Маргарет О'Доннелл

Улей

Margaret O’Donnell

THE BEEHIVE

Copyright © 1980 by Margaret O’Donnell

First Valancourt Edition 2024

This edition published by arrangement with Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA)

All rights reserved

© Д. С. Кальницкая, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Глава первая

– Ты уверена, что за тобой не было хвоста? – еще раз спросила Сара.

– Конечно уверена. Если бы меня заметили патрульные, меня бы сразу взяли.

– Стеф, бога ради, подумай хорошенько. Теперь им известно о нашей организации – тебя не стали бы брать, если бы решили, что ты выведешь к остальным.

Стефани лихорадочно прокрутила в голове короткий путь от общежития к заброшенному зданию.

– Нет, хвоста не было. Точно.

Чуть успокоившись, Сара спросила себя, замечают ли остальные, как она взвинчена. Она-то думала, что, когда настанет пора действовать, внутреннее напряжение поутихнет, но нет. Оно все росло и росло с того самого дня, когда они сделали первый шаг, приблизивший их и остальных женщин к Восстанию. Умственное упражнение, давнишняя забава переросли в независимое дело со своей динамикой и траекторией, которую уже невозможно было изменить: либо они достигнут цели, либо их всех уничтожат. Сара оглядела женщин, которые молча ждали, когда она заговорит; интересно, что бы они подумали, если б узнали о ее страхах и сомнениях. Для них она человек, который мыслит спокойно и ясно, планирует все в мельчайших подробностях, – человек, в чьем разуме не остается места боязни и колебаниям. Сара отбросила эти мысли и вернулась к назначенной ей роли. Сначала она обратилась к Джоан: Джоан знала свое дело, и это Сару успокаивало.

– Удалось распространить весь тираж?

Машинально поправив очки на носу, Джоан, готовая отчитаться, развернула сложенный листок.

У Сары еще немного отлегло от сердца: Джоан не успела даже открыть рот, а по ее спокойным движениям уже было видно, что все прошло успешно. Сара так долго работала и строила планы бок о бок с этими женщинами, что их жесты были для нее красноречивей слов.

– Мы отпечатали полный тираж, пятьдесят тысяч экземпляров, вовремя и без осложнений. Удалось забрать газеты из типографии, как и договаривались; все сработали на отлично, после половины десятого разносчицы получили каждая свою пачку. В полночь начали разносить, в половине шестого закончили. – Джоан оглядела остальных – все внимательно слушали. – Как вы знаете, за эту часть операции мы опасались больше всего: слишком много народу задействовано, трудно всех координировать. Все прошло гладко, за исключением одного происшествия, газеты доставлены, как и планировалось.

Джоан выпрямилась в ожидании неизбежных вопросов, а Сара лихорадочно думала. На данном этапе они не могли позволить себе никаких незапланированных происшествий, даже незначительных.

– Джоан, что стряслось?

– Это случилось в восьмом районе. Нам предоставили неверную информацию о маршруте патрульных. Разносчицу заметили на улице, но ей повезло: при ней уже не было газет.

– Ее поймали? – хором спросили сразу две женщины.

– Да, – ответила Джоан нарочито невозмутимым голосом. – К счастью, при ней не нашли ничего компрометирующего, а патрульный был один, и ему было скучно. Он сильно ее избил.

– Кто отвечал за карту восьмого района? – Голос Сары прорезал тишину, отвлекая всех от невеселых мыслей.

– Я. – Эли, уверенная в себе, спокойная, выдержала их взгляды. – Район тщательно изучили, всю информацию проверили и перепроверили. Если в докладе Джоан нет ошибки, значит расписание патрульных изменилось в ту ночь. – И она откинулась на спинку стула, крупная, сильная, напористая.

– Не могли они догадаться, что вы следите за патрульными? – осторожно уточнила Сара.

Эли не хотелось допускать и мысли о том, что в ее работе что-то пошло не так.

– Такое возможно, но маловероятно. И уж конечно, если бы патрульных предупредили, он не рискнул бы ее избивать. Ее бы арестовали.

Вполне разумный довод, и Сара с ним согласилась.

– Даже если тогда он ничего не заподозрил, – вмешался кто-то, – позже он поймет, что она разносила газеты.

Сара сдержала раздражение. Говорила Стефани, а за нее Сара чувствовала еще бо́льшую ответственность, чем за остальных: для шпионских игр Стеф совершенно не годилась.

– Позже он ничего уже не сможет поделать, – ответила она ровным голосом, – иначе сам себя подставит.

Она поглядела на соратниц (на лице каждой, как в зеркале, отражались ее собственные страхи), а потом перешла к насущным вопросам:

– Думаю, у этого происшествия не будет серьезных последствий. Джоан, для следующего номера все готово?

– Да. Бумага доставлена. Нужно только просмотреть пару статей, которые ты хотела добавить.

– Энн, что с забастовкой?

– В настоящий момент мы можем обеспечить полную остановку работы в восьмидесяти одном проценте правительственных учреждений, в оставшихся девятнадцати она будет серьезно нарушена. Пятьдесят три процента компаний не смогут работать вовсе, а еще двадцать семь столкнутся с большими проблемами. Закроется шестьдесят два процента магазинов, значительно пострадает внутреннее сообщение. Мы сможем заблокировать все международные и междугородние звонки, но не сможем перекрыть все автоматические телефонные станции.

Сара сдержала улыбку. Энн была потрясающим человеком. Ее мир населяли только статистические данные. Она держала в голове все цифры и даже рассчитала собственные шансы на выживание в ближайшие несколько недель. Интересно, с мрачной иронией подумала Сара, ей самой Энн сколько бы дала?

– Тебе нужна помощь? Дополнительные помощницы?

Энн отмахнулась от предложения:

– У нас по-прежнему проблемы с теле- и радиостанциями. Там работает слишком мало женщин, ничего не выйдет.

– А я говорю, что нужно включить их в подрывной список. – Эли подалась вперед, словно бросая Саре вызов.

Сара снова сдержала раздражение. Роль Эли во всей операции была очень важна, с ней следовало вести себя осторожнее. Все проблемы Эли видела в черно-белом свете и решения предлагала в той же гамме. Неизменно пыталась прибегнуть к силе. Пожирающая ее ненависть выплескивалась наружу и ощущалась почти физически.

– Я предпочла бы по возможности не уничтожать станции, – объяснила Сара. – В идеале нам нужно ими воспользоваться. Если не удается действовать изнутри, нужно придумать, как заглушить сигнал. Эли, наверняка женщины в твоем подразделении смогут собрать глушилку помощнее? Если сумеем в нужный момент перекрыть вещание, а потом запустим собственную станцию, это будет гораздо действеннее. – Она повернулась к Эли, демонстративно не обращая внимания на ее сердитую гримасу. – Займись этим. У тебя всего две недели. Если не сможешь найти способ, придется добавить их в твой список. – Эли все еще недовольно хмурилась, но Сара продолжила: – Как у тебя дела с боеприпасами?

Этот вопрос Эли отвлек.

– У нас достаточно взрывчатки. Уборщицы на складе артиллерийско-технической службы пять лет выносили списанные боеприпасы. Непонятно, где добывать материал для детонаторов, но мы почти решили эту проблему. Будем готовы вовремя, но я все равно считаю, что склад боеприпасов нужно захватить.

Не обращая внимания на этот последний выпад, Сара мысленно сделала себе пометку: у Эли все готово. На Эли можно целиком и полностью положиться: свою задачу она выполнит. Трудно будет сдержать ее после начала операции. Столкновение между ними было неизбежно, и Сара постоянно заглядывала внутрь себя, сомневалась, хватит ли ей сил выстоять. Однако какой смысл сомневаться? Как бы ни повернулось, она знала: чтобы сдержать разрушительную энергию Эли, силы придется откуда-то брать.

– А что по медицинской части? – обратилась Сара к кроткой Стефани.

Поерзав на деревянном ящике, Стеф пожала плечами:

– Мы сможем обустроить все только на очень примитивном уровне. Серьезных лекарств и анестетиков нам не достать, наши медицинские навыки несовершенны. Остается молиться, чтобы мы справились.

– Если наш план сработает, нам не понадобится медицинская помощь, – успокоила ее Сара. – Просто посидите там на всякий случай. Но если что-то и произойдет, я знаю, вы справитесь. Стеф, ты недооцениваешь себя.

Сара намеренно не упомянула о том, что, если план провалится, их не спасут никакие препараты и медицинские навыки. Их всех просто перебьют.

Она оглядела женщин. Холодный сырой дух заброшенного подвала въелся в них, обесцветил лица, и те казались безжизненно-серыми, как и волосы, и бесформенная одежда. В свете маленькой голой лампочки тени резче, и этот контрастный свет подчеркивал скулы, отчего женщины походили на ходячих мертвецов. Сара поражалась их силе, ведь они выросли и сформировались под масками, играли роль безмозглых зомби, но при этом четко различали маски и реальность. Сара ощутила, как к ней возвращается былая уверенность. Эти женщины сильны, как и все остальные, кто объединился, чтобы воплотить в жизнь ее план. Они боролись, чтобы обрести себя и сохранить свою личность, искусно прятались за неброской внешностью, и эта борьба укрепила их – если понадобится, они пойдут до конца. Ими движут не слепые эмоции. Они все хладнокровно оценили ситуацию и пришли к одному и тому же решению. Горстон сам посеял семена своей будущей гибели, когда принял закон об отборе. Как иначе ему удалось бы собрать вместе лучшие умы страны? Сара подумала, что это очень символично: самый отвратительный закон Горстона в конце концов его и погубит.

