обеспечила ему заслуженное место среди современных ученых. Его тело было обнаружено в самом центре новых катакомб, и, судя по состоянию его обуви и ног, он несколько дней плутал по извилистым коридорам, делающим это подземное сооружение столь опасным для исследователей. Покойный ученый проявил необъяснимую опрометчивость, отправившись в лабиринт, как выяснилось, без свечей и спичек, так что его печальная судьба стала закономерным результатом его собственного безрассудства. Дело усугубляется еще и тем, что доктор Джулиус Бергер был близким другом покойного. Радость от выдающегося открытия, которое ему посчастливилось совершить, была серьезно омрачена ужасной судьбой его друга и коллеги».

Охотник за жуками^[33]

– Хотите услышать про какой-нибудь странный случай? – спросил доктор. – Что ж, друзья мои, со мной действительно произошел очень странный случай. Надеюсь, он не повторится, поскольку это противоречит всем законам вероятности, и два таких события не могут случиться в жизни одного человека. Хотите верьте, хотите нет, но все произошло именно так, как я вам расскажу.

Я только что стал врачом, но практиковать еще не начал. Жил я тогда в меблированных комнатах на Гауэр-стрит. Нумерация домов давно изменилась, но здание это можно узнать по тому, что это единственный дом со сводчатыми окнами, стоящий по левую руку, если идти от станции метрополитена. В то время домовладелицей была вдова по фамилии Мерчисон, и жили у нее три студента-медика и инженер. Я занимал комнату на верхнем этаже, самую дешевую, но даже она была мне не по средствам. Мои небольшие накопления таяли, и с каждой неделей все яснее становилась необходимость найти работу. Однако мне очень не хотелось заниматься практикой, поскольку меня влекла научная работа, особенно в области зоологии, к которой я всегда испытывал особую тягу. Я почти оставил усилия и уже было совсем решился тянуть лямку практикующего врача, когда мои сомнения разрешились весьма необычным способом.

Как-то утром я листал «Стэндард». Нового ничего не было, и я почти собрался отложить ее в сторону, как вдруг мой взгляд упал на любопытное объявление. Оно гласило следующее:

«На один или несколько дней требуются услуги врача. Необходимые условия: физическая сила, крепкие нервы и решительный характер. Обязательно увлечение энтомологией, предпочтение отдается специалисту по жесткокрылым. Обращаться сегодня не позднее полудня по адресу Брук-стрит, 77 Б».

Так вот, я уже говорил, что увлекался зоологией. Из всех отраслей этой науки меня больше всего привлекали насекомые, а точнее – жуки, которых я знал лучше всего. Есть множество коллекционеров бабочек, но жуки гораздо более разнообразны, к тому же на наших островах их куда легче изловить. Именно поэтому я заинтересовался жуками и собрал коллекцию, насчитывающую около сотни экземпляров. Что же до других требований, перечисленных в объявлении, я знал, что нервы у меня крепкие, и я был победителем межбольничных состязаний по метанию тяжестей. Я как нельзя лучше подходил на эту вакансию и через пять минут уже ехал в кэбе на Брук-стрит.

По дороге я напряженно размышлял, стараясь угадать, для какой же работы выдвигались такие странные требования. Физическая сила, решительный характер, медицинское образование и знание жуков – какая между ними может быть связь? Удручало еще и то, что работа носила временный характер и могла закончиться в любой день, о чем и говорилось в объявлении. Чем больше я размышлял, тем более нелепой казалась мне ситуация, но под конец я всегда возвращался к главному: что бы ни случилось, терять мне нечего, поскольку накопления мои иссякли, а потому я готов был к любому приключению, пусть даже самому отчаянному, если только оно позволит мне положить в карман несколько честно заработанных соверенов ^[34]. Проиграть боится тот, кому предстоит расплачиваться за проигрыш, но судьбе нечего было взять с меня. Я походил на игрока с пустыми карманами, которому дали шанс попытать счастья вместе с остальными.

Дом 77 Б по Брук-стрит был одним из тех мрачных, но внушительных зданий тускло-коричневого цвета, с плоским фасадом и атмосферой подчеркнутой респектабельности, характерных для георгианского стиля. Когда я выходил из кэба, в дверях появился молодой человек и быстро зашагал по улице. Поравнявшись со мной, он бросил на меня вопрошающий и в то же время неприязненный взгляд, и я воспринял это как хорошее предзнаменование, поскольку он походил на отвергнутого соискателя, а если он так враждебно отнесся к моему появлению, то, значит, вакансия пока что оставалась свободной. Полный надежд, я поднялся по широким ступеням и постучал в дверь тяжелым молотком.

Дверь открыл лакей в напудренном парике и ливрее. Я попал в дом явно богатый и респектабельный.

– Слушаю вас, сэр, – произнес он.

– Я по объявлению.

– Очень хорошо, сэр, – ответил лакей. – Лорд Линчмер сейчас примет вас в библиотеке.

Лорд Линчмер! Имя было мне смутно знакомо, но я не мог припомнить, что я о нем слышал. Следуя за лакеем, я оказался в большой комнате, уставленной шкафами и полками с книгами. За письменным столом сидел небольшого роста человек с приятным, чисто выбритым и подвижным лицом, с зачесанными назад длинными седеющими волосами. Держа в правой руке поданную лакеем мою визитную карточку, он пристально оглядел меня с головы до ног. Затем дружелюбно улыбнулся, и я внутренне обрадовался, что соответствую всем его требованиям.

– Вы пришли по объявлению, доктор Гамильтон? – спросил он.

– Да, сэр.

– Вы соответствуете всем предъявляемым требованиям?

– Думаю, да.

– Судя по внешнему виду, человек вы сильный.

– Полагаю, что так.

– И решительный.

– Думаю, да.

– Вам приходилось сталкиваться с серьезной опасностью?

– Нет, пожалуй, не приходилось.

– Но вы считаете, что в этом случае станете действовать быстро и хладнокровно?

– Надеюсь, что да.

– Ну, полагаю, что так. Я тем более уверен в вас, что вы не притворяетесь уверенным в своем поведении в новой для вас обстановке. У меня создалось впечатление, что с точки зрения личных качеств вы тот, кого я ищу. Посему перейдем к следующему вопросу.

– А именно?

– Расскажите мне о жуках.

Я бросил на него быстрый взгляд, чтобы понять, не шутит ли он, однако хозяин, напротив, нетерпеливо подался вперед, и в его глазах промелькнуло нечто вроде беспокойства.

– Боюсь, что вы ничего не знаете о жуках! – воскликнул он.

– Напротив, сэр, это именно та область знаний, в которой я весьма сведущ.

– Чрезвычайно рад это слышать. Прошу вас, расскажите мне о жуках.

Я рассказал. Не думаю, что сообщил по этому предмету нечто оригинальное, просто дал краткую характеристику жуков, прошелся по наиболее распространенным видам, упомянув об экземплярах из своей коллекции и о статье «Забытые жуки», которую опубликовал в «Энтомологическом журнале».

– Как! Вы не только коллекционер?! – воскликнул лорд Линчмер. – Не просто коллекционер, а еще и исследователь? Безусловно, вы именно тот человек во всем Лондоне, который мне нужен. Я думал, что среди пяти миллионов людей такой наверняка должен найтись, но вся трудность в том, как его отыскать. Мне несказанно повезло, что я встретил вас.

Он ударил в стоявший на столе гонг, и вошел лакей.

– Попросите леди Росситер соблаговолить спуститься сюда, – сказал его светлость, и через несколько минут в комнату вошла дама. Это была средних лет невысокая женщина, очень похожая на лорда Линчмера, с такими же живыми чертами лица и тронутыми сединой черными волосами. Однако выражение беспокойства, которое я заметил на лице лорда, в ее облике проявлялось еще сильнее. Казалось, глубокое горе омрачало ее черты. Когда лорд Линчмер нас представил, она повернулась ко мне, и я с ужасом увидел полузаживший шрам длиной в пару дюймов у нее над правой бровью. Его частично скрывал пластырь, но тем не менее я увидел, что рана была серьезной и довольно свежей.

– Доктор Гамильтон – именно тот человек, который нам нужен, Эвелин, – сказал лорд Линчмер. – Он коллекционирует жуков и пишет статьи по этому предмету.

– Правда? – отозвалась леди Росситер. – Тогда вы наверняка слышали о моем муже. Каждый, кто хоть что-нибудь знает о жуках, слышал о сэре Томасе Росситере.

Тут в этом непонятном деле для меня впервые забрезжил лучик света. Сэр Томас Росситер – величайший мировой авторитет в этой области. Он всю жизнь изучал жуков и написал о них фундаментальную монографию. Я поспешил заверить ее, что читал этот труд и высоко его ценю.

– А вы встречались с моим мужем? – спросила она.

– Нет, не встречался.

– Еще встретитесь, – решительно заявил лорд Линчмер.

Леди Росситер стояла у письменного стола, положив руку ему на плечо. Увидев их рядом, я понял, что они брат и сестра.

– Ты и впрямь готов на это пойти, Чарльз? Очень благородно с твоей стороны, но мне так страшно!

Ее голос задрожал от волнения, и мне показалось, что лорд Линчмер тоже растроган, хотя изо всех сил старается это скрыть.

– Да-да, дорогая, все обговорено и решено. Насколько я вижу, иного выхода нет.

– Есть один выход, и он лежит на поверхности.

– Нет-нет, Эвелин, я никогда тебя не оставлю, никогда. Все получится, положись на меня. Все образуется, и, конечно же, само Провидение вложило в наши руки этот великолепный инструмент.

Я почувствовал себя неловко, на мгновение мне показалось, что они забыли о моем присутствии. Но лорд Линчмер внезапно вспомнил обо мне и о моей работе.

– Дело, к которому я хочу вас привлечь, доктор Гамильтон, требует того, чтобы вы были полностью в моем распоряжении. Мне нужно, чтобы вы отправились со мной в небольшое путешествие и всегда оставались рядом, при этом пообещав беспрекословно выполнять все мои указания, сколь безрассудными бы они вам ни показались.

– Требования довольно высокие.

– К сожалению, я не могу выразить это яснее, поскольку сам не знаю, какой поворот примут события. Однако можете быть уверены, что вас не попросят делать что-то, чему воспротивится ваша совесть. Также обещаю вам, что, когда все закончится, вы сможете гордиться тем, что участвовали в таком деле.

– Если все закончится благополучно, – заметила леди Росситер.

– Именно что – если закончится благополучно, – повторил его светлость.

– А каковы ваши условия? – спросил я.

– Двадцать фунтов в день.

Я был изумлен, услышав эту сумму, и наверняка это отразилось у меня на лице.

– Когда вы в первый раз прочли объявление, вас наверняка поразило редкое сочетание необходимых качеств, – сказал лорд Линчмер. – Столь разносторонние таланты требуют большого вознаграждения. Не стану от вас скрывать, что ваши обязанности могут быть весьма тяжелыми и даже опасными. К тому же вероятно, что дело может разрешиться через день-два.

– Дай-то бог! – вздохнула его сестра.

– Итак, доктор Гамильтон, могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

– Вне всякого сомнения, – ответил я. – Вам остается лишь сказать, в чем заключаются мои обязанности.

– Первое – вернуться домой. Собрать вещи, необходимые для недолгой поездки за город. Мы отправляемся сегодня в три сорок с Паддингтонского вокзала.

– А куда мы поедем?

– До Пэнгборна. Встречаемся у касс в три тридцать. Я куплю билеты. Да, кстати, буду очень рад, если вы захватите с собой две вещи. Коробку для сбора жуков и трость – чем массивнее, тем лучше.

Нетрудно догадаться, что мне было о чем подумать после того, как я уехал с Брук-стрит, и до встречи с лордом Линчмером на Паддингтонском вокзале. Вся эта фантастическая затея, словно калейдоскоп, крутилась у меня в голове, пока я не придумал себе с десяток объяснений, одно причудливее и невероятнее другого. Однако я понимал, что истинная причина может оказаться еще неправдоподобнее. В конце концов я оставил всякие попытки найти решение и озаботился тем, чтобы в точности выполнить указания лорда Линчмера. С саквояжем, коробкой для жуков и увесистой тростью я ждал у касс Паддингтонского вокзала, и вот появился лорд Линчмер. Он оказался даже ниже ростом, чем я полагал, хрупкий, с изможденным лицом, и нервничал еще больше, чем утром. На нем было длинное плотное дорожное пальто, и я заметил у него в руке толстую деревянную трость.

– Билеты у меня, – сказал он, шагая по платформе. – Вот наш поезд. Я выкупил целое купе, поскольку мне нужно кое-что для вас уточнить, пока мы будем ехать.

Однако все, что он хотел уточнить, могло уместиться в одном предложении: я должен помнить, что нахожусь с ним для его охраны и ни под каким видом не должен от него отходить. Все это он повторял на протяжении всего нашего путешествия с настойчивостью, которая показывала, что нервы у него основательно расстроены.

– Да, – наконец сказал он в ответ скорее на мои взгляды, нежели на слова, – я действительно нервничаю, доктор Гамильтон. Я никогда не отличался смелостью, и моя робость зависит от моего физического состояния. Но в душе я тверд и могу смотреть в лицо опасности, перед которой спасовал бы куда более уравновешенный человек. Сейчас я действую отнюдь не по принуждению, а всецело повинуясь чувству долга, однако иду, несомненно, на огромный риск. Если дело обернется плохо, я смогу претендовать на звание мученика.

Эти бесконечные загадки стали мне надоедать, и я решил положить конец неопределенности.

– Думаю, было бы куда лучше, сэр, если бы вы мне полностью доверились, – сказал я. – Невозможно действовать эффективно, не зная намеченных целей или даже того, куда мы направляемся.

– Ну место назначения тайны не составляет, – ответил он. – Мы едем в Деламер-корт, где проживает сэр Томас Росситер, чьи труды вам так хорошо знакомы. Что же до цели нашей поездки, то не думаю, что сейчас стоит посвящать вас, доктор Гамильтон, во все подробности дела. Могу сказать, что мы действуем – я говорю «мы», поскольку моя сестра, леди Росситер, полностью разделят мою точку зрения – с единственной целью предотвратить возможный семейный скандал. При этом положении вещей, как вы понимаете, я совершенно не склонен разглашать хоть что-то, что не является жизненно необходимым. Другое дело, доктор Гамильтон, если бы я попросил вашего совета. При нынешнем положении вещей я нуждаюсь лишь в вашей активной помощи, и время от времени буду вам указывать, как наилучшим образом мне ее оказать.

Больше говорить было не о чем, да и чего не стерпит бедняк за двадцать фунтов в день, тем не менее я чувствовал, что лорд Линчмер ведет себя со мной довольно непорядочно. Он хотел превратить меня в пассивное орудие вроде дубинки у себя в руке. Однако, учитывая его нервозность, можно было предположить, что скандал для него совершенно нежелателен, и я понимал, что он не доверится мне, пока у него не останется другого выхода. Чтобы раскрыть эту тайну, я должен был полагаться на свои глаза и уши, но был уверен, что не стоило слишком доверять им.

От Деламер-корт до Пэнгборна было добрых пять миль, и мы проехали их в открытом экипаже. Лорд Линчмер всю дорогу находился в глубокой задумчивости и не произнес ни слова, пока мы не прибыли на место. Когда же он заговорил, то сообщил нечто такое, что премного меня удивило.

– Возможно, вам неизвестно, – сказал он, – что я тоже врач, как и вы.

– Нет, сэр, я этого не знал.

– Да, я выучился на врача в молодости, когда до звания лорда мне было еще очень далеко. Заняться практикой мне не довелось, но все же медицинское образование пошло мне на пользу. Я никогда не жалел о годах, потраченных на изучение медицины. А вот и ворота Деламер-корт.

Мы подъехали к двум высоким столбам, увенчанным геральдическими чудовищами, которые располагались по обе стороны входа в извилистую аллею. Поверх кустов лавра и рододендрона я увидел длинное здание со множеством башенок и островерхой крышей, увитое плющом. Оно радовало теплым, веселым и сочным цветом старого кирпича. Я с восхищением разглядывал этот удивительный дом, но тут мой спутник нервно дернул меня за рукав.

– А вот и сэр Томас, – прошептал он. – Пожалуйста, говорите с ним о жуках, сколько сможете.

Из разрыва в живой изгороди появилась высокая худая фигура с мотыгой, необычайно костлявая и угловатая. На руках у человека были садовые рукавицы, тень от широкополой шляпы скрывала лицо, но меня поразило его исключительно суровое выражение, неправильные черты и неухоженная борода. Экипаж остановился, и лорд Линчмер спрыгнул на землю.

– Мой дорогой Томас, как дела? – сердечно спросил он.

Но эта сердечность отнюдь не была обоюдной. Хозяин поместья пристально смотрел на меня поверх плеча своего шурина, и до меня долетели обрывки фраз: «Мои хорошо известные вам желания... Ненавижу посторонних... Неоправданное вторжение... Совершенно непростительно...». Затем последовало неясное бормотание, и они оба подошли к экипажу.

– Доктор Гамильтон, позвольте представить вас сэру Томасу Росситеру, – сказал лорд Линчмер. – Вы обнаружите, что у вас множество общих интересов.

Я поклонился. Сэр Томас стоял прямо, будто аршин проглотил, сурово глядя на меня из-под широких полей шляпы.

– Лорд Линчмер говорит, что вы разбираетесь в жуках, – произнес он. – И что же вы о них знаете?

– Знаю то, что почерпнул из вашей работы о жесткокрылых, сэр Томас, – ответил я.

– Назовите мне наиболее известные виды английских скарабеев, – проговорил он.

Экзамена я не ожидал, но, к счастью, был к нему готов. Похоже, мои ответы ему понравились, и его суровое лицо смягчилось.

– Похоже, вы не без пользы прочли мою книгу, сэр, – сказал он. – Мне нечасто приходится встречать людей, которые проявляют научный интерес к таким материям. Люди находят время на такие пустяки, как спорт или светская жизнь, а на жуков внимания не обращают. Смею вас уверить, что большинство идиотов, живущих в этой части страны, никакого понятия не имеют о том, что я написал эту книгу – я, первый, кто описал истинную функцию надкрыльев у насекомых. Рад видеть вас, сэр, и не сомневаюсь, что смогу показать вам экземпляры, которые вас заинтересуют.

Он залез в экипаж и вместе с нами поехал к дому, по пути рассказывая мне о своих последних изысканиях, касающихся анатомии божьей коровки.

Я уже говорил, что сэр Томас Росситер носил большую шляпу, надвинутую на самые брови. Когда он вошел и снял ее, я сразу же заметил одну особенность, которую он скрывал. Его лоб, высокий от природы и казавшийся еще выше от залысин, находился в постоянном движении. Какая-то нервная слабость держала его мимические мышцы в постоянном напряжении, иногда проявлявшемся в странном подергивании, а иногда вызывавшем затейливые кругообразные движения, которые мне раньше не доводилось видеть. Это особенно бросилось в глаза, когда он, войдя в кабинет, повернулся к нам, и резко контрастировало с неподвижным взглядом его серых глаз, глядевших из-под подрагивавших бровей.

– Мне очень жаль, – проговорил он, – что леди Росситер отсутствует и не может вас приветствовать. Кстати, Чарльз, Эвелин не говорила тебе, когда вернется?

– Она захотела остаться в Лондоне еще на несколько дней, – ответил лорд Линчмер. – Сам знаешь, сколько светских обязанностей накапливается у дам, если они подолгу живут в деревне. У сестры в Лондоне очень много друзей.

– Ну что же, она сама себе хозяйка, и мне бы не хотелось, чтобы она меняла планы, но буду рад видеть ее снова. Без нее здесь очень одиноко.

– Именно этого я и опасался, потому и приехал. Мой юный друг, доктор Гамильтон, весьма интересуется предметом, составляющим твое увлечение, и я решил, что ты не станешь возражать, если он составит мне компанию.

– Я живу уединенно, доктор Гамильтон, и не очень жалую незнакомых людей, – сказал хозяин дома. – Иногда я думаю, что мои нервы уже не такие, как прежде. В молодости, охотясь за жуками, я оказывался в местах с очень нездоровым климатом, где свирепствовала малярия и другие болезни. Но собрат-колеоптеролог ^[35], такой как вы, всегда желанный гость в моем доме, и я буду чрезвычайно рад, если вы посмотрите мою коллекцию, которую я без преувеличения могу назвать лучшей в Европе.

Такой, без всякого сомнения, она и оказалась. В огромном дубовом шкафу, разделенном на неглубокие ящички, хранились тщательно промаркированные и классифицированные жуки со всего света – черные, коричневые, зеленые и пестрые. Время от времени сэр Томас проводил рукой над рядами нанизанных на булавки насекомых и доставал из них какой-нибудь редкий экземпляр. Держа его с осторожностью и благоговением, словно драгоценную реликвию, он начинал рассказывать о его особенностях и обстоятельствах его обретения. Ему явно нечасто приходилось встречать такого благодарного слушателя, как я, и он без устали говорил, пока весенний вечер не погрузился в густые сумерки и не прозвучал гонг, означавший, что пора переодеваться к ужину.

За все это время лорд Линчмер не произнес ни слова. Он стоял рядом с шурином, и я заметил, что он то и дело бросал на его лицо странные, вопросительные взгляды. Его собственное лицо при этом выражало сильные эмоции: опасение, сочувствие и ожидание чего-то. Я уловил их все. Я был уверен, что лорд Линчмер чего-то боялся и чего-то ждал, но чего именно – догадаться не мог.

Вечер прошел спокойно, и я бы чувствовал себя совершенно непринужденно, если бы не постоянная напряженность лорда Линчмера. Что же до хозяина дома, то при близком знакомстве я убедился, что это был очень приятный человек. Он постоянно и с большой любовью говорил об отсутствовавшей жене и об их маленьком сыне, которого недавно отдали в частную школу. Без них, говорил он, и дом не дом. Если бы не его научные изыскания, он бы не знал, чем занять бесконечные дни. После ужина мы некоторое время курили в бильярдной и, наконец, пораньше отправились спать.

И вот тогда я впервые заподозрил, что лорд Линчмер не в своем уме. Когда хозяин дома удалился, он прошел за мной в мою спальню.

– Доктор, – торопливо зашептал он, – вы должны пойти со мной. Вы должны провести ночь в моей комнате.

– О чем это вы?

– Я предпочел бы не объяснять. Но это входит в ваши обязанности. Моя комната рядом, и вы сможете вернуться к себе до того, как слуга явится к вам утром.

– Но зачем все это?

– Потому что я не могу оставаться один, – ответил он. – Вот вам причина, коль скоро вы настаиваете.

Это казалось полным безумием, но аргумент о двадцати фунтах перевесил все возможные возражения.

– Так тут же односпальная кровать, – заметил я.

– Спать в ней будет один.

– А другой?

– Должен сторожить.

– Зачем? – спросил я. – Можно подумать, что вы ждете нападения.

– Может, и так.

– В таком случае, почему бы не запереть дверь?

– Может, я хочу, чтобы на меня напали.

Это все больше и больше походило на сумасшествие. Однако мне не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Пожав плечами, я сел в кресло у холодного камина.

– Значит, я остаюсь сторожить? – уныло спросил я.

– Сторожить будем по очереди. Вы до двух часов, а я потом.

– Очень хорошо.

– Тогда разбудите меня в два.

– Обязательно.

– Будьте начеку, если что-то услышите – немедленно будите меня. Немедленно, слышите?

– Можете не беспокоиться. – Я пытался выглядеть так же серьезно, как и он.

– И, бога ради, не засыпайте, – попросил он. После чего сняв только пиджак, накрылся покрывалом и заснул.

Это было тягостное бдение, и оно становилось еще печальнее от осознания нелепости происходящего. Предположим, у лорда Линчмера есть причины полагать, что в доме сэра Томаса Росситера он подвергается опасности. Тогда почему бы, черт подери, не запереться в комнате, защитив себя самым примитивным способом? Его ответ, что он, возможно, сам хочет, чтобы на него напали, – полный абсурд. Зачем хотеть, чтобы на тебя напали? И кто захочет на него напасть? Лорд Линчмер явно страдал каким-то помешательством, а в результате по этой идиотской причине я должен жертвовать своим отдыхом. И все же, сколь ни абсурдно все было, я твердо решил досконально выполнять все его распоряжения, пока работаю на него. Поэтому я сидел у холодного камина и каждые четверть часа слушал громкий бой часов где-то в коридоре.

Бдение казалось бесконечным. Кроме боя часов ничто не нарушало царившей в огромном доме тишины. Сбоку от меня на столе стояла небольшая лампа, отбрасывавшая круг света на мой стул, но по углам комнаты было темно. На кровати мерно посапывал лорд Линчмер. Я завидовал его крепкому, спокойному сну. Веки у меня то и дело смыкались, но всякий раз на помощь мне приходило чувство долга, я садился прямо, тер глаза и щипал себя с решимостью довести это нелепое бодрствование до конца.

И это мне удалось. Часы в коридоре пробили два, и я положил руку на плечо спавшему лорду Линчмеру. Он тотчас сел на кровати с тревожным выражением на лице.

– Вы что-то слышали?

– Нет, сэр. Просто уже два часа.

– Очень хорошо. Я посторожу, а вы ложитесь спать.

Я залез под покрывало, как и он, в одежде, и вскоре заснул. Последнее, что я видел, – круг света от лампы, маленькую сгорбленную фигуру и напряженное, встревоженное лицо лорда Линчмера.

Не знаю, сколько я проспал. Проснулся я оттого, что лорд Линчмер дернул меня за рукав. В комнате царила тьма, но по запаху горячего масла я догадался, что лампу погасили только что.

– Живее! Живее! – раздался у моего уха голос лорда Линчмера.

Я спрыгнул с кровати, но он все еще тянул меня за руку.

– Сюда! – прошептал он и потащил меня в угол комнаты. – Тише! Слушайте!

В ночной тишине я явственно слышал, как кто-то шел по коридору. Шел крадучись, ступая тихо и то и дело останавливаясь. Примерно на полминуты все стихло, после чего вновь послышалось шарканье ног и скрип половиц. Моего спутника трясло от возбуждения. Его рука, не отпускавшая мой рукав, дрожала, как ветка на ветру.

– Что это? – прошептал я.

– Это он!

– Сэр Томас?

– Да.

– Что ему нужно?

– Тихо! Ничего не делайте, пока я не скажу.

Я услышал, как кто-то пытается открыть дверь. Раздался очень слабый скрип ручки, затем я увидел тусклую полоску света. Где-то в коридоре горела лампа, и ее света хватало, чтобы видеть происходящее за дверью комнаты. Сероватая полоска очень медленно становилась все шире, после чего я увидел на ее фоне силуэт человека. Фигура сидела на корточках, подавшись вперед, и напоминала массивного уродливого карлика. Дверь медленно открылась, и в центре освещенного квадрата нарисовалась зловещая фигура. Потом фигура внезапно выпрямилась, тигриным прыжком бросилась в комнату и... бух! бух! бух! Раздались три страшных удара чем-то тяжелым по кровати.

От изумления я замер без движения, стоял и смотрел, пока меня не вернул к реальности крик лорда Линчмера, звавшего на помощь. В открытую дверь проникало достаточно света, чтобы видеть происходящее. Низенький лорд Линчмер обеими руками вцепился в шею своему шурину, храбро повиснув на нем, как бультерьер, сцепившийся с сухопарой борзой. Высокий тощий человек метался по комнате, пытаясь стряхнуть с себя нападавшего, но тот держал его мертвой хваткой, хотя его хриплые, испуганные вопли показывали, что силы неравны. Я бросился ему на помощь, и вдвоем нам удалось повалить сэра Томаса на пол, пусть тот и вцепился зубами мне в плечо.

Несмотря на мою молодость, силу и вес, мне пришлось отчаянно побороться, прежде чем мы сумели его утихомирить. Наконец мы связали ему руки поясом от его халата. Я держал его за ноги, пока лорд Линчмер пытался зажечь лампу, и тут в коридоре раздался топот, и в комнату влетели дворецкий и двое слуг, разбуженные нашими криками. С их помощью мы легко справились с пленником, который с пеной вокруг рта лежал на полу. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, что перед нами опасный маньяк, а короткий тяжелый молоток красноречиво свидетельствовал о его намерениях.

– Аккуратнее! – произнес лорд Линчмер, когда мы поставили упиравшегося пленника на ноги. – После возбуждения он впадает в ступор. Похоже, уже начинается.

Тут конвульсии безумца стали слабеть, голова его упала на грудь, словно на него навалился сон. Мы пронесли его по коридору и уложили на кровать в его комнате, где он лежал без сознания и тяжело дышал.

– Вы двое сторожите его, – распорядился лорд Линчмер. – А теперь, доктор Гамильтон, если соблаговолите пройти ко мне в комнату, я дам вам объяснения, которые слишком долго откладывал из страха перед скандалом. Что бы ни случилось, вы никогда не пожалеете, что помогли мне нынче ночью.

Все можно объяснить в нескольких словах, – продолжил он, когда мы остались одни. – Мой бедный шурин один из лучших людей на земле, любящий муж и достойный отец. Однако его род поражен наследственным безумием. У него не раз случались припадки с попытками убийства, усугубляемые тем, что стремления эти всегда направлены на человека, к которому он больше всех привязан. Чтобы оградить от опасности, сына его отправили в частную школу. Потом он пытался убить свою жену, мою сестру, которой удалось сбежать, получив рану, которую вы видели в Лондоне. Понимаете, находясь в здравом уме, он ничего не помнит и подвергнет насмешкам любое предположение, будто бы он при каких-либо обстоятельствах способен причинить вред тем, кого горячо любит. Как вам известно, особенностью таких душевных расстройств является то, что страдающих ими невозможно убедить в том, что они больны.

Нашей главной целью было конечно же изолировать его прежде, чем его руки обагрятся кровью, но это оказалось совсем не просто. Он живет очень замкнуто и слышать не хочет ни о каких врачах. К тому же нам было необходимо, чтобы врач воочию убедился в его болезни, а сэр Томас, за исключением очень редких случаев, так же нормален, как я или вы. Но, к счастью, перед приступами у него проявляются предварительные симптомы, являющиеся, по божьему промыслу, предупреждением окружающим. Главный из них – нервное подергивание лба, которое вы, очевидно, заметили. Оно всегда появляется за три-четыре дня до припадка. Как только оно появилось, его жена под каким-то незначительным предлогом уехала в Лондон и укрылась у меня в доме на Брук-стрит.