– Уже поздно, – сказала она. – Пора возвращаться. Не будем рисковать и устраивать дополнительное собрание; следующее назначено на воскресенье, накануне Восстания, если только не произойдет что-то чрезвычайное. В этом случае воспользуемся обычными средствами связи. Джоан, можем встретиться в понедельник, чтобы довести до ума следующий номер.

Женщины уже сдвигали поломанные стулья и деревянные ящики, расставляли их среди хлама на грязном полу, чтобы не вызвать подозрений. Стоявшая в тени Энн неожиданно усмехнулась, и все повернулись к ней.

– Вы понимаете, что, если нам хоть чуточку повезет, уже после следующей встречи мы сможем навсегда распрощаться с грязью и крысами? – Она скривилась от отвращения. – После наших собраний от меня еще долго несет сыростью и плесенью. – Она повернулась к окосевшей двери, возле которой ее ждала Эли. – Я говорила, что назавтра после Восстания у меня день рождения? Мне исполнится двадцать девять.

Вслед за Энн все поспешили прочь из подвала; они отлично поняли ее невысказанную мысль. Сара осталась в мрачном подземелье один на один с пожилой женщиной, которая во время собрания не сказала ни слова. Мэри была из другого поколения; она всегда излучала искреннюю доброту, но словно бы воздвигла между собой и остальными невидимую стену. Отгородилась от всех, за исключением Сары. Сара часто гадала, почему ее выделили среди прочих, но была благодарна. В обществе Мэри ей было спокойно – как будто не нужно скрывать свои сомнения, неизменно казаться сведущей и уверенной.

– Что будешь делать с разносчицей? – спросила Мэри.

Сара посмотрела на нее удивленно.

– Которую избили. Наверняка женщины из цепочки Джоан ей помогли, но...

От скрытого упрека Сара покраснела.

– Думаешь, мне нужно с ней связаться?

Мэри, сидевшая прямо под яркой лампочкой, погладила ее по плечу:

– Нет. Ты слишком много думаешь головой – ты не сможешь ее утешить. Я сама ее проведаю. – Мэри посмотрела Саре в глаза, и голос ее смягчился. – Иди домой. У тебя очень усталый вид. И не обижайся на меня. Ты нужна этим женщинам такая, какая есть, полностью владеющая своим разумом. В этом твоя сила.

Сара тоже посмотрела Мэри в лицо и в очередной раз ощутила между ними прочную связь. Эта связь ее озадачивала. Она не понимала ее природы, просто знала, что она есть.

А затем Сара вышла из подвала.

* * *

Короткий путь до общежития обошелся без происшествий, и Сара, облегченно вздохнув, вошла в свою темную комнату. Мэри права: она очень устала. Сара быстро разделась и с некоторым злорадством оставила серые одежки валяться на полу. Тусклый свет уличного фонаря отражался в зеркале, и Сара подошла, посмотрела на свое отражение. Давно уже она не смотрелась в зеркало и сейчас поразилась, увидев в нем серое лицо – такое же серое, как лица женщин в подвале. Она распустила тугой пучок, и волосы упали на плечи. Серые волосы, в тон серому лицу. Глядя на свое отражение, Сара всегда изумлялась. Внутри она не ощущала себя серой, не видела серости в собственных мыслях. В ее голове было полно цветов, оттенков, разных настроений. Она придвинулась к стеклу, пытаясь уловить в неверном свете хотя бы отблеск тех цветов, которые жили внутри. Но во взгляде широко распахнутых серых глаз не было ничего. Неужели она всегда будет выглядеть вот так? Серая маскировка. Сара попыталась представить свои волосы такими, какими они были до восемнадцати лет, когда еще не приходилось их красить. Светлые, очень светлые, почти белые. Если все получится, ей больше никогда не придется красить волосы. Она отвернулась от зеркала и медленно забралась на узкую койку. Может, теперь седина – ее естественный цвет.

Глава вторая

Сара положила перед Несбиттом папку, ровно на середину стола, уловив при этом легчайший запах душистого мыла и виски. Несбитт начинал выпивать все раньше и раньше.

Она подошла к высоким окнам, поправила жалюзи так, чтобы в комнату не проникало яркое утреннее солнце, и взглянула на запруженную народом улицу. Утренняя пробка рассасывалась, машины парковались по краю площади, одна медленно кружила в ритуальных поисках свободного места. Сара обернулась на грузного мужчину, откинувшегося на спинку кресла. Виски по утрам был не единственным признаком перенапряжения, который Несбитт в последнее время выказывал, но причина этого перенапряжения Сару совершенно не интересовала. Во время рабочего дня они едва соприкасались, и каждый вечер после службы, надевая пальто, она выбрасывала начальника из головы; Сара знала, что и он воспринимает ее лишь как высокофункциональную машину.

Она шагнула к столу:

– Вам нужно подписать семь писем. Сегодня в четыре у вас встреча с мистером Хокинсом. – Поняв по легкому кивку, что ее слова услышаны, она продолжила: – Вы приняли заявку на правительственный тендер от компании «Хокинс энд компани». Сегодня днем на встрече с мистером Хокинсом необходимо выдать ему окончательное техзадание. Это техзадание, а также ваше расписание вы найдете в этой папке.

Сара умолкла и глянула, слушает ли он. Несбитт все так же полулежал в своей излюбленной позе – слегка крутясь в кресле туда-сюда, откинув голову на спинку и уставившись в потолок. Словно в ответ на ее молчание, он вытащил из кармана пиджака ручку и открыл папку.

– Мне нужно это читать?

Сара покачала головой.

– О каком таком тендере речь?

– Его вы подробно обсуждали со мной три недели назад, – тихо и монотонно ответила Сара. – Церемония открытия нового Народного дворца. «Хокинс энд компани» напечатают информационные материалы, все подробности в этой папке.

Несбитт кое-как расписался на письмах, уже потеряв к Саре всякий интерес.

– Сегодня днем у вас также собеседование с тремя кандидатами на место мистера Холлмана, сразу после обеда. Он увольняется через три недели.

– Холлман?

– Да, – сохраняя бесстрастность, подтвердила Сара. – Он подал заявление на прошлой неделе. В папке резюме трех кандидатов. – Она повернулась было к двери, но потом все-таки добавила: – Первым на собеседование придет художник, который только что закончил фрески в Народном дворце. Возможно, было бы дальновидно предложить это место ему.

Во взгляде Несбитта промелькнуло оживление, но спустя миг он снова вернулся к изучению потолка. Медленно и напоказ положил ноги на стол и еще больше развалился в кресле.

– Ты еще не принесла кофе.

– Сейчас принесу.

Дождавшись, когда Сара дойдет до двери, он сказал:

– Хиллард, эти фрески в Народном дворце. Ты их еще не видела?

– Нет. Я ходила туда на прошлой неделе, когда обсуждали рассадку, но фрески были закрыты.

– Лучше бы тебе наведаться туда еще раз, – заметил он. – Сходи посмотри.

– Чтобы на сегодняшнем собеседовании вы знали, как они выглядят?

Несбитт пристально посмотрел на нее, выискивая насмешку, прозвучавшую в этих словах. Сара спокойно выдержала его взгляд и шагнула к двери.

– Я принесу вам кофе.

– Нет, не надо. Уже не хочу.

Сара тихо вышла из кабинета, глянула на настенные часы и решила отправиться в Народный дворец не откладывая. Полчаса на фрески, еще полчаса на отчет, чтобы Несбитт смог блеснуть на собеседовании познаниями в области искусства, и целый час останется на прогулку по берегу канала. В это время дня на заросших травой берегах никого не было, и у воды Сара наслаждалась неким подобием покоя и одиночества.

Когда она спускалась с крыльца конторы, солнце уже скрылось за тучей, собирался летний дождь, неторопливо падали первые крупные капли, служащие там и тут ускоряли шаг. Сара все вспоминала разговор с Несбиттом. Неужели ему каждый раз непременно нужно устраивать эту игру с кофе? Он даже не любит кофе, но утром ритуал неизменно повторялся; Несбитт как будто непрестанно напоминал ей, где ее место, а может, утверждался на собственном. Они оба знали, что фирмой управляет Сара. Со временем Несбитт привык просто занимать свое кресло, довольствовался этим, был уверен, что оно останется за ним, и изнывал от скуки.

Кто-то слегка толкнул Сару под локоть, возвращая ее в реальность. Дождь усилился, и мостовая мерцала фальшивым блеском. Сара оглянулась на других пешеходов: почти все женщины. Они шли парами или группками, укрываясь от дождя под зонтиками, подняв воротники. Как странно: они будто избегали ходить поодиночке, без компаньонки. Сара мимоходом задумалась, почему так. А еще коляски – у всех коляски, младенцы, малыши. Двухлетки цеплялись за юбки, требовали внимания, ревновали к взрослым, с которыми заговаривала мать. И разные цвета – странно, что она не замечала раньше. Может, дождь подчеркнул разноцветье. Сара перешла улицу; на пороге ярко освещенного магазина укрылась стайка детей и женщин. Сара смотрела на яркую одежду, наслаждаясь контрастом между красным и зеленым, синим и желтым. И волосы – волосы наполовину спрятаны под платками и зонтиками, но все равно ясно видны разные цвета: каштановый, черный, рыжий. Краем глаза Сара заметила белокурую головку и безотчетно замедлила шаг, разглядывая женщину, которая склонилась над малышом и тщетно пыталась носовым платком оттереть с его щек следы угощения, которым пыталась его умаслить. Почувствовав на себе чужой взгляд, женщина посмотрела через дорогу прямо на Сару. Мгновение они глядели друг другу в глаза – внезапная встреча двух незнакомок, – а потом женщина обратила внимание на волосы и одежду Сары и смущенно отвела взгляд. После чего принялась с удвоенным рвением отчитывать ребенка.

Сара тоже отвернулась и взбежала по широким ступеням Народного дворца – недавнего подарка, преподнесенного Горстоном нации. Возле исполинских дверей она помедлила, собираясь с силами, чтобы войти в чудовищно огромный зал, – она помнила, какой ужас пережила, когда на прошлой неделе вместе с другими официальными лицами побывала в этом монструозном здании. Хоть в зале тогда полно было неотесанных работяг, а на полу валялся мусор, Сара ощутила себя карлицей.

Толкнув тяжелую дверь, она вошла в холодный вестибюль. Там не было ни души, рабочие разошлись, мусор убрали. Сара остановилась, оглядела высоченные гранитные стены и мрачные серые колонны, прочно укорененные в таком же мрачном сером полу, и на нее навалилось опустошение. Здесь она ощущала себя беззащитной пигмейкой – колонны, слепо устремившиеся к далекому темному потолку, придавливали ее одинокую фигурку всем своим чудовищным весом. Высоко в полумраке едва угадывались длинная галерея вдоль стены и балюстрада – оттуда, опершись на перила, посетители могли разглядеть сверху весь зал. Какими крошечными казались эти перила, а ведь они были человеку выше пояса. Серый камень угнетал, поражал своей тяжеловесностью и несокрушимостью. Саре, такой уязвимой, захотелось немедленно спрятаться, отыскать укромный уголок, забиться в тень.

Лопатками задев ледяной гранит, Сара проскользнула в нишу, повернулась к колонне и обхватила ее руками, словно пытаясь срастись с этим ненавистным, незыблемым подобием жизни. Она прижалась к твердому камню щекой – обожгло холодом, и реальность померкла, остались только слабость и опустошение. Немыслимо противопоставить свою силу этому камню; лучше, гораздо лучше принять, уступить, оставить всякую надежду. Холод проникал все глубже, но в конце концов она заметила, что по лицу стекает что-то теплое. Отпрянув от колонны, она прикоснулась к щеке, и по пальцам покатились слезы, теплые слезы. Сара терпеливо и бесстрастно переждала приступ отчаяния. Маленькая серая фигурка, слившаяся с камнем. Нельзя терять надежду. Каким бы могучим и незыблемым ни было это общество, как бы ничтожна ни была она сама, нельзя терять надежду. Снова и снова она будет пытаться уничтожить его.

Засунув руки глубоко в карманы, Сара вышла на середину вестибюля.

– Здесь кто-нибудь есть? – крикнула она.

– Есть-есть, – ответило из пустоты эхо.

Сара помедлила. Может, рабочие ушли на обед.

– Кто-нибудь есть?

– Есть-есть.

Она огляделась; запрокинув голову, посмотрела в черный провал потолка. А потом неожиданно крутанулась на месте и радостно улыбнулась. Раскинула руки, обнимая эту пустоту.

– Ты ничто.

– Ничто-ничто.

Эта громадина, которая так ее напугала и умалила, была слепа, не умела чувствовать, не умела думать. В этом и состояла ее изначальная слабость, сущностный изъян, неведомый ей самой, но ведомый Саре, ведомый остальным женщинам. Они уничтожат это чудовище, потому что оно слепо. Сара снова посмотрела на далекую галерею в вышине и дерзко приосанилась.

– Тебе конец.

– Конец-конец.

– Вроде шумел тут кто-то. – На нее недовольно смотрел рабочий с надкусанным сэндвичем в руке.

Сара повернулась к нему с бесстрастным лицом:

– Фрески. Мне нужно посмотреть на фрески. – Она протянула ему пропуск, но рабочий уже отвел глаза.

– Вон там. – Он ткнул большим пальцем в сторону следующего зала.

Зал почти в точности повторял вестибюль, разве что был еще больше. Сара уверенно вошла, готовая встретиться с пустотой.

На всех стенах сияли цвета – яркие, выразительные, живые. Она застыла и медленно обернулась, огляделась. Так и есть. На гранитных стенах, стирая их, преображая, жили цвета, движения, эмоции, надежды и страхи; взмывали мечты; ходили люди, живые и живущие, состоявшиеся и полные устремлений. И все это пульсировало жизнью, затягивало Сару. Она изумленно рассматривала запечатленные стихии: развевающиеся волосы женщины, перекликающиеся с гибкими ветвями на ветру; беспредельная мерцающая гладь могучего моря; закатное солнце, играющее на серебристой ряби, породившее столько всего – мертвого, живого, плодородного; теплая коричневая земля, откликающаяся на человеческий труд, пышная, богатая, щедрая. И люди, которые любили и смеялись, к чему-то стремились, кому-то помогали, жили в гармонии с природой и друг с другом. Единение и баланс, все сочеталось и сливалось, становилось одним целым.

Как эти фрески могли здесь появиться? В таком месте? Кто это сделал?

Сара прошлась вдоль стен, изумляясь радостным лицам юноши и девушки, которые карабкались по склону горы на ветру, вгляделась в изборожденное морщинами лицо старика, который довольно и умиротворенно наблюдал за детьми, резвившимися в мягкой траве. Вернулась на середину зала, чтобы охватить всю картину целиком: с желто-коричневых величественных холмов взгляд поднимался выше, коричневый переходил в синий, а тот сливался с необъятным небом, которое охватывало все.

Как сумел другой человек так запечатлеть жизнь, отразив тайные мечты самой Сары? Как смог изобразить на этих голых стенах ее убежденность в том, что жизнь стремится к балансу и равновесию, когда слабейшие стоят рядом с сильнейшими, малые рядом с великими, и все могут полностью реализоваться и занять место, предназначенное им в единой картине.

Сара подошла к стене и дотронулась пальцами до нарисованной морской пены там, где волна набегала на скалистой берег. Ей просто необходимо встретиться с этим человеком, поговорить с ним, расспросить. Он увидел это в своем воображении или пережил наяву? В голове теснились вопросы. Сара опустилась на пол, совершенно опустошенная. За несколько минут она ощутила неизмеримые глубину и высь, а теперь оцепенела. Она сидела неподвижно, глядя на стены, не в силах больше впитывать, не в силах откликнуться на эти воплощенные мечты.

Постепенно в тело просочился мертвенный холод гранита, и Сара нехотя поднялась на ноги. Она не могла больше смотреть на фрески, а потому опустила голову, уставилась на свои туфли, на серые плиты. Нужно оторваться от ярких видений, вернуться в реальный мир. Сара медленно зашагала к дверям – черные, до блеска начищенные туфли, мелкие шажки, по два на плиту, мокрые от дождя подошвы оставляют пятна на блестящем граните – по безликому полу, в арку, через пустоту вестибюля, обратно на улицу. На крыльце Сара остановилась и посмотрела на спешащих куда-то пешеходов, на лужи, на неровную дорогу и вспомнила белокурую женщину, которая отвернулась, смутившись под ее случайным взглядом. Сбежав с крыльца, Сара слилась с безликой толпой, подстроилась под ее шаг. Она опаздывала. Едва хватит времени напечатать отчет перед собеседованиями. Что в нем написать? Свернув на площадь, она отмела этот риторический вопрос. Напишет какую-нибудь бессмысленную дребедень, псевдоинтеллектуальные фразы с претензией на художественность, Несбитт останется доволен.

Когда Сара заслышала его шаги на лестнице, отчет был уже готов.

– Хиллард, ты посмотрела фрески?

– Да. Отчет у вас на столе.

– Пустая трата времени, пустая.

Сара терпеливо ждала объяснений, безучастно подмечая, как раскраснелись его шея над воротником и лицо.

– Серьезный промах с твоей стороны – посоветовать мне нанять этого художника.

Сара тихонько вздохнула, сохраняя бесстрастное выражение.

– Он ведь иностранец. Очень глупо было его предлагать. Ты же знаешь, как власти относятся к иностранным работникам.

– Он родился в этом самом городе, – спокойно ответила Сара. – Я смотрела его документы.

– Знаю, знаю. – Несбитт нетерпеливо махнул рукой, отметая ее доводы. – Но почти всю жизнь провел за границей. А это ничем не лучше. Сначала шляются по заграницам, а потом возвращаются с безумными идеями. – Он сердито посмотрел на Сару, будто надеясь поймать ее на замешательстве. – Там суета поднялась из-за этих самых фресок. – Он повернулся к двери. – Как бы то ни было, когда он сегодня придет, скажи, что мы уже наняли другого.

Несбитт помешкал у двери, положив пальцы на ручку, – решение объявлено, обжалованию не подлежит, – потом направился в свой кабинет и заперся там. Сара смотрела на его закрытую дверь. Ему позарез приспичило забраковать ее предложение, и, наслушавшись случайных сплетен за обедом, он нашел достойный повод. Переубеждать его уже некогда.

На столе звякнул внутренний телефон.

– Да, мистер Несбитт.

– Когда будешь с ним беседовать, прояви такт.

Сара положила трубку и вновь вспомнила, как потрясли ее фрески. Ей просто необходимо поговорить с художником, и вот теперь она потеряла единственную возможность побеседовать с ним по душам. Телефон снова звякнул, она рассеянно взяла трубку. И услышала голос Джоан:

– Мистер Карл Толланд ждет в приемной. У него на полтретьего назначена встреча с мистером Несбиттом.