Мне оставалось убедить врача в сумасшествии сэра Томаса, без чего невозможно поместить его туда, где он никому не сможет причинить вреда. Первой проблемой было заполучить врача в дом сэра Томаса. Я вспомнил о его увлечении жуками и его благоволении ко всем родственным душам. Я поместил объявление и, к счастью, нашел именно такого человека в вашем лице. Нужен был смелый человек, поскольку я знал, что факт безумия может быть подтвержден только покушением на убийство, и у меня были все основания полагать, что покушаться он решит на меня, поскольку в периоды просветления питает ко мне самые нежные чувства. Думаю, остальное вы додумаете сами. Я не знал, что припадок случится ночью, но считал это очень вероятным, поскольку в таких случаях кризис обычно приходится на ранние утренние часы. Сам я человек очень нервный, но я не видел иного способа отвести от сестры эту ужасную угрозу. Надеюсь, нет необходимости спрашивать, согласны ли вы подписать заключение о душевной болезни.

– Вне всякого сомнения. Но необходимы подписи двух врачей.

– Вы забываете, что у меня тоже медицинское образование. Бумаги здесь, на столе, и если вы соблаговолите подписать их сейчас же, то мы сможем утром отправить пациента в больницу.

Вот таков был мой визит к сэру Томасу Росситеру, знаменитому охотнику за жуками, а также моя первая ступень на лестнице успеха, поскольку леди Росситер и лорд Линчмер оказались верными друзьями и не забыли моей помощи в трудный час. Сэр Томас вышел из больницы, как говорят, вполне излечившимся, но я по-прежнему думаю, что, если мне случится снова переночевать в Деламер-корт, я непременно запру дверь на ключ.

Лисий король^[36]

Дело было после охотничьего обеда, где красных мундиров оказалось не меньше, чем черных сюртуков. По этой причине разговор за сигарами перешел на лошадей и наездников, потом стали вспоминать о необычных гонах, когда лисицы уводили свору на другой конец графства, где их, в конце концов, настигали две-три прихрамывающие гончие и пеший егерь, потому что у всех всадников от скачек верхом были отбиты задницы. По мере увеличения количества выпитого портвейна гоны становились все длиннее и фантастичнее, а охотники забирались в такую даль, что, спрашивая дорогу, не понимали языка отвечавших им людей. Лисы тоже казались странными: одни взлетали на верхушки подстриженных ив, других вытаскивали за хвост из кормушек в конюшнях, а некоторые даже забегали в открытые двери и прятались в шляпных коробках. Одну или две такие невероятные истории рассказал глава местного охотничьего общества, и когда он в очередной раз откашлялся, все обратились в слух, поскольку это был в своем роде актер и производимый его рассказами эффект постоянно нарастал. Выражение лица его сделалось деловитым, серьезным и очень сосредоточенным, что предваряло самые успешные его выступления.

– Случилось это еще до того, как я стал главой здешнего общества охотников, – начал он. – Гончими в то время владел сэр Чарльз Адейр, затем они перешли к старику Латому, а потом уж ко мне. Похоже, это могло произойти вскоре после вступления в должность Латома, но, по моему убеждению, все же при сэре Чарльзе. Значит, где-то в начале семидесятых, скорее всего в семьдесят втором.

Человек, о котором я вам расскажу, теперь живет в другом месте, однако я полагаю, что кое-кто из вас его помнит. Звали его Дэнбери, Уолтер Дэнбери, или Уот Дэнбери, как все привыкли. Был он сыном старого Джо Дэнбери из Верхнего Аскомба, а когда отец его умер, ему досталось очень хорошее наследство. Ведь его единственный брат утонул давным-давно, так что он унаследовал все. Наследство составляло всего пару сотен акров, но это была отличная пахотная земля, и земледелие тогда процветало. К тому же она находилась в свободном владении, а небогатые фермеры, не имевшие закладных, были очень приятными людьми до того, как цены на пшеницу упали. Привозное зерно и колючая проволока – вот два проклятия этой страны, поскольку первое мешает фермеру работать, а вторая – отдыхать.

Этот молодой Уот Дэнбери был отличный парень, завзятый наездник и великолепный спортсмен, но свалившееся на него в таком юном возрасте состояние вскружило ему голову, и он пару лет бездельничал. Пороков у него не было, но соседи его оказались сильно пьющими, и Дэнбери стал водить с ними компанию, а поскольку малый он был общительный, то стал подражать новым друзьям и пить гораздо больше меры. Как правило, тот, кто много бывает на свежем воздухе, может вечером выпить столько, сколько ему заблагорассудится, и вреда от этого не будет, если днем к хмельному не притрагиваться. Собутыльников у него было хоть отбавляй, и казалось, что бедняга покатится по наклонной, когда вдруг с ним случилась очень любопытная вещь, которая внезапно вытащила его из трясины, после чего он ни разу не притронулся к бутылке.

Была у него черта, которую я подмечал у многих других, она заключалась в том, что, хоть он и рисковал своим здоровьем, но очень за него переживал, когда появлялись самые пустячные симптомы. Малый он был крепкий, любил бывать на воздухе, и с ним редко что случалось, но пристрастие к бутылке наконец стало сказываться. И вот однажды утром он проснулся с трясущимися руками, и нервы у него гудели, как туго натянутые струны. Накануне вечером он ужинал в одном очень веселом доме, и вино лилось там рекой. В любом случае, когда он проснулся, язык у него был шершавый, как банное полотенце, а в голове будто часы тикали. Он очень разнервничался и послал в Аскомб за доктором Мидлтоном, отцом врача, который практикует там сейчас.

Миддлтон был большим другом старика Дэнбери, и ему было больно видеть, как сын его товарища отправляется прямиком к дьяволу. Он воспользовался представившимся случаем, отнесся к болезни Уота очень серьезно и прочел ему целую лекцию об опасностях подобного образа жизни. Он качал головой, говорил о возможности белой горячки или даже мании, если молодой человек продолжит разгульное житье. Уот Дэнбери страшно перепугался.

– Вы думаете, со мной может случиться что-то подобное? – запричитал он.

– Право же, не знаю, – мрачно ответил доктор. – Не могу утверждать, что опасность вам не грозит. Организм ваш очень ослаблен. В любое время в течение дня у вас могут проявиться серьезные симптомы, о которых я вас предупредил.

– Думаете, к вечеру все будет в порядке?

– Если днем не выпьете ни капли и не будет никаких нервных проявлений, полагаю, можно считать, что все обошлось, – ответил доктор.

Он подумал, что немного страха пациенту не повредит, так что до предела сгустил краски.

– А каких симптомов мне ожидать? – спросил Дэнбери.

– Обычно они проявляются в виде зрительных галлюцинаций.

– Я повсюду вижу мушек.

– Это просто от избытка желчи, – успокоил его доктор, поскольку заметил, что парень и так достаточно напряжен, и не захотел перегибать палку. – Полагаю, сейчас у вас подобных симптомов нет, но когда они возникают, то обычно принимают форму насекомых, рептилий или диковинных животных.

– А если я что-то подобное увижу?

– Тогда тотчас же посылайте за мной.

Пообещав прислать лекарство, доктор откланялся.

Молодой Дэнбери встал, оделся и заходил по комнате вконец несчастный и растерянный. В мыслях он уже видел себя навечно заточенным в сумасшедший дом графства. Он поверил словам доктора, что если благополучно переживет день, то к вечеру все будет в порядке. Однако не очень-то весело ждать появления симптомов и поглядывать на свой сапог, гадая, остается ли тот сапогом или же у него вырастут рожки да ножки. Наконец ожидание сделалось невыносимым, и его обуяло желание подышать свежим воздухом и увидеть зеленую траву. Зачем ему торчать дома, если в полумиле собирается Аскомбское охотничье общество? Если у него и появятся галлюцинации, о которых говорил доктор, то они не начнутся раньше и не обострятся оттого, что он проедется верхом. А еще он был уверен, что это облегчит его головную боль. И вот через десять минут он уже оделся для охоты, а еще через десять выехал из конюшни на своей чалой кобыле Матильде. Вначале его немного покачивало в седле, но чем дальше он отъезжал от дома, тем лучше ему становилось, и к тому времени, когда он добрался до места сбора, голова у него почти прошла, и его больше ничто не беспокоило, кроме всплывающих в памяти слов врача, что галлюцинации могут появиться в любое время до наступления вечера.

Но вскоре он и об этом забыл, поскольку, как только он подъехал, спустили гончих, и те помчались к Черному склону, а оттуда к Ореховой роще. Утро для гона выдалось прекрасное: след не сносило ветром, не смывало водой, и земля была в меру влажной – как раз, чтобы он держался. Всего съехалось сорок заядлых охотников и отменных наездников, и, когда они подъехали к Черному склону, все знали, что охота задастся, поскольку там что-то да найдется. Тогда леса в тех краях были гуще, чем теперь, да и лис водилось больше, а в темной дубраве их было без счета. Трудность заключалась в том, чтобы выгнать их из чащи, потому что, как вы знаете, через заросли не пробраться, и нужно выманить их на открытое место, прежде чем начать загон.

Доехав до Черного склона, охотники разместились вдоль опушки, каждый там, откуда, по его мнению, лучше всего начать. Кто-то последовал за гончими, кто-то группами встал в конце просек, а кто-то остался на открытом месте в надежде, что лиса выбежит прямо на них. Молодой Уот Дэнбери знал те места как свои пять пальцев, поэтому направился к месту, где сходились несколько просек, и стал ждать. У него было ощущение, что чем быстрее и дальше он проскачет, тем лучше, так что ему не терпелось сорваться с места. Как и его кобыле, находившейся в расцвете сил и одной из самых резвых в округе.

Уот был прекрасным наездником в легком весе – чуть меньше десяти стоунов ^[37] вместе с седлом, а его лошадь – мощным животным с такими ногами и грудью, что хоть лейб-гвардейца на нее сажай. А потому неудивительно, что едва ли кто мог идти с ним вровень. Он ждал, слушая крики егеря и удары хлыста, и иногда замечал в темной чаще мелькнувший хвост или бело-коричневый бок. Свора была хорошо обучена, и ни один звук не выдавал, что поблизости работают сорок гончих.

И тут вдруг одна из них подала голос, затем вторая, третья и еще, пока через несколько секунд вся свора с лаем не бросилась по свежему следу. Дэнбери видел, как псы пролетели по просеке и исчезли в чаще, а через мгновение сверкнули три красных мундира рванувших за ними егерей. Он мог бы срезать путь по другой просеке, однако боялся опередить лису, поэтому поскакал за старшим егерем. Они мчались галопом, вытянувшись в одну линию и прижимаясь лицом к лошадиной гриве, чтобы не пораниться о ветки.

Сами знаете, как неприятно скакать в темноте по торчащим корням, но можно рискнуть, если видишь несущуюся по свежему следу стаю. Наконец лес начал редеть, и они оказались в лощине, где протекала река. Там было открытое место, везде трава, так что гончие оторвались ярдов на двести и неслись вдоль реки. Поехавшие в обход леса охотники скакали по полю слева, но Дэнбери с егерями шли далеко впереди и не теряли след.

Из остальных их нагнали только двое – пастор Джеддс на огромном гнедом жеребце в семнадцать саженей, который был у него тогда, и сквайр Фоули, весивший как перышко и покупавший своих лошадей из числа забракованных чистопородных на аукционе в Ньюмаркете. Остальные так и не смогли их догнать, потому что собаки не теряли след, не сбивались и не кружили, а просто неслись себе вперед. Если провести карандашом линию на карте, то она оказалась бы не прямее направления бега лисицы, летевшей к меловым холмам Саут-Даунс и к морю, а гончие шли так уверенно, словно видели добычу с самого начала, однако никому не удалось даже глазком взглянуть на лису, да и никто из местных не подал намека, что заметил ее. Что, впрочем, было неудивительно, поскольку если вы бывали в тех местах, то знаете, что жителей там не так уж и много.

Итак, вперед вырвались шестеро: пастор Джеддс, сквайр Фоули, егерь, двое псарей и Уот Дэнбери, который к тому времени напрочь забыл о головной боли и о докторе и думал только о загоне. Все шестеро мчались во весь опор. Один из псарей немного придержал лошадь, потому как гончие начали отставать, так что их осталось пятеро. Потом притомилась чистопородная лошадь Фоули, что часто бывает с тонконогими породистыми животными, когда их гоняют по неровной местности. Но остальные четверо все так же неслись вперед и вскоре одолели четыре или пять миль вдоль реки. Зима выдалась снежная, и река разлилась шире обычного, поэтому они то и дело скользили по лужам, но, когда достигли моста, остальные охотники скрылись из виду, и им пришлось продолжать одним.

Лиса уже миновала мост – лисы, как и люди, не любят плавать в холодных реках – и оттуда что есть мочи рванула на юг. Местность там неровная, сплошные поросшие вереском холмы, все время то вверх, то вниз, и трудно сказать, что лошадям труднее дается – подъем или спуск. Такой рельеф в самый раз для лошади с короткими спиной и ногами, но для крупного, с широким шагом охотничьего коня, распространенного в центральной Англии, – сущее наказание. Гнедой пастора Джеддса скис, и хотя пастор – сам заядлый охотник – применил ирландский прием, взбегая на холм вместе с лошадью, все оказалось без толку, и ему пришлось сойти с дистанции. Поэтому вперед продолжали нестись трое: егерь, псарь и Уот Дэнбери.

Однако местность становилась все менее проходимой, холмы все круче, а вереск и папоротник на них все гуще. Лошади то и дело спотыкались, тут и там попадались кроличьи норы, но гончие по-прежнему мчались вперед, и всадники не могли себе позволить выбирать дорогу. Когда они слетали вниз по склону, собаки уже одолевали следующий холм, пока не стало казаться, что лиса бежит недалеко впереди: собаки держали след очень легко.

Но лису так и не удавалось разглядеть, хотя все знали, что она совсем рядом, из-за очень свежего следа. Потом Уот Дэнбери услышал треск, что-то глухо ударилось рядом с его локтем, он обернулся и увидел белые панталоны и высокие сапоги с отворотами, рассекавшие воздух. Лошадь псаря споткнулась, и тот выбыл из гонки. Дэнбери и егерь на мгновение спешились, затем, увидев, что псарь уверенно встает на ноги, снова вскочили в седла.

Егерь Джо Кларк был наездником, известным в пяти графствах, но он рассчитывал на запасную лошадь, а запасные лошади остались далеко позади. Однако его лошадь еще вполне годилась, чтобы успешно нести на себе всадника, и шла не хуже, чем в самом начале. Что же до Уота Дэнбери, то он скакал быстрее прежнего. С каждым шагом ему становилось все лучше, и чувства всадника передались лошади. Чалая кобыла напрягла все свои силы и перешла в галоп, словно была сделана из стали и китового уса, а не из плоти и крови. Уот никогда не использовал ее на пределе возможностей, и теперь ему выпал дотоле неведомый случай узнать, на что она способна.

За поросшими вереском холмами начались пастбища, и на протяжении нескольких миль охотники то отставали от гончих, пока рукоятками хлыстов выбивали засовы на воротах между участками, то вновь их нагоняли, несясь галопом по полям. Это происходило еще до появления проклятой проволоки, когда можно было прорваться сквозь изгородь, если не удавалось ее перелететь, так что с воротами они особо не разбойничали. Затем они оказались на твердой дороге и были вынуждены сбавить шаг, после чего проскакали через ферму, хозяин которой что-то злобно прокричал им вслед, но времени останавливаться и слушать у них не было, поскольку гончие уже выскочили на пашню всего на два участка впереди.

Пахотное поле полого поднималось кверху, и лошадиные копыта стали глубоко проваливаться в рыхлую землю. Достигнув вершины, лошади начали задыхаться, но оттуда шел пологий спуск к открытой местности Саут-Даунс. Перед ними лежала сосновая рощица, и собаки бросились туда, вытянувшись в длинную рваную линию. Тут и там мелькали бело-коричневые пятна – это отставали захромавшие. Но половина своры по-прежнему держалась, хоть и неслась с бешеной скоростью, да и расстояние одолела немалое – два часа без единой остановки.

В сосновую рощицу уходила просека – одна из тех зеленых, поросших травой тропинок, где лошадь может показать себя сполна, потому что земля там достаточно твердая, чтобы копыта не увязали, но все же довольно пружинистая, чтобы помочь лошади бежать. Уот Дэнбери поравнялся с егерем, и они галопом проскакали к просеке, а гончие оторвались от них ярдов на сто.

– Лиса наша, только наша, – сказал Дэнбери.

– Да, сэр, мы всех стряхнули с хвоста, – согласился старый Джо Кларк. – Если мы возьмем эту лисицу, она будет стоить того, чтобы сделать из нее чучело и выставлять напоказ.

– Быстрее сегодняшнего я в жизни не скакал! – воскликнул Дэнбери.

– И я тоже, а это многое значит, – проговорил старый егерь. – Вот только гложет меня, что мы ни разу не видели лисицу. Наверняка она оставляла такой мощный след, что гончие ни разу с него не сбились, а мы вот даже одним глазком ее не заметили, даже когда просматривалось все вокруг.

– Думаю, скоро мы ее увидим, – пообещал Дэнбери.

А про себя подумал: «По крайней мере я увижу», – потому что лошадь егеря хрипела на бегу и с нее слетали хлопья белой пены.

Они проскакали за гончими по одной из боковых тропок, которая ответвлялась от главной просеки, а потом переходила в еще одну, более узкую, где ветки то и дело хлестали их по лицу и где едва проходила лошадь. Уот Дэнбери ехал впереди и слышал, как у него за спиной тяжело бухают копыта лошади егеря, в то время как его кобыла шла всего лишь чуть резвее, чем раньше. Она откликалась на хлыст или шпору, и он видел, что сил у нее еще достаточно. Он поднял глаза и увидел, что тропка упирается в высокий штабель бревен, а перед ним по обеим сторонам растут молодые деревца, да так близко друг к дружке, что пробиться через них невозможно. Собаки уже неслись по поросшему травой лугу на другой стороне, и оставалось или перемахнуть через штабель, или потерять их из виду, потому как в объезд было не успеть.

Так вот, Уот Дэнбери был не робкого десятка, и он понесся вперед, как человек, знающий, что делает. Его кобыла смело подлетела к штабелю и, задев его передним копытом и швырнув всадника себе на холку, взяла препятствие. Едва Уот Дэнбери успел сползти обратно в седло, как позади раздался грохот, словно рухнула поленница. Уот обернулся и увидел, что верхнее бревно раскололось, лошадь егеря лежит на животе, а сам егерь стоит на четвереньках в полудюжине ярдов впереди нее. Уот на мгновение придержал кобылу, поскольку егерь сильно ударился, но потом увидел, как старый Джо Кларк вскочил на ноги и схватил лошадь под уздцы. Лошадь с трудом поднялась, но, как только она переступила с ноги на ногу, Дэнбери понял, что она безнадежно хромает – придется вправлять вывихнутое плечо и ждать потом полтора месяца. Он ничем не мог помочь, а Джо крикнул, чтобы он не терял свору из виду, так что Уот снова понесся вперед – последний охотник из всей команды. Когда человек оказывается в таком положении, ему уже можно оставить охоту на лис, потому как он испытал всё возможное от нее удовольствие. Помню, как-то раз такое произошло в Суррее, но об этом я расскажу как-нибудь после.

Свора, или скорее то, что от нее осталось, за это время ушла вперед, но Уот хорошо видел ее в низине, а его кобыла, похоже, возгордилась оттого, что уцелела одна из всех, поскольку шла крупным галопом и все время потряхивала головой. Они одолели две мили по зеленому косогору, с грохотом проскакали по булыжной проселочной дороге с глубокими канавами, где кобыла споткнулась и едва не упала, потом перепрыгнули ручей шириной в пять футов, срезали по орешнику, протопали по тяжелой пашне, открыли пару ворот и вырвались на открытое место рядом с зелеными низинами.

«Ну вот, – сказал себе Дэнбери. – Я увижу, как загонят лису, или как она утонет, потому что все просматривается отсюда и до меловых утесов у моря». Но вскоре он понял, что ошибся. Впадины между холмами там покрыты ельником, и в некоторых местах деревья уже как следует разрослись. Но вы не увидите их, пока не окажетесь у края лощины. Дэнбери быстро проскакал по короткой полоске пружинистого дерна, и, подъехав к краю такой лощины, увидел темневший внизу лес. Из своры оставалось лишь с десяток собак, и те почти скрылись за деревьями. Солнце отвесно светило на длинные буро-зеленые склоны, полого спускавшиеся к лесу, и Дэнбери, обладавший орлиным зрением, обвел глазами эту огромную чащу, но в ней не было никакого движения. Справа паслись несколько овец, и кроме них вокруг не было никого. Дэнбери был уверен, что охота близится к концу, потому как либо лиса залезла в какую-нибудь нору, либо гончие с минуты на минуту уткнутся в нее носами. Кобыла тоже, казалось, поняла, что означает раскинувшаяся внизу необитаемая местность, поскольку ускорила бег, и через несколько минут Дэнбери влетел в еловый лес.

Деревья здесь росли очень густо, и после яркого солнечного света он едва мог что-то различить справа и слева от тропинки. Сами знаете, как темный ельник бывает похож на погост. По-моему, это оттого, что там нет подлеска, а еще – потому что ветви у елей никогда не качаются. Как бы то ни было, Уота сразу обдало холодком, и он подумал, что загон выдался какой-то странный, слишком долгий и слишком прямой, а еще он ни разу не видел лисицу. Ему вдруг вспомнились ходившие по округе нелепые слухи о лисьем короле – демоне в лисьем обличье, таком быстром, что он мог оставить позади любых гончих, и таком свирепом, что, догнав его, они ничего не могли с ним поделать. Теперь, в полумраке елового леса, эти слухи не казались ему такими смешными, как тогда, за бокалом и сигарами. На него с новой силой нахлынуло беспокойство, которое одолевало его утром и от которого он вроде бы избавился. Совсем недавно он гордился тем, что остался один, а теперь охотно дал бы десять фунтов, лишь бы увидеть рядом простое лицо Джо Кларка. И в тот самый момент из густой чащи раздался самый душераздирающий собачий вой, какой ему только доводилось слышать. Свора догнала лису.

Ну вы знаете или должны знать, что делать в такой ситуации. Если остался один, приходится быть псарем, егерем и всем остальным в одном лице. Нужно втиснуться в свору, отогнать собак и постараться сохранить нетронутыми хвост и лапы. Конечно, Уот Дэнбери все это знал и попытался на своей лошади продраться туда, откуда раздавался жуткий вой, но ельник был такой густой, что верхом протиснуться сквозь него было невозможно. Поэтому он спрыгнул на землю, оставил кобылу и начал пробираться к своре, держа наготове охотничий кнут.

Однако, пока он двигался вперед, его пробрал холод, и по телу побежали мурашки. Он много раз слышал, как собаки загоняют лису, но такие звуки услыхал впервые. Это был вой не торжества, а ужаса. Время от времени раздавался пронзительный предсмертный визг. Затаив дыхание, он пустился бежать, пока не прорвался сквозь переплетающиеся ветви и не оказался на крошечной полянке, в дальнем конце которой гончие обступили заросли ежевики.

Он увидел, что псы стоят полукругом, ощетинившись и разинув пасти. Один из них лежал с перегрызенным горлом, его белая с коричневым шкура была залита кровью. Уот выбежал на поляну, и при его появлении собаки снова осмелели. Одна из них, зарычав, бросилась в заросли. В то же мгновение из них выскочило животное размером с осла, с огромной серой головой, жуткими блестящими клыками и сужающимися лисьими челюстями. Собаку подбросило в воздух на несколько футов, после чего она с воем рухнула на траву. Раздался треск, будто захлопнулась мышеловка, вой перерос в визг, а потом стих.

Дэнбери весь день ждал симптомов – и вот они появились. Он снова посмотрел в заросли, увидел пару неотрывно глядевших на него свирепых красных глаз и благоразумно пустился наутек. Может, это был мираж, а может, и настоящая мания, о которой говорил доктор, но, в любом случае, ему следовало добраться до кровати, лечь в нее и надеяться на лучшее.

Охваченный страхом за свой рассудок, он забыл о гончих, об охоте и обо всем на свете. Он вскочил на свою кобылу, как безумный погнал ее по холмам и остановился лишь тогда, когда оказался на сельской железнодорожной станции. Там он оставил кобылу у гостиницы и поехал домой так быстро, как только мог везти его поезд. Добрался он туда к вечеру, весь дрожа от дурных предчувствий и за каждым углом видя красные глаза и острые клыки. Он сразу же лег в постель и послал за доктором Миддлтоном.

– Они появились, доктор, – сказал он. – В точности такие, как вы сказали. Диковинные звери, зрительные галлюцинации и все остальное. Прошу вас только об одном – спасите мой рассудок.

Доктор выслушал его рассказ и был потрясен.

– Похоже, случай предельно ясен, – ответил он. – Это вам урок на всю жизнь.

– Больше капли в рот не возьму, мне бы только выкарабкаться! – вскричал Уот Дэнбери.

– Что ж, мой дорогой мальчик, если вы останетесь верны своему слову, то будет правильным считать это благословением свыше. Но трудность состоит в том, что нужно четко определить, где кончается реальность и начинаются видения. Видите ли, похоже, у вас была не одна галлюцинация, а несколько. Например, мертвые собаки – это одно, а чудовище в кустах – другое.

– Я видел все это так же ясно, как вижу вас.

– Одной из характерных черт галлюцинаций является их четкость, они даже ярче, чем действительность. Я вот все думаю, а не была ли галлюцинацией вся ваша охота.

Уот Дэнбери показал на лежавшие на полу охотничьи сапоги, заляпанные грязью двух графств.

– Хм! Это достаточно реально. Несомненно, при такой слабости вашего организма вы еще более усугубили свое состояние и спровоцировали видения. Что ж, какова бы ни была причина, лечение вырисовывается ясно. Принимайте успокоительную микстуру, которую я вам пришлю, а ночью поставим вам на виски пиявок, дабы предотвратить застой крови в мозгу.

Всю ночь Уот Дэнбери беспокойно метался, размышляя о том, насколько чувствительным механизмом является наше тело и как глупо шутить с тем, что так легко вывести из строя и так трудно починить. Он вновь и вновь клялся, что первый урок будет последним и что он станет таким же трезвым и трудолюбивым фермером, как его отец. Так он лежал, ворочаясь и коря себя, когда утром дверь его спальни распахнулась и вбежал доктор с мятой газетой в руках.

– Мой дорогой мальчик! – вскричал он. – Приношу вам тысячу извинений! Вас ввели в самое чудовищное заблуждение, а я самый большой глупец во всем графстве. Вот послушайте!

Он присел на край кровати, расправил на коленях газету и начал читать. Заметка называлась «Несчастье с аскомбскими гончими». В ней говорилось, что в Уинтонском еловом лесу, у прибрежных холмов, обнаружены четыре гончие, истерзанные и изувеченные. Загон был таким долгим и напряженным, что половина своры покалечилась, но четыре собаки, найденные в лесу, были на самом деле мертвы, хотя причины их чудовищных травм остаются неизвестны.

– Таким образом, вы видите, – сказал доктор, поднимая глаза, – что я ошибся, сочтя мертвых псов галлюцинацией.

– Но кто же загрыз их? – вскричал Уот.

– Думаю, об этом можно догадаться из заметки, помещенной в номер, когда он уже уходил в печать. «Вчера поздно вечером мистер Браун с фермы Смизера, к востоку от Гастингса, заметил, что на одну из овец напал хищник. Он застрелил зверя, который оказался серым сибирским волком подвида Lupus giganticus. Полагают, что он сбежал из какого-то передвижного зверинца».

Вот такая история, джентльмены. А Уот Дэнбери остался верен своему слову, потому как излечивший его страх напрочь отбил у него охоту рисковать. Он больше не пьет ничего крепче лимонного сока, по крайней мере, не пил до тех самых пор, как переехал в другое место, чему уж скоро пять лет.

Иудейский наперсник^[38]

Мой ученый друг Уорд Мортимер был известен как один из лучших специалистов своего времени в области археологии Ближнего Востока. Он написал немало трудов на эту тему, два года провел в гробнице в Фивах, когда производил раскопки в Долине Царей, и, наконец, сделал сенсационное открытие, раскопав предполагаемую мумию Клеопатры во внутренней усыпальнице храма бога Гора на острове Филе. Ему, сделавшему себе к тридцати одному году имя в науке, прочили большую карьеру, и никого не удивило, когда он был выбран хранителем музея на Белмор-стрит. Вместе с этой должностью он получал место лектора в Колледже ориенталистики и доход, который снизился с общим ухудшением дел в стране, но тем не менее по-прежнему представляет собой идеальную сумму – большую настолько, чтобы служить стимулом для исследователя, но не настолько, чтобы размагнитить его.

Лишь одно обстоятельство делало положение Уорда Мортимера в музее на Белмор-стрит немного щекотливым – исключительно высокая научная репутация его предшественника. Профессор Андреас был серьезным ученым с европейским именем. Его лекции слушали студенты со всех концов света, а образцовый порядок, в котором он содержал музейную коллекцию, доверенную его заботам, стал притчей во языцех в ученых кругах. Поэтому, когда он в возрасте пятидесяти пяти лет неожиданно отказался от своей должности и сложил с себя обязанности, которые были для него и отрадой, и средством к существованию, его решение вызвало немалое удивление. Он с дочерью съехал с удобной квартиры при музее, предназначаемой для хранителя, и в ней поселился мой неженатый друг Мортимер.

Узнав о назначении Мортимера, профессор Андреас написал ему очень любезное и лестное поздравительное письмо. Я присутствовал при их первой встрече и вместе с Мортимером совершал обход музея в тот раз, когда профессор показывал нам восхитительную коллекцию, которую он столько лет лелеял. В этом осмотре нас сопровождали дочь профессора, настоящая красавица, и молодой человек, капитан Уилсон, который, как я понял, должен был вскоре стать ее мужем. Всего в музее имелось пятнадцать залов, но лучше всех были Вавилонский, Сирийский и Центральный зал, в котором хранились иудейские и египетские древности. Профессор Андреас, спокойный, суховатый пожилой человек с чисто выбритым лицом, держался бесстрастно, но его черные глаза начинали сверкать, а на лице появлялось восторженное выражение, когда он показывал нам особенно прекрасные и редкостные экспонаты. Его рука с такой любовью задерживалась на них, что сразу было видно, как он гордится ими и как горюет теперь в глубине души, передавая их на попечение другому человеку.