– Сейчас спущусь.

Но Сара не двинулась с места. «Простите, мистер Толланд, мы не можем вас нанять. Я знаю, что ваши фрески творят чудеса, но вы слишком долго прожили за границей. И нахватались опасных идей о жизни и свободе, а это недопустимо. Вы же сами все понимаете?»

Что ей делать? Потрясение не отпускало ее, и потребность обсудить фрески была почти непереносимой. Но она уже спускалась в приемную, и в голове по-прежнему царило смятение.

Глава третья

Карл поправил галстук и ухмыльнулся незнакомцу в зеркале. Вылитый манекен. Он встал в позу – руки неловко торчат, голова наклонена к плечу.

– Разумеется, мистер Несбитт, я могу приступить прямо с понедельника.

Он сердито отвернулся. Карл ненавидел костюмы и галстуки, и, если уж на то пошло, ему претила сама необходимость непременно заполучить какое-то там место. Но фрески закончены, а ему хотелось еще немного пожить в загородном домике. Ему тут хорошо работалось. Идиотский закон запрещал оставаться в стране, если нет официального места службы. Но он, вообще-то, и не иностранец, хотя перед тем, как его впустили, пришлось заполнить столько бумажек, что создавалось впечатление, будто его здесь считают каким-то марсианином. Зато уж выгоду из его международной славы они охотно извлекли. Одному Господу Богу известно, что бы он делал, если бы не получил государственный заказ на эти фрески. Карл и сам не понимал, почему вдруг ему приспичило вернуться. Пока была жива мать, он не особенно задумывался об оставленной родине, а после ее смерти слишком увлекся работой и жизнью, некогда было вспоминать о маленькой стране, откуда уехал в детстве, хотя иногда он жалел, что так и не сумел разговорить маму и подробнее разузнать о причудливом обществе, из которого она сбежала. Глянув на наручные часы, Карл вышел и запер дверь. Не дело опаздывать (надо произвести хорошее впечатление!), хотя он был уверен, что министерству культуры его фрески пришлись не особенно по нраву. Может, его внесли в черный список. Карл выехал на дорогу и улыбнулся, вспомнив, какой ужас отразился на лицах, когда он снял со стен покрывала. Он не совсем понимал причины, ведь это было его лучшее на сегодняшний день творение. Но им точно не понравилось. Может, им не по душе, когда напоминают, что в этой стране еще теплится жизнь. Во время поездок в эту страхолюдину, которую здесь именуют Народным дворцом, Карл особых признаков этой самой жизни не замечал.

Он выехал на шоссе к городу. После собеседования надо задержаться и осмотреться. Последние восемь месяцев он трудился над фресками как одержимый, уезжал домой, только когда света становилось совсем мало, ел, спал – и снова за работу. Несколько дней назад Карл закончил и с тех пор чувствовал знакомую пустоту, которая всегда настигала его после долгого напряженного проекта. Нужно расслабиться, насладиться обществом, пока его снова не превратит в отшельника очередной творческий замысел.

С легкой печалью Карл вспомнил, каким обществом наслаждался после своей последней выставки в Париже. Настоящая красавица: большие зеленые глаза, в которых рад был бы утонуть любой мужчина, роскошные локоны, колыхавшиеся при ходьбе и отливавшие медью. Карл улыбнулся, припоминая бурные месяцы, которые провел с ней. Боже, она была такой хорошенькой, когда злилась. Он вспомнил последнюю ссору. Он так толком и не понял, почему после нее они расстались. Как-то раз вечером его возлюбленная, дождавшись его, в восторге рассказала, что ей предложили место в галерее. Да, Карл мог бы проявить больше такта, но это же нелепо: такая красавица – и расписывает будущую карьеру. В деньгах она не нуждалась, и к тому же как бы они жили вместе, если бы она днем работала? Ей же было прекрасно известно, что по вечерам после выставок у него множество встреч. Они бы просто-напросто не виделись.

И все-таки им было хорошо вместе. Карл довольно вздохнул, погрузившись в воспоминания. Если уж на то пошло, с самого прибытия на родину он почти не встречал женщин, разве что пару раз замечал в магазинах ранним утром покупательниц, обычно обвешанных детьми, да еще этих пожилых, с седыми волосами. Может, идиотский закон относился ко всем – женщины помоложе уж точно трудились не покладая рук, приглядывая за своими отпрысками. Может, они выходили на работу потом, когда подрастали дети. По сравнению с временами его матери экономическая ситуация значительно улучшилась. Мама почти не рассказывала о родине, но упоминала, в каком плачевном состоянии находилась экономика. Затормозив на светофоре, Карл пригляделся к соседним машинам. Довольно новые, но все одинаковые. Весьма необычно. И за рулем только мужчины. Он начал присматриваться к встречным автомобилям. Да, именно так. За рулем одни мужчины, и на пассажирских сиденьях тоже. Карл попытался вспомнить, что́ ему рассказывали перед приездом сюда. Бёрдетт удивился, когда Карл сообщил о правительственном заказе, – даже отговаривал ехать. Что же он такое рассказывал? Профсоюзы запрещены, это точно. И что-то еще про женщин. Сердясь на себя, Карл покачал головой. Забыл, хоть тресни.

Впереди возникла громада Народного дворца, а где-то справа от него располагалась нужная контора. Карл медленно объехал площадь по кругу, выискивая дом номер сорок три и место для парковки.

Зайдя внутрь, он остановился, оглядываясь в поисках секретаря, а потом подошел к седоволосой женщине у коммутатора.

– Прошу прощения, меня зовут Толланд. Карл Толланд. На половину третьего у меня назначена встреча с мистером Несбиттом.

Женщина посмотрела на него поверх очков:

– Да, мистер Толланд. Он вас ждет. Я сообщу о вашем приходе.

Ее руки запорхали над щитком, и Карл разглядел, что это руки молодой женщины, с тоненькими пальчиками. Вглядевшись в ее лицо, он с удивлением заметил четкую линию подбородка и гладкую кожу. От дверей она показалась ему старушкой, каких он замечал на улицах по утрам. С чего это она выкрасила волосы в этот ужасный цвет? Решила, что так красивее?

– Секретарь мистера Несбитта сейчас спустится.

Карл отбросил мысли о странной женщине и сосредоточился на предстоящем собеседовании. Интересно, понимает ли Несбитт, как ему повезло заполучить такого художника ведущим дизайнером в свою дешевую рекламную конторку? Шутка в том, что работу Карл может и не получить, если вмешался худсовет. Ну, будет над чем посмеяться с друзьями, когда он все-таки соберется домой.

– Мистер Толланд, – ровным голосом сказал кто-то. – Я Хиллард, секретарь мистера Несбитта. Мы можем побеседовать прямо здесь.

Она подвела его к столику в дальнем конце вестибюля. Серые волосы, бесформенное серое платье, черные туфли без каблуков – такую одежду носили здесь все старушки. Но она-то была молодая, как и женщина за коммутатором. Да что у них тут творится в этой конторе?

Хиллард предложила присесть, и Карл рассеянно сел, не сводя глаз с ее лица. Гладкая бледная кожа, крошечные морщинки в уголках глаз, а сами глаза серые, светло-серые, большие, но лишенные всякого выражения. Тридцать – ей, наверное, лет тридцать, и эти глаза смотрели на него как на пустое место.

– ...Наш нынешний ведущий дизайнер передумал уходить.

Карл слушал, но не вникал. Голос омывал его, холодный, мелодичный, но отстраненный. Карл заставил себя сосредоточиться.

– ...Разумеется, мистер Несбитт не может рассматривать заявления соискателей, пока мистер Холлман окончательно не определится.

Значит, его внесли в черный список. Неудивительно.

– Очень любезно с вашей стороны.

Этой банальной фразой Карл заполнил наступившую тишину; он пытался осмыслить впечатление, которое производила на него эта женщина, подобрать слова, чтобы она его заметила. Впрочем, ее саму молчание, кажется, ничуть не тяготило. Она посмотрела прямо на него, и Карла на мгновение посетили страх и неуверенность, каких он не испытывал никогда в жизни.

– Я видела ваши фрески.

Ты смотри-ка. К подобному вступлению обычно прибегали все мимолетные женщины в его жизни, привлеченные его славой и овеянной таинственным флером профессией. Может, все странности – просто игра воображения, которое подстегнули непонятное платье и еще более непонятные серые волосы?

– И как они вам? – заинтригованно спросил Карл.

Лицо у женщины осталось безучастным и пустым.

– Боюсь, я не очень разбираюсь в искусстве, мистер Толланд, но они показались мне интересными.

Карл подался вперед – при воспоминании о последней работе его снова охватила радость.

– Лучшая моя работа. Я и раньше подступался к этой идее, но ни разу она мне не давалась. А в вашем склепе все получилось. Я прямо чувствовал, как замысел ширится, оживает.

Его воодушевление не нашло отклика, и Карл снова откинулся в кресле, внезапно растеряв задор. Его раздражало, что женщина не реагирует, – хотелось пробить стену бесстрастности, которую она воздвигла вокруг себя.

Карл по-мальчишески, озорно улыбнулся:

– Очень любезно с вашей стороны. Давайте вместе выпьем кофе после работы – посочувствуете мне, что недотянул до высоких стандартов вашего мистера Несбитта.

Женщина смерила его долгим взглядом больших серых глаз.

– Простите, мистер Толланд, – ответила она наконец, – но это совершенно невозможно. Как вы знаете, я могу обедать только в определенных местах, и мужчинам там, боюсь, не очень комфортно.

Она встала, вынуждая его тоже подняться, и направилась к двери. Что она такое несет? Карл будто провалился в какую-то иную реальность, где царили неведомые ему законы.

– Я свяжусь с вами, мистер Толланд, если мистер Холлман все-таки от нас уйдет. Возможно, вам еще будет интересна эта позиция.

Она вынуждала его играть по своим правилам. Карл снова поискал слова, которые разобьют ее холодное спокойствие, но так ничего и не придумал.

Он спустился с крыльца, чувствуя на себе ее взгляд, и вдруг все в нем воспротивилось этому равнодушию. Он повернулся, посмотрел на женщину снизу вверх и, помахав на прощанье, сказал:

– Еще увидимся.

Сидя в машине, Карл пытался осмыслить происшедшее, понять, в чем разница между ней и всеми остальными знакомыми ему женщинами. Как она назвалась – Хиллард? Это имя? А если фамилия, то она мисс или миссис Хиллард? Нет, не миссис, она не замужем. Об этом говорило не только ее равнодушие к нему – Карл чувствовал, что мужчины вообще не интересуют ее в сексуальном плане. Об этом свидетельствовали ее наряд, ее поведение. Но здесь тоже что-то не сходилось. Он поерзал на сиденье; на задворках сознания крутились тревожные мысли. Она как будто не знала, что она женщина. В этом все дело – или нет? Карл вспомнил знакомых лесбиянок. Нет, дело определенно не в этом. Он вернулся к первоначальной мысли и стал припоминать, как ведут себя девочки до того, как осознают собственную сексуальность. Похоже, но... Мысль зашла в тупик. Что она такое сказала – мол, она ест в определенных местах? Она серьезно или просто так странно его отбрила, а?

Карл повернул ключ в замке зажигания, быстро сдал задом и выехал с парковки. Он выяснит. Прогуляется по городу и выяснит, что здесь творится, черт побери. Он доехал до ближайшего торгового центра и припарковался. Постоял немного, поглазел на покупательниц, на магазины, на проезжавшие мимо машины, чувствуя себя по-дурацки. Вроде ничего такого особенного. С чего же начать? Карл зашел в большой универмаг и тут же наткнулся на огромный плакат, с которого смотрел грузный мужчина средних лет, с брылами и серебристой сединой; под портретом значилось: «Горстон – друг народа». Так вот, значит, как он выглядит.

В глубину магазина уходили прилавки, в свете ламп поблескивали товары – обычная картина. То тут, то там попадались покупательницы с непременным выводком детей, но у всех продавщиц были серые волосы и серые платья. Карл внимательно осмотрел все отделы. Продавщицы были разного возраста – теперь он это видел, – и у всех одинаковые серые волосы. Карл пригляделся к покупательницам. У тех цвет волос различался, и одежда тоже была разных цветов. Серый носили только продавщицы. Выходило, что по какой-то причине все работающие женщины красятся в серый. Карл вспомнил Хиллард. Что она там говорила? Она ест в специально отведенных местах? Он подошел к продавщице и сразу же понял, что это совсем юная девушка лет восемнадцати.

– Прошу прощения, подскажите, пожалуйста, где здесь рестораны.

Девушка повернулась к нему с совершенно бесстрастным лицом:

– На пятом этаже, сэр. Лифты дальше направо.

Она смотрела на него точно так же, как Хиллард. Озадаченный, Карл отошел от прилавка и направился к лифтам; позади беременная женщина тащила громоздкие пакеты и канючащих малышей.

– Давайте помогу.

Карл потянулся было к ней, ногой придерживая дверь лифта, и вздрогнул. Лицо у нее было испуганное.

– Вам нужен лифт? – тихо спросил Карл.

Она покачала головой. Он еще мгновение посмотрел на нее, потом убрал ногу и нажал кнопку пятого этажа. С чего вдруг она так перепугалась? Лифт остановился, Карл вышел в устланный ковром коридор и мысленно добавил эту загадку к тем, что уже крутились в голове. Ресторан оказался большим и ничем не отличался от любого другого ресторана в любом другом торговом центре. Их всегда будто специально делали чуточку старомодными, и Карл решил подыскать для обеда другое место. Вряд ли Хиллард имела в виду это.

Он прошел по широкому коридору, миновал дверцу с эвфемистической надписью «Припудрить носик» и вторую, с гораздо более вразумительной табличкой «Мужской туалет»; дальше оказалась дверь, на которой просто значилось: «Туалет для работниц». У них тут что – апартеид? Карл мысленно возразил самому себе. Скорее всего, это просто туалет для работниц этого магазина. Пока он стоял и думал, дверь открылась, в коридор вышла сероволосая женщина, и Карл поспешно двинулся дальше, злясь на себя. Он ведет себя как идиот. Какая-то женщина не обратила на него должного внимания, и он тут же выдумал дикое объяснение, только чтобы успокоить уязвленное мужское эго. Мало ли – может, пустоголовые дамочки просто следуют безумной моде, решили, что серые волосы – это писк сезона, как раньше дамские шорты и высокие сапоги. Да Хиллард и не была ослепительной красавицей. Натренированная память художника сохранила ее лицо: линия щеки, изгиб высоких, хорошо очерченных скул; взгляд скользил по ним и поднимался к большим серым глазам, глядевшим на мир будто сквозь невидимую пленку. Нет, не красавица – во всяком случае, по современным меркам. Карл не мог представить ее в плену у модных веяний, но в ней чувствовалась скрытая глубина. Карл пытался вообразить, как эти спокойные черты оживляются эмоциями, но дальше глаз дело не шло. Он раздраженно помотал головой – размечтался, будто школьник, у которого впервые в жизни зазудело в паху. Нужно выпить. Он широким шагом пошел к лифтам, словно пытаясь обогнать собственные мысли, и тут заметил указатель со стрелкой. Наверное, пропустил его, когда выходил из лифта. «Ресторан для работниц». Так она это имела в виду? Едва удавалось затолкать подальше дикие подозрения, как случалось что-нибудь эдакое, и они всплывали снова. Карл свернул и пошел по стрелке.

Ресторан на поверку оказался маленькой тускло-коричневой комнатушкой. Все коричневое, и даже на выкрашенных когда-то в тошнотворно-кремовый стенах расплывались ржавые ручейки конденсата, стекавшего по ним бессчетное количество лет. Вдоль стены тянулась длинная коричневая стойка, на тускло-коричневом линолеуме выстроились коричневые деревянные столики, голые и убогие. Карл решил было, что в ресторане никого нет, но тут из-за стойки торопливо вышла старая женщина с серыми волосами и похромала прямо к нему. На ней были такие же бесформенные одежки, как и на Хиллард, только туфли она не носила – на распухшие ноги были натянуты потрепанные тапочки, и цвет волос был естественным – тонкие седые пряди, выбившиеся из тугого пучка, липли к впалым щекам.

– Сэр, ресторан там, – прошептала она.

Ее взгляд уткнулся куда-то Карлу в подбородок – его самого она как будто не видела.

– Если можно, я бы лучше выпил кофе здесь.

Она безропотно повернулась, прошаркала обратно к стойке (ноги у нее явно болели) и взяла толстостенную белую кружку.

– В ресторане кофе гораздо лучше, сэр.

Да она пытается его выставить. Вот что имела в виду Хиллард. «Мужчинам там не очень комфортно». Но Карл не чувствовал в старушке никакой агрессии – лишь обреченную покорность.

– Вам не нравится, что я пришел. – Это был не вопрос, а утверждение.

Трясущимися руками она налила в кружку коричневую жидкость.

– Это не мое дело, сэр. Вы можете пить кофе, где вам захочется.

Карл шагнул ближе – в нем крепло раздражение. Он хотел добиться от нее какой-то реакции.

– А вы? Вы можете пить кофе, где вам захочется?

Пролив кофе, она вжалась в стенку и зажмурилась. Губы дрожали, лицо дергалось. Тихо, монотонно, едва ли не нараспев старушка забормотала:

– Горстон – друг народа. Горстон меня любит. Я ничто. Я...

– Не надо.

Голос Карла прорезался сквозь ее бессмысленное бормотание; хотелось заставить эту пародию на человека замолчать. Он смотрел на старушку, а она стояла, все так же съежившись, – глаза зажмурены, руки на исцарапанной столешнице трясутся. Она же больна. Ей нельзя работать. Да господи боже, ей прямая дорога в богадельню, где за ней присмотрят. А Карлу срочно требовалось выпить. Эта женщина – не его проблема.

Карл спустился пешком, перепрыгивая через низкие ступеньки, – не хватило терпения ждать лифт, хотелось почувствовать, как послушно двигается тело, как под движение подстраивается взгляд; на лестнице он зигзагом пробрался сквозь стайку покупательниц. Выбравшись на улицу, Карл помедлил, не зная, куда пойти, а потом направился в маленький полуподвальный бар через дорогу.

– Виски, пожалуйста. Чистый, – сказал он бармену, и голос слегка дрогнул.

В баре было уютно, приглушенный свет отражался в стеклянных бокалах, толстый ковер приглушал звуки. Хотя звуков особо и не было. В баре сидели только Карл да бармен. Надо поразмыслить. Глупо было так беситься из-за бедной безобидной старушки. Он сегодня только и делает, что слишком бурно на все реагирует, – с той самой встречи с сероглазой женщиной в конторе у Несбитта.