Он поочередно демонстрировал нам мумии, папирусы, редкие изображения священных скарабеев, резные надписи, иудейские древности и копию знаменитого светильника о семи ветвях из иерусалимского храма, который был доставлен Титом в Рим и который покоится сейчас, как полагают некоторые, на дне Тибра. Затем профессор Андреас подошел к витрине, расположенной в самом центре зала, и склонился над стеклом в благоговейной позе.

– Для такого знатока, как вы, мистер Мортимер, тут нет ничего нового, сказал он, – но, полагаю, вашему другу мистеру Джексону будет интересно взглянуть вот на это.

Нагнувшись над витриной, я увидел небольшой прямоугольный предмет: двенадцать драгоценных камней в золотой оправе с двумя золотыми крючками на углах. Все камни были разные и разного цвета, но одинаковой величины. По форме, порядку расположения и последовательности тонов эти камни чем-то напоминали коробку акварельных красок. На поверхности каждого камня имелась какая-то иероглифическая надпись.

– Известно вам, мистер Джексон, что значит урим и туммим?

Название было мне знакомо, но я очень смутно представлял, что это такое.

– Урим и туммим, или наперсник, – это украшенная драгоценными камнями пластинка, которую носил на груди иудейский первосвященник. Иудеи относились к этой святыне с величайшим почтением – подобное же почтение мог питать древний римлянин к Сивиллиным книгам в Капитолии. Как видите, здесь двенадцать великолепных камней с вырезанными на них тайными знаками. Начиная с левого угла верхнего ряда, камни идут в таком порядке: сердолик, хризолит, изумруд, рубин, лазурит, оникс, сапфир, агат, аметист, топаз, аквамарин и яшма.

Я был поражен разнообразием и красотой драгоценных камней.

– Известна ли история этого наперсника? – спросил я.

– Он очень древний, и ему нет цены, – ответил профессор Андреас. – Хотя нельзя утверждать наверняка, есть много оснований считать, что это подлинный урим и туммим из иерусалимского храма, построенного Соломоном. Ни в одной европейской коллекции нет подобного сокровища. Мой друг капитан Уилсон специалист-практик по драгоценным камням, и он подтвердит, какой чистой воды эти камни.

Капитан Уилсон, мужчина со смуглым, резко очерченным лицом, стоял рядом со своей невестой по другую сторону витрины.

– Да, – коротко сказал он. – Лучших камней я не видал.

– А посмотрите, какая ювелирная работа! Древние достигли совершенства в искусстве... – Наверное, он хотел обратить мое внимание на отделку камней, но тут его перебил капитан Уилсон.

– Еще лучший образчик их ювелирного искусства – вот этот светильник, проговорил он, – поворачиваясь к другой витрине, и все мы разделили его восхищение резным стеблем светильника и изящно украшенными ветвями. Профессор Андреас повел нас дальше, и я с интересом непосвященного слушал пояснения этого великого знатока, рассказывающего о музейных редкостях; когда же наконец он по завершении экскурсии официально препоручил эту бесценную коллекцию заботам моего друга, я невольно пожалел профессора и позавидовал его преемнику, чья жизнь станет проходить в отправлении столь приятных обязанностей. Вскоре Уорд Мортимер удобно устроился в своей новой квартире и стал полновластным хозяином музея на Белмор-стрит.

А недели через две мой друг устроил по случаю своего назначения небольшой обед в кругу нескольких приятелей-холостяков. Когда гости расходились, он потянул меня за рукав и сделал знак, чтобы я задержался.

– Вы живете в двух шагах отсюда, – сказал он. (Я жил тогда в меблированных комнатах в Олбани, этом знаменитом доме на Пиккадили.) – Останьтесь, выкурите со мной в тишине сигару. Мне очень нужно посоветоваться с вами.

Я погрузился в кресло и раскурил ароматную «матрону». Проводив последнего из своих друзей, он вернулся, сел в кресло напротив и достал из кармана домашней куртки какое-то письмо.

– Это анонимное письмо я получил сегодня утром, – начал он. – Я хочу прочесть его вам и получить от вас совет.

– Охотно его дам, если только он чего-нибудь будет стоить.

– Так вот, там написано следующее: «Милостивый государь, я бы настоятельно рекомендовал вам самым внимательным образом следить за многочисленными ценностями, доверенными вашему попечению. Я полагаю, что существующая ныне система охраны с одним-единственным ночным сторожем недостаточна. Примите меры предосторожности, пока не произошло непоправимое несчастье».

– Это все?

– Да, все.

– Ну что ж, – сказал я, – во всяком случае очевидно, что письмо написал человек, которому известно, что ночью музей охраняет только один сторож, а знают об этом немногие.

Уорд Мортимер с загадочной улыбкой протянул мне письмо.

– Вы знаете толк в почерках? – спросил он. – Вот, взгляните на это! – Он выложил на столик передо мной еще одно письмо. – Сравните хвостик у «д» в словах «поздравляю» и «доверенными». И написание заглавного «Я», а так же эти точки, больше похожие на черточку, в обоих письмах!

Оба безусловно написаны одной рукой – правда, в первом автор пытался изменить почерк.

– А второе, – сказал Уорд Мортимер, – это поздравительное письмо, которое написал мне профессор Андреас по случаю моего назначения на должность хранителя.

Я удивленно уставился на него. Затем перевернул страницу – и точно, в конце письма стояла подпись «Мартин Андреас». Для человека, хоть мало-мальски знакомого с графологией, не могло быть никакого сомнения в том, что профессор написал своему преемнику анонимное письмо, предостерегая его от грабителей. Это было непонятно, но факт оставался фактом.

– Зачем понадобилось ему это делать? – спросил я.

– Именно этот вопрос я хотел задать вам. Раз у него появились такие опасения, почему бы ему не прийти и не высказать мне их прямо?

– Вы поговорите с ним?

– Просто не знаю, как быть. А вдруг он станет отрицать, что написал это?

– Как бы то ни было, – сказал я, – предостережение сделано в дружеском духе, и я бы на вашем месте обязательно принял его к сведению. Достаточно ли надежны теперешние меры предосторожности? Гарантируют ли они от ограбления?

– Думаю, что да. Публика допускается только с десяти до пяти, и на каждые два зала приходится по смотрителю. Они стоят в дверях между залами и держат в поле зрения все их пространства.

– А ночью?

– Как только уходят посетители, мы тотчас же закрываем большие железные ставни, которые не сможет взломать никакой грабитель. У нас опытный и добросовестный ночной сторож. Он сидит в караульной, но каждые три часа совершает обход. В каждом зале оставляется включенной на всю ночь одна электрическая лампочка.

– Не представляю, что бы можно было предпринять еще, разве что оставлять на ночь ваших дневных стражей.

– Это нам не по средствам.

– Во всяком случае, я бы обратился в полицию – пусть они поставят полицейского снаружи, на Белмор-стрит, – заметил я. – Что до письма, то я считаю так: раз автор пожелал остаться неизвестным, это его право. Может быть, в будущем разъяснится, почему он избрал столь странный образ действий.

На том наш разговор и закончился, но, вернувшись домой, я всю ночь ломал голову, пытаясь разгадать мотивы, побудившие профессора Андреаса написать своему преемнику анонимное письмо с предостережением, а в том, что письмо написал он, я был уверен так же, как если бы застал его за этим занятием. Он явно предвидел какую-то опасность для музейной коллекции. Не из-за этого ли он и отказался от должности хранителя? Но если так, почему он не решился предупредить Мортимера лично? Тщетно искал я ответа на эти вопросы, пока наконец не погрузился в тревожный сон.

Проснулся я позже обычного, разбуженный весьма необычным и энергичным способом: часов в девять утра в спальню ворвался мой друг Мортимер с выражением ужаса на лице. Обычно он являл собой образец аккуратности, но сейчас воротник у этого аккуратиста загнулся, галстук выехал наружу, а шляпа сидела на затылке. Я все понял по его безумным глазам.

– Ограблен музей?! – воскликнул я, рывком приподнимаясь в постели.

– Боюсь, что да! Те драгоценные камни! Урим и туммим! – он проделал весь путь бегом и теперь не мог перевести дух. – Я иду в полицейский участок. Как можно скорее, Джексон, приходите в музей! Пока! – Он как угорелый выскочил из комнаты, и я услышал, как загромыхали его башмаки вниз по лестнице.

Я не заставил себя долго ждать, но по прибытии увидел, что он уже вернулся с полицейским инспектором и еще с одним пожилым джентльменом – мистером Первисом, одним из партнеров известной ювелирной фирмы «Морсон и компания». Как специалист по драгоценным камням, он всегда был готов проконсультировать полицию. Они сгрудились вокруг витрины, в которой экспонировался наперсник иудейского первосвященника. Сам наперсник был вынут и положен сверху на витринное стекло, и три головы склонились над ним.

– Вне всякого сомнения, кто-то приложил к нему руку, – говорил Мортимер. Мне это сразу бросилось в глаза, когда я проходил сегодня утром по залу. Я осматривал наперсник вчера вечером, так что это наверняка произошло в течение ночи.

Сомнений и впрямь быть не могло: кто-то явно поработал над наперсником. Оправы четырех камней верхнего ряда – сердолика, хризолита, изумруда и рубина – были шероховаты и зазубрены, как будто кто-то скоблил их. Камни остались в своих гнездах, но прекрасная ювелирная отделка, которой мы восхищались совсем недавно, была грубо повреждена.

– Сдается мне, кто-то пытался выковырять камни, – предположил полицейский инспектор.

– Боюсь, не только пытался, но и преуспел, – сказал Мортимер. – Думается мне, эти четыре камня – искусная подделка. На место подлинных камней вставлены фальшивые.

Очевидно, эта же мысль пришла в голову и эксперту-ювелиру, так как он внимательно рассматривал камни через лупу. Затем он подверг их нескольким испытаниям и наконец с довольным видом повернулся к Мортимеру.

– Могу вас поздравить, сэр, – с искренней радостью сказал он. – Я ручаюсь своей репутацией, что все четыре камня подлинные и удивительной чистоты.

Испуганное лицо моего бедного друга просветлело, и из его груди вырвался глубокий вздох облегчения.

– Слава богу! – воскликнул он. – Только непонятно, что же тогда было нужно вору?

– Вероятно, он хотел взять камни, но ему помешали.

– В этом случае логичнее предположить, что он вынимал бы их по одному, но все камни здесь, хотя оправа отогнута, и их легко было вынуть из гнезда.

– Да, все это в высшей степени странно, – произнес инспектор. – Никогда не слыхал ни о чем подобном. Давайте теперь допросим сторожа.

Позвали сторожа, мужчину с солдатской выправкой и честным лицом, которого этот случай, похоже, обеспокоил не меньше, чем Уорда Мортимера.

– Нет, сэр, я не слышал ни одного звука, – ответил он на вопрос инспектора. – Как всегда, я четыре раза обошел залы, но не заметил ничего подозрительного. Вот уже десять лет, как я тут работаю, но ничего такого раньше не случалось.

– Через окно вор не мог залезть?

– Никак не мог, сэр.

– А проскользнуть мимо вас в дверь?

– Нет, сэр: я покидал свой пост у входа, только когда совершал обход.

– Каким еще путем можно попасть в музей?

– Через дверь из квартиры мистера Уорда Мортимера.

– Ночью эта дверь заперта, – пояснил мой друг. – И прежде чем добраться до нее, злоумышленник должен был бы также проникнуть с улицы через входную дверь ко мне в квартиру.

– Как насчет ваших слуг?

– У них совершенно отдельное помещение.

– Так, так, – заключил инспектор, – дело очень темное. Однако же, уверяет мистер Первис, похищения не было.

– Я готов поклясться, что эти камни – подлинные.

– Итак, дело, похоже, сводится к злоумышленному причинению вреда. Тем не менее я бы очень хотел облазить здесь все помещения и посмотреть, не оставил ли ваш ночной посетитель каких-нибудь следов.

Его расследование, весьма тщательное и умелое, продолжалось все утро, но в конечном счете так ничего и не дало. Он обратил внимание на то, что в залы можно проникнуть еще двумя способами, не принятыми нами в расчет, из подвала через люк в коридоре и из чулана наверху через световое окно в потолке того самого зала, где орудовал незваный гость. Поскольку и в подвал, и в чулан вор мог попасть только в том случае, если он уже проник внутрь запертого помещения, практического значения это все равно не имело. Кроме того, слой пыли в подвале и на чердаке убедил нас в том, что ни одним из этих путей вор не воспользовался. В конце осмотра мы знали не больше, чем в начале. Кто, каким образом и зачем повредил оправу четырех драгоценных камней, так и осталось полной загадкой без единого ключа к ее решению.

Мортимер решил воспользоваться единственной имевшейся у него возможностью пролить свет на это дело. Предоставив полиции продолжать тщетные поиски, он пригласил меня сразу же отправиться вместе с ним к профессору Андреасу. Захватив с собой оба письма, Мортимер намеревался в открытую обвинить своего предшественника в том, что это его рукой написано анонимное предупреждение, и потребовать, чтобы он объяснил, как мог он столь точно предвидеть то, что произошло в действительности. Профессор жил на небольшой вилле под Лондоном, в местечке Аппер-Норвуд, но служанка сказала, что хозяин уехал. Видя разочарование на наших лицах, она спросила, не хотим ли мы поговорить с мисс Андреас, и проводила нас в скромно обставленную гостиную.

Я уже упомянул мимоходом, что дочь профессора была настоящая красавица высокая и стройная девушка со светлыми волосами и нежной кожей того оттенка, который французы называют «матовым» и который напоминает цвет самых светлых лепестков чайной розы. Однако, когда она вошла, я был поражен тем, как сильно она изменилась за каких-нибудь полмесяца. Ее юное личико осунулось, блестящие глаза потухли, затуманенные тревогой.

– Отец в Шотландии, – сказала она. – Он переутомился и слишком много переживал. Уехал он только вчера.

– У вас самой, мисс Андреас, утомленный вид, – заметил мой друг.

– Я так волновалась за отца.

– Вы можете дать мне его адрес в Шотландии?

– Да, он гостит у брата, преподобного Дэвида Андреаса. Его адрес: Ардроссан, Арран-виллас, один.

Уорд Мортимер записал адрес, и мы ушли, ничего не сказав о цели нашего визита. Вечером мы вернулись на Белмор-стрит в таком же полном неведении, в каком пребывали утром. Нашим единственным ключом к разгадке случившегося было письмо профессора, и мой друг решил завтра же ехать в Ардроссан и узнать всю правду про анонимное письмо, но тут случилось новое происшествие, которое изменило наши планы.

Назавтра меня чуть свет разбудил легкий стук в дверь моей спальни. Это был посыльный с запиской от Мортимера.

«Приходите, – гласила записка. – Дело приобретает все более странный оборот».

Явившись на его зов, я застал Мортимера возбужденно расхаживающим взад и вперед по Центральному залу, в то время как старый солдат, охраняющий музей, стоял навытяжку в углу.

– Дружище Джексон, – воскликнул Мортимер, – как же я рад, что вы пришли! Тут происходят совершенно необъяснимые вещи.

– Так что же случилось?

– Вот, взгляните, – сказал он, махнув рукой в сторону витрины, где лежал наперсник.

Я взглянул – и не смог сдержать возгласа удивления. Теперь и у среднего ряда драгоценных камней была повреждена оправа точно так же, как у верхнего. Кто-то грубо приложил руку к восьми камням из двенадцати. У четырех нижних камней оправа была ровной и гладкой. У всех остальных – неровной и зазубренной.

– Камни не подменили? – спросил я.

– Нет, я уверен, что эти четыре из верхнего ряда – те же, которые признал подлинными эксперт. Вчера я обратил внимание на это маленькое светлое пятнышко сбоку у изумруда. Раз воры не подменили верхние камни, не думаю, чтобы они подменили средние. Значит, вы ничего не слышали, Симпсон?

– Нет, сэр, – ответил сторож. – Но когда я делал на рассвете очередной обход, я специально подошел посмотреть на эти камни и сразу увидел, что кто-то их трогал. Тогда я кликнул вас, сэр, и сообщил вам об этом. Ночью я делал обходы и не видел ни души, не слыхал ни единого звука.

– Пойдемте позавтракаем, – предложил Мортимер и проводил меня в свои личные апартаменты. – Ну, что вы об этом думаете, Джексон? – спросил он.

– Это самая бессмысленная, пустая и дурацкая затея, о которой я когда-либо слышал. На такое способен только маньяк.

– Можете ли вы выдвинуть какую-нибудь гипотезу?

– Мне пришла в голову любопытная мысль. Послушайте, ведь этот предмет – иудейская реликвия, очень древняя и почитаемая священной, – сказал я. – А что если это дело рук антисемитов? Предположим, какой-нибудь антисемит-фанатик решил осквернить...

– Нет, нет, нет! – воскликнул Мортимер. – Эта версия никуда не годится! Такой фанатик мог бы в своем безумии не остановиться перед уничтожением иудейской реликвии, но с какой стати стал бы он так тщательно обцарапывать оправу вокруг этих камней, что ночи ему хватало только на четыре камня? Нам нужна подлинная разгадка, и найти ее должны мы сами, потому что наш инспектор, боюсь, плохой помощник в этом деле. Прежде всего, что вы думаете о Симпсоне, нашем стороже?

– У вас есть какие-нибудь основания подозревать его?

– Никаких, помимо того, что это единственный человек, который остается ночью в музее.

– Но зачем ему заниматься столь бессмысленной порчей? Ничего ведь не украдено. У него нет мотива.

– Мания?

– Нет, с головой у него все в порядке, готов поручиться.

– Есть у вас еще кто-нибудь на примете?

– Вот вы, например. Вы случайно не страдаете сомнамбулизмом?

– Боже упаси!

– Тогда я сдаюсь.

– А я – нет, и у меня есть план, который поможет нам докопаться до истины.

– Наведаться к профессору Андреасу?

– Нет, мы найдем разгадку ближе, чем в Шотландии. Знаете, что мы с вами сделаем? Помните то окно в потолке центрального зала? Мы включим в зале все электрические лампочки, а сами станем наблюдать из чулана, и загадка разрешится. Если наш таинственный гость за один раз справляется с четырьмя камнями, есть все основания считать, что сегодня ночью он вернется, чтобы завершить свою работу.

– Превосходно! – воскликнул я.

– Мы сохраним этот план в тайне и не будем ничего говорить ни полицейским, ни Симпсону. Составите мне компанию?

– С величайшим удовольствием, – сказал я.

На том и порешили.

В десять вечера я вернулся в музей на Белмор-стрит. Мортимер, как я заметил, с трудом сдерживал нервное возбуждение, но было слишком рано начинать наше ночное дежурство, так что мы еще около часа пробыли у него в квартире, обсуждая всевозможные версии объяснения странной истории, тайну которой мы собирались разгадать. Наконец уличный шум – громыхание многочисленных фиакров и торопливое шарканье ног прохожих – стал стихать: расходились по домам последние запоздалые любители развлечений. Было около полуночи, когда мы отправились – Мортимер впереди, а я следом – в чулан над центральным залом музея.

Мортимер уже побывал тут днем и постелил на пол мешковину, поэтому мы могли удобно расположиться и следить за тем, что будет происходить в музее. Стекло в окне не было матовым, но на нем накопилось столько пыли, что человек, который посмотрел бы вверх из зала, ни за что бы не заметил, что за ним наблюдают. Мы очистили стекло от пыли по углам, и через эти глазки хорошо просматривался весь зал, что находился под нами. В холодном белом свете электрических ламп все предметы в зале обрели особую четкость и резкость очертаний, и я мог разглядеть содержимое различных витрин в мельчайших подробностях.

Подобное ночное бдение весьма поучительно в познавательном отношении, так как тут уж волей-неволей внимательно разглядишь и те предметы, мимо которых обычно проходишь без особого интереса. Прильнув к своему маленькому глазку, я подолгу изучал каждый экспонат, начиная от огромного футляра для мумии, прислоненного к стене, и кончая теми драгоценными камнями, из-за которых мы очутились здесь и которые сверкали и переливались сейчас в своей стеклянной витрине прямо под нами. В многочисленных витринах этого зала блестело там и сям немало драгоценных камней в золотой оправе, но ни один из них не горел так ярко, как эта великолепная дюжина, составлявшая вместе урим и туммим. Я поочередно рассматривал надгробные изображения из Сикары, фризы из Карнака, статуи из Мемфиса и надписи из Фив, но мой взгляд постоянно возвращался к этой восхитительной иудейской реликвии, а мысли – к окутывающей ее странной тайне. Я как раз размышлял о ней, когда мой товарищ вдруг глубоко вздохнул и судорожно сжал мне руку. В тот же миг я увидел, что привело его в такое возбуждение.

Как я уже сказал, у стены, справа от входа (справа, глядя от нас, а для входящего слева), стоял большой футляр для мумии. И вот, к нашему невыразимому изумлению, он начал медленно-медленно открываться. Крышка постепенно, едва заметно отодвигалась, и появившаяся с краю черная щель становилась все шире и шире. Делалось это с величайшей осторожностью, почти незаметно для глаз. Мы, затаив дыхание, наблюдали, как в проеме появилась белая рука, отодвигающая раскрашенную крышку, потом – другая и наконец показалось лицо – лицо, знакомое нам обоим! Это был профессор Андреас. Крадучись выскользнул он из футляра для мумии, как лиса из своей норы; беспрерывно озираясь, он сделал один шаг, замер, сделал другой, само воплощение хитрости и осторожности. Вот опять какой-то звук, донесшийся с улицы заставил его застыть в неподвижности, и он долго стоял, весь превратясь в слух, готовый метнуться обратно в укрытие. Затем снова двинулся вперед – на цыпочках, очень, очень осторожно и медленно. Добравшись до витрины в центре зала, он достал из кармана связку ключей, отпер витрину, вынул иудейский наперсник и, положив его на стекло перед собой, принялся ковырять его каким-то маленьким блестящим инструментом. Поскольку стоял он прямо под нами, его склоненная голова закрывала от нас наперсник, но по движению его руки мы могли догадаться, что он завершает начатое: странным образом повреждает оправу камней нижнего ряда.

По неровному, тяжелому дыханию моего спутника и подергиванию его руки, по-прежнему сжимавшей мое запястье, я понял, каким яростным негодованием пылает его сердце при виде акта вандализма, совершаемого человеком, от которого он меньше всего этого ожидал. Тот, кто каких-то две недели назад благоговейно склонялся над этой уникальной реликвией и внушал нам, какая это древняя и неприкосновенная святыня, теперь самым возмутительным образом сам же и осквернял ее. Это было невозможно, немыслимо – и тем не менее там, внизу, в ярком свете электричества, стояла знакомая темная фигура с сосредоточенно опущенной седой головой и дергающимся локтем! Какая же бездна нечеловеческого лицемерия, злобы и ненависти к своему преемнику должна скрываться за этими зловещими ночными трудами! Думать об этом было мучительно, а уж видеть своими глазами – просто ужасно. Даже я, не наделенный остротой чувств ценителя и знатока древностей, не мог без боли смотреть на это преднамеренное повреждение столь древней реликвии. Поэтому я испытал большое облегчение, когда мой друг потянул меня за рукав, давая знак следовать за ним. Мы потихоньку выбрались из чулана и проскользнули в его квартиру. Пока он не оказался у себя, Мортимер не проронил ни слова, но по его возбужденному лицу я понял, в каком он ужасе.

– Гнусный вандал! – воскликнул он. – Кто бы мог поверить?

– Поразительно!

– Это злодей или сумасшедший – одно из двух. И очень скоро мы увидим, кто именно. Идемте, Джексон, и узнаем подоплеку этой темной истории.

Из его квартиры вела в музей дверь, расположенная в конце коридора. Он бесшумно отпер эту дверь ключом, предварительно сняв ботинки (я последовал его примеру). Крадясь из зала в зал, мы добрались наконец до просторного главного зала, над центральной витриной которого по-прежнему склонялась фигура профессора, занятого своим черным делом. Ступая так же осторожно, как недавно ступал он сам, мы приблизились к нему, но как тихо мы ни подкрадывались, застать его совсем врасплох нам не удалось. Когда до него оставалось еще ярдов десять, он резко обернулся и, хрипло вскрикнув от ужаса, бросился прочь.

– Симпсон! Симпсон! – возвопил Мортимер, и вдалеке, в конце анфилады залов с горящими электрическими лампочками над дверьми, вдруг появилась крепкая фигура старого солдата. Профессор Андреас тоже увидел его и с жестом отчаяния остановился. В тот же миг мы с Мортимером схватили его под руки.

– Да, да, джентльмены, – проговорил он, часто и тяжело дыша. – Я пойду с вами. К вам, мистер Уорд Мортимер, если позволите. Мне, наверное, следует объясниться.

Негодование моего товарища было так велико, что он, как я заметил, не стал отвечать, боясь сорваться. Мы двинулись вперед; Мортимер и я с обеих сторон конвоировали профессора, а удивленный сторож замыкал шествие. Когда мы проходили мимо разоренной витрины, Мортимер остановился и осмотрел наперсник. У одного из драгоценных камней нижнего ряда оправа уже была отогнута, как у камней двух верхних рядов. Мой друг с яростью уставился на своего пленника.

– Как вы могли! – воскликнул он. – Как вы могли!

– Это ужасно, ужасно! – вымолвил профессор. – Я понимаю ваши чувства. Отведите меня к себе.

– Нельзя оставить это валяться на поверхности! – проговорил Мортимер. Он взял наперсник со стекла витрины и осторожно понес его в руке, а я пошел сбоку от профессора – так полицейский сопровождает преступника. Мы проследовали в квартиру Мортимера, оставив ошеломленного старого солдата на свой лад осмысливать происшедшее. Профессор опустился в кресло Мортимера, и лицо его стало таким мертвенно-бледным, что в ту минуту все наше негодование уступило место тревоге. Бокал крепкого бренди помог вернуть его к жизни.

– Ну вот, теперь мне лучше! – выговорил он. – Испытания последних нескольких дней совсем подорвали меня. Уверен, дольше бы я не выдержал. Это кошмар, чудовищный кошмар – чтобы меня задержали как ночного грабителя в музее, который так долго был собственным моим детищем! И вместе с тем я не могу винить вас. Вы не могли поступить иначе. Я все время надеялся, что успею довести дело до конца, прежде чем меня выследят. Сегодняшняя ночь была бы последней.

– Как вы попали внутрь?

– Через дверь вашей квартиры, простите за бесцеремонность. Но цель оправдывала это. Цель оправдывала и все остальное. Когда вы узнаете всю правду, вы не будете сердиться – во всяком случае, не будете сердиться на меня. У меня был ключ от вашего черного хода и ключ от двери, ведущей от вас в музей. Я забыл отдать их при отъезде. Так что сами видите, мне не составляло труда проникать в музей. Я приходил пораньше, пока на улице не схлынула толпа пешеходов. Забирался в футляр для мумии и прятался туда всякий раз, когда Симпсон совершал обход. Мне было издалека слышно, как он приближается. Уходил я тем же путем, каким являлся.

– Вы рисковали.

– Мне ничего не оставалось.

– Но почему? Что все-таки вами двигало? Чтобы вы – вы! – занимались подобными вещами! – Мортимер укоризненно показал на лежавший перед ним на столе наперсник.

– Я не мог придумать ничего другого. Сколько я ни ломал голову, у меня не было иного выбора. В противном случае пришлось бы пройти через ужасный публичный скандал и омрачить горем нашу частную жизнь. Я действовал, исходя из лучших побуждений, сколь невероятными ни покажутся вам мои слова; единственное, о чем я вас прошу, – внимательно выслушайте меня, чтобы я мог доказать это.

– Я выслушаю все, что вы можете сказать, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие шаги, – сурово проговорил Мортимер.

– Я не намерен ничего скрывать и поведаю вам все свои тайны. Всецело полагаюсь на ваше великодушие, как бы ни решили вы распорядиться фактами, которые я вам сообщу.

– Основные факты мы уже знаем.

– И притом ничего не понимаете. Позвольте мне начать с событий, происшедших несколько недель тому назад, и я все вам объясню. Поверьте, мой рассказ – чистая и неприкрашенная правда.

Вы знакомы с человеком, который называет себя капитаном Уилсоном. Я говорю «называет себя», поскольку теперь у меня есть основания считать, что это не настоящее его имя. Я отнял бы у вас слишком много времени, если бы стал описывать все уловки и ухищрения, при помощи которых он вкрался ко мне в доверие, снискал мое дружеское расположение и вскружил голову моей дочери. Он явился с рекомендательными письмами от моих иностранных коллег, что обязывало меня отнестись к нему с вниманием. А затем, благодаря своим собственным достоинствам – весьма значительным, – он сумел стать желанным гостем у меня дома. Когда я узнал, что он покорил сердце моей дочери, меня, может быть, покоробила быстрота, с которой это произошло, но сам факт ничуть не удивил: со своей обаятельной манерой держать себя и вести беседу он обратил бы на себя внимание в любом обществе.

Он очень интересовался древностями Востока, и его знание предмета вполне оправдывало такой интерес. Бывая вечером у нас в гостях, он частенько просил позволения пройти в музей, чтобы иметь возможность одному, без публики, осмотреть те или иные экспонаты. Как вы можете представить себе, я, сам энтузиаст, с сочувствием относился к подобным просьбам и не удивлялся постоянству его визитов. После же помолвки с Элиз он стал бывать у нас практически каждый вечер, и обычно час или два посвящал музею. Теперь он пользовался им свободно, и, если вечером я отлучался из дома, музей оставался в полном его распоряжении. И так продолжалось вплоть до моего ухода с поста хранителя и отъезда в Норвуд, где я рассчитывал засесть на досуге за серьезный труд, замысел которого давно вынашивал.

Вскоре после этого – может быть, через неделю – у меня впервые открылись глаза на подлинный характер и моральный облик человека, которого я столь неблагоразумно ввел в свою семью. Случилось это благодаря письмам моих заграничных ученых друзей, из которых я понял, что рекомендательные письма от них – подделка. В ужасе от этого открытия я спросил себя: каким мотивом мог первоначально руководствоваться этот человек, прибегая к столь изощренному обману? Я слишком беден, чтобы вызывать интерес охотника за богатыми невестами. Зачем же тогда он явился? Тут я вспомнил, что моему попечению были поручены некоторые из самых драгоценных камней в Европе. Вспомнил я и то, под какими хитроумными предлогами знакомился этот человек с запорами витрин, в которых они хранились. Это же мошенник, замысливший грандиозное ограбление! Что мог бы я сделать; чтобы, не раня свою собственную дочь, до безумия влюбленную в него, помешать осуществлению любых его преступных намерений? Мой план не отличался тонкостью, но ничего лучшего я придумать не мог. Если бы я написал вам письмо от своего собственного имени, вы, естественно, попросили бы меня сообщить подробности, чего я делать не хотел. Поэтому я послал вам анонимное письмо, в котором предупреждал вас, чтобы вы были начеку.

Надо вам сказать, что мой переезд с Белмор-стрит в Норвуд не сказался на частоте визитов этого человека, полюбившего, как мне кажется, мою дочь любовью искренней и беззаветной. Что до нее, то я бы поверить не мог, что женщина может до такой степени подпасть под влияние мужчины. Похоже, она всецело подчинилась его более сильной воле. Я не подозревал, как крепка их любовь и велико доверие друг к другу, вплоть до того вечера, когда мне впервые открылось его истинное лицо. Я распорядился, чтобы его проводили, когда он придет, не в гостиную, а прямо ко мне в кабинет. Там я в резкой форме сказал ему, что мне все о нем известно, что я принял меры к тому, чтобы сорвать его планы, и что ни я, ни моя дочь не желаем его больше видеть. Слава богу, добавил я, что я разоблачил его, прежде чем он успел причинить вред той драгоценной коллекции, сохранение которой было делом моей жизни.

Это человек поистине железной выдержки. Не выказав ни тени удивления или обиды, он с серьезным и внимательным видом выслушал меня до конца. Затем, ни слова не говоря, он подошел к двери и позвонил.

– Попросите мисс Андреас не отказать в любезности прийти сюда, – сказал он слуге.

Вошла моя дочь, и этот человек закрыл за ней дверь. Потом он взял ее руку в свою.

– Элиз, – заговорил он, – ваш отец только что обнаружил, что я негодяй. Теперь он знает то, что вы знали раньше.

Она молча слушала.

– Он говорит, что мы должны навеки расстаться, – продолжал он.

Она не отняла руки.

– Останетесь вы верны мне или откажете мне в своем добром влиянии последнем, которое еще способно изменить мою жизнь?

– Джон, – с жаром воскликнула она, – я никогда не покину вас! Никогда, никогда, пусть даже против вас ополчится целый свет!

Тщетно я уговаривал и умолял ее. Мои уговоры и мольбы были совершенно напрасны. Вся ее жизнь была отдана этому мужчине, стоявшему передо мной. Моя дочь, джентльмены, – это единственное любимое существо, оставшееся у меня, и мне стало мучительно больно, когда я увидел, что бессилен спасти ее от гибели. Моя беспомощность, по-видимому, тронула этого человека, который был причиной моего несчастья.

– Может быть, дела не так уж плохи, сэр, как вам кажется, – сказал он спокойным и ровным голосом. – Моя любовь к Элиз достаточно сильна, чтобы спасти даже человека с таким прошлым, как у меня. Не позже как вчера я обещал ей, что больше никогда в жизни не совершу поступка, которого ей пришлось бы стыдиться. Я решился на это, и не было еще случая, чтобы я не выполнил своего решения.

В том, как он говорил, чувствовалась убежденность. Закончив, он опустил руку в карман и вынул небольшую картонную коробочку.

– Сейчас я представлю доказательство своей решимости, – снова заговорил он. – Вот, Элиз, первые плоды вашего спасительного влияния на меня. Вы не ошиблись, сэр, предположив, что я вынашивал замыслы похищения драгоценных камней, порученных вашим заботам. Подобные авантюры привлекали меня не только ценностью трофея, но и своей рискованностью. Эти знаменитые древние драгоценные камни иудейского первосвященника представляли собой вызов моей смелости и изобретательности. Я решил завладеть ими.

– Об этом я догадывался.

– Вы не догадывались только об одном.

– О чем же?

– Что я завладел ими. Вот они – в этой коробке.

Он открыл коробку и высыпал ее содержимое на край моего письменного стола. Я взглянул – и волосы зашевелились у меня на голове, мороз побежал по коже. Передо мной лежали двенадцать великолепных квадратных камней с вырезанными на них тайными письменами. Без сомнения, это были драгоценные камни, составлявшие урим и туммим.

– Боже мой! – воскликнул я. – Как же вас не схватили за руку?

– Я подменил их двенадцатью другими, сделанными по моему специальному заказу; поддельные камни изготовлены с такой тщательностью, что на глаз их не отличить от оригиналов.

– Значит, в витрине музея – фальшивые? – вскричал я.

– Вот уже несколько недель.

Воцарилось молчание. Моя дочь побледнела от волнения, но по-прежнему держала этого человека за руку.

– Вот видите, Элиз, на что я способен, – вымолвил он.

– Я вижу, что вы способны на раскаяние и возвращение взятого, – ответила она.

– Да, благодаря вашему влиянию! Я оставляю, сэр, эти камни в ваших руках. Поступайте с ними, как знаете. Но помните, что бы вы ни предприняли против меня, вы предпримете это против будущего мужа вашей единственной дочери. Скоро вы получите от меня весточку, Элиз. Никогда больше не причиню я боль вашему нежному сердцу, – и с этими словами он вышел из комнаты и покинул дом.

Я попал в ужаснейшее положение. У меня на руках оказались эти драгоценные реликвии, но как мог бы я вернуть их без скандала и разоблачения? Слишком хорошо зная глубокую натуру своей дочери, я понимал, что не смогу разлучить ее с этим человеком, которому она беззаветно отдала свое сердце. Я даже не был уверен, правильно ли было бы разлучать ее с ним, раз она оказывала на него столь благотворное влияние. Как бы я мог разоблачить его, не ранив при этом дочь, да и следует ли его разоблачать, после того, как он добровольно доверил мне свою судьбу? Я долго думал и наконец пришел к решению, которое, возможно, кажется вам глупым, но которое, доведись мне начинать сначала, я все равно принял бы вновь, так как считаю этот образ действий лучшим из того, что можно было предпринять.

Моя идея состояла в том, чтобы вернуть камни тайком от всех. Со своими ключами я мог попадать в музей в любое время, а в том, что мне удастся избежать встречи с Симпсоном, я был уверен: мне были известны часы его обходов и все его привычки. Я решил никого не посвящать в свои планы, даже дочь, которой сказал, что собираюсь погостить у брата в Шотландии. Мне требовалась полная свобода действий на несколько ночей, так, чтобы никто не расспрашивал меня, куда я иду и когда вернусь. Для этого я тогда же снял комнату на Хардинг-стрит, сказав хозяевам, что я репортер и буду очень поздно ложиться и поздно вставать.

В тот же вечер я пробрался в музей и заменил четыре камня. Это оказалось трудным делом и заняло у меня целую ночь. Когда Симпсон делал обход я, заслышав шаги, каждый раз прятался в футляр для мумии. Я немного знаком с ювелирным делом, но оказался куда менее искусным ювелиром, чем похититель. Он совершенно не повредил оправу, так что никто и не заметил разницы. Моя же работа была грубой и неумелой. Но я рассчитывал на то, что наперсник не станут разглядывать очень тщательно, а если и заметят, что оправа повреждена, то уже после того, как я выполню задуманное. Следующей ночью я заменил еще четыре камня. А сегодня я завершил бы свои труды, если бы не это злополучное происшествие, из-за которого я вынужден открыть вам столько из того, что хотел бы сохранить в тайне. Но пойдет или нет дальше что-либо из рассказанного вам мною, зависит, джентльмены, от вашего чувства чести и сострадания. Мое собственное счастье, будущее моей дочери, надежда на исправление этого человека – все это зависит от вашего решения.

– И оно таково: все хорошо, что хорошо кончается, – сказал мой друг. – Вся эта история закончится здесь и сразу. Завтра неплотные оправы укрепит опытный ювелир, и так минует самая большая опасность, которой когда-либо подвергался урим и туммим со времени разрушения иерусалимского храма. Вот вам моя рука, профессор Андреас, – я могу только надеяться, что при подобных же обстоятельствах мне удалось бы действовать так же бескорыстно и самоотверженно.

Совсем коротенький эпилог. Через месяц Элиз Андреас вышла замуж за человека, чье имя, имей я бестактность назвать его, мои читатели узнали бы как одно из самых известных ныне и заслуженно почитаемых. Но, сказать по правде, этими почестями он всецело обязан кроткой девушке, сумевшей вытянуть его из темной бездны, откуда возвращаются немногие.

Школьный учитель^[39]

Мистер Ламзден, старший компаньон фирмы «Ламзден и Уэстмекот», широко известного агентства по найму учителей и конторских служащих, был невелик ростом, отличался решительностью и быстротой движений, резкими, не слишком церемонными манерами, пронизывающим взглядом и язвительностью речи.

– Имя, сэр? – спросил он, держа наготове перо и раскрыв перед собой длинный, разлинованный в красную линейку гроссбух.

– Гарольд Уэлд.

– Оксфорд или Кембридж?

– Кембридж.

– Награды?

– Никаких, сэр.

– Спортсмен?

– Боюсь, что очень посредственный.

– Участвовали в состязаниях?

– О нет, сэр.

Мистер Ламзден сокрушенно покачал головой и пожал плечами с таким видом, что я утратил последнюю надежду.

– На место учителя очень большая конкуренция, мистер Уэлд, – сказал он. – Вакансий мало, а желающих занять их – бесчисленное множество. Первоклассный спортсмен, гребец, игрок в крикет или же человек, блистательно выдержавший экзамены, легко находит себе место – игроку в крикет, я бы сказал, оно всегда обеспечено. Но человек с заурядными данными – прошу простить мне это выражение, мистер Уэлд, – встречается с большими трудностями, можно сказать, непреодолимыми. В нашем списке свыше сотни таких имен, и если вы считаете целесообразным добавить к ним свое, что ж, по истечении нескольких лет мы, пожалуй, сумеем подобрать для вас...

Его прервал стук в дверь. Вошел клерк с письмом в руках. Мистер Ламзден сломал печать и прочел письмо.

– Вот действительно любопытное совпадение, – сказал он. – Насколько я вас понял, мистер Уэлд, вы преподаете английский и латынь и временно хотели бы получить место учителя в младших классах, чтобы у вас оставалось достаточно времени на ваши личные занятия?

– Совершенно верно.

– Это письмо от одного из наших давнишних клиентов, доктора Фелпса Маккарти, директора школы «Уиллоу Ли» в Западном Хэмстеде. Он обращается к нам с просьбой немедленно прислать ему молодого человека на должность преподавателя латыни и английского в небольшой класс мальчиков-подростков. Его предложение, мне кажется, полностью соответствует тому, что вы ищете. Условия не слишком блестящие: шестьдесят фунтов, стол, квартира и стирка. Но и обязанности необременительные, все вечера у вас будут свободны.

– Мне это вполне подходит! – воскликнул я с энтузиазмом человека, который потратил несколько томительных месяцев на поиски работы и наконец увидел возможность ее получить.

– Не знаю, будет ли это справедливо по отношению к тем, чьи имена давно числятся в нашем списке, – проговорил мистер Ламзден, заглянув в гроссбух, – но совпадение, в самом деле, удивительное, и мне думается, мы должны предоставить право выбора вам.

– В таком случае я согласен занять это место, сэр, и очень вам признателен.

– В письме доктора Маккарти есть одна оговорка. Он ставит непременным условием, чтобы кандидат на это место обладал ровным и спокойным характером.

– Я именно тот, кто ему требуется, – сказал я убежденно.

– Ну что ж, – проговорил мистер Ламзден с некоторым сомнением. Надеюсь, ваш характер действительно таков, как вы утверждаете, иначе в школе Маккарти вам придется нелегко.

– Я полагаю, хороший характер необходим каждому учителю, преподающему в младших классах.

– Да, сэр, разумеется, но считаю долгом предупредить, что в данном случае, по-видимому, имеются особые неблагоприятные обстоятельства. Доктор Фелпс Маккарти не стал бы ставить подобного условия, не будь у него на то серьезных и веских причин.

Он произнес это несколько мрачным тоном, слегка охладив мой восторг по поводу столь неожиданной удачи.

– Могу я узнать, что это за обстоятельства? – спросил я.

– Мы стремимся равно оберегать интересы всех наших клиентов и со всеми с ними быть вполне откровенными. Если бы мне стали известны факты, говорящие против вас, я, безусловно, сообщил бы о них доктору Маккарти, и потому, не колеблясь, могу то же самое сделать и для вас. Я вижу, – продолжал он, снова глянув на страницы своего гроссбуха, – что за последний год мы направили в школу «Уиллоу Ли» ни больше ни меньше как семь преподавателей латыни, из коих четверо покинули место так внезапно, что лишились права на месячное жалованье, и ни один не продержался дольше восьми недель.

– А другие учителя? Они остались?

– В школе есть еще только один учитель, по-видимому, он там обосновался прочно. Вы, конечно, понимаете сами, мистер Уэлд, – продолжал агент, закрывая гроссбух и тем заканчивая нашу беседу, – что с точки зрения человека, ищущего места, такая частая смена не обещает ничего хорошего, как бы она ни была выгодна агенту, работающему на комиссионных началах. Я не имею понятия, почему ваши предшественники отказывались от места с такой поспешностью. Передаю вам только сами факты. И советую, не мешкая, повидать доктора Маккарти и сделать собственные выводы.

Велика сила человека, которому нечего терять, и потому я с полной безмятежностью, но преисполненный живейшего любопытства, в середине того же дня дернул тяжелый чугунный колокольчик у входа в школу «Уиллоу Ли». Это громоздкое квадратное и безобразное здание было расположено на обширном участке; от дороги к нему вела широкая подъездная аллея. Дом стоял на холме, откуда открывался широкий вид на серые крыши и острые шпили северных районов Лондона и на прекрасные, лесистые окрестности этого огромного города. Дверь открыл слуга в ливрее и провел меня в кабинет, содержащийся в образцовом порядке. Вскоре туда вошел и сам глава учебного заведения.

После намеков и предостережений агента я приготовился встретить человека вспыльчивого, властного, способного резкостью обращения оскорбить и возмутить людей, работающих под его началом. Трудно себе представить, до какой степени это было не похоже на действительность. Я увидел приветливого, тщедушного старичка, выбритого, сутулого, а чрезмерная его любезность и предупредительность были даже неприятны. Его густая шевелюра совсем поседела; на вид ему было лет шестьдесят. Говорил он негромко и учтиво, двигался какой-то особо деликатной, семенящей походкой. Все в нем ясно показывало, что это человек мягкий, более склонный к ученым занятиям, нежели к практическим делам.

– Мы очень рады, мистер Уэлд, что заручились вашей помощью, – сказал он, предварительно задав мне несколько обычных вопросов, касающихся самого дела. – Мистер Персиваль Мэннерс вчера от нас уехал, и я был бы весьма вам признателен, если бы вы уже с завтрашнего дня приняли на себя его обязанности.

– Могу я спросить, сэр, это мистер Персиваль Мэннерс из Селвина?

– Да. Вы его знаете?

– Он мой приятель.

– Отличный учитель, но не очень терпеливый молодой человек. Это его единственный недостаток. Скажите, мистер Уэлд, умеете вы владеть собой? Предположим, к примеру, что я вдруг настолько забудусь, что позволю себе какую-нибудь бестактность, или заговорю в недопустимом тоне, или чем-то задену ваши чувства, уверены вы, что сумеете себя сдержать и не выразить мне своего возмущения?

Я улыбнулся, так забавна показалась мне мысль, что этот щуплый, обходительный старичок умудрится вывести меня из терпения.

– Полагаю, что могу в том поручиться, сэр.

– Меня крайне огорчают ссоры, – продолжал директор. – Я бы хотел, чтобы под этой кровлей царили мир и согласие. У мистера Персиваля Мэннерса были поводы для неудовольствия, я не стану этого отрицать, но мне нужен человек, который стоял бы выше личных обид и умел пожертвовать своим самолюбием ради общего спокойствия.

– Постараюсь сделать все, что в моих силах, сэр.

– Это лучший ответ, какой вы могли дать, мистер Уэлд. В таком случае буду ждать вас к вечеру, если успеете собрать свои вещи за такой короткий срок.

Я не только успел уложить вещи, но и нашел время зайти в клуб Бенедикта на Пикадилли, где, как я знал, можно было почти наверняка застать Мэннерса, если он еще не выехал из Лондона. Я действительно отыскал своего приятеля в курительной комнате и там за папироской спросил Персиваля, почему он ушел с последнего места.

– Как! Уж не собираешься ли ты поступить к доктору Фелпсу Маккарти? – воскликнул он, с удивлением глядя на меня. – Послушай, дружище, брось эту затею! Все равно ты там не удержишься.

– Но я уже познакомился с доктором и нахожу, что это на редкость приятный, безобидный старик. Мне не приходилось встречать человека более мягкого и обходительного.

– Дело же не в нем. Против него ничего не скажешь. Добрейшая душа. А Теофила Сент-Джеймса ты видел?

– Впервые слышу это имя. Кто он такой?

– Твой коллега. Второй учитель.

– Нет, с ним я еще не познакомился.

– Вот он-то и есть бич этого дома. Если ты окажешься в состоянии терпеть его выходки, значит, либо в тебе мужество истинного христианина, либо ты просто тряпка. Трудно найти большего грубияна и невежу, чем он.

– Однако доктор Маккарти его терпит?

Мой приятель бросил на меня сквозь облачко папиросного дыма многозначительный взгляд и пожал плечами.

– Относительно этого ты составишь собственное мнение. Я свое составил мгновенно и остаюсь при нем поныне.

– Ты окажешь мне услугу, если объяснишь, в чем дело.

– Когда ты видишь, что человек безропотно, без единого слова протеста позволяет, чтобы в его собственном доме ему грубили, не давали покоя, мешали в делах и всячески подрывали его авторитет, причем все это проделывает его же подчиненный, скажи, какие напрашиваются выводы?

– Что этот подчиненный имеет над ним какую-то власть.

Персиваль Мэннерс кивнул.

– Совершенно верно. Ты сразу попал в точку. Да тут другого объяснения и не подыщешь. Очевидно, в свое время доктор что-то натворил. Humanum est errare ^[40]. Я и сам небезгрешен. Но здесь, вероятно, кроется что-то уж очень серьезное. Этот тип вцепился в старика и крепко держит его в своих лапах. Убежден, что не ошибаюсь. Тут, безусловно, пахнет шантажом. Но мне этого Теофила бояться нечего – с какой же стати я-то буду терпеть его наглость? Вот я и ушел. Не сомневаюсь, что ты последуешь моему примеру.

Он еще некоторое время продолжал говорить на эту тему, не переставая выражать уверенность, что я не слишком задержусь на новом месте.

Не удивительно поэтому, что я без особого удовольствия встретился с человеком, о котором получил такой дурной отзыв. Доктор Маккарти познакомил нас в кабинете в тот же вечер, тотчас по моем прибытии в школу.

– Вот ваш новый коллега, мистер Сент-Джеймс, – сказал он со свойственными ему мягкостью и любезностью. – Надеюсь, вы подружитесь, и под нашей кровлей будут процветать только доброжелательность и взаимная симпатия.

Я был бы рад разделить надежды доктора Маккарти, но вид моего confrere ^[41] этому не способствовал. Передо мной стоял человек лет тридцати, с бычьей шеей, черноглазый и черноволосый, судя по виду очень сильный. В первый раз видел я человека такого мощного сложения, хотя и заметил у него некоторую склонность к ожирению, свидетельствовавшую о нездоровом образе жизни. Грубая, припухшая, какая-то зверская физиономия. Глубоко посаженные черные глазки, тяжелая складка под подбородком, торчащие уши, кривые ноги – все, вместе взятое, и отталкивало и внушало страх.

– Мне сказали, что вы в первый раз поступаете на место, – сказал он отрывисто, грубым тоном. – Ну жизнь здесь паршивая: работы уйма, плата нищенская. Сами увидите.

– Но в ней есть и свои преимущества, – сказал директор. – Я думаю, вы с этим согласны, мистер Сент-Джеймс?

– Преимущества? Я пока их не заметил. Что вы называете преимуществами?

– Хотя бы постоянное общение с юными существами. При виде детей у нас самих молодеет душа, они заражают нас своим бодрым духом и жизнерадостностью.

– Звереныши!

– Ну, ну, мистер Сент-Джеймс, вы слишком к ним строги.

– Видеть их не могу! Если бы я мог всех этих мальчишек свалить в одну кучу вместе с их мерзкими тетрадками, книжками и грифельными досками да поджечь, то сегодня же бы это сделал.

– У мистера Сент-Джеймса такая манера шутить, – сказал директор школы, взглянув на меня с нервной улыбкой. – Не принимайте это слишком всерьез. Так вот, мистер Уэлд, вы знаете, где ваша комната, и вам, конечно, надо заняться своими личными делами – распаковать вещи, устроиться. Чем раньше вы это проделаете, тем скорее почувствуете себя дома.

Я подумал, что старику не терпится, чтобы я побыстрее покинул общество этого необыкновенного коллеги, и я рад был уйти, ибо разговор становился тягостным.

Так начался период, который, оглядываясь назад, я считаю самым удивительным в моей жизни. Школа во многих отношениях была превосходной. Маккарти оказался идеальным директором, сторонником методов современных и разумных. Все было налажено так, что лучше и желать нельзя. Но ровный ход этой отлично действующей машины то и дело нарушал, внося смятение и беспорядок, несносный, невыносимый Сент-Джеймс. Он преподавал английский язык и математику. Как он с этим справлялся, я не знаю, потому что наши занятия проходили в разных классах. Твердо знаю лишь, что мальчики его боялись и ненавидели, и у них были на то достаточно веские причины, ибо мои уроки часто прерывались яростными окриками и даже звуками ударов, доносившимися из класса моего коллеги. Маккарти постоянно присутствовал на его занятиях, приглядывая, мне думается, не столько за учениками, сколько за учителем и стараясь усмирить его свирепый нрав.

Но отвратительнее всего держал себя Сент-Джеймс с нашим директором. Разговор в кабинете, состоявшийся при первой нашей встрече, дает прекрасное представление об их взаимоотношениях. Сент-Джеймс вел себя со стариком грубо и откровенно деспотически. Я слышал, как он нагло перечил ему в присутствии всей школы. Ни разу не выказал он ему знаков должного уважения, и во мне все кипело, когда я видел, как смиренно, кротко и безропотно сносит директор такое чудовищное обращение. И в то же время сцены подобного рода вызывали во мне смутный страх. Неужели мой приятель прав в своих догадках – а я не мог вообразить ничего другого, – и как же страшна должна быть тайна, если старик готов терпеть любые грубости и унижения, только бы она не раскрылась? Что, если кроткий, спокойный доктор Маккарти носит личину, а на самом деле это преступник, мошенник, отравитель, кто угодно? Только подобная тайна могла дать Сент-Джеймсу такую власть над стариком. Иначе чего ради стал бы директор мириться с его ненавистным пребыванием, пагубно влияющим на дела школы? Почему пал он так низко, что согласен на всяческие унижения, которые не только выдерживать, но и наблюдать со стороны нельзя без негодования?

А коли так, говорил я себе, значит, директор – глубочайший лицемер. Ни единого раза, ни словом, ни жестом не выразил он отвращения по адресу грубияна. Правда, я видел его огорченным после особо возмутительных выходок Сент-Джеймса, но у меня создалось впечатление, что директор страдал за учеников, за меня и никогда за самого себя. Он разговаривал с Сент-Джеймсом и отзывался о нем снисходительно, кротко улыбаясь, а я буквально кипел от возмущения. В том, как старик глядел на молодого человека, как говорил с ним, не было и следа обиды или неприязни. Скорее обратное, во взгляде доктора Маккарти я читал только доброжелательство и даже какую-то мольбу. Он явно искал общества Сент-Джеймса, они подолгу проводили время вместе в кабинете или в саду.

Что касается моих личных отношений с Теофилом Сент-Джеймсом, то с самого начала я решил во что бы то ни стало держать себя в узде, и от решения своего не отступал. Если доктор Маккарти мирился с таким неуважительным к себе отношением и сносил мерзкие выходки молодого человека, это в конце концов было его, а не мое дело. Я видел ясно, что старику больше всего хочется, чтобы у меня с Сент-Джеймсом сохранялись хорошие отношения, и я считал, что лучше всего помогу ему, исполняя его желание. Для этого я избрал наилучший способ – по возможности избегать общения с коллегой. Когда нам все же приходилось встречаться, я держался спокойно, был корректен и вежлив. Он со своей стороны не выказывал в отношении меня никакой злобы, наоборот, обращался ко мне с развязной шутливостью и грубой фамильярностью, очевидно, воображая, что может этим снискать мое расположение. Он много раз пытался затащить меня вечером к себе в комнату – сыграть в карты или распить бутылку вина.

– Старик ворчать не будет, – заверял меня Сент-Джеймс. – Можете не опасаться. Делайте, что вздумается, ручаюсь, он и пикнуть не посмеет.

Я только однажды принял его приглашение. Когда я уходил к себе после скучного, томительного вечера, хозяин валялся на диване мертвецки пьяный. С тех пор, ссылаясь на неотложные занятия, я проводил свободные часы в своей комнате.

Меня чрезвычайно волновал один вопрос: с каких пор начались у них эти отношения, когда именно Сент-Джеймс приобрел власть над Маккарти? Ни от того, ни от другого я никак не мог добиться, давно ли Сент-Джеймс занимает свою должность. На мои наводящие вопросы я либо совсем не получал ответа, либо их обходили стороной, и я скоро понял, что в той же мере, в какой я хочу выяснить этот факт, они стремятся его скрыть. Но вот как-то вечером я разговорился с миссис Картер, нашей экономкой, – доктор Маккарти был вдов, – и от нее я получил сведения, которых добивался. Мне незачем было ее расспрашивать – она дрожала от возмущения и гневно воздевала руки, перечисляя все, что у нее накопилось против моего коллеги.

– Явился он сюда три года назад, мистер Уэлд. Ох, какими же горькими были для меня эти три года! Прежде в школе было пятьдесят учеников, а теперь их всего двадцать два. Вот что он успел натворить! Еще три таких года – и у нас не останется ни одного ученика. А вы видели, как он обращается с доктором, этим ангелом кротости и терпения? А ведь сам в подметки ему не годится. Если бы не доктор, я бы и часу не осталась под одной крышей с таким человеком, так я это ему прямо в лицо и заявила. Если бы только мистер Маккарти выгнал его вон!.. Но я что-то лишнее говорю – эти дела меня не касаются.

С трудом сдержавшись, миссис Картер перевела разговор на другую тему. Она вспомнила, что я в доме почти посторонний, и пожалела о своей нескромности.

В поведении моего коллеги были некоторые странности. Прежде всего он очень редко покидал дом. В конце школьного участка была спортивная площадка – дальше нее он никогда не заходил. Если мальчики отправлялись на прогулку, их сопровождал либо я, либо доктор Маккарти. Сент-Джеймс заявил, что несколько лет назад повредил себе колено и долгая ходьба его утомляет. Я решил, что он просто уклоняется от работы, по натуре это был угрюмый лентяй. Но из своего окна я дважды видел, как он поздно ночью, крадучись, уходил куда-то с территории школы, и во второй раз я дождался его возвращения на рассвете – он проскользнул в открытое окно. Про эти тайные отлучки никто никогда не поминал, но они опровергали историю о больном колене и усилили мою неприязнь и недоверие к этому человеку. Он был порочен до мозга костей.

Еще один факт, сам по себе незначительный, давал мне пищу для размышлений. За все месяцы моего пребывания в «Уиллоу Ли» мой коллега не получил почти ни одного письма, да и те немногие, что приходили на его имя, были, по всей видимости, счетами от торговцев. Я вставал рано и каждое утро сам забирал со стола в передней свою утреннюю почту, поэтому могу судить, как редко получал письма Теофил Сент-Джеймс. Мне это казалось зловещим признаком. Что же это за человек, который, прожив тридцать лет, не завел ни единого друга, даже самого смиренного – хоть кого-нибудь, кто стремился бы поддерживать с ним отношения? И, однако, я все время помнил, что директор не только не гонит прочь этого субъекта, – нет, он даже на дружеской ноге с Сент-Джеймсом! Не раз заставал я их за конфиденциальной беседой – иногда они, взявшись под руку, прогуливались по саду, занятые серьезным разговором. Меня стало снедать сильное любопытство, мне непременно хотелось узнать, что связывает этих людей. Постепенно эта мысль заняла меня целиком, заслонив собой все прочие мои интересы. Во время занятий, в свободные часы, за едой, за играми я не переставал наблюдать за доктором Фелпсом Маккарти и за Теофилом Сент-Джеймсом, силясь проникнуть в их тайну.

Но, к несчастью, я слишком откровенно выражал свое любопытство и не умел скрыть подозрение, которое вызывало во мне непонятное поведение этих людей. Быть может, своими испытующими взглядами или же нескромными вопросами – тем или другим, но я, несомненно, выдавал себя. Как-то вечером я вдруг заметил, что Теофил Сент-Джеймс глядит на меня пристально и угрожающе. Я сразу понял, что это не к добру, и не слишком удивился, когда на следующее утро доктор Маккарти пригласил меня зайти к нему в кабинет.

– Мне искренне жаль, мистер Уэлд, – начал он, – но боюсь, я вынужден отказаться от ваших услуг.

– Быть может, вы объясните мне причину моего увольнения? – сказал я. – Я был уверен, что обязанности свои выполняю добросовестно, и отлично знал, что объяснение может быть только одно.

– Я не могу вас ни в чем упрекнуть, – сказал он и покраснел.

– Вы отказываете мне по настоянию моего коллеги.

Он отвел взгляд в сторону.

– Мы не будем обсуждать этот вопрос, мистер Уэлд. Я не могу вам ничего объяснить. Но, чтобы хоть чем-нибудь вас компенсировать, я дам вам блестящие рекомендации. Больше я ничего не могу добавить. Надеюсь, вы согласитесь исполнять свои обязанности здесь, пока не подыщете другое место.

Я был вне себя от такой несправедливости, но что я мог сделать? Ничего нельзя было изменить, просить было бесполезно. Я поклонился и вышел, преисполненный чувства горькой обиды.