Карл осушил стакан одним глотком, подвинул его к замершему наготове бармену и кивнул. Улыбнулся сам себе. Ему определенно нужно расслабиться. Наверное, все из-за того, что он столько месяцев просидел в этом мавзолее, работая над фресками. Виски пришелся кстати, и, потягивая его из вновь наполненного стакана, Карл огляделся. Неплохое местечко – повезло, что наткнулся.

– Так вы в наших краях недавно, сэр? – У бармена язык чесался поболтать: в это время в баре не было ни души.

– Да. А как вы догадались?

– Да это всегда видно. Мелочи разные. Иногда по одежде понятно, иногда по акценту. А вот у вас, сэр, загар. Прекрасный загар, если позволите. Слишком хороший для здешнего климата. Хотя стоит признать, что в этом году дела идут неплохо. За последние несколько дней часто солнышко выглядывало.

– А вы наблюдательный.

Карл улыбнулся, вспомнив гелиолампу в своем домике. Он днями и ночами сидел в Народном дворце, так что загар, который столько лет налипал на него жаркими и ленивыми летними деньками, выцвел до болезненной желтизны. Будет сам на себя не похож, когда вернется к своим.

– Я просто осматривал город. Раньше возможности не подворачивалось.

– Здесь есть на что посмотреть, это уж точно. Видели новый Народный дворец? Он, конечно, еще не достроен, но будет красота. Представляете, его сам президент откроет. Недели через две.

– Да, очень эффектное здание. Но вот что мне показалось забавным. – Карл подстроился под добродушный тон нового знакомого. – Здесь многие женщины красят волосы в серый. Это какая-то новая мода, а я все пропустил?

Бармен запрокинул голову и весело рассмеялся в потолок, обрадовавшись невинной шутке.

– Господь с вами, нет, сэр. – Он наклонился к Карлу и с усмешкой пояснил: – Это же просто работницы. Мода? Какая уж тут мода.

– Тогда почему они красят волосы?

Бармен перестал улыбаться.

– Потому что они работницы. – Он будто пытался втолковать очевидную истину ребенку.

– Извините... – Карл изумленно покачал головой.

Бармен нес какую-то чушь.

Тот наклонился еще ближе и терпеливо объяснил необычайно бестолковому посетителю:

– Понимаете, сэр, у всех работниц серые волосы, потому что... Ну, иначе они выглядели бы как нормальные женщины.

– А они не нормальные женщины?

– Боже упаси, нет, сэр. Просто работницы.

Карл попытался сформулировать вопрос так, чтобы разобраться в этой нелепице:

– Так что, они прекращают красить волосы, когда выходят замуж?

Бармен посмотрел на него с тревогой:

– Они не выходят замуж, сэр. Я же говорю, это не нормальные женщины.

Тут в бар заглянул еще кто-то.

– Извините меня на минутку, сэр.

Карл решил, что бармен просто дурак. Несет какую-то чушь и, что еще хуже, разговаривает с Карлом так, будто это Карл дурак. Прикончив виски одним глотком, он вышел на улицу.

Может, бармен в чем-то и прав: Карл вел себя как дурак. Слишком остро воспринял поведение Хиллард и никак не может обуздать воображение. В конце концов, в этой стране диктатура. Если у них тут действует какой-то идиотский закон, который обязывает работающих женщин носить форму, это не его дело, пусть даже форма совершенно дикая. Хватит уже этой чуши про серых женщин. Он приехал в город, чтобы расслабиться, и впереди целый вечер. Карл собирался найти сауну, потом выпить, потом съесть первоклассный ужин и, наконец, заглянуть в пару ночных клубов. Удовлетворенно кивнув, он забрался в машину.

* * *

Довольный Карл откинулся на спинку кресла. Бармен очень кстати порекомендовал этот ресторан. Карл улыбнулся, вспомнив, какое у бедняги сделалось лицо, когда он вернулся спросить, где здесь можно вкусно поесть. Решил, что снова начнутся расспросы про женщин. Ужин был действительно отменный, и обслуживали первоклассно. Карл подозвал стоявшего наготове официанта, чтобы тот долил бренди, расслабленно вытянул ноги и огляделся. Когда он только пришел, интерьер показался ему слегка гнетущим – темно-красный бархат, темно-красный же ковер, – но теперь все это прекрасно гармонировало с его благостным расположением духа. Сначала Карл насладится бренди и сигарой, а потом пойдет по ночным клубам. Как странно: в ресторане ни одной женщины. Когда Карл только пришел, он решил, что еще слишком рано и просто народу мало, но теперь посетителей хоть отбавляй, и они сплошь мужчины.

Снова подошел официант, на этот раз с кофейником в руках.

– Официант, у вас тут всегда так мало женщин?

– Это мужской ресторан, сэр.

Карл улыбнулся: какая ирония. Везет же ему. Главная цель сегодняшним вечером состояла в том, чтобы найти приятную женскую компанию, а он угодил прямехонько в заведение, куда ходят только мужчины. Он-то думал, что такие заведения давно остались в прошлом, как мода на юбки в пол. Карл подумывал, не попросить ли официанта порекомендовать какой-нибудь ночной клуб. Официант был превосходный, за ужином обслуживал его ненавязчиво и внимательно, но как будто туго соображал. Даже вопрос о женщинах поставил его в тупик. Значит, нужно будет позже спросить метрдотеля.

Карл любовался дымом своей сигары, который, медленно закручиваясь, завитками поднимался к потолку и рассеивался там. Именно такой вечер и требовался ему после долгих месяцев напряженной работы. Мысли снова вернулись к интерьеру. Вот чего им не хватает – на стены прямо просятся картины с соблазнительными обнаженными красотками; они бы превосходно вписались в эту тяжелую роскошь. Карл представил себе пышнотелых дам с полотен Рубенса. Это место прямо-таки к ним взывало. Здешний дизайнер должен был это понимать. Карл допил бренди и собрался уходить; метрдотель заботливо поинтересовался, понравился ли ему ужин.

– Превосходно. Все было на высшем уровне, – рассыпался в похвалах Карл. – Разве что можно попенять на отсутствие женщин.

Он посмотрел в глаза метрдотелю, но взгляд у того остался бесстрастным. Господи, такой же тугодум, как и официант? В этом городе почти все, с кем Карл разговаривал, корчили из себя дурачков. Карл надел пальто.

– Не подскажете, куда бы сходить, чтобы это исправить?

– Сэр, вы в этом городе недавно?

– Все верно. В первый раз за долгое время позволил себе выбраться в город вечером. И возвращаться домой еще слишком рано. Я подумал, где-то здесь у вас наверняка есть место, где можно послушать музыку в свете ярких огней.

– Разумеется, сэр. Погодите минутку, я выдам вам гостевой билет в Оперу. – Метрдотель ушел, но почти сразу вернулся с небольшой карточкой. – Отсюда недалеко, но можно заблудиться.

Провожая Карла до двери, метрдотель подробно объяснил дорогу.

Машина влилась в общий поток. Метрдотель-то все-таки дурачком не был. Очень подробно и понятно объяснил довольно сложный маршрут, хотя странно, что для ночного клуба требуется особый билет. Наверное, пользуется большой популярностью. Стоя в пробке у перекрестка, Карл опустил оконное стекло. Днем после дождя выглянуло солнце, и тепло еще не ушло. Карл подкараулит Хиллард завтра вечером, когда та выйдет с работы, и избавится от легкой досады, которую до сих пор ощущал, вспоминая ее полнейшее равнодушие. Карл улыбнулся, все еще пребывая в благостном расположении духа. Если повезет, при следующей встрече он уже не поддастся ее большим серым глазам. Нужно прихватить термос – она сразу поймет, что он раскусил ее блеф, и они вместе выпьют кофе на берегу канала.

Неожиданно Карл понял, что вокруг уже не ярко освещенный центр. Машина ехала по узенькой улице, вдоль которой выстроились неотличимые друг от друга домишки с одинаковыми квадратными садиками – тихое измывательство над идеей субурбии. Может, именно этот образ и запечатлеть в следующий раз? Субурбия – феномен, преодолевающий границы стран, стирающий расовые различия и низводящий человека к серой бетонной безликости. Добро пожаловать в прогрессивное общество, в субурбию. Карл медленно ехал по улице, завороженный параллельными линиями крыш на фоне темно-синего ночного летнего неба; приглушенные отсветы городских огней словно нимбами осеняли однообразные печные трубы. Улица казалась бесконечной, и от нее влево и вправо ответвлялись переулки, неотличимые от основного ствола. Заблудился.

Карл огляделся в поисках каких-нибудь признаков жизни. Поразительно, до чего рано местные ложатся спать. В конце концов он остановился возле единственного освещенного дома. Нужно постучаться и спросить дорогу.

Карл как раз положил руку на аккуратно выкрашенную калитку, и тут дверь вдруг распахнулась. На узенькую бетонную дорожку выплеснулся резкий свет, вырвал из тьмы жалкие полудохлые цветочки, а из двери, взмахнув руками, вывалился человек и упал прямо перед Карлом. Дверь захлопнулась, снова стало темно, а Карл застыл в тишине, пораженный этой внезапной вспышкой насилия. Упавший оказался женщиной, и она болезненно, монотонно стонала. Карл опасливо прикоснулся к ней, нащупывая в кармане зажигалку, и стон превратился в неразборчивое бормотание. Огонек зажигалки высветил белое лицо, и Карл увидел, что женщина истекает кровью и эта кровь собирается в темную лужицу на дорожке. На щеке несчастной алели ссадины, на скуле темнели лиловые кровоподтеки, из распухших разбитых губ сочилась тонкая красная струйка. В груди у Карла вспыхнула ярость; он наклонился, чтобы взять женщину на руки. Ей нужно в больницу. Потом он известит полицию – пусть явятся сюда и разберутся со скотиной, которая это сотворила. Тут появилась соседка.

– Все в порядке, я ей помогу. – Соседка склонилась над раненой, умело ощупала ее, проверяя, целы ли кости.

– Вы врач? – спросил Карл.

– Нет. С ней все будет хорошо. Я заберу ее к себе.

Его гнев наконец-то нашел выход и обратился на эту соседку, которая так равнодушно взирала на страдания и боль.

– Да что с вами такое? Неужели не видите, она же искалечена. Ей нужен врач. Нужно сделать рентген.

Женщина подняла на него взгляд, в котором удивление мешалось со страхом:

– Нет. Не надо никакого врача. Я ей помогу. – Она приобняла стонущую женщину, помогая ей встать. – Пожалуйста, уходите. Я справлюсь. – Страх в ее голосе зазвучал отчетливей, но Карл просто стоял и смотрел. – Пожалуйста, уходите!

Она была в ужасе. Карл перевел взгляд на избитую, которая пыталась подняться на негнущихся ногах, и почувствовал, что между этими двумя есть какая-то связь. Он оглянулся на дом, теперь совершенно темный, снова посмотрел в умоляющие глаза.

– Пожалуйста!

Карл начал было возражать, но осекся: в этой мольбе полыхнула паника. Он ничего не понимал. Чувствовал себя неуклюжим иностранцем, который по ошибке забрел в чей-то личный ад. Еще мгновение он смотрел на двух женщин, а потом вернулся в машину, быстро переключил сцепление, торопясь поскорее оставить позади затаившийся здесь ужас, и поехал обратно, к ярким огням центра, движимый слепым животным инстинктом выбраться из темноты.

Глава четвертая

– Как, думаете, он воспринял новости?

Двое мужчин беседовали на заднем сиденье длинного лимузина, ехавшего через парк к президентской Резиденции.

Маршэм, в своем безукоризненно сидящем костюме в тоненькую полоску, глазел в окно на цветущие аллеи.

– Разумеется, он не может признаться самому себе, что за этим стоят женщины, поэтому, полагаю, будет разглагольствовать об иностранных лазутчиках, которые пытаются подорвать стабильность в стране. Обычная дежурная чепуха.

– Вы правда думаете, что он может так обманываться, когда есть настолько неопровержимые доказательства?

Отвернувшись от окна, Маршэм поглядел на молодого темноволосого спутника:

– Мартин, ему некуда деваться. Если он признается, хотя бы даже и самому себе, что за газетой стоят женщины, ему придется признать и тот факт, что многолетние репрессии и промывка мозгов ничего не дали. А этого он не вынесет.

– Вы преувеличиваете. Сколько у нас работниц – около двухсот тысяч? Чтобы напечатать такую газету, много народу не надо. Не может же он счесть, что вся его программа пошла прахом лишь потому, что на нескольких женщин обработка почему-то не подействовала.

– По моим оценкам, речь идет о сорока или пятидесяти женщинах.

– Так много?

Голос у Мартина был потрясенным, и на лице Маршэма промелькнула улыбка.

– Да, я тоже удивился. Но если все проанализировать – как они доставили газету, как ее напечатали, – по самым скромным подсчетам, получается сорок или пятьдесят.

– Но даже если речь идет о такой большой группе, – не сдавался Мартин, – это не означает провала всей программы.

Когда Маршэм наклонился и дотронулся до плеча Мартина, на серебристую шевелюру упал солнечный луч.

– Мой дорогой Мартин, вы забываете, что мы имеем дело не с рациональным человеком. Я с вами согласен, целиком и полностью. Пусть сорок или пятьдесят женщин собрались вместе и состряпали такую вот газетенку, – это совершенно не означает, что все женщины вдруг выучились независимо и рационально мыслить. Но тот факт, что кто-то из них в принципе способен принимать самостоятельные решения, Горстон воспримет как угрозу и поэтому будет убеждать себя, что за газетой стоят не они.

Оба погрузились в молчание. Мартин в задумчивости сидел в своем углу просторного автомобиля очень прямо, Маршэм же расслабленно откинулся на спинку сиденья, и его взгляд блуждал по зеленым лужайкам и деревьям большого парка.

– Насколько все это серьезно, как думаете? – спросил его молодой друг.

Мартину, очевидно, до сих пор не давали покоя вчерашние новости: во все магазины и конторы в городе доставили экземпляр подпольной газетки. Судя по всему, тут действовала целая группа мятежниц.

– Вовсе не серьезно, – все так же расслабленно отвечал Маршэм. – Разумеется, я удивился. И до сих пор удивляюсь. Ума не приложу, как кто-то из них умудрился настолько сохранить личность и независимость, чтобы измыслить такое, не говоря уж о том, чтобы воплотить в жизнь. – Он снова повернулся к спутнику и весело спросил: – Но что они могут? Удивили нас всех этими своими требованиями, но дальше путь им закрыт. Они нигде не получат поддержки, а что они могут без поддержки? – Он выразительно пожал плечами и вернулся к созерцанию пейзажа. – Но вот что интересно: эта история может значительно ускорить наши планы.

Мартин бросил на него внимательный взгляд и с улыбкой попенял:

– Старый вы лис. Я знал, что у вас в голове вертится что-то эдакое, но за все утро вы и не заикнулись. – И вновь посерьезнел. – И как, вы думаете, это нам поможет? Я тоже сразу подумал о здоровье Горстона, но, если он и мысли не допускает, что за газетой стоят женщины, не очень понимаю, как это может повлиять на его сердце.

Маршэм бросил притворяться, что любуется видами, и повернулся к другу:

– Для начала, это поставит в трудную ситуацию Стайнера. Ему придется притвориться перед Горстоном, что он верит во всю эту чушь с иностранными лазутчиками, а потом демонстративно их выслеживать. А еще ему непременно нужно будет найти и уничтожить женщин, которые заварили кашу. Не забывайте: в газете было написано, что следующий номер выйдет через две недели. Стайнер этого допустить не может. Ему нужно найти их раньше. Поскольку он будет занят по горло, ему будет не до нас. А если следующий номер все-таки выйдет, вот тут уже начнется интересное. Тогда уж Стайнеру придется побеспокоить Горстона. – Маршэм улыбнулся широко и благодушно. – А как, по-вашему, поведет себя Горстон, если выяснит, что комиссар полиции столько времени выслеживал женщин, потому что именно их считает ответственными за газету?

Мартин молча смотрел на пожилого министра, просчитывая вероятности.

– Что ж, – медленно произнес он, – если с сердцем у него и впрямь плохо, это может привести к инфаркту, а если нет – точно поставит под угрозу положение Стайнера. Вы решили все разыграть так?

– Еще не уверен, – очень серьезно ответил Маршэм. – Нужно тщательно обдумать. Как вы знаете, я всегда выступал против хладнокровного убийства Горстона – не из моральных соображений, просто это вызовет ненужные осложнения. Сразу начнутся проблемы. Но теперь, когда мы знаем, что у него больное сердце, можно воспользоваться этими женщинами и ускорить наши собственные планы.

Автомобиль остановился возле каменного крыльца перед главным входом в Резиденцию. Двое вооруженных стражей вытянулись по стойке смирно, а одетый в ливрею водитель открыл для министров дверцу.

Маршэм медленно поднялся по ступенькам – так, чтобы Мартин не отставал; вдвоем они вошли в большой вестибюль и торопливо зашагали по длинному, устланному толстым ковром коридору.

– И все же слишком много неизвестных, – тихонько продолжил Маршэм. – Нужно выяснить, насколько плохо у него с сердцем, а еще нужно в оба глаза приглядывать за расследованием Стайнера. Как думаете, ваш человек смог бы этим заняться?

– Сомневаюсь, – так же тихо, почти шепотом отозвался Мартин. – Он в административном подразделении. Но нужно с ним переговорить.

Заметив впереди пожилого седовласого мужчину, Маршэм глянул на наручные часы:

– Мартин, идите в зал заседаний. Мне нужно перемолвиться словечком с Вернером.

– Вам из него ничего не вытянуть. Он слишком предан Горстону.

– Вряд ли его удерживает личная привязанность, – отозвался Маршэм, наблюдая за приближающимся стариком. – Дело в чем-то другом. Одному Богу известно в чем. Мне не удалось раскусить этого старика. – Они поравнялись с Вернером, и на лицо Маршэма вернулось привычное дружелюбие, а жесты стали вальяжнее. – Кого я вижу! Вернер. Могу я по-дружески украсть вас на несколько минут – спросить профессионального совета? – Он обернулся к Мартину. – А вы идите. Скоро я к вам присоединюсь.

Мартин кивнул и пошел дальше.

– Я надеялся перехватить вас перед заседанием. – Старик устало и пристально посмотрел Маршэму в глаза. – Ведь сегодня кабинет обсуждает подпольную газету?

Маршэм удивленно кивнул. Вернер никогда не выказывал интереса к политике, даже притом, что последние несколько лет Горстон настаивал на его присутствии на заседаниях кабинета. Все просто решили, что Горстон хочет, чтобы личный врач постоянно находился рядом, и сам Вернер никогда заседаниями не интересовался. Маршэм сбавил шаг, подстраиваясь под старика, и они двинулись к личным комнатам Вернера.