Первым моим побуждением было сложить вещи и уехать. Но ведь директор разрешил мне пробыть здесь до того, как я найду новую работу. Я не сомневался, что Сент-Джеймс ждет не дождется, когда я уеду – для меня это было достаточным основанием остаться, – и я остался. Если мое присутствие бесит его, я постараюсь досаждать ему как можно дольше. Я уже давно его ненавидел и жаждал мести. Он имеет какую-то власть над директором – а что, если я приобрету подобную же власть над ним самим? Ведь страх перед моим любопытством лишь проявление слабости. Он не обращал бы на это ни малейшего внимания, если бы ему нечего было бояться. Я вновь включил свое имя в списки ищущих места, а пока продолжал выполнять свои обязанности в «Уиллоу Ли» – вот каким образом я оказался свидетелем denouement ^[42] этой необыкновенной истории.

Всю ту неделю – развязка произошла всего через неделю после моего разговора с доктором Маккарти – по окончании занятий я обычно уходил справляться относительно работы. Однажды в холодный и ветреный вечер (был март месяц) я по обыкновению собрался уйти и только что открыл входную дверь, как глазам моим предстало странное зрелище. Под одним из окон притаился человек – он стоял, пригнувшись, и не спускал глаз с узкого просвета между шторой и оконной рамой. От окна на землю падал яркий прямоугольник света, и темный силуэт незнакомца отчетливо на нем вырисовывался. Я видел его одно мгновение – человек вдруг повернул голову, заметил меня и тут же исчез в кустах. Я слышал топот ног по дороге, пока он не замер где-то вдали.

Я решил, что мой долг вернуться и сообщить доктору Маккарти о виденном. Я застал его в кабинете. Я ожидал, что этот эпизод его встревожит, но никак не предполагал, что он вызовет такой панический ужас. Старик откинулся в кресле, побелел, дышал с трудом, как человек, ошеломленный страшным известием.

– Под каким окном он стоял, мистер Уэлд? – спросил доктор Маккарти, вытирая лоб. – Под каким окном?

– Под тем, что рядом со столовой – под окном мистера Сент-Джеймса.

– Боже мой, боже мой! Какое несчастье! Кто-то подглядывал в окно к Сент-Джеймсу! – Он ломал руки в полном отчаянии.

– Я буду проходить мимо полицейского участка, сэр. Быть может, мне зайти, сообщить им?

– Нет, нет! – закричал он вдруг, стараясь подавить волнение. – По всей вероятности, это какой-нибудь жалкий бродяга пришел просить милостыню. Я не придаю этому случаю ни малейшего значения, ни малейшего. Прошу вас, мистер Уэлд, забудем об этом. Вы, кажется, собирались выйти из дому – не буду вас задерживать. – Хоть он и старался говорить спокойно, на его лице застыл ужас. Я оставил его в кабинете и направился в контору, но сердце у меня щемило, мне было жаль бедного старичка. Уже выходя из калитки, я обернулся, и на ярком прямоугольнике света, падающего от окна моего коллеги, различил темный силуэт доктора Маккарти, проходящего мимо лампы. Значит, он немедленно отправился к Сент-Джеймсу сообщить о случившемся. Что все это значит – атмосфера тайны, непонятный ужас, странные, секретные переговоры между этими двумя столь разными людьми? Всю дорогу я не переставал об этом думать, но, как ни ломал себе голову, ни до чего не мог додуматься. Я не подозревал, как близка была разгадка.

Было очень поздно, около полуночи, когда я вернулся. Огни в доме были погашены, свет горел только в кабинете директора. Я шел по аллее, на меня надвигалась мрачная, черная громада дома, с единственным пятном тусклого света на фасаде. Я открыл дверь своим ключом и собирался уже пройти к себе в комнату, как до меня донесся и тут же оборвался жалобный стон. Я стоял и прислушивался, держась за ручку двери.

В доме царила тишина, и лишь из комнаты директора доносился звук голосов. Я прокрался по коридору в направлении к ней. Теперь я ясно различал два голоса – грубый, властный голос Сент-Джеймса и тихий, еле слышный – доктора. Первый, по-видимому, на чем-то настаивал, а второй возражал и умолял. Четыре узкие полоски света обрисовывали контур двери, и шаг за шагом я подбирался к ней в темноте все ближе. Голос Сент-Джеймса становился громче, и я ясно расслышал слова:

– Я заберу все – все до единого пенни. Добром не отдашь, возьму силой. Понял?

Я не расслышал ответа доктора Маккарти, но злобный голос снова загремел:

– Разорю тебя? Я оставляю тебе твою школу – это же золотое дно, старику хватит. А как это я смогу обосноваться в Австралии без денег? Ну-ка, скажи!

Снова доктор просительно сказал что-то, но, как видно, слова его только еще больше разъярили Сент-Джеймса.

– Много для меня сделал? Что ты для меня сделал, кроме того, что должен был сделать, а? Ты не меня спасал, не обо мне заботился, ты заботился о своем добром имени. Ну хватит болтать попусту. До утра я должен успеть уехать. Откроешь ты сейф или нет?

– Ах, Джеймс, как ты можешь так со мной поступать? – послышался молящий голос, а затем раздался жалобный крик. Больше выдержать я не мог и тут потерял самообладание, которым так гордился. Я не мог оставаться безучастным, слыша эту беспомощную мольбу, зная, что там, за дверью, происходит грубое, зверское насилие. Подняв трость, я ворвался в кабинет. И в ту же секунду я услышал, как громко затрезвонил колокольчик у входной двери.

– Негодяй! – закричал я. – Немедленно оставь его!

Оба они стояли перед небольшим сейфом у стены. Сент-Джеймс выворачивал старику руки, требуя, чтобы он отдал ключ от сейфа. Старичок, белый, как мел, но полный решимости, сопротивлялся, изо всех сил пытаясь высвободиться из железных тисков грубого силача. Негодяй поглядел на меня, и на его зверской физиономии я прочел ярость, смешанную с животным страхом. Но, сообразив, что я один, он оставил свою жертву и бросился ко мне, изрыгая гнусные ругательства.

– Подлый шпион! – крикнул Сент-Джеймс. – Ну прежде чем уехать, я с тобой расправлюсь!

Я не отличался большой физической силой и знал, что мне с ним не справиться. Дважды мне удалось отбиться от него тростью, но затем он, свирепо рыча, кинулся на меня и схватил за горло своими мускулистыми руками. Я упал навзничь – он навалился на меня, продолжая сжимать мне горло. Я уже почти не дышал, я видел его злобные, желтоватые глаза в нескольких дюймах от моих собственных, но тут у меня громко застучало в висках, в ушах зазвенело, и я потерял сознание. Однако до самого последнего момента я не переставал слышать, как яростно трезвонил колокольчик у входа.

Когда я пришел в себя, то увидел, что лежу на диване в кабинете доктора Маккарти, и он сам сидит подле. Он смотрел на меня напряженным, испуганным взглядом и, едва я открыл глаза, воскликнул облегченно:

– Слава богу! Слава богу!

– Где Сент-Джеймс? – спросил я, оглядывая комнату. И тут я заметил, что мебель валяется, все раскидано – повсюду следы схватки еще более бурной, чем та, в которой участвовал я.

Доктор опустил голову, закрыл лицо руками.

– Они его схватили, – простонал он. – После стольких мучительных лет они снова его схватили... Но как я счастлив, что он не обагрил свои руки кровью во второй раз!

В этот момент я увидел, что в дверях стоит человек в расшитом галунами мундире полицейского инспектора.

– Да, сэр, – сказал он мне. – Еще бы немного, и вам конец. Войди мы минутой позже, и вам не пришлось бы рассказывать, что тут случилось. Никогда еще не видел никого, кто стоял бы вот так, на самом краю могилы.

Я сел, прижимая ладони к вискам, в которых по-прежнему сильно стучало.

– Доктор Маккарти, – сказал я, – я решительно ничего не понимаю. Прошу вас, объясните, кто этот человек и почему вы так долго терпели его в своем доме?

– Я обязан сказать все хотя бы из чувства признательности к вам – вы так рыцарски кинулись на мою защиту, чуть не пожертвовав ради меня своей жизнью. Теперь больше нечего таиться. Мистер Уэлд, настоящее имя этого несчастного человека – Джеймс Маккарти, он мой единственный сын...

– Ваш сын?!

– Увы, это так. Не знаю, за какие грехи послано мне это наказание. Еще ребенком он приносил мне только горе. Грубый, упрямый, эгоистичный, распущенный – таким он был всегда. В восемнадцать лет он стал преступником, в двадцать лет в припадке бешенства убил своего собутыльника, и его судили за убийство. Он едва избежал виселицы, его приговорили к каторжным работам. Три года назад ему удалось бежать и, минуя тысячи препятствий, пробраться в Лондон, ко мне. Приговор суда был тяжким ударом для моей жены, она этого удара не перенесла. Джеймсу удалось где-то раздобыть обыкновенный костюм, а когда он явился сюда, его некому было узнать. В течение нескольких месяцев он скрывался у меня на чердаке, выжидая, пока полиция прекратит поиски. Затем, как вы знаете, я устроил его у себя на место школьного учителя, но своими невыносимыми манерами, злобой он отравлял жизнь и мне и товарищам по работе. Вы пробыли с нами четыре месяца, мистер Уэлд, – до вас никто такого срока не выдерживал. Теперь я приношу вам свои извинения за все, что вам пришлось вытерпеть. Но, скажите, что мне оставалось делать? Ради памяти его покойной матери я не мог допустить, чтобы с ним случилась беда, пока в моих силах было помочь ему. В целом мире у него оказалось только одно убежище – мой дом, но разве мог я держать его здесь, не вызывая толков? Необходимо было придумать ему какое-нибудь занятие. Я дал ему место преподавателя английского языка, и таким образом Джеймсу удалось благополучно прожить здесь три года. Вы, несомненно, заметили, что днем он никогда не выходил за пределы школьной территории. Теперь вы понимаете, почему. Но когда сегодня вы пришли и рассказали, что в окно Джеймса кто-то заглядывает, я понял, что его выследили. Я умолял его немедленно бежать, но несчастный был пьян и оставался глух к моим словам. Когда он наконец решил уйти, он потребовал, чтобы я отдал ему все свои деньги – решительно все. Ваш приход спас меня, точно так, как вас спасла вовремя подоспевшая полиция. Укрывая беглого преступника, я нарушил закон и сейчас нахожусь под домашним арестом, но после того, что мне пришлось пережить за эти три года, тюрьма меня не страшит.

– Я полагаю, доктор, – сказал инспектор, – что если вы и нарушили закон, то уже вполне за то наказаны.

– Видит бог, что это так! – воскликнул старик и, уронив голову на грудь, закрыл руками измученное, изможденное лицо.

Игра с огнем^[43]

Не буду даже пытаться объяснить, что произошло четырнадцатого апреля сего года в доме № 17 на Бэддерли Гарденс. Если я честно поделюсь своими догадками, ко мне вряд ли отнесутся всерьез – уж очень эта история абсурдна и неправдоподобна. И тем не менее этот неправдоподобный абсурд действительно произошел, да еще в присутствии пяти свидетелей, причем относится он к ряду явлений, которые оставляют в душе человека след на всю жизнь, мы все согласно это подтверждаем. Я не собираюсь ничего доказывать, не собираюсь высказывать никаких предположений. Я просто опишу события того апрельского вечера, попрошу Джона Мойра, Гарви Дикона и миссис Деламир прочитать рассказ и опубликую его только в том случае, если они подтвердят, что все здесь до малейших подробностей – правда. Я не смогу представить свидетельств Поля Ле Дюка, потому что он, судя по всему, уехал из Англии.

Мы заинтересовались оккультными явлениями благодаря Джону Мойру – знаменитому главе фирмы «Мойр, Мойр и Сандерс». Он, как и многие деловые люди с жесткой практической хваткой, был склонен к мистике, и эта-то мистическая жилка страстно влекла его к изучению тех ускользающих от науки феноменов, которые нередко смешивают в одну кучу с мошенническими трюками шарлатанов и уж вовсе откровенной глупостью, именуемой спиритизмом. Когда Мойр начал опыты, это был человек гибких и широких взглядов, но с течением времени он, увы, превратился в догматика, фанатичного и непререкаемого в своих суждениях. В нашем небольшом обществе он представлял именно то направление спиритов, которые возвели удивительную возможность общаться с потусторонними силами в ранг религии.

Наш медиум, миссис Деламир, была его сестра, жена того самого скульптора, о котором сейчас все только и говорят. Мы на опыте убедились, что пытаться исследовать эти феномены без медиума невозможно – все равно что астроному наблюдать небо без телескопа. Однако мысль о том, чтобы воспользоваться услугами платного медиума, казалась нам всем чуть ли не кощунством. Разве не очевидно всякому, что человек, которому платят, считает себя обязанным «отработать» полученные деньги и вряд ли удержится от соблазна смошенничать? Если в деле замешаны деньги, на чистоту опыта надеяться нельзя. Но нам повезло: Мойр обнаружил, что его сестра обладает способностями медиума: иными словами, она изучает животный магнетизм – единственный вид энергии, который чутко отзывается на воздействия как с духовного уровня, так и с нашего, материального. Конечно, я понимаю, что это утверждение вполне бездоказательно, но я ничего не доказываю, я просто кратко излагаю суть теории, которой мы пользовались – уж не знаю, обоснованно или нет, – чтобы объяснить наблюдаемые нами явления. Миссис Деламир стала принимать участие в наших сеансах, причем супруг ее был отнюдь не в восторге, и хотя ей ни разу не удалось индуцировать действительно мощное поле психической энергии, мы по крайней мере обрели возможность, как все порядочные спириты, вертеть столы и, задавая духам вопросы, получать на них ответы, то есть предаваться занятию вполне ребяческому, которое тем не менее сталкивало нас лицом к лицу с непостижимыми тайнами. Мы устраивали сеансы каждое воскресенье, вечером, в студии Гарви Дикона на Бэддерли Гарденс, второй дом от угла, где бульвар пересекает Мертон Парк Роуд. Было бы естественно ожидать, что Гарви Дикон, как натура артистическая, должен пылко увлекаться всем необычным и волнующим умы. Однако к оккультным явлениям его поначалу привлекала некая театральность антуража, в котором проводились опыты, тем не менее явления, о которых я уже говорил, потрясли его, и он заключил, что щекочущие нервы послеобеденные игры, как он сначала называл наши спиритические сеансы, на самом деле являют нам реально существующие грозные силы. У Гарви на редкость ясный логический склад ума, он достойный внук своего деда, знаменитого шотландского ученого, – и в нашем маленьком кружке он представлял критическое направление: подходил ко всему непредвзято, был готов следовать за фактами туда, куда они его ведут, и отказывался строить какие бы то ни было теории, пока не получит точных данных.

Его осторожность возмущала Мойра – в той же мере, в какой Дикона забавляла кондовая вера Мойра, но оба с одинаковым увлечением, хотя каждый на свой лад, предавались нашим мистическим забавам.

А что же я? Какая роль принадлежала мне? Я не был энтузиастом спиритизма. Не был и критически настроенным ученым. Я обыкновенный светский лентяй, стараюсь быть в центре всего нового, что входит в моду, радуюсь любой сенсации, которая развлечет меня и посулит возможность интересно провести время, – вот, пожалуй, и все, что я могу сказать о себе. Сам я не способен увлекаться чем-то самозабвенно, но люблю общество людей увлеченных. Я слушал рассуждения Мойра с таким чувством, будто у нас есть собственный ключ от двери в царство мертвых, и это наполняло меня странным удовлетворением. Я буквально блаженствовал во время сеансов в затемненной студии. Словом, все это было очень занятно, и я с удовольствием бывал на Бэддерли Гарденс.

То удивительное событие, о котором я хочу сейчас рассказать, произошло, как я уже упомянул, четырнадцатого апреля сего года. Из мужчин я первый появился в студии, но миссис Деламир была уже там и пила чай с миссис Гарви Дикон. Обе дамы и сам Дикон стояли перед мольбертом с его незаконченной картиной. В живописи я не знаток и никогда не пытался делать вид, будто понимаю картины Гарви Дикона; но в тот вечер я сразу обратил внимание, что он изобразил что-то безумно сложное и фантастическое: сказочные существа и животные, разные аллегорические фигуры. Дамы бурно восхищались картиной, и действительно цветовая гамма была хороша.

– А вы что скажете, Маркем? – спросил Гарви.

– Для меня это слишком мудрено, – отвечал я. – Что это за звери?

– Мистические чудовища, существа, созданные воображением, геральдические животные – эдакая инфернальная, зловещая процессия.

– А впереди белая лошадь!

– Это не лошадь! – вскипел он к великому моему изумлению, потому что человек он на редкость добродушный и не склонен относиться к себе всерьез.

– А кто же?

– Неужели вы не видите у него на лбу рог? Это единорог. Я же сказал вам, что здесь у меня геральдические животные. Вы что же, не способны их отличить?

– Ради бога, Дикон, не сердитесь на меня, – сказал я, потому что он и в самом деле был крепко раздосадован. Он засмеялся над собственной вспышкой.

– Это вы, Маркем, простите меня! – сказал он. – Дело в том, что я просто измучился с этим зверем. Целый день его писал – напишу, замажу, снова напишу... и все пытаюсь представить себе живого, настоящего единорога, взвившегося на дыбы, как их изображают на гербах. Наконец-то у меня получилось – так во всяком случае мне казалось, – а тут являетесь вы и говорите: лошадь, ну и, конечно, меня это задело за живое.

– Да нет, это без сомнения единорог, – стал убеждать я его, потому что моя тупость его явно огорчила. – Вон рог, он ясно виден, просто я никогда не видел единорогов, только на старинных рыцарских гербах, и мне, естественно, в голову не пришло, что вы именно его изобразили. А остальные кто: грифоны, василиски, драконы, да?

– Да. Они-то мне неприятностей не доставили. А вот единорог просто доконал. Но на сегодня все, я снова возьмусь за него только завтра. – Он отвернул картину к стене, и мы заговорили о другом.

Мойр в этот вечер опоздал, а когда наконец явился, то привел с собой, к нашему удивлению, невысокого плотного француза и представил его нам: месье Поль Ле Дюк. Я говорю – к нашему удивлению, ибо все мы были убеждены, что присутствие постороннего, кто бы он ни был, расстраивает психическое равновесие, установившееся в нашем спиритическом кружке, и вносит элемент недоверия. Мы знали, что можем доверять друг другу, но кто поручится, что появление чужого для нас человека не повлияет на результаты опыта? Однако Мойру быстро удалось примирить нас с нововведением. Месье Поль Ле Дюк – знаменитый ученый в области оккультных наук, ясновидящий, медиум, мистик. Он приехал в Англию с рекомендательным письмом к Мойру от парижского братства «Розовый крест». Мог ли Мойр не привезти его к нам, на сеанс в наш маленький кружок, ведь его присутствие – огромная честь для нас, мы должны быть благодарны судьбе.

Француз, как я уже сказал, был невысок и плотен, неприметной наружности, с широким, невыразительным бритым лицом, единственное, что привлекало в нем внимание, это большие, карие, бархатные глаза, глядящие перед собой как бы в пустоту. Одет он был от хорошего портного, безупречные манеры, легкий забавный акцент, который вызвал улыбку у дам. Миссис Дикон не одобряла наших опытов и потому покинула нас, мы же, как обычно, притушили огни и сели на свои места вокруг квадратного стола красного дерева, который стоял в центре студии. Свет был очень слабый, но мы ясно видели друг друга. Помню, я даже рассмотрел странные маленькие руки француза: короткопалые и квадратные, когда он положил их на стол.

– Великолепно! – воскликнул он. – Я уже много лет не сидел вот так, и нас ожидает много интересного. Мадам – медиум, не так ли? Мадам впадает в транс?

– Нет, транса у меня не получается, – объяснила миссис Деламир. – Но я всегда ощущаю очень сильную сонливость.

– Это первая стадия. Если вы будете все глубже погружаться в это состояние, вы достигнете транса. А когда наступит транс, ваш дух покинет ваше тело, зато в него войдет другой дух и будет говорить вашими устами или писать вашей рукой. Вы отдаете ваш механизм кому-то другому, и он начинает действовать вместо вас. Hein? ^[44] Однако причем тут единороги?

Сидящий на стуле Гарви Дикон вздрогнул. Француз медленно поворачивал голову и всматривался в тени, сгустившиеся у стен.

– Странно, очень странно! – протянул он. – Сплошные единороги. Кто так сосредоточенно думал о столь экзотическом существе?

– Нет, это просто потрясающе! – воскликнул Дикон. – Я целый день мучился, пытался написать единорога. Но как вы догадались?

– Вы думали о них в этой комнате?

– Конечно.

– Но ведь мысль материальна, мой друг. Когда вы представляете себе какой-то предмет, вы его творите. Вы этого не знаете, hein? Но я вижу ваших единорогов, потому что обладаю способностью видеть не только глазами.

– Вы хотите сказать, что довольно о чем-то подумать – и я создам то, что никогда не существовало?

– Ну разумеется! Это данность, которая лежит в основе всех других данностей. Вот почему дурная мысль так же опасна, как и дурной поступок.

– Они, я полагаю, находятся на астральном уровне? – спросил Мойр.

– А, друзья мои, какая разница, все это лишь слова. Эти создания здесь – там – всюду – я сам не знаю, где. Я просто их вижу. И могу дотронуться до них.

– А вы можете сделать так, чтобы мы тоже их увидели?

– Для этого их нужно материализовать. Подождите! Давайте попробуем. Но нам потребуется много энергии. Посмотрим, чем мы располагаем, и попытаемся поставить опыт. Вы позволите мне рассадить вас по моему усмотрению?

– Вы, несомненно, владеете несравненно более глубокими познаниями, чем мы, – сказал Гарви Дикон. – Я считаю, что вы и должны здесь распоряжаться.

– Может так случиться, что условия окажутся неблагоприятными. Но мы постараемся сделать все возможное. Мадам останется на своем месте, я сяду рядом с ней, а этот джентльмен возле меня. Мистер Мойр благоволит сесть по другую руку от мадам, потому что желательно чередовать брюнетов и блондинов. Великолепно! А теперь я с вашего позволения погашу свет.

– Почему темнота предпочтительнее? – спросил я.

– Дело в том, что энергия, с которой мы имеем дело, представляет собой вибрацию эфира, и в то же время есть не что иное, как свет. Теперь мы соединим все связи, hein? Мадам, вы не боитесь темноты? Это просто великолепно, что мы устроили такой сеанс!

Сначала темнота казалась непроницаемой, однако через несколько минут наши глаза привыкли к ней, и мы даже стали различать силуэты друг друга, правда, очень смутные и расплывчатые. Больше я в комнате ничего не видел, только чернели неподвижные фигуры моих друзей за столом. Никогда еще мы не были настроены во время сеанса так серьезно, как нынче.

– Положите руки перед собой на стол. Взять друг друга за руки мы не сможем, нас слишком мало, а стол такой большой. Теперь, мадам, вы должны вызвать в себе чувство покоя и, если почувствуете, что вас сковывает сон, не боритесь с ним. А мы все будем сидеть, не произнося ни слова, и ждать, hein?

И вот мы в молчании сидим и ждем, уставясь перед собой в темноту. В коридоре тикают часы. Где-то далеко время от времени начинает лаять собака. По улице проехала коляска, потом еще одна, лучи их фонарей ворвались в щель между шторами и приятно развлекли нас в нашем томительном мрачном бдении. В теле появились знакомые ощущения, которые я испытывал во время прежних сеансов: ступни похолодели, кисти рук покалывало иголочками, ладоням стало жарко, по спине проносилось как бы дуновение холодного ветра. Руку от кисти до локтя пронзало странной легкой болью, впрочем, в левой руке – а наш гость сидел слева от меня – эти пронзания, как мне казалось, были острее: без сомнения, боль была вызвана спазмами сосудов, но все равно это явление заслуживало внимания. И еще меня переполняло напряженное ожидание, не просто напряженное, а даже мучительное. По тягостному, застывшему молчанию моих друзей я понял, что их нервы тоже вот-вот не выдержат.

И вдруг в темноте раздался звук – тихий, как бы свистящий: это дышала женщина, часто и неглубоко. Дыхание все учащалось, становилось все поверхностней, вырываясь сквозь стиснутые зубы, и вдруг она хрипло вскрикнула, глухо зашуршала ткань.

– Что это? Что-то случилось? – спросил один из нас в темноте.

– Ровным счетом ничего, все идет как надо, – ответил француз. – Это мадам. Она впала в транс. А теперь, джентльмены, наберитесь терпения, надеюсь, вы увидите нечто очень интересное.

Как и прежде, в коридоре тикают часы. Слышится дыхание медиума, теперь уже более глубокое и полное. Как и прежде, время от времени мелькают огни проезжающих экипажей, и как же мы им радуемся. Через какую бездну мы перекидываем мост! На одном краю – приподнятая пелена вечности, на другом – Лондон с его экипажами. Стол напружился могучей силой. Он ровно, плавно раскачивался, послушно подчиняясь легкому нажиму наших пальцев. В нем что-то стучало, скрипело, стреляло залпами и отдельными выстрелами, словно бы трещал хворост в весело горящем костре, который развели морозной ночью.

– Какой огромной силы дух явился, – сказал француз. – Посмотрите на поверхность стола!

Я-то решил, что у меня просто галлюцинация, но теперь этот феномен увидели все. Над столом переливалось зеленовато-желтое свечение – вернее, даже не свечение, а светоносный мерцающий туман. Он клубился волнами, колыхался прозрачными зыблющимися складками, свивался змеиными кольцами, как дым. И в этом зловещем свете я видел на столе белые квадратные руки медиума-француза.

– Великолепно! – воскликнул он. – Потрясающе!

– Будем называть буквы? – спросил Мойр.

– Ну что вы, зачем, есть несравненно более тонкие приемы, – возразил наш гость. – Вертеть стол, перебирая все буквы алфавита, нет, это слишком примитивно; с таким медиумом, как мадам, нам доступны более изощренные методы.

– Да, они вам доступны, – подтвердил чей-то голос.

– Кто это? Кто произнес эти слова? Вы, Маркем?

– Нет, я молчал.

– Эти слова произнесла мадам.

– Но голос был не ее.

– Это вы сказали, миссис Деламир?

– Говорит не медиум, а дух, который использует органы речи медиума, – произнес все тот же странный глубокий голос.

– А где же миссис Деламир? Надеюсь, то, что сейчас происходит, не причинит ей вреда?

– Медиум находится в другом измерении бытия, и ей там очень хорошо. Она заняла мое место в том измерении, а я – ее в этом.

– Но кто вы?

– Кто я – вам совершенно не важно. Я – существо, которое жило когда-то земной жизнью, как сейчас живете вы, а потом умерло, как и вы в свой час умрете.

К соседнему дому подъехала коляска, мы слышали, как скрипят и шуршат по мостовой колеса. Извозчик заспорил с пассажиром, что тот мало ему заплатил, потом долго и хрипло ворчал на всю улицу. Зеленовато-желтое облачко по-прежнему реяло над столом, тусклое по краям, но наливающееся мрачным свечением ближе к медиуму. Оно словно бы устремлялось к спящей женщине. В сердце мне стал вползать холодный страх. Я подумал, что мы бездумно и легкомысленно приблизились к величайшему из таинств, к разгадке бытия, которая должна внушать благоговейный трепет, – к тому самому общению с мертвыми, о котором рассказывали Отцы Церкви.

– Вам не кажется, что мы зашли слишком далеко? По-моему, нам следует прервать сеанс! – не скрывая волнения сказал я.

Но все остальные непременно хотели довести его до конца. Они лишь посмеялись над моими сомнениями.

– Все виды энергии существуют для того, чтобы их использовали, – заявил Гарви Дикон. – Если мы можем что-то сделать, значит, мы просто не имеем права упустить возможность. Любое открытие, опровергающее общепризнанные догмы, сначала всегда провозглашалось ересью. И мы не нарушаем никаких законов, пытаясь понять, что такое смерть. Это наше право и наш долг.

– Это ваше право и ваш долг, – повторил голос.

– Ну вот, какое еще подтверждение вам нужно? – вскричал Мойр; он был чрезвычайно возбужден. – Давайте испытаем дух. Ты согласишься подвергнуться испытанию и доказать, что действительно существуешь?

– В чем состоит испытание?

– Сейчас придумаю... ну вот, у меня в кармане несколько монет. Можешь нам сказать, что это за монеты?

– Мы возвращаемся в этот мир не для того, чтобы отгадывать детские загадки, мы надеемся просветить и возвысить людские души.

– Ха-ха-ха, мистер Мойр, здорово вас отчитали, – воскликнул француз. – Но поверьте, Обладающий Высшими Знаниями говорит очень разумные вещи.

– Это не игра, это так же свято, как религия, – изрек суровый жесткий голос.

– Да, да, конечно, я и сам так считаю, – залепетал Мойр. – Умоляю вас, простите мне этот дурацкий вопрос. Мне бы очень хотелось знать, кто вы.

– Разве это имеет значение?

– Вы давно стали духом?

– Да.

– А сколько лет?

– У нас иная мера времени. И вообще это совсем другой мир.

– Вы счастливы?

– Да.

– Вы хотели бы вернуться в земную жизнь?

– О нет, ни за что!

– Вы трудитесь?

– Если бы мы не трудились, мы не могли бы быть счастливы.

– Что же вы делаете?

– Я же сказал, что это совсем другой мир.

– А вы не могли бы дать нам хотя бы самое общее представление о том, чем вы занимаетесь?

– Мы стараемся самоусовершенствоваться и помогаем в этом другим.

– Вы рады, что появились сегодня здесь?

– Я всегда рад, если мое появление на Земле приносит добро.

– Значит, ваша цель – творить добро?

– Это цель всякой жизни на любом уровне.

– Слышали, Маркем? Теперь, надеюсь, ваши сомнения исчезли без следа.

– Действительно, я совершенно успокоился, и мне было очень интересно.

– Вы испытываете боль в вашем нынешнем состоянии? – спросил я.

– Нет, боль – удел смертной оболочки.

– А страдания?

– Да, некоторые пребывают в постоянной печали или в тревоге.

– Вы встречаетесь с друзьями, которые окружали вас на Земле?

– Не со всеми.

– Почему не со всеми?

– Только с теми, кто был по-настоящему нам близок.

– А мужья встречают жен?

– Только те, кто истинно любил.

– А если истинной любви не было?

– Тогда они не нужны друг другу.

– Стало быть, непременно должна существовать духовная связь?

– Конечно.

– Благо ли то, что мы сейчас делаем?

– Да, если это делается с благой целью.

– А что следует считать дурной целью?

– Любопытство и желание позабавиться.

– Это может принести вред?

– Да, очень большой.

– В чем он выразится?

– Может так случиться, что вы вызовете силы, которые вам неподвластны.

– Злые силы?

– Низшие.

– Вы говорите, они опасны. Опасны потому, что грозят нашей жизни или нашей душе?

– Иногда и душе, и жизни.

Наступило молчание, темнота, казалось, сгустилась еще плотнее, только над столом вился и курился зелено-желтый туман.

– А вы, Мойр, хотите что-нибудь узнать? – спросил Гарви Дикон.

– Только одно: вы молитесь там, в вашем мире?

– Молиться должно в любом мире.

– Почему?

– Потому что, молясь, мы отдаем дань уважения силам, которые сотворили нас.

– Какую религию вы исповедуете там?

– Мы исповедуем разные религии, точно так же, как и вы.

– Вы не обладаете точными знаниями?

– У нас есть только вера.

– Господи, ну сколько можно рассуждать о религии, – не выдержал француз. – Вы, англичане, – народ серьезный, для вас нет ничего важнее веры и религии, но до чего же это скучная материя! Мне кажется, с помощью этого духа мы можем поставить грандиозный опыт, hein? Это будет сенсация, величайшая сенсация!

– Но ведь вопросы веры и религии действительно самое важное, что может интересовать человека, – возразил Мойр.

– Ну что же, если вы так считаете, продолжайте в том же духе, недовольно отозвался француз. – Что касается меня, то я все это слышал невесть сколько раз, мне хочется провести эксперимент с помощью духа, который к нам явился. Но если вы еще не удовлетворили свое любопытство, то, пожалуйста, задавайте ему вопросы, а когда вы их исчерпаете, мы займемся кое-чем поинтереснее.

Но чары рассеялись. Сколько мы ни задавали вопросов медиуму, она молчала, неподвижно сидя на стуле. Только глубокое ровное дыхание доказывало, что она жива. Над столом все еще клубился туман.

– Вы нарушили гармонию. Она отказывается отвечать.

– Но ведь мы узнали от нее все, что она могла нам сказать, hein? Что касается меня, я хочу увидеть то, чего никогда не видел раньше.

– Что же эта такое?

– Вы позволите мне попробовать?

– Что именно?

– Я говорил вам, что мысль материальна. Сейчас я хочу это доказать и дать вам возможность увидеть то, что на самом деле представляет собой всего лишь мысль. Мне это доступно, не сомневайтесь, сейчас вы сами увидите. Пожалуйста, сидите и не двигайтесь, ничего не говорите, и пусть ваши руки спокойно лежат на столе.

В студии стало еще темнее, еще тише. Я снова почувствовал страх, который такой тяжестью сдавил мне сердце в начале сеанса. Волосы на голове зашевелились.

– Получается! Получается! – вскричал француз срывающимся голосом, и я понял, что нервы его тоже напряжены до предела.

Светящийся туман медленно соскользнул со стола и поплыл мерцающим облаком по комнате. В дальнем углу, где темнота была особенно густой, облако остановилось и стало сгущаться, разгораясь, и постепенно превратилось в плотный ослепительно яркий овал – странный зыблющийся источник света, который ничего не освещал, сияние, не посылающее лучей в темноту. Раньше туман светился зеленовато-желтым, теперь он налился сумрачно красными оттенками, переходящими в багровый. Но вот на это багровое ядро стала наползать темная, похожая на дым субстанция, ее слой становился все толще, все плотнее, тверже, все чернее. И вдруг свет исчез, его полностью поглотила тьма, обвившаяся вокруг него.

– Дух покинул нас.

– Тише... здесь кто-то посторонний.

Из угла, где раньше был свет, доносилось тяжелое дыхание, кто-то беспокойно двигался в темноте.

– Что это? Ле Дюк, что вы сделали?

– Все идет как надо. Нам решительно ничего не угрожает. – Голос француза дрожал от возбуждения.

– Боже милосердный, Мойр, здесь в студии какое-то большое животное! Вот оно, возле моего стула! Кыш! Брысь!

Это был голос Гарви Дикона, его заглушил удар по какому-то тяжелому предмету. Потом... потом началось нечто невообразимое. Какое-то огромное существо заметалось среди нас в темноте, оно взвивалось на дыбы, всхрапывало, било копытами, наскакивало на мебель, разнося ее в щепы. От стола остались одни обломки. Мы бросились кто куда. Существо бешено носилось по студии, грохоча копытами. Мы вопили от ужаса, расползаясь по сторонам в надежде где-нибудь спрятаться. Вдруг тяжелое копыто опустилось на мою левую руку, кости хрустнули.

– Свет! Зажгите свет! – последовал истошный крик.

– Мойр, спички! Скорее спички!

– Да нет у меня спичек. Дикон, где спички?

– Не могу найти. Эй вы, француз, прекратите это светопреставление!

– Это не в моих силах. О, mon Dieu, я ничего не могу сделать! Откройте дверь! Где дверь?

Шаря наугад в темноте, я к великому счастью нащупал рукой дверную ручку. Тяжело дыша и всхрапывая, существо промчалось мимо меня и с ужасающим громом стукнуло копытами по дубовой перегородке. Едва зверь пронесся, я тотчас же повернул ручку, и в следующий миг все мы были в коридоре, а дверь захлопнута. В студии оглушительно гремело, трещало, слышался грохочущий стук копыт.

– Кто это? Ради всего святого, кто это?

– Лошадь. Я видел, когда дверь открылась. Стойте, а как же миссис Деламир?

– Нужно вынести ее оттуда. Идемте, Маркем, нельзя медлить, дальше будет еще хуже.

Мы распахнули дверь и вбежали в студию. Она лежала на полу среди обломков сокрушенных стульев. Мы подхватили ее на руки и быстро вынесли. Я все-таки оглянулся: из темноты на нас глядели странные горящие глаза, потом застучали копыта, я едва успел захлопнуть дверь, и тут на нее с силой обрушился могучий удар, она треснула сверху донизу.

– Он хочет вырваться! Он сейчас вырвется!

– Бегите, иначе мы все погибнем! – закричал француз.

Животное снова обрушилось на дверь, и что-то высунулось из пролома. Это был длинный белый рог, он блестел в свете лампы. Его блеск поразил нас, но рог тут же исчез.

– Скорее, скорее! Сюда! – кричал Гарви Дикон. – Вносите ее! Быстро!

И вот наконец мы в столовой, и тяжелая дубовая дверь заперта. Мы положили бесчувственную женщину на кушетку, и тут Мойр, этот знаменитый делец с железной хваткой, потерял сознание и рухнул на коврик возле камина. Гарви Дикон был бледен, как покойник, он судорожно дергался, точно в эпилептическом припадке. И вот мы услышали, как с громом разлетелась дверь студии, и животное вырвалось в коридор, оно носилось взад-вперед, взад-вперед, фыркая и стуча копытами в такой ярости, что весь дом дрожал. Француз закрыл лицо руками и плакал, как испуганный ребенок.

– Что нам делать? – я резко встряхнул его за плечо. – Может быть, попробовать ружье?

– Нет, нет. Дух сам истощит свою силу. И тогда все кончится.

– Вы чуть не убили нас всех, идиот несчастный! Это же надо придумать такой кошмарный эксперимент!

– Но я не знал. Разве я мог предвидеть, что он так испугается? Животное обезумело от ужаса. А виноват мистер Дикон. Он избивал его.

Гарви Дикон вскочил.

– Господи боже мой! – вскричал он. По дому пронесся леденящий душу вопль.

– Это моя жена! Скорее к ней. Пусть там сам Сатана, мне все равно!

Он распахнул дверь и выскочил в коридор. В дальнем конце, у подножия лестницы, лежала без чувств миссис Дикон – так ее потрясло зрелище, которое она увидала. Но больше никого там не было.

Мы с ужасом огляделись, но все было тихо и спокойно. Я медленно двинулся к черному проему в студию, где еще несколько минут назад была дверь, – шаг, еще шаг... сейчас оттуда выскочит чудовище. Но никакое чудовище не выскочило, и в студии тоже стояла тишина. Настороженно озираясь, мы подошли к порогу и стали глядеть в темноту. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. В студии по-прежнему ни звука, но темнота не такая густая и плотная, как раньше. В дальнем углу реяло светящееся облачко, словно бы тлеющее багровым пеплом по краям и ослепительно яркое в середине. Оно медленно тускнело, меркло, как бы рассеиваясь и тая, и наконец студию заполнил прежний бархатный мрак. Вот в нем утонул последний отблеск этого жуткого свечения, и француз разразился восторженной тирадой.

– Изумительно! Потрясающе! Никто не пострадал, только дверь сломана и дамы перепугались. Но, друзья мои, нам удалось то, что еще никогда не удавалось никому!

– Я приложу все усилия, – перебил его Гарви Дикон, – чтобы ничего подобного никогда больше не повторилось.

Вот что произошло четырнадцатого апреля сего года в доме № 17 на Бэддерли Гарденс. Я с самого начала предупредил вас, что история эта наверняка покажется вам слишком неправдоподобной, и потому ничего категорически утверждать не буду; я лишь описал, не мудрствуя лукаво, то, что я сам видел и ощущал, – вернее, то, что мы видели и ощущали, – ибо и Гарви Дикон, и Джон Мойр полностью подтверждают мой рассказ. Кто-то из вас, вероятно, сочтет, что мы оказались жертвами необычайно эффектной и сложной мистификации, что ж, это ваше право. У других не возникнет и тени сомнения, что мы действительно пережили этот кошмар, – как нет сомнений у нас. Кто-то, вероятно, глубже, нас постиг оккультные науки и мог бы рассказать о сходных явлениях. В таком случае прошу вас написать Уильяму Маркему, 146 М, Олбени, вы поможете нам понять то, что поистине кажется нам тайной за семью печатями.

Зеркало в серебряной оправе^[45]

Третье января

Это дело со счетами «Уайт и Уотерспун» оказалось невероятно сложным. Предстоит проверить двадцать толстых гроссбухов. Вот что значит быть младшим партнером! Однако это первое важное задание, которое поручили мне целиком, и нужно оправдать оказанное доверие. Но все необходимо закончить в срок, чтобы адвокаты получили результаты до суда. Нынче утром Джонсон сказал, что отчет должен быть готов к двадцатому числу. Господи боже! Придется разбираться, и, если человеческий мозг и нервы в состоянии выдержать подобное напряжение, я окажусь победителем. Это значит, мне предстоит сидеть в конторе с десяти до пяти, а потом еще работать дома с восьми вечера до часу ночи. Вот в чем драматизм жизни бухгалтера! Когда уже глубоко за полночь, когда весь мир вокруг спит, я сижу за столом и выискиваю в колонках недостающие цифры, которые превратят уважаемого члена муниципального совета в преступника, я понимаю, что моя профессия не такая уж и прозаическая.

В понедельник я напал на первый след растраты. Никакой охотник за крупной дичью никогда не испытывал такого восторга, как я в том момент. Но вот я гляжу на двадцать гроссбухов и представляю себе джунгли, через которые мне придется пробраться, прежде чем я настигну добычу. Работа нелегкая, но зато сколько азарта! Я видел этого толстого субъекта на обеде в ратуше: его красная физиономия блестела над белой салфеткой. Он смотрел на бледного тщедушного человека на другом конце стола. Он и сам бы побледнел, если бы знал, какое дело мне поручат.

Шестое января

Какую же чушь несут врачи, когда прописывают отдых, а об отдыхе и речи быть не может! Вот ведь ослы! С тем же успехом можно крикнуть человеку, за которым гонится стая волков, чтобы тот остановился, поскольку ему показан полный покой. Цифры нужно представить к назначенному сроку, и если я не успею, то упущу шанс, который дается лишь раз в жизни! Так что какой уж тут отдых! После суда отдохну недельку-другую.

Может, я и сам сглупил, что все-таки сходил к врачу. Но когда работаешь по ночам, становишься нервным и раздражительным. Ничего не болит, только голова пухнет, и перед глазами туман. Я думал, может, мне поможет бромид, хлорал или что-то еще, но бросить работу? Вот ведь чушь несусветная. Это как бег на длинную дистанцию: сначала не по себе, сердце выпрыгивает из груди, легкие прямо горят, но если хватит мочи продолжать, то приходит второе дыхание. Продолжу работать и буду ждать второго дыхания. А если оно не придет, дела все же не брошу. Две книги уже изучены, я на середине третьей. Хорошо же этот негодяй заметал следы, но я до всего докопаюсь.

Девятое января

Не хотелось снова идти к врачу, но пришлось. «Напрягаю нервы, так что и до припадка недалеко, и даже свой рассудок подвергаю опасности». Хорошенький приговор он мне выдал! Что ж, я выдержу напряжение, рискну и, пока смогу держать перо в руке, продолжу выводить старого греховодника на чистую воду.

Кстати, расскажу о странном происшествии, которое и заставило меня пойти к врачу во второй раз. Я скрупулезно записываю все свои симптомы и ощущения, поскольку они интересны сами по себе. «Любопытный психофизиологический случай», как назвал их доктор. К тому же я совершенно уверен, что, прекратившись, все они будут казаться смазанными и нереальными, словно видения в полузабытьи. Поэтому я записываю их, пока они свежи в памяти, хотя бы для того, чтобы отвлечься от бесконечных колонок цифр.

У меня в комнате стоит старинное зеркало в серебряной оправе. Его подарил мне один из друзей, большой ценитель антиквариата, а сам он, насколько мне известно, купил его на аукционе и понятия не имеет, откуда оно. Зеркало большое – три фута в ширину и два в высоту. Оно стоит у стены на боковом столике слева от письменного стола. Оправа плоская, шириной около трех дюймов, и очень старая. Слишком старая, чтобы определить ее возраст по клейму или какими-то другими современными методами. Стекло со скошенными краями чуть выступает вперед и имеет прекрасную отражающую способность, что характерно, как мне кажется, для очень старых зеркал. Когда смотришься в него, возникает ощущение перспективы, которого не дают современные зеркала.

Зеркало расположено таким образом, что, сидя за письменным столом, я не вижу в нем ничего, кроме отражения красных оконных занавесок. Но вчера ночью произошло нечто странное. Я уже несколько часов работал, делая над собой огромное усилие, и туман то и дело плыл у меня перед глазами, о чем я ранее жаловался доктору. Мне приходилось время от времени останавливаться и тереть глаза. И вот, в очередной раз протирая их, я случайно посмотрел в зеркало и увидел престранную картину. Красные занавески больше не отражались в нем, а стекло будто бы запотело, причем не на поверхности, где сверкало, как сталь, а в самой глубине. Эта туманность, когда я стал в нее всматриваться, начала словно немного вращаться то в одну, то в другую сторону, пока не превратилась в плотное белое облако с завитками по краям. Оно было таким реальным и осязаемым, что я, помню, даже обернулся, чтобы посмотреть, не горят ли занавески. Но в комнате все было спокойно. Ни звука, кроме тиканья часов, ни единого движения, кроме медленного вращения этого странного пушистого облака.

Потом дымка, дым или облако – называйте это как хотите – словно сгустилась и затвердела в двух точках, расположенных очень близко, и я осознал, скорее с интересом, нежели со страхом, что в комнату смотрят глаза. Я видел смутные очертания головы – судя по волосам, женской, – но они были очень размыты. Отчетливо были видны лишь глаза – темные, светящиеся, полные какого-то страстного чувства, ярости или ужаса – чего именно, я так и не разобрал. Я никогда прежде не видел таких живых и выразительных глаз. Они не были устремлены на меня, а смотрели куда-то в глубь комнаты. Потом, когда я выпрямился, провел рукой по лицу и усилием воли взял себя в руки, смутно очерченная голова растаяла в облаке, зеркало медленно очистилось, и в нем снова появились красные занавески.

Скептик, несомненно, скажет, что я заснул над своими цифрами и все случившееся мне приснилось. Но, вообще-то, по правде говоря, я никогда в жизни не ощущал такой ясности сознания. Даже глядя в зеркало, я сохранял способность мыслить критически и сказал себе, что все эти видения – химера, порожденная переживаниями и бессонницей. Но почему они приняли именно такую форму? Кто эта женщина, что это за страшные чувства, которые я прочел в ее прекрасных карих глазах? Они встали между мной и работой. Я впервые не выполнил намеченную дневную норму. Возможно, именно поэтому нынче вечером я не испытывал никаких необычных ощущений. Завтра надо очнуться во что бы то ни стало.

Одиннадцатое января

Все хорошо, работа заметно продвинулась. Виток за витком я набрасываю сеть на жирную тушу. Но если у меня не выдержат нервы, последним смеяться будет он. Зеркало, похоже, стало неким барометром моего психического состояния. Каждую ночь, прежде чем закончить работу, я вижу, как оно затуманивается.

Доктор Синклер (который, похоже, немного психолог) настолько заинтересовался моими рассказами, что нынче вечером пришел ко мне посмотреть на зеркало. Я обнаружил, что на оборотной стороне оправы выгравированы какие-то странные полустершиеся буквы. Доктор рассмотрел их в лупу, но ничего понять не смог. Он разобрал лишь надпись «Sanc. X. Pal.», но этим все и ограничилось. Он посоветовал мне убрать зеркало в другую комнату, но, в конце концов, что бы я там ни увидел, в его понимании это является лишь симптомом. Опасность же заключается в причине болезни. Убрать нужно было бы двадцать гроссбухов, а не зеркало в серебряной оправе, но это не в моей власти. Я уже на восьмом по счету гроссбухе – вот такой прогресс.

Тринадцатое января

Было бы, наверное, все-таки разумнее убрать зеркало. Прошлой ночью я увидел в нем нечто из ряда вон выходящее. Однако все это представляется мне настолько интересным и увлекательным, что даже теперь я оставляю его на месте. Что же, черт подери, все это значит?

Было, кажется, около часа ночи. Я уже завершал работу и собирался проковылять к кровати, когда увидел ее прямо перед собой. Я, наверное, не заметил, как прошли стадии «затуманивания» и «конденсации», и вот она предстала передо мной во всей своей красоте, в страсти и тревоге, предстала отчетливо, словно наяву. Фигура у нее была миниатюрная, но вырисовывалась очень четко, так что в памяти у меня запечатлелись все черты лица и детали одежды. Она сидела почти на краю, в левой части зеркала. Перед ней присела какая-то туманная фигура, я смутно разобрал, что это мужчина. За ними клубилось облако, в нем двигались какие-то другие фигуры. Я видел не просто картину, я наблюдал реальную сцену из жизни. Женщина подается вперед, дрожа. Мужчина рядом с ней съеживается. Призрачные фигуры порывисто движутся и жестикулируют. Интерес рассеял все мои страхи. Было бы безумием уже увидев столько, на этом и остановиться.

Но я, по крайней мере, могу во всех деталях описать эту женщину. Она красива и довольно молода – на вид ей не больше двадцати пяти лет. Волосы у нее каштановые, очень густые, с золотистыми кончиками. На ней небольшая шляпка с плоской тульей и жемчужными украшениями. Высокий лоб, может слишком высокий для полного соответствия канонам красоты, придает властности и силы ее женственному лицу. Изящный изгиб бровей, тяжелые веки и эти дивные глаза – большие, темные, столь полные страсти, ярости и ужаса в сочетании с гордостью и самообладанием, удерживающим ее от полного безумия. Щеки ее бледны, губы побелели от боли, подбородок и шея изящны и округлы. Женщина сидит в кресле, подавшись вперед, напряженная и застывшая, окаменевшая от ужаса. На ней черное бархатное платье, на груди сверкает драгоценный камень, в складках одежды виднеется золотое распятие. Это дама, чей образ по-прежнему живет в старинном зеркале в серебряной оправе. Какое же злодеяние в нем отпечаталось, что и по прошествии веков человек, находящийся в соответствующем состоянии духа, способен ощутить его присутствие?

И еще одна деталь. С левой стороны подола ее черного платья виднелось нечто, что я сперва принял за смятую белую ленту. Затем, присмотревшись или когда мое зрение стало более четким, я понял, что это было: мужская рука, судорожно вцепившаяся в складку платья. Остальные очертания фигуры были слишком размыты, но сжатая рука отчетливо вырисовывалась на темном фоне, и ее отчаянная хватка намекала на какую-то трагедию. Мужчина был напуган, смертельно напуган, это я видел ясно. Но что его так испугало? Почему он вцепился в платье женщины? Ответ должны дать движущиеся на заднем плане фигуры. Они представляют опасность и для нее, и для него. Происходящее просто заворожило меня. Я больше не думал о своих нервах. Я все смотрел и смотрел, словно в театре. Но действие не развивалось. Туман рассеивался. Фигуры беспорядочно заметались. Зеркало снова стало чистым.

Доктор сказал, что мне нужно на денек отложить работу, но я не могу себе этого позволить, потому что хорошо продвинулся. Совершенно очевидно, что мои видения целиком зависят от нервного состояния. Вот сегодня я целый час просидел перед зеркалом, а результата никакого. День отдыха прогнал их. Вечером я еще раз осмотрел зеркало при хорошем освещении и рядом с таинственной надписью «Sanc. X. Pal.» смог разобрать какие-то геральдические значки, почти незаметные на поверхности. Они наверняка очень старые, поскольку почти стерлись. Я разглядел три наконечника копья, два вверху и один внизу. Покажу их завтра доктору, когда он придет.

Четырнадцатое января

Снова чувствую себя превосходно и уверен, что ничто не помешает мне закончить работу. Показал доктору значки на зеркале, и он согласился, что это элементы герба. Его очень заинтересовало все, что я ему рассказал, и он буквально устроил мне допрос, вытягивая из меня подробности. Забавно видеть, как он разрывается между двумя противоречивыми желаниями: одно – чтобы его пациент избавился от симптомов, другое – чтобы медиум (а он считает меня таковым) разгадал загадку прошлого. Он посоветовал мне отдохнуть подольше, но не очень возражал, когда я заявил, что это совершенно невозможно, пока я не проверю оставшиеся десять гроссбухов.

Семнадцатое января

Три ночи прошли спокойно, день отдыха принес свои плоды. Мне оставалась четверть запланированной работы, но нужно поднажать, поскольку адвокаты уже требуют материалы. Я выдам более чем достаточно, хватит на сто пунктов обвинения. Когда они поймут, какой это скользкий, хитрый негодяй, я получу свою выгоду от этого дела. Фальшивые счета, подложные балансовые отчеты, дивиденды с несуществующего капитала, убытки, проведенные как прибыль, сокрытие расходов, манипуляции с наличностью – вот это список!

Восемнадцатое января

Головная боль, нервные подергивания, туман перед глазами, ломота в висках – все это предвестники беды, и беды скорой. И все же моя печаль не о том, что придут видения, а о том, что они могут исчезнуть неразгаданными.

Но нынче ночью я увидел кое-что еще. Скорчившийся на полу мужчина был виден так же хорошо, как и дама, за чье платье он ухватился. Он был смугл, небольшого роста, с черной остроконечной бородкой. На нем просторное одеяние из отороченного мехом дамасского шелка. Преобладающие оттенки – красные. Но как же он напуган! Он съежился, дрожит и с ненавистью оглядывается через плечо. В другой руке у него кинжал, но он слишком слаб, чтобы пустить его в ход. Я начинаю смутно различать фигуры на заднем плане. Из дымки выплывают свирепые лица, бородатые и темные. Одна из фигур страшнее остальных – этакий ходячий скелет со впалыми щеками и ввалившимися глазами. Он тоже держит в руке кинжал. Справа от женщины стоит мужчина, очень молодой, с льняными волосами и хмурым озабоченным лицом. Красавица смотрит на него с мольбой, мужчина у ее ног – тоже. Этот юноша, похоже, вершит их судьбы. Смуглолицый подползает поближе и прячется в юбках дамы. Высокий юноша наклоняется и пытается его оттащить. Вот что я увидел прошлой ночью перед тем, как зеркало очистилось. Неужели я никогда не узнаю, чем все закончится и как все началось? Это не просто игра воображения, я в этом уверен. Где-то, когда-то эта сцена была сыграна, а старинное зеркало лишь повторяет ее. Но где и когда?

Двадцатое января

Работа моя близка к завершению, да и пора бы уже. Я чувствую, как ломит в висках, ощущаю нестерпимое напряжение, которое предупреждает: что-то надвигается. Я заработался до крайности. Но нынешняя ночь последняя. Надо сделать над собой неимоверное усилие, закончить последний гроссбух. Я не встану со стула, пока не завершу дело. Я сделаю это. Сделаю.

Седьмое февраля

Я справился. Боже мой, какое испытание! Сам не знаю, смогу ли все записать.

Для начала надо объяснить, что я пишу эти строки в клинике доктора Синклера, через три недели после того, как сделал последнюю запись в дневнике. В ночь на двадцатое января нервы у меня наконец полностью сдали, и я не помню ничего с тех пор до момента, когда три дня назад пришел в себя в этом мирном убежище. Теперь я могу отдохнуть с чистой совестью. Я завершил работу прежде, чем меня покинули остатки сил. Все расчеты в руках адвокатов. Охота окончена.

Теперь нужно описать ту последнюю ночь. Я поклялся закончить работу и так рьяно ею занимался, хоть у меня и раскалывалась голова, что не поднял глаз, пока не разделался с последней колонкой цифр. И все это время я проявлял отменную выдержку, поскольку знал, что в зеркале что-то происходит. Об этом кричал каждый нерв в моем теле. Подними я глаза – и вся работа насмарку. Так что я приковал себя глазами к работе, пока полностью ее не доделал. Потом, когда у меня нестерпимо стучало в висках и я, наконец, отложил ручку и поднял глаза, моему взору предстало поразительное зрелище.

Зеркало в серебряной оправе являло собой ярко освещенную сцену, на которой разворачивалась драма. Никакой дымки не было. Благодаря нервному напряжению я видел все чрезвычайно четко. Каждая фигура, каждое движение были прямо как в жизни. Подумать только! Меня, усталого бухгалтера, самого прозаичного из людей, с гроссбухами мошенника-банкрота на столе, судьба избрала стать свидетелем этой сцены!

Обстановка и фигуры были те же, но драма развивалась. Высокий юноша сжал даму в объятиях, она отстранилась и с отвращением посмотрела на него снизу вверх. Смуглолицего оторвали от ее платья. Дюжина свирепых бородачей окружили его и кололи кинжалами, похоже, все одновременно. Их руки поднимались и опускались. Кровь из него не текла – хлестала. Все его красное одеяние пропиталось ею. Он метался из стороны в сторону, пурпурно-алый, словно перезрелая слива. Но они продолжали колоть его, а из него так и била кровь. Это было ужасно, просто ужасно! Пиная ногами, смуглолицего поволокли к двери. Женщина обернулась, и рот у нее широко раскрылся. Я ничего не слышал, но знал, что она кричит. А потом, то ли из-за того, что от увиденного у меня не выдержали нервы, то ли из-за разом навалившегося переутомления последних недель комната вокруг меня закружилась, и пол начал уходить из-под ног. Больше я ничего не помню. Рано утром хозяйка обнаружила меня лежащим без чувств перед зеркалом. Очнулся я лишь спустя трое суток в клинике доктора Синклера.

Девятое февраля

Лишь сегодня я рассказал доктору о происшедшем во всех подробностях. Прежде он не разрешал мне говорить о подобных предметах. Слушал он меня с неподдельным интересом.

– Вы не соотносите это ни с какой известной исторической сценой? – спросил он, глядя на меня с подозрением.

Я заверил его, что совершенно не разбираюсь в истории.

– И вы понятия не имеете, откуда взялось это зеркало и кому раньше принадлежало? – продолжал он.

– А вы знаете? – отозвался я, потому что он спрашивал это явно не просто так.

– Это невероятно, – ответил он. – Но как еще можно объяснить случившееся? Описанные вами сцены наводили меня на определенные мысли, но теперь все вышло за рамки простого совпадения. Вечером я принесу вам кое-какие заметки.

Позже

Он только что ушел. Давайте я изложу его слова как можно точнее. Начал он с того, что положил мне на кровать несколько покрытых плесенью фолиантов.

– Можете ознакомится с ними на досуге, – сказал он. – Я тут сделал кое-какие заметки, которые вы можете подтвердить. Нет никаких сомнений, что вы видели убийство Риччо ^[46] шотландскими аристократами в присутствии королевы Марии Стюарт, которое произошло в марте тысяча пятьсот шестьдесят шестого года. Описание женщины очень точное и подробное. Высокий лоб и тяжелые веки в сочетании с потрясающей красотой едва ли можно встретить у двух разных женщин. Высокий юноша – ее муж Дарнли. Риччо, как гласит хроника, «был одет в просторный халат из дамасского шелка с меховой оторочкой и красно-коричневые панталоны». Одной рукой он цеплялся за платье королевы, а в другой держал кинжал. Свирепый человек с ввалившимися глазами – Рутвен ^[47], только что оправившийся от болезни. Все подробности совпадают.

– Но почему я? – недоуменно спросил я. – Почему именно я из всего рода человеческого?

– Поскольку вы находились в подходящем нервно-эмоциональном состоянии. Потому что вам случилось оказаться владельцем зеркала.

– Зеркало! Значит, вы думаете, что это зеркало принадлежало Марии Стюарт и оно находилось в комнате, где все это случилось?

– Я просто убежден. Она была королевой Франции. Все ее вещи помечены королевским гербом. То, что вам показалось тремя наконечниками копий, – на самом деле лилии французского монаршего дома.

– А надпись?

– Sanc. X. Pal. – это сокращение от Sanctae Crucis Palatium. Кто-то отметил место, откуда это зеркало. Оно находилось во дворце Святого Креста.

– В Холируде ^[48]? – вскричал я.

– Именно так. Ваше зеркало из Холируда. Вы попали в удивительнейшую историю и уцелели. Надеюсь, вам не придется еще раз испытать нечто подобное.

Сквозь завесу^[49]

Он был громадным шотландцем с буйной шевелюрой и веснушчатым лицом, прямым потомком клана конокрадов из Лиддесдейла. Несмотря на свое происхождение, он был в высшей степени солидным и добропорядочным членом общества – городским советником в Мелроузе, церковным старостой и председателем местного отделения Христианской ассоциации молодежи. Фамилия его была Браун, и вы могли ее видеть на вывесках «Браун и Хэндисайд» над большими бакалейными лавками на Хай-стрит. Его жена, Мэгги Браун, урожденная Армстронг, происходила из старой фермерской семьи, жившей на Тевиотхедских пустошах. Она была невысокой, смуглой и темноглазой, с довольно необычной для шотландки нервной натурой. Нельзя себе представить контраста более резкого, нежели между крупным рыжеволосым мужчиной и хрупкой смуглой женщиной, однако оба они уходили корнями в эту землю так глубоко, насколько хватало человеческой памяти.

Однажды – это была первая годовщина их свадьбы – они поехали посмотреть на раскопки римской крепости в Ньюстеде. Место это было не слишком живописное. С северного берега Твида, там, где река образует излучину, к ее берегам покато спускалось пахотное поле. Поперек него тянулись раскопочные траншеи, тут и там виднелись остатки каменной кладки древних стен. Раскопки простирались широко, поскольку занимали пятьдесят акров ^[50], а крепость – пятнадцать. Однако их поездка облегчалась тем, что мистер Браун знал владевшего землей фермера. В его сопровождении они долгим летним вечером осматривали траншеи, ямы и валы, а также разнообразные предметы, которые ждали отправки в Эдинбургский музей древностей. В тот день откопали женскую поясную пряжку, и фермер увлеченно рассказывал о находке, когда взгляд его остановился на лице миссис Браун.

– Женушка ваша немного устала, – сказал он. – Может, передохнете, прежде чем двинетесь дальше?

Браун поглядел на жену. Она и вправду была очень бледна, а ее темные глаза возбужденно сверкали.

– Мэгги, что такое? Я утомил тебя. Думаю, пора бы нам возвращаться.

– Нет-нет, Джон, пойдем дальше. Тут так чудесно! Как в стране снов. Тут все мне кажется близким и знакомым. А долго римляне тут пробыли, мистер Каннингхэм?

– Да уж порядочно, сударыня. Если бы вы увидели кухонные помойные ямы, то могли были догадаться, что ушло много времени, чтобы их наполнить.

– А почему они ушли?

– Ну, сударыня, по-видимому оттого, что пришлось уйти. Здешний народ не мог их больше терпеть, вот и подожгли крепость с четырех сторон. Видите, вон подпалины на камнях.

Женщина слегка вздрогнула.

– Дикая ночь... страшная, – проговорила она. – Наверное, тогда все небо было красное... и эти серые камни, наверное, тоже покраснели.

– Да, похоже, что покраснели, – согласился ее муж. – Вот ведь странно, Мэгги, может, это из-за твоих слов, но я, похоже, вижу все четко и ясно, как будто наяву. Зарево плясало на воде.

– Да, пламя в ней отражалось. А дым так и хватал за горло. И дикари визжали.

Старый фермер засмеялся.

– Вашей женушке бы роман написать о старой крепости, – сказал он. – Я тут многим все показывал, но ни разу не слыхал, чтобы так все четко описывали. У некоторых прямо дар.

Они шли вдоль рва, и вдруг справа открылась яма.

– Глубиной она была четырнадцать футов ^[51], – сказал фермер. И что бы вы думали, мы вытащили со дна? Вот, скелет мужчины с копьем. Похоже, он вцепился в него, умирая. Но как человек с копьем оказался на глубине четырнадцати футов? Его не похоронили, покойников тут сжигали. Как вы думаете, сударыня?

– Спасался от дикарей и спрыгнул вниз, – ответила женщина.

– Ну вроде похоже на правду, и профессорам из Эдинбурга лучше не объяснить. Вам бы, сударыня, всегда быть здесь, чтобы отвечать на заковыристые вопросы. А вот алтарь, который нашли на прошлой неделе. Там есть надпись. Мне сказали, она на латыни и означает, что обитатели крепости благодарят Бога за заступничество.

Они рассматривали старый ноздреватый камень. Сверху были вырезаны две латинских буквы V.

– А что они означают? – спросил Браун.

– Никто не знает, – ответил фермер.

– Валерия Виктрикс ^[52], – тихо проговорила женщина.

Лицо ее еще больше побледнело, взгляд сделался отстраненным, словно погруженным в туманные проходы под сводами столетий.

– Что это? – отрывисто спросил муж.

Она вздрогнула, словно проснувшись.

– О чем мы говорили?

– О буквах на камне.

– Несомненно, это название легиона, который воздвиг этот алтарь.

– Да, но ты произнесла какое-то имя.

– Разве? Вот глупость-то! Откуда мне знать какое-то имя?

– Ты сказала что-то вроде «Виктрикс», как мне показалось.

– Похоже, я пыталась угадать. Я тут как-то очень странно себя чувствую, словно я не я, а кто-то другой.

– Да, местечко жутковатое, – согласился ее муж, оглядываясь по сторонам, и в его смелых глазах появилось выражение, похожее на страх. – Я и сам это чувствую. Думаю, нам пора попрощаться с вами, мистер Каннингхэм, чтобы успеть засветло вернуться домой.

Ни муж, ни жена не могли избавиться от странного впечатления, которое произвела на них прогулка по раскопкам. Казалось, из сырых траншей поднялись какие-то миазмы и проникли к ним в кровь. Весь вечер они были молчаливы и задумчивы, и даже те немногие слова, которыми они обменивались, говорили о том, что на уме у них было одно и то же. Браун спал плохо, ему снился странный прерывистый сон, он проснулся дрожащим и в поту, словно испуганная лошадь. Когда они утром сидели за завтраком, он попытался пересказать сон жене.

– Все было очень отчетливо, – сказал он. – Даже наяву я так ясно редко что видел. Мне казалось, что руки у меня липкие от крови.

– Расскажи мне все... все по порядку, – попросила его жена.

– Вначале я был на каком-то откосе. Лежал на земле. Она была неровная и покрыта вереском. Вокруг темнота, но я явственно слышал шорох и человеческое дыхание. Похоже, вокруг было очень много людей, но я никого не видел. Иногда глухо звякала сталь, и тогда голоса шикали: «Тише!». В руке у меня была узловатая дубинка с железными шипами на конце. Сердце мое колотилось, и я чувствовал, что близится момент огромной опасности и тревоги. Один раз я выронил дубинку, и вокруг сразу зашипели: «Тихо ты!». Я протянул руку, и она коснулась ноги лежавшего впереди человека. Рядом, с обеих сторон, кто-то был, но все молчали.

Затем мы двинулись. Казалось, весь откос пополз вниз. Там была река и горбатый мост. За мостом виднелось множество огней – факелы на стенах. Все ползли к мосту. Стояла мертвая, какая-то бархатная тишина. А потом тьму вдруг разорвал крик, крик человека, внезапно пораженного в самое сердце. Секунду этот крик рос, потом раздался рев тысячи глоток. Я побежал. Все побежали. Вспыхнул ярко-красный свет, и река превратилась в алую полосу. Теперь я увидел своих товарищей. Они больше походили на демонов, чем на людей – в звериных шкурах, с длинными волосами и бородами. Обезумев от ярости, они мчались вприпрыжку, разинув рты и размахивая руками, а на лицах у них плясали красные всполохи. Я тоже бежал и изрыгал проклятия, как они. Потом я услышал оглушительный треск бревен и догадался, что частокол рухнул. В ушах у меня громко свистело, и я понял, что рядом летят стрелы. Я добрался до дна рва и увидел протянутую сверху руку. Я схватился за нее, и меня втащили наверх. Мы поглядели вниз и увидели людей в серебристых доспехах с копьями. Кто-то из наших спрыгнул прямо на копья, за ними посыпались мы. Мы перебили солдат, прежде чем они успели снова выставить копья. Они что-то кричали на непонятном языке, но мы их не пощадили. Мы прокатились по ним, как волна, и втоптали их в грязь, потому что их было мало, а нас – без счета.

Я очутился среди домов, один из них горел. Я видел, как пламя вырывается из-под крыши. Я побежал дальше и оказался один среди зданий. Кто-то выскочил на улицу впереди меня. Это была женщина. Я схватил ее за руку, взял за подбородок и повернул лицом к огню. И как ты думаешь, кто это был, Мэгги?

Его жена облизнула пересохшие губы.

– Я, – ответила она.

Муж изумленно посмотрел на нее.

– Угадала, – проговорил он. – Да, именно ты. Понимаешь, не просто похожая на тебя, а ты, ты как есть. В твоих испуганных глазах я увидел ту же душу. В отблеске огня ты была бледной, красивой и удивительной. Я думал только об одном – увести тебя оттуда, чтобы ты стала моей, только моей в доме где-нибудь за холмами. Ты вцепилась ногтями мне в лицо. Я взвалил тебя на плечо и стал искать выход из огненной ловушки обратно в темноту.

Потом началось то, что я помню лучше всего. Тебе вроде нехорошо, Мэгги. Может, хватит? Господи! У тебя сейчас точь-в-точь такое же лицо, как ночью у меня во сне. Ты завизжала. Он прибежал в отблесках пожара. Голова у него была непокрыта, волосы черные, курчавые, в руке обнаженный меч, короткий и широкий, не длиннее кинжала. Он нацелился в меня, но споткнулся и упал. Одной рукой я держал тебя, а другой...

Его жена вскочила на ноги, лицо ее исказилось.

– Марк! – вскричала она. – Мой милый Марк! Ах ты зверь! Зверь! Зверь!

Звякнули чашки, и она без чувств повалилась на стол.

Никогда в жизни они больше не говорили об этом странном случае. На мгновение завеса прошлого отдернулась, и перед ними предстал отголосок давно позабытой жизни. Потом завеса закрылась, чтобы больше никогда не открываться. Они жили в своем тесном мирке – он работал в лавке, она занималась хозяйством, – однако после того летнего вечера у развалин римской крепости вокруг них смутно обозначились новые, более широкие горизонты.

Комната кошмаров^[53]

Гостиная Мейсонов имела весьма странный вид. Одна ее сторона была обставлена с большой роскошью. Широкие мягкие диваны, низкие уютные кресла, изысканные статуэтки и дорогие портьеры, висевшие на декоративных каркасах из металлических конструкций, служили подходящим обрамлением для красивой женщины, хозяйки всего этого великолепия. Мейсон, молодой, но богатый делец, явно не пожалел усилий и средств, чтобы удовлетворить каждое желание и каждый каприз своей красавицы жены. И то, что он поступил так, было вполне естественно: ведь она стольким пожертвовала ради него! Самая знаменитая танцовщица во Франции, героиня десятка пылких романов, она отказалась от блеска и удовольствия своей прежней жизни, чтобы разделить судьбу молодого американца, чьи аскетические привычки составляли такой разительный контраст с ее собственными. Пытаясь возместить ей утрату, он постарался окружить ее всей роскошью, какую только можно купить за деньги. Кое-кому, наверное, могло показаться, что с его стороны было бы тактичнее не выставлять этот факт напоказ и тем более не афишировать его в печати, но, если не считать подобных своеобразных черточек характера, он вел себя как муж, который ни на мгновение не переставал быть любовником. Даже присутствие посторонних зрителей не явилось бы помехой для публичного проявления его всепоглощающей страсти.

Но комната и впрямь была странной. Поначалу она казалась обыкновенной, однако же стоило понаблюдать подольше, как обнаруживались ее зловещие особенности. В ней царила тишина, полнейшая тишина. Не слышалось звука шагов – ноги бесшумно ступали по этим богатым мягким коврам. Борьба, даже падение тела происходили бы тут совершенно беззвучно. К тому же она, эта комната, была до странности бесцветной в постоянно приглушенном, как чудилось, освещении. Кроме того, не вся она была обставлена в одном вкусе. Создавалось впечатление, что, когда молодой банкир щедро тратил тысячи на этот будуар, на этот роскошный футляр для своего драгоценного сокровища, он не считался с затратами, но, напуганный внезапной угрозой оказаться неплатежеспособным, не довел дело до конца. В том конце, которым комната выходила на людную улицу, все поражало глаз своей роскошью. Зато в другом, дальнем конце, комната с голыми стенами имела спартанский вид и отражала, скорее, вкус аскетичнейшего из мужчин, чем вкус изнеженной любительницы удовольствий. Может быть, из-за этого она проводила здесь не так уж много времени – иногда два, иногда четыре часа в день; зато когда уж она бывала тут, она жила яркой и насыщенной жизнью. В стенах этой кошмарной комнаты Люсиль Мейсон была совершенно иной и более опасной женщиной, чем где бы то ни было.

Вот именно опасной! Кто бы мог усомниться в этом, увидев ее изящную фигуру, когда эта женщина лежала вытянувшись на огромном ковре из медвежьей шкуры, наброшенном на диван. Она опиралась на локоть правой руки, положив тонко очерченный, но решительный подбородок на кисть руки и устремив в пространство перед собой задумчивый взгляд своих больших и томных глаз, прелестных, но безжалостных, и в пристальной неподвижности этого взгляда угадывалась смутная и страшная угроза. У нее было красивое лицо – лицо невинного ребенка, и все же природа пометила его неким тайным знаком, придав ему неуловимое выражение, говорившее, что под прелестной внешностью скрывается дьявол. Недаром было замечено, что от нее шарахаются собаки, а дети с криком убегают, когда она хочет приласкать их. Есть инстинкты, которые глубже нашего разума.

В тот конкретный день она была чем-то сильно взволнована. В руке она держала письмо, которое читала и перечитывала, слегка наморщив тонкие бровки и мрачно поджав очаровательные губки. Вдруг она вздрогнула, и тень страха, пробежавшая по ее лицу, стерла с него угрожающе кошачье выражение. Вот она приподнялась, продолжая опираться на локоть, и впилась напряженным взглядом в дверь. Она внимательно прислушивалась – прислушивалась к чему-то такому, чего страшилась. Потом на ее выразительном лице заиграла улыбка облегчения. Но мгновение спустя она с выражением ужаса сунула письмо за лиф платья. Не успела она спрятать письмо, как дверь резко открылась, и на пороге возникла фигура молодого мужчины. Это был ее муж Арчи Мейсон – человек, которого она любила, ради которого пожертвовала своей европейской славой и в котором видела теперь единственное препятствие к новому и пленительному приключению.

Американец, мужчина лет тридцати, чисто выбритый, загорелый, атлетически сложенный, в безупречно сшитом костюме узкого покроя, подчеркивающем его идеальную фигуру, остановился в дверях. Он сложил руки на груди и с окаменевшим красивым лицом-маской, на котором жили одни глаза, посмотрел на жену пронзительным, испытующим взором. Она по-прежнему лежала, опираясь на локоть, но ее глаза глядели прямо ему в глаза. Что-то жуткое было в этом безмолвном поединке взглядов. В каждом были заключены и немой вопрос, и ожидание рокового ответа. Его взгляд, похоже, вопрошал: «Что ты замышляешь?». Ее – как будто бы говорил: «Что тебе известно?». Наконец Мейсон подошел, сел на медвежью шкуру рядом с ней и, осторожно взяв двумя пальцами ее нежное ушко, повернул ее лицом в свою сторону.

– Люсиль, – сказал он. – Ты хочешь отравить меня?

Она с ужасом на лице и с возгласом протеста на устах отпрянула от его прикосновения. От возбуждения она утратила дар речи – ее изумление и гнев выразились в метании рук и конвульсивной гримасе на лице. Она попыталась было встать, но он крепко сжал ей руку в запястье. И снова он задал свой вопрос, углубив на этот раз его ужасный смысл:

– Люсиль, почему ты хочешь отравить меня?

– Ты сошел с ума, Арчи! Ты сошел с ума! – задыхаясь проговорила она. Но кровь застыла у нее в жилах, когда последовал его ответ. Бледная как мел, с полуоткрытым ртом, она в немом бессилии смотрела, как он достает из кармана флакон и подносит его к ее лицу.

– Это из твоей шкатулки с драгоценностями! – воскликнул он.

Дважды пыталась она заговорить, и дважды ей это не удавалось. Наконец медленно, по отдельности роняя слова с кривящихся губ, она произнесла:

– Во всяком случае, я к этому никогда не прибегала.

И снова он опустил руку в карман. Вынув сложенный листок бумаги, он развернул его и поднес к ее глазам.

– Вот заключение доктора Энгуса. В нем говорится, что здесь растворено двенадцать гранов сурьмы. У меня также есть свидетельские показания Дюваля, аптекаря, продававшего яд.

На ее лицо было страшно смотреть. Ей нечего было сказать. Ей ничего больше не оставалось, как лежать, бессильно уставив глаза в одну точку, подобно свирепой тигрице, попавшей в роковую западню.

– Ну?

Ответом ему был жест, исполненный отчаяния и мольбы.

– Почему? – спросил он. – Я хочу знать, почему? – Пока он говорил, взгляд его упал на уголок письма, выглядывавший из-за лифа. В мгновение ока он выхватил письмо. Отчаянно вскрикнув, она попыталась вырвать его, он одной рукой отстранил ее и пробежал письмо глазами.

– Кемпбелл! – ужаснулся он. – Это Кемпбелл!

Она вновь обрела присутствие духа. Ведь теперь скрывать было нечего. Ее лицо стало твердым и решительным. Глаза метали молнии.

– Да, – сказала она. – Это Кемпбелл.

– Боже мой! Кемпбелл – из всех мужчин!

Он встал и принялся быстрыми шагами мерить комнату. Кемпбелл, самый благородный человек, которого он только знал; человек, чья жизнь являла собой образец самопожертвования, мужества и прочих достоинств, отличающих Божьего избранника! Однако и он тоже пал жертвой этой сирены, которая заставила его опуститься так низко, чтобы предать – в намерениях, если не в реальных поступках – человека, чью руку он дружески пожимал. Невероятно! И тем не менее вот оно, его страстное умоляющее письмо, в котором он просит его жену бежать с ним и разделить судьбу мужчины, не имеющего ни гроша за душой. Каждым своим словом письмо свидетельствовало о том, что Кемпбелл, по крайней мере, не помышлял о смерти Мейсона, которая устранила бы все препятствия. Нет, тот дьявольский план, глубоко продуманный и коварный, родился в стенах этого идеального обиталища.

Мейсон был человеком, каких мало, с умом философа, широкой душой и сердцем, исполненным нежного сочувствия к ближним. В первое мгновение его захлестнула волна горького разочарования. Он был способен в тот краткий миг убить их обоих – жену и Кемпбелла, и встретить собственную смерть со спокойной душой человека, исполнившего свой прямой долг. Но мало-помалу, пока он расхаживал взад и вперед по комнате, более милосердные мысли взяли верх. Как мог он винить Кемпбелла? Ведь ему известна неотразимость этой женщины, ее колдовских чар. И дело тут не только в ее физической красоте. Она обладала уникальной способностью показать мужчине, что она интересуется им, вкрасться в сокровенные уголки его души, проникнуть в святая святых его натуры, куда он не пускает никого, и внушить ему, что она вдохновляет его на честолюбивые дерзания и даже на служение добродетели. В этом-то и проявлялось роковое коварство расставленных ею сетей. Он вспомнил, как это произошло с ним самим. Тогда она была свободна – во всяком случае он так думал, – и он имел возможность жениться на ней. А что если бы она не была свободна? Предположим, она была бы замужем. Предположим, она в точности так же завладела бы его душой. Сумел бы он остановиться на полпути? Сумел бы он в пылу неудовлетворенных желаний отказаться от нее? Ему пришлось признаться себе, что даже со своим сильным характером потомственного обитателя Новой Англии он не смог бы побороть себя. Почему же тогда он так негодует на своего несчастного друга, попавшего в подобное положение? При мысли о Кемпбелле сознание его исполнилось жалости и сострадания.

А она? Вот она лежит на диване в позе отчаяния – несчастная бабочка с поломанными крыльями: ее мечты развеяны, ее тайный замысел разгадан, ее будущее темно и неверно. Даже по отношению к ней, отравительнице, сердце его смягчилось. Он кое-что знал о ее прошлом. Избалованная с детства, необузданная, ни в чем не знавшая удержу, она с легкостью сметала все, что ей мешало. Никто не мог устоять перед ее вкрадчивым умом, красотой и очарованием. Для нее не существовало препятствий. И вот теперь, когда препятствие встало на ее пути, она с безумной и коварной решимостью стремилась устранить его. Но раз она хотела убрать его со своего пути, видя в нем препятствие, не означало ли уже само это то, что он оказался не на высоте, что он не сумел дать ей душевного спокойствия и сердечного удовлетворения? Он был слишком суров и сдержан для этой жизнерадостной и изменчивой натуры. Сын севера и дочь юга, они на какое-то время испытали сильное влечение друг к другу по закону притяжения противоположностей, но на этом невозможно построить постоянный союз. Ему с его аналитическим умом следовало бы понять и предусмотреть это. А раз так, ответственность за то, что произошло, лежит на нем. Сердце его смягчилось, и он пожалел ее как беззащитного малого ребенка, попавшего в беду. Какое-то время он, плотно сжав губы и стиснув пальцы в кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони, расхаживал из угла в угол комнаты. Но вот, внезапно повернувшись, он сел рядом с ней и взял ее холодную и вялую руку в свою. Одна мысль пульсировала у него в мозгу: «Что это: благородство или слабость?». Вопрос этот звучал у него в ушах, а его мысленный образ возникал у него перед глазами; ему почти зримо представлялось, как вопрос материализуется и он видит его написанным буквами, которые может прочесть целый свет.

В его душе шла нелегкая борьба, но он вышел из нее победителем.

– Дорогая, ты должна выбрать одного из нас, – сказал он. – Если ты уверена – понимаешь, уверена, – что замужем за Кемпбеллом ты будешь счастлива, я не буду помехой.

– Развод! – ахнула она.

– Можно назвать это и так, – вымолвил он, и рука его потянулась к пузырьку с ядом.

Она смотрела на него, и ее глаза зажглись новым странным чувством. Перед ней был мужчина, которого она не знала раньше. Жесткий, практичный американец куда-то исчез. Вместо него она в мгновенном озарении увидела героя, святого, человека, способного подняться до недоступных людям высот бескорыстной добродетели. Обе ее руки легли на руку, державшую роковой флакон.

– Арчи, – воскликнула она, – ты смог простить мне даже это!

– В конце концов ты только сбившаяся с пути малышка, – с улыбкой проговорил он.

Ее руки распростерлись для объятия, но в дверь постучали, и в комнату безмолвно – в той странной беззвучной манере, в которой двигались люди в этой кошмарной комнате, – вошла горничная с подносом. На подносе лежала визитная карточка. Она взглянула на нее.

– Капитан Кемпбелл! Я не хочу его видеть.

Мейсон вскочил.

– Напротив, – возразил он. – Мы очень ему рады. Сейчас же проводите его сюда.

Через несколько мгновений в комнату был введен молодой военный, рослый и загорелый, с приятным лицом. Он вошел, широко улыбаясь, но, когда за ним закрылась дверь и лица хозяев вновь обрели естественное выражение, он в нерешительности остановился, переводя взгляд с одного на другого.

– Что-то не так? – спросил он.

Мейсон шагнул навстречу и положил руку ему на плечо.

– Я не таю обиду, – произнес он.

– Обиду?

– Да, я все знаю. Но я и сам мог бы поступить на твоем месте так же.

Кемпбелл отступил на шаг и вопросительно взглянул на женщину. Она кивнула и пожала изящными плечиками. Мейсон улыбнулся.

– Не бойся, это не ловушка, чтобы вынудить признание. Мы с ней откровенно обсудили положение. Послушай, Джек, ты всегда был порядочным и мужественным человеком. Вот пузырек. Неважно, как он сюда попал. Если один из нас выпьет его содержимое, это распутает узел. – Он говорил пылко, почти исступленно. – Люсиль, кому достанется флакон?

В кошмарной комнате действовала странная посторонняя сила. В ней находился еще один мужчина, хотя ни один из этих троих, стоявших на пороге развязки своей жизненной драмы, не замечал его присутствия. Никто бы не мог сказать, сколько времени он тут пробыл и как много слышал. Нечто зловещее и змеиное чудилось в его фигуре, скрючившейся у стены в самом дальнем от участников драмы углу комнаты. Он молчал и оставался недвижим – лишь нервно дергалась его сжатая в кулак правая рука. Прямоугольный ящик и хитроумно наброшенная поверх него темная материя скрывали его из виду. Напряженно-сосредоточенный, он с жадным вниманием следил за разыгравшейся перед ним драмой, понимая, что наступает момент, когда он должен будет вмешаться. Но те трое не думали об этом. Поглощенные борением своих собственных страстей, они забыли, что есть сила, более могущественная, чем они сами, – сила, которая могла в любой момент подчинить себе все и вся.

– Ты готов, Джек? – спросил Мейсон.

Военный кивнул.

– Нет! Ради бога, не надо! – вскричала женщина.

Мейсон вынул из пузырька пробку и, повернувшись к приставному столику, достал колоду карт, положил ее рядом с пузырьком.

– Мы не можем возложить ответственность на нее, – сказал он. – Ты, Джек, лучший из троих, тебе и испытать судьбу.

Военный приблизился к столу. Он притронулся к роковым картам. Женщина, облокотившись на руку, вся подалась вперед и смотрела как зачарованная.

Вот тогда – и только тогда – грянул гром.

Незнакомец поднялся во весь рост, бледный и мрачный.

Все трое вдруг ощутили его присутствие. Они повернулись к нему с напряженным вопросом в глазах. Сознавая себя хозяином положения, он обвел их холодным и грустным взглядом.

– Ну как? – спросили они в один голос.

– Скверно! – ответил он. – Скверно! Завтра будем переснимать весь ролик.

Соприкосновение^[54]

Занятно порой порассуждать о великих фигурах, выступивших на сцене мировой истории и фактически сыгравших свои роли в одном и том же ее акте, но при этом никогда не встречавшихся лицом к лицу и даже понятия не имевших о существовании друг друга. Например, Великий Могол Бабур завоевывал Индию в то же самое время, когда Эрнандо Кортес покорял Мексику, однако они, скорее всего, ничего не слышали друг о друге. Или вот вам более яркий пример. Что мог император Октавиан Август знать о плотницкой мастерской, где работал мальчик с мечтательными глазами, которому суждено было изменить весь облик планеты? Однако вполне могло быть, что иногда великие силы современности сближались, соприкасались и снова расходились, но при этом ни одна из них не подозревала об истинном значении другой. Так произошло и в случае, о котором пойдет рассказ.

Это произошло вечером в порту Тира ^[55] примерно за одиннадцать столетий до пришествия Христа. В то время город насчитывал примерно двести пятьдесят тысяч жителей, большинство из которых обитали в материковой его части, где на несколько миль вдоль берега тянулись дома богатых купцов. Но на некотором отдалении от берега лежал большой остров, от которого город и получил свое название, – он вмещал в свои узкие границы наиболее известные храмы и общественные здания. Главным был храм Мельмот, его длинные колоннады тянулись вдоль той части острова, с которой открывался вид на Сидонский порт, названный так потому, что лежавший всего в двадцати милях древний город Сидон поддерживал постоянный транспортный поток со своим растущим ответвлением.

Гостиницы тогда еще не вошли в моду, и путники победнее находили приют в домах гостеприимных горожан, а знатные часто размещались в храмовых пристройках, где их желания исполняли слуги жрецов. В тот вечер внимание многочисленных финикийских зевак привлекли два примечательных человека, стоявшие в портике храма Мельмот. Наружность одного из них говорила о его высоком происхождении. Резкие черты лица выдавали в нем человека, который прожил полную приключений жизнь, и свидетельствовали обо всех благородных качествах – от упорной решимости до безрассудной храбрости. Его широкий лоб и проницательный взгляд указывали на то, что он был не только доблестным, но и мудрым человеком. Одет он был по обычаю тогдашней греческой знати в белую полотняную тунику, подпоясанную поясом с золотыми шипами, на котором висел короткий меч, и пурпурную накидку. Обнаженные ниже колен ноги были обуты в сандалии из красной кожи. На каштановых кудрях красовалась белая шапочка, сдвинутая на затылок, поскольку дневная жара уже спала и близилась долгожданная вечерняя прохлада.

Его спутник был небольшого роста, широкий в кости, с мощной шеей и смуглой кожей. Одет он был в наряд из темной ткани, придававший ему мрачный вид, который оживляла лишь алая шерстяная шапочка. По отношению к своему товарищу он держался почтительно, однако между ними чувствовались доверие и откровенность, свойственные людям, которые вместе пережили опасность и имеют общие интересы.

– Наберитесь терпения, государь, – говорил он, – дайте мне два дня, самое большее три, и мы покажем себя на смотре не хуже других. Но, право же, они бы посмеялись над нами, если бы видели, как мы доползли до Тенедоса, потеряв десять весел и в клочья изорвав парус.

Его спутник нахмурился и гневно топнул ногой.

– Мы бы уже были там, если бы не проклятая буря. Эол сыграл с нами злую шутку, наслав на нас гром среди ясного неба.

– Что ж, государь, две критских галеры затонули, и Трофим, кормчий, клянется, что пострадали два судна из Аргоса. Молю Зевса, чтобы это не была галера Менелая. На общий сбор мы прибудем вовремя.

– Хорошо, что Троя находится в добрых десяти милях от моря, ведь если бы они выслали навстречу флот, нам бы не поздоровилось. Нам ничего не оставалось, как зайти сюда, чтобы привести судно в порядок, однако я не успокоюсь, пока снова не увижу, как вода пенится у нас под веслами. Ступай же, Селевкас, и заставь их поторопиться.

Флотоводец поклонился и ушел, а его господин остался стоять, впившись глазами в огромную полуразобранную галеру, на которой суетились такелажники и плотники. Чуть дальше на рейде стояли одиннадцать галер поменьше и ждали, пока отремонтируют флагманский корабль. Лучи солнца отражались от сотен бронзовых шлемов и лат, говоря о том, что корабли эти военные. Кроме них порт был заполнен торговыми суднами, принимавшими грузы или выгружавшими их на причалы.

У самых ног греческого вождя были пришвартованы три огромные баржи, и рабочие деревянными лопатами перекидывали из них доставленных из Дора моллюсков, которых отвезут на знаменитые тирские красильни, где расписывают ткани для самых изысканных нарядов. Рядом стоял корабль с оловом из Британии, и ящики с этим ценным металлом, необходимым для изготовления бронзы, из рук в руки передавались к ожидавшим их повозкам. Грек улыбнулся, глядя на грубого оловянщика из Корнуолла, в изумлении застывшего при виде длинных колоннад храма Мельмот и высокого фронтона святилища Астарты, расположенного прямо за ним. Пока он стоял и смотрел, подошли его товарищи. Они подхватили его под руки и утащили в распивочную, назначение которой было куда более доступно его пониманию. Грек, продолжая улыбаться, направился было к храму, но тут к нему обратился один из гладковыбритых жрецов Ваала.

– Ходят слухи, господин, – сказал он, – что вы отправляетесь в очень долгое и опасное путешествие. Это стало известно из разговоров ваших воинов, и уже ни для кого не секрет.

– Это правда, – согласился грек, – перед нами стоит нелегкая задача. Но было бы еще тяжелее остаться дома, зная, что честь аргивян попрана этим азиатским псом.

– Слышал я, что вся Греция приняла горячее участие в этом споре.

– Да, нет правителя от Фессалии до Малеи, кто бы не поднял свое войско, и в бухте Авлиды скопилось двенадцать сотен галер.

– Это огромная сила, – согласился жрец, – но есть ли среди вас провидцы и прорицатели, которые сказали бы, чем кончится дело?

– Был у нас такой, его звали Калхас. Он сказал, что мы будем сражаться девять лет и лишь на десятый год одержим победу.

– Не очень-то утешительно, – заметил жрец. – Однако так ли велика цель, чтобы за нее отдать десять лет жизни?

– Я отдал бы, – ответил грек, – не десять лет, а всю жизнь, если бы мог обратить гордый Илион ^[56] в пепел и вернуть Елену в ее дворец на холме Аргоса.

– Я молю Ваала, чьим жрецом являюсь, чтобы он даровал вам удачу, – произнес финикиец. – Слышал я, что троянцы отважные воины, а Гектор, сын Приама, могущественный вождь.

Грек гордо улыбнулся.

– По-другому и быть не может, – ответил он, – раз они могут противостоять длинноволосым аргивянам с такими военачальниками, как Агамемнон, сын Атрея, из золотых Микен или Ахилл, сын Пелея, с его мирмидонянами. Но все в руках судьбы. А тем временем, друг мой, я хотел бы узнать, кто эти странные люди, что идут по улице? У их предводителя такой вид, будто он создан для великих дел.

Высокий мужчина в длинном белом одеянии с перехваченными золотой лентой развевающимися каштановыми волосами шел по улице упругой походкой человека, привыкшего к активной жизни на свежем воздухе. У него было румяное благородное лицо с короткой острой бородкой на сильном квадратном подбородке. В его ясных голубых глазах, смотревших на вечернее небо и суету в порту у его ног, было что-то возвышенно-поэтическое, в то время как шедший рядом юноша с арфой в руках наводил на мысли о прелестях музыки. Однако с другой стороны от него вышагивал оруженосец с медным щитом и тяжелым копьем, чтобы враги не могли застать его господина врасплох. За ними следовала шумная толпа до зубов вооруженных темноволосых, с ястребиными лицами воинов, бросавших алчные взгляды на в изобилии лежавшие вокруг богатства. Они были смуглыми, как арабы, но одеты и вооружены гораздо лучше, чем дикие дети пустыни.

– Это всего лишь варвары, – ответил жрец. – Он – мелкий царек, правит где-то в горах напротив Филистии и появляется здесь, поскольку хочет отстроить город Иевус и сделать его своей столицей. Только здесь он может найти древесину, камень и мастеров, в которых так нуждается. Юноша с арфой – его сын. Однако прошу вас, господин, если хотите узнать, что ждет вас в Трое, пройдемте со мной в наружный придел храма. Там вы увидите известную прорицательницу Алагу, которая также является жрицей Астарты. Возможно, ей удастся сделать для вас то же, что она сделала для многих других, и вы отправитесь из Тира в лучшем расположении духа.

Жители Греции, которые всеми способами пытались заглянуть в будущее с помощью оракулов, предзнаменований и авгуров, всегда охотно принимали подобные приглашения. Поэтому грек последовал за жрецом во внутреннее святилище, где за каменным столом со стоявшим на нем предметом, похожим на поднос с песком, восседала знаменитая пифия – высокая белокурая женщина средних лет. В руке она держала стило из халцедона, которым выводила на ровной поверхности причудливые узоры, опершись другой рукой на подбородок и опустив глаза. Когда жрец с греком подошли к ней, она не взглянула на них, но стило в ее руке задвигалось быстрее, так что линии стали появляться одна за другой. Затем, все так же не поднимая глаз, она заговорила слегка нараспев странным высоким голосом, похожим на шелест ветра в листве.

– Кто это явился к Алаге Тирской, служительнице великой Астарты? Вот, вижу остров к западу отсюда, и старика-отца, и великого вождя, и его жену, и сына, который ждет его сейчас дома, ибо слишком мал для войн. Правда ли это?

– Да, жрица, истинная правда, – ответил грек.

– Много знатных людей побывало здесь до тебя, но не было среди них более славного, ибо и через три тысячи лет люди по-прежнему будут говорить о твоей храбрости и мудрости. Они будут помнить и о верной жене, которая осталась дома, запомнят имя старика и имя мальчика, твоего сына... Обо всем этом они будут помнить, даже когда не останется камней благородного Сидона и царственного Тира.

– Нет, не говори так, Алага! – воскликнул жрец.

– Я говорю не то, что хочу сказать, а то, что вижу. Десять лет ты будешь сражаться и победишь, и победа принесет другим отдых, а тебе – лишь новые беды. Ах! – Прорицательница вдруг вздрогнула от неожиданности, и ее рука стала еще быстрее чертить на песке.

– Что встревожило тебя, Алага? – спросил жрец.

Женщина подняла глаза. Их взгляд, безумный и вопрошающий, не был направлен ни на жреца, ни на аристократа, а скользнул мимо них к дальней двери храма. Грек обернулся и увидел, что в храм вошли еще двое. Это были румяный варвар, которого он заметил на улице, и юноша с арфой.

– Чудо из чудес! – воскликнула жрица. – Два таких человека явились в мои покои в один и тот же день! Я сказала, что ты был величайшим из всех, кто когда-либо входил сюда, однако смотри: здесь уже есть тот, кто еще более велик. Ибо он и его сын, юноша, которого я вижу перед собой, также останутся в памяти людской, когда земли за Геркулесовыми столпами займут место Финикии и Греции. Приветствую тебя, чужестранец! Приступай к трудам своим, ибо они ожидают тебя и их величие не описать словами. – Поднявшись со своего места, прорицательница уронила стило и быстро вышла из зала.

– Вот и все, – сказал жрец. – Никогда не слышал, чтобы она произносила такие слова.

Грек с интересом посмотрел на варвара.

– Ты говоришь по-гречески? – спросил он.

– Не очень хорошо, – ответил тот. – Но понимаю, потому что провел целый год в Циклаге, в земле филистимлян.

– Похоже, – продолжал грек, – боги избрали нас обоих для великих свершений.

– Чужеземец, – отозвался варвар. – Бог всего один.

– Ты в этом уверен? Что ж, поспорим об этом в другой раз. А теперь назови свое имя, откуда ты родом и что собираешься делать, на случай если мы еще услышим друг о друге. Что касается меня, то я – Одиссей, также известный как Улисс, царь Итаки. Мой отец – досточтимый Лаэрт, а мой сын – юный Телемах. Что же до моих планов, то я намереваюсь взять Трою.

– А дело моей жизни, – ответил варвар, – строительство Иевуса, который теперь мы называем Иерусалимом. Наши пути различны, но, возможно, ты когда-нибудь вспомнишь, что повстречал Давида, второго царя иудеев, и его сына Соломона, который, вероятно, займет после него престол Израиля.

Тут он повернулся и вышел в темноту улицы, где его ожидали копейщики, а грек спустился к своей галере, чтобы посмотреть, что еще предстоит сделать, прежде чем можно будет отправиться в путь.

Подъемник^[57]

Офицер авиации Стэнгейт должен был чувствовать себя счастливым человеком. Он прошел всю войну без единой царапины и заслужил отменную репутацию в самом почетном роде войск. Ему только-только исполнилось тридцать, и перед ним открывалась блестящая карьера. Но прежде всего – рядом была красавица Мэри Маклин, и она дала ему обещание, что останется с ним на всю жизнь. Что же еще нужно молодому человеку? И все-таки на сердце у него было тяжело.

Он никак не мог это объяснить и пытался найти причину. Вверху было голубое небо, перед ним – синее море, вокруг раскинулся дивный парк, в котором гуляли счастливые люди. И самое главное – на него снизу вверх озабоченно глядело прелестное лицо. Почему он просто не может отдаться царящему вокруг веселью?

Снова и снова он делал над собой усилие, но не мог обмануть интуицию любящей женщины.

– В чем дело, Том? – озабоченно спросила она. – Я же вижу, что тебя что-то тревожит. Пожалуйста, скажи, могу ли я чем-то помочь?

Том смущенно рассмеялся.

– Грех портить такую прогулку, – ответил он. – Как подумаю об этом, готов обежать весь парк. Не волнуйся, дорогая, я знаю, что все скоро пройдет. Похоже, просто нервы разгулялись, хотя все плохое давным-давно позади. Служба в авиации или ломает человека, или закаляет его на всю жизнь.

– Значит, ничего особенного?

– Да, ничего, и это хуже всего. Если бы что-то было, я бы знал, что с этим делать. Просто что-то сильно давит на грудь и обручем стягивает лоб. Прости меня, дорогая! Какой же я негодяй, что так тебя расстроил!

– Но мне хочется делить с тобой все на свете.

– Ну все прошло, сгинуло, исчезло. Давай больше не будем об этом.

Она бросила на него быстрый проницательный взгляд.

– Нет-нет, Том, у тебя на лице написано, что с тобой что-то неладно. Скажи, дорогой, с тобой часто такое случается? У тебя очень больной вид. Давай-ка присядем вот тут, в тени, и ты мне все расскажешь.

Они сели в тени огромной решетчатой башни, возвышавшейся рядом с ними футов на шестьсот.

– У меня есть необычна особенность, – начал он. – Не знаю, рассказывал ли я о ней кому-нибудь раньше. Но когда мне угрожает опасность, я испытываю очень странное предчувствие. Конечно, теперь, в мирное время, это чистая чепуха. Все это доказывает, как странно мы устроены. Но сегодня предчувствие впервые меня обмануло.

– А когда это случалось раньше?

– Один раз, когда я был совсем мальчишкой. В тот день я чуть не утонул. И еще раз, когда в Мортон-Хилл пришел грабитель и пуля пробила мне куртку. Потом пару раз во время войны, когда я спасся просто чудом, это самое чувство возникало у меня перед тем, как я садился в кабину самолета. Потом оно внезапно исчезало, как дымка от лучей солнца. Вот и сейчас. Посмотри на меня! Видишь?

– Да, но так быть не должно, – ответила она. – Я всегда так сильно тебя любила, может, поэтому ничего и не замечала.

Она, как всегда, попала в точку. За минуту из озабоченного мужчины он превратился в смеющегося мальчишку. Она рассмеялась ему в ответ. Прилив хорошего настроения развеял странное предчувствие и наполнил его душу живой, бурлящей радостью жизни.

– Слава богу! – воскликнул он. – Похоже, меня исцелили твои прекрасные глаза. Я не мог вынести их грустного взгляда. Да, все это глупый кошмар! Но больше я не верю в предчувствия. А теперь, дорогая, у нас есть время прокатиться до обеда. Потом в парке будет тьма народу, так что нечего будет и пытаться. Что выбираешь – колесо обозрения, летающую лодку или что-то еще?

– Может, поднимемся на башню? – спросила она, посмотрев вверх. – Наверняка этот чудесный воздух и захватывающий вид окончательно развеют твою тоску.

Он посмотрел на часы.

– Что ж, сейчас начало первого, думаю, за час мы управимся. Но подъемник, похоже, не работает. Что там стряслось, кондуктор?

Кондуктор покачал головой и указал на группу людей, собравшихся у входа.

– Все они ждут, сэр. Немного задерживаемся, но механизм осматривают, так что я жду сигнала с минуты на минуту. Пройдите к остальным, обещаю, что ждать придется недолго.

Едва они дошли до группы, как стальная дверь подъемника отъехала в сторону – верный знак того, что машина скоро двинется вверх. Пестрая толпа быстро просочилась внутрь и в ожидании замерла на деревянной платформе. Народу было немного – парк обычно наполнялся только к середине дня. Это были добродушные и дружелюбные провинциалы-северяне, каждый год проводящие отпуск в Нортаме. Все смотрели вверх, с неподдельным интересом наблюдая за мужчиной, который спускался по стальному каркасу. Похоже, дело это было опасное и рискованное, но он двигался по нему так же быстро, как обычный человек по лестнице.

– Вот это да! – заметил кондуктор, подняв глаза. – Джим сегодня явно куда-то торопится.

– А кто это? – спросил Стэнгейт.

– Это Джим Барнс, сэр, лучший рабочий из всех, кто поднимался на башню. Он прямо живет там. Проверяет каждый винтик, каждую заклепку. Он просто чудо, наш Джим.

– Но только не спорьте с ним о религии, – раздался голос из группы.

Кондуктор рассмеялся.

– А, значит, вы с ним знакомы, – сказал он. – Да, о религии с ним лучше не спорить.

– А почему? – поинтересовался офицер.

– Видите ли, он все принимает слишком близко к сердцу. Но в своей секте считается просто светилом.

– Это как раз нетрудно, – заметил знакомый Джима. – Слышал я, что их в братстве всего шестеро. Он один из тех, кто представляет себе рай неким подобием их молельного дома, а все остальное его не интересует.

– Лучше не говорить с ним об этом, когда у него в руках молоток, – торопливо прошептал кондуктор. – Привет, Джим, как прошло утро?

Рабочий быстро преодолел последние тридцать футов и повис на перекладине, обозревая группу людей в подъемнике. Его фигура в кожаном комбинезоне со свисавшими с коричневого пояса клещами и другими инструментами была достойна кисти художника. Он был высокий и сухопарый, с длинными руками и ногами. Все в его фигуре говорило об исполинской силе. Лицо у него было поразительное: благородное, но какое-то зловещее, с темными глазами, длинным крючковатым носом и бородой, доходившей до груди. Он выпрямился, опершись на жилистую руку, а в другой держал молоток, покачивая им у колена.

– Наверху все готово, – ответил он. – Поднимусь вместе с вами, если позволите. – Он спрыгнул с перекладины и встал рядом с остальными.

– Полагаю, вы всегда следите за подъемником? – спросила его молодая леди.

– Для этого меня и наняли, мисс. Слежу с утра до ночи, а иногда и с ночи до утра. Порой мне кажется, что я не человек, а птица небесная. Когда я лежу на балках, они летают вокруг и кричат, пока я не начинаю кричать в ответ этим бедным тварям.

– Да, серьезная у вас работа, – заметил офицер, глядя на ажурную резьбу из стальных прутьев, четко вырисовывающуюся на фоне голубого неба.

– Да уж, сэр, и нет ни одного болтика или гаечки, которые бы я здесь не осмотрел. Я их простукиваю молотком и затягиваю гаечным ключом. Как Господь парит над землей, так и я парю над башней, обладая властью над жизнью и смертью – да, над жизнью и смертью.

Гидравлический механизм заработал, и подъемник медленно двинулся вверх. Перед глазами стоящих на площадке открылась дивная панорама побережья и бухты. Вид был таким завораживающим, что пассажиры даже не заметили, как платформа внезапно остановилась на высоте пятисот футов. Барнс пробормотал, что опять что-то сломалось, и с кошачьей ловкостью одолел расстояние, отделявшее их от металлической решетки, после чего исчез из виду. Небольшая пестрая толпа, оказавшаяся подвешенной в воздухе, утратила в этих необычных обстоятельствах британскую чопорность и начала живо обмениваться замечаниями. Двое, называвшие себя Долли и Билли, заявили, что они звезды знаменитого шоу, и начали развлекать остальных довольно остроумными шутками. Их благодарную аудиторию составили пышногрудая мамаша с не по годам развитым сыном и две приехавшие на отдых семейные пары.

– Ты ведь хотел бы стать моряком? – спросил комик Билли в ответ на какое-то замечание мальчишки. – Послушай, малыш, а ведь ты закончишь свои дни цветущим трупом, если не будешь осторожнее. Смотрите, он стоит на самом краю! Нет, в такой ранний час я не могу этого вынести.

– При чем здесь время суток? – спросил толстый коммивояжер.

– До полудня у меня нервы никуда не годятся. Вот я смотрю вниз, вижу людей, похожих на точки, и меня всего трясет. У нас в семье у всех так по утрам.

– Похоже, – вставила Долли, молодая румяная женщина, – у вас в семье и по вечерам так же.

Все дружно рассмеялись, причем первым захохотал комик.

– Твоя взяла, Долли. Забияка Билли не против, если дело касается его лично. К тому же он, говорят, еще не пришел в себя. Но если смеются над моей семьей, то я пойду.

– Похоже, нам всем давно пора идти, – добавил краснощекий холерик-коммивояжер. – Вот ведь безобразие – так долго людей держать. Я пожалуюсь в компанию.

– Где кнопка звонка? – спросил Билли. – Мне надо позвонить.

– Хочешь вызвать официанта? – спросила Долли.

– Кондуктора, шофера, кого угодно, кто гоняет эту развалюху вверх-вниз. У них что, бензин кончился, пружина лопнула или еще что стряслось?

– В любом случае, перед нами прекрасный вид, – заметил офицер.

– Хватит с меня вида, – огрызнулся Билли. – Хватит, пора двигаться дальше.

– Что-то я нервничаю, – запричитала дородная мамаша. – Очень надеюсь, что с подъемником ничего не случилось.

– Слушай, Долли, подержи-ка меня за полу пиджака. Хочу посмотреть вниз. Господи, меня тошнит, и голова кружится! Там внизу лошадь, и она не больше мыши. Не видно, чтобы кто-то о нас беспокоился. А где же старый пророк Исайя, что поднимался вместе с нами?

– Он быстро улизнул, когда понял, что пахнет жареным.

– Послушайте, – заявила Долли с весьма встревоженным видом, – мне это совсем не нравится. Мы болтаемся на высоте пятьсот футов и, похоже, застряли здесь на целый день. А у меня дневное выступление. Компания пожалеет, если нас не спустят в ближайшее время. Ведь у меня новая песня. Весь город афишами оклеен.

– Новая песня, Долли! И какая?

– Сногсшибательная, скажу я вам. Называется «По дороге на Аскот». Я буду петь ее в шляпе с полями шириной четыре фута.

– Послушай, Долли, пока мы ждем здесь, можешь порепетировать.

– Нет-нет, юная леди этого не поймет.

– Буду очень рада послушать, – ответила Мэри Маклин. – Пожалуйста, спойте, не обращайте на меня внимания!

– Слова написаны на полях шляпы. Без нее я не смогу петь. Но там просто потрясающий припев:

У нее был мелодичный голос и хорошее чувство ритма, так что все стали кивать головами в такт.

– А теперь все вместе! – воскликнула Долли, и разношерстная компания грянула припев во всю силу своих легких.

– Послушай, – сказал Билли, – наверняка ведь кто-то проснулся. Давайте попробуем крикнуть все вместе!

Это была прекрасная попытка, но никакого эффекта она не возымела. Было ясно, что внизу либо ничего не знали, либо были совершенно бессильны. В ответ до них не донеслось ни звука.

Пассажиры встревожились. У коммивояжера даже румянец с лица сошел. Билли по-прежнему пытался шутить, но без особого успеха. Офицер в синем мундире сразу же взял бразды правления в свои руки. Все смотрели на него с надеждой.

– Что вы посоветуете, сэр? Вы же не думаете, что нам угрожает опасность?

– Никоим образом. Но ситуация все равно не из приятных. Попробую перепрыгнуть вон на ту перекладину. Тогда, возможно, смогу понять, в чем дело.

– Нет-нет, Том! Ради бога, не оставляй нас!

– Вот ведь есть смелые люди, – сказал Билли. – Только представьте – перепрыгнуть пропасть в пятьсот футов глубиной.

– Смею заметить, что этот джентльмен в войну делал вещи и потруднее.

– Ну я бы на такое не пошел, даже если бы про меня во всех газетах напечатали. А для старины Исайи это в самый раз. Это его работа, и я не стану ее делать.

Три стороны подъемника были сбиты из досок, в которых были прорезаны окна для обзора. Четвертая сторона, выходившая на море, была открытой. Стэнгейт высунулся наружу, насколько смог, и посмотрел вверх. В это время оттуда раздался резкий металлический звук, словно кто-то ударил по туго натянутой струне. Наверху, наверное футах в ста, он увидел длинную коричневую жилистую руку, яростно перебирающую тросы подъемника. Туловища видно не было, но летчика заворожил вид голой мускулистой руки, которая что-то дергала, тянула, сгибала и наносила удары.

– Все в порядке! – сказал Стэнгейт, и среди его товарищей по несчастью пронесся вздох облегчения. – Наверху кто-то чинит подъемник.

– Это старик Исайя, – заявил Билли, вытягивая шею и заглядывая за угол кабины. – Его самого я не вижу, но рука точно его. Что там он в ней держит? Похоже на отвертку. Нет, черт подери, это напильник.

При этих словах сверху снова раздался резкий звук. Летчик встревоженно нахмурился.

– Бьюсь об заклад, такой же звук издавал наш стальной трос в Диксмуде, когда лопался стренга за стренгой. Вот черт, что же он задумал? Эй, наверху, что вы там делаете?

Барнс прекратил работу и начал медленно спускаться по железной решетке.

– Все хорошо, он идет, – сообщил Стэнгейт своим перепуганным спутникам. – Все в порядке, Мэри. Не бойся. Это же абсурд – думать, что он перепиливает трос, который нас держит.

Сверху показались подошвы сапог. Затем кожаные штаны, пояс с болтавшимися на нем инструментами, мускулистое туловище и, наконец, свирепое смуглое лицо рабочего с орлиным носом.

Куртку он снял, рубашка была расстегнута, и из-под нее виднелась волосатая грудь. Когда он появился, наверху снова раздался резкий лязгающий звук. Рабочий не спеша спустился и встал, балансируя на перекладине, примыкающей к боковой раме. Он стоял, скрестив руки на груди, глядя из-под густых черных бровей на сбившихся в кучу пассажиров.

– Эй! – крикнул Стэнгейт. – Что случилось?

Барнс стоял молча, не двигаясь, в его застывшем немигающем взгляде было что-то неуловимо угрожающее.

Офицер разозлился.

– Эй, вы что, оглохли?! – крикнул он. – Сколько вы будете нас здесь держать?

Рабочий молчал. В его облике проглядывало что-то дьявольское.

– Я напишу на вас жалобу, дружище, – дрожащим голосом проговорил Билли. – Обещаю, я этого так не оставлю.

– Послушайте! – вскричал офицер. – У нас тут женщины, вы их пугаете. Почему мы застряли? Что-то с механизмом?

– Вы здесь, – ответил Барнс, – потому что я вбил клин в трос прямо над вами.

– Ты сломал подъемник! Да как ты посмел? Кто дал тебе право пугать женщин и причинять нам неприятности? Быстро вытаскивай клин, или хуже будет.

Рабочий молчал.

– Ты слышишь, что тебе говорят? Какого черта ты не отвечаешь? Это шутка такая? Вот что, хватит с нас твоих глупостей!

Мэри Маклин, внезапно запаниковав, схватила своего возлюбленного за руку.

Том! – вскричала она. – Посмотри в его глаза, в его ужасные глаза! Этот человек – маньяк.

Барнс вдруг угрожающе шевельнулся. Его темное лицо исказилось гримасой ярости, глаза вспыхнули, как угли, и он потряс в воздухе длинной рукой.

– Слушайте! – вскричал он. – Те, кто кажутся безумными чадам мира сего, суть помазанники Божии и обитатели потаенного храма. Глядите, я тот, кто готов ответствовать перед Всевышним, ибо истинно наступил день, когда униженные будут возвышены, а погрязшие в грехе понесут кару за деяния свои!

– Мама, мама! – в ужасе заплакал мальчик.

– Тише, тише, все хорошо, Джек, – сказала полногрудая женщина, а потом в порыве материнского гнева спросила: – Зачем вы доводите до слез ребенка? Хорош мужчина, нечего сказать!

– Лучше ему плакать сейчас, чем в вечной тьме. Пусть ищет спасения, пока еще есть время.

Офицер наметанным глазом прикинул расстояние до перекладины. Там было добрых восемь футов, и Барнс мог запросто столкнуть его, прежде чем он успеет обрести равновесие. Решиться на такое можно было только в отчаянии. Он снова попытался успокоить рабочего.

– Послушай, приятель, шутка зашла слишком далеко. Зачем тебе желать нам зла? Полезай наверх, вытащи клин, и обо всем забудем.

Сверху снова раздался резкий звук.

– Черт подери, да это трос лопается! – вскричал Стэнгейт. – Так, отойдите в сторону! Пойду посмотрю, что там.

Барнс отцепил от пояса молоток и яростно замахал им в воздухе.

– Назад, молодой человек! Назад! Или иди сюда, если хочешь ускорить свой конец.

– Том! Том! Бога ради, не прыгай! Помогите! Помогите!

Все стали хором звать на помощь. Рабочий посмотрел на них и зловеще улыбнулся.

– Никто не поможет. Они не смогут подняться, даже если б захотели. Вам лучше подумать о душе, дабы не гореть в геенне огненной. Вот, стренга за стренгой лопается трос, который вас держит. Там есть еще один, но он тоже лопнет, когда увеличится вес. У вас пять минут – и вся вечность впереди.

Пленники издали стон ужаса. Стэнгейт почувствовал, как на лбу у него выступил холодный пот, когда он обнял за плечи съежившуюся девушку. Если хоть на мгновение отвлечь этого мстительного дьявола, он бы мог перепрыгнуть проем и схватиться с ним.

– Послушай, дружище! Мы предлагаем тебе кое-что получше! – прокричал он. – Мы ничего не можем поделать. Поднимайся и режь трос, если хочешь. Давай, иди, и покончим с этим!

– Ага, чтобы вы смогли спокойно перепрыгнуть! Если уж я взялся за дело, то не отступлюсь.

Молодой офицер пришел в ярость.

– Ах ты дьявол! – закричал он. – Что ты стоишь там и скалишься? Ничего, сейчас ты у меня перестанешь ухмыляться! Дайте кто-нибудь палку.

Рабочий помахал молотком.

– Тогда вперед! Предстань перед судом!

– Он убьет тебя, Том! О бога ради, не надо! Если мы должны умереть, давай умрем вместе!

– Я бы даже не пытался, сэр, – вступил Билли. – Он собьет вас, прежде чем вы успеете встать на ноги. Долли, дорогая, держись! Обморок тут не поможет. Поговорите с ним, мисс. Может, он вас послушает.

– Почему вы желаете нам зла? – спросила Мэри. – Что мы вам сделали? Вы наверняка пожалеете, если мы погибнем. Будьте же добры и благоразумны – помогите нам вернуться на землю.

Казалось, свирепая физиономия рабочего на мгновение смягчилась, когда он увидел смотревшее на него милое личико. Но затем она снова исказилась гримасой ненависти.

– Я занят делом, женщина. Негоже слуге отвлекаться от долга своего.

– Но почему это ваш долг?

– Потому что так велит мне внутренний голос. Я слышал его ночью, да и днем тоже, когда лежал один на балках и видел грешников, копошащихся внизу, каждый из которых был занят своими злыми помыслами. «Джон Барнс, Джон Барнс! – говорил голос. – Ты здесь затем, чтобы подать знак поколению грешников, такой знак, который напомнит им о существовании Господа и покажет, что есть воздаяние за грехи». Кто я такой, чтобы ослушаться гласа Божьего?

– Это глас дьявола, – сказал Стэнгейт. – В чем же заключается грех этой девушки или других, что ты хочешь лишить их жизни?

– Вы такие же, как остальные, не лучше и не хуже. Весь день они идут мимо меня, группа за группой, с глупыми криками, нелепыми песнями и суетной болтовней. Их волнуют только плотские желания. Слишком долго я стоял в стороне, смотрел и отказывался свидетельствовать. Но день гнева настал, и жертва приготовлена. Не думай, что язык женщины сможет отвратить меня от долга моего.

– Бесполезно! – заплакала Мэри. – Все без толку! Я вижу в его глазах смерть!

Лопнула еще одна стренга.

– Покайтесь! Покайтесь! – вскричал безумец. – Еще немного, и всему конец!

Стэнгейту показалось, что все это какой-то диковинный сон, чудовищный кошмар. Возможно ли, чтобы он, сумевший столько раз избежать смерти на войне, теперь, в самом сердце мирной Англии, оказался во власти маньяка-убийцы, а его возлюбленная, которую он готов защитить от малейшей опасности, беспомощно стояла бы перед этим ужасным человеком? Вся его энергия и мужская гордость восстали, приготовившись к решающему рывку.

– Нет, ты не убьешь нас, как овец на бойне! – закричал он, бросаясь на деревянную стенку подъемника и пиная ее изо всех сил. – Давай, ребята! Выбьем стенку! Это же доски, они уже поддаются! Срывайте их! Отлично! Еще разок все вместе! Вот так! Теперь боковину! Вали! Великолепно!

Сначала выбили заднюю, а потом и боковые стенки, щепки полетели в пропасть.

Барнс заплясал на балке с молотком в руках.

– И не пытайтесь! – взвизгнул он. – Не поможет! Ибо день настал!

– До боковой перекладины не более двух футов! – крикнул офицер. – Прыгайте! Быстрее! Быстрее! Все вместе! Я задержу этого дьявола!

Он выхватил из рук коммивояжера массивную трость и повернулся к безумцу, подзадоривая его прыгнуть к нему.

– Твоя очередь, дружище, – прошипел он. – Давай сюда, вместе с молотком. Я тебя встречу.

Над головой у него лопнула еще одна стренга, и зыбкая платформа закачалась. Оглянувшись, Стэнгейт увидел, что все его спутники благополучно добрались до боковой перекладины. Они напоминали потерпевших кораблекрушение – вытянувшиеся в ряд и цепляющиеся за решетку.

Но ноги их стояли на железной опоре. Два быстрых шага, прыжок – и он оказался рядом с ними. В тот же миг убийца с молотком в руке обрушился на платформу. Они видели его всего секунду, и это видение будет преследовать их в кошмарах: перекошенное лицо, горящие глаза, развевающиеся на ветру черные волосы. Мгновение он балансировал на раскачивавшейся платформе. В следующее мгновение она с оглушительным треском исчезла вместе с ним. Наступила долгая тишина, потом далеко внизу раздался грохот и глухой стук от мощного удара.

С побелевшими лицами несчастные вцепились в холодные стальные прутья и смотрели в ужасную пропасть у себя под ногами.

Молчание нарушил Стэнгейт.

– Сейчас за нами пришлют спасателей. Все в порядке! – прокричал он, вытирая пот со лба. – Но, видит бог, на этот раз еле выкарабкались!