– Я хотел с вами встретиться, потому что вы высказываетесь откровеннее остальных министров, – объяснил тот.

И замолчал. Они шагали дальше по пустому коридору, и Маршэм гадал, к чему была эта загадочная фраза. Что вдруг доктору от него понадобилось? Вот уже несколько лет Маршэм пытался выстроить с ним отношения – с тех самых пор, как решил, что займет место Горстона, – но Вернер не поддавался на его знаменитое обаяние и умудрялся, хоть и вежливо, держать Маршэма на расстоянии. Вслед за ним Маршэм вошел в комнату, маленькую и заставленную мебелью. Вернер указал на мягкое кресло, Маршэм непринужденно сел и расслабился, ожидая пояснений.

– Горстона категорически нельзя расстраивать.

Маршэм решил действовать осмотрительно. Видимо, старик изрядно переживает за Горстона, раз не стал ходить вокруг да около.

– У него плохо со здоровьем, – продолжал врач.

Маршэм выудил из кармана трубку, рассеянно набил ее и с тем же нарочито небрежным добродушием обронил:

– Надеюсь, ничего серьезного.

Старик смерил его долгим взглядом:

– Нет, все серьезно, Алан. И уже давно. Я поэтому и хотел встретиться с вами перед заседанием. Его очень расстроила эта история с газетой. Он никак не может поверить, что в стране действует оппозиция. Как вы хорошо знаете, всю жизнь он трудился на благо народа, а теперь вдруг выясняется, что его многолетние труды пытаются свести на нет иностранные шпионы.

Маршэм внимательно на него посмотрел:

– Вы в это верите? Что за газетой стоят иностранные лазутчики?

Старик тяжело опустился в кресло напротив.

– В это верит президент. – Вернер подался к Маршэму, глядя серьезно и напряженно. – Алан, нужно, чтобы он и дальше так думал. Вы единственный можете ему возразить, и я прошу вас этого не делать.

– Но я не верю в иностранных лазутчиков, это какая-то чепуха. Я считаю, что газету, по всей видимости, напечатала небольшая группа женщин. А вы просите меня сидеть сложа руки, когда Горстон велит Стайнеру искать мятежников не там, где надо. Получается, я не выполню свой долг перед страной и президентом.

В старом усталом лице промелькнуло сомнение, и Маршэма мимолетно кольнула совесть.

Вернер поднялся и принялся бесцельно расхаживать по комнате, а потом остановился перед Маршэмом, и лицо его вновь сделалось решительным.

– Алан, не надо играть со мной в политику. – Голос у него был тихий и усталый, но в нем чувствовалась сила. – Я сказал, что вы единственный из министров можете возразить Горстону. Остальные слишком его боятся, за исключением Стайнера, а тот слишком умен и возражать не станет. А еще ему, безусловно, хватит ума догадаться, что за этим происшествием стоят женщины. И значит, что бы там ни думал Горстон, Стайнер их выследит. Вы ничего не добьетесь, затеяв спор с президентом, разве что поставите под угрозу его жизнь.

Маршэм поспешно изобразил изумление:

– Вы хотите сказать, у него настолько плохо со здоровьем?

Вернер уселся в кресло:

– Да. Очень плохо.

– Сердце?

– Да. Я пытался уговорить его передать часть обязанностей и больше отдыхать. Но чем больше я уговариваю, тем больше он загружает себя новыми законами, встречами с главами департаментов, статистикой – хотя этим должны заниматься министры.

Маршэм молча слушал.

– Я говорил ему, – продолжал врач, – если он не будет больше отдыхать, я ничего не гарантирую. А эти женщины... – Он потерянно провел рукой по волосам. – Вчера вечером мне пришлось прибегнуть к сильным седативным препаратам. Именно поэтому я и прошу вас на сегодняшнем заседании ему не возражать. На данном этапе что угодно может спровоцировать смертельный сердечный приступ.

– Я понятия не имел, что его состояние настолько серьезно, – озабоченно заметил Маршэм. – Разумеется, я сделаю все от меня зависящее. – Он посмотрел на Вернера, но тот уже погрузился в собственные мысли.

Маршэм чувствовал, что врача тревожит что-то еще, не только здоровье Горстона, но старик по-прежнему не может заставить себя сказать об этом вслух.

– Как думаете, он запустит свою образовательную программу? – внезапно спросил Вернер.

Неожиданный вопрос застал Маршэма врасплох. Какая тут связь?

– Да. Думаю, ее официально примут уже сегодня. Простая формальность. А дальше все пойдет очень быстро.

Вернер закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Он казался очень старым – лицо испещряют морщины, бледные губы сомкнуты. Из-за чего он так переживает?

Маршэм тихонько поднялся. Больше Вернер ничего не скажет. Министр снова посмотрел на старика, так и не открывшего глаз, – тот походил на человека, который слишком долго сражался и не находит сил на последний рывок.

Глава пятая

Надев пальто, Сара поспешила к дверям и, проходя мимо коммутатора, торопливо попрощалась с Джоан. Дождь уже успел закончиться, и на мостовую падали косые лучи вечернего солнца, золотистые и теплые. Сара посмотрела на чистенькое голубое небо и порадовалась, что день почти завершился. Усталость заглушала не до конца развеявшееся после фресок воодушевление, и в голове было одно: поскорее вернуться в свою комнату, лечь на койку и пускай спутанные мысли постепенно придут в порядок сами собой. Она остановилась на тротуаре, дожидаясь просвета между машинами. Нужно добраться до дома, принять душ и отдохнуть. Можно не выходить до восьми, а в восемь Сара, как обычно, отправится в кофейную на тот случай, если кто-нибудь из женщин захочет с ней связаться. Она поняла, что ее это успокаивает – подробно перечислять в уме планы на вечер, а еще успокаивало то, что сегодня она вряд ли кому-нибудь понадобится, ведь с последней встречи минуло всего ничего. Если повезет, на вечер она предоставлена самой себе.

Сара прошла наперекор потоку спешащих домой служащих, завернула к общежитию посреди забетонированного пятачка и, все еще погруженная в свои мысли, нырнула в тускло-коричневый вестибюль.

– Вон Сара идет. Она скажет.

В дверях общей кухни стояли девушки; их оживление не очень вязалось с шепотом и настороженными взглядами, которые они то и дело бросали на лестницу. Одна из них, темноглазая, лет восемнадцати, нетерпеливо поманила Сару, и все зашли в большую просторную кухню, где почти не было мебели.

– Сара, ты же все знаешь про новый Народный дворец. Разреши наш спор.

Сара осторожно закрыла дверь и подсела к остальным за голый исцарапанный стол. Она молча смотрела на девушек; их настроение ее тревожило. Нарочитое веселье прикрывало браваду и безрассудство. Сара понимала, что именно этого и следует опасаться, как только станет известна дата Восстания. Все три девушки явно входили в организацию, и хотя о заветном дне знали только шесть предводительниц, остальным сообщили, что заключительный этап операции уже близок.

– Мари говорит, что Национальный театр переедет в Народный дворец. Это правда?

– Да, правда, – ответила Сара и уже было встала, но потом сухо добавила: – Вы считаете, разумно так шуметь? Вы же знаете, что дружба между работницами не поощряется и... – Она выразительно пожала плечами, и все поняли, что имеется в виду тайная шпионская сеть, действующая среди женщин.

– Да ничего, – сказала одна из девушек. – Мы проверили. Здесь почти никого нет, только мы трое и ты.

Сара повернулась к той, которая поманила ее в кухню; в животе заворочалось тошнотворное предчувствие – слишком уж непринужденно они себя вели.

– Вэл, я знаю, ты очень молода и только недавно начала работать, но поверь, лучше не пренебрегать законами так открыто, – сурово сказала она и оглядела юные лица. – Откуда вам знать, что я не сдам вас в обмен на дополнительный вечерний пропуск или, допустим, проигрыватель?

Лица посерьезнели, оживление угасло. Сара ненавидела себя за то, что приходится это делать, ненавидела опекать, брать на себя роль старшей.

Вэл, наполовину женщина, наполовину еще ребенок, нервно ломала пальцы:

– Прости нас. Ты права. Просто у Джоанны потрясающие новости.

Сара затаила дыхание, а потом задала вопрос, хотя ответ ей слышать совсем не хотелось:

– Какие новости?

Девушки заговорщически переглянулись, а затем, помедлив, Джоанна повернулась к ней и не сумела сдержать смешок:

– Ты не одобришь.

Сара почувствовала себя усталой старухой.

– Мари написала пьесу, – продолжала Джоанна. – Не очень большую. Маленькую такую пьеску, одноактную. И... – Она выдержала эффектную паузу. – Пьесу взяли в Национальный театр.

Сара вытаращила глаза, изумленно и с большим облегчением:

– Но этого не может быть.

Мари неуверенно посмотрела на нее, явно жалея, что они затеяли этот разговор.

– Ну, я знала, что не могу отправить ее под собственным именем, поэтому выдумала мужское и указала адрес университета. Я у себя на почте вижу всю входящую корреспонденцию – сегодня утром пришло подтверждение.

Сара молчала, и девушки встревоженно переглянулись.

– И что ты будешь делать?

– Да ничего.

– Мари напишет им от имени этого выдуманного, – предложила Джоанна. – Мол, поразмыслила еще и больше не хочет, чтобы пьесу ставили.

Глядя на их юные лица, Сара тяготилась ответственностью, которую девушки, сами того не ведая, на нее возложили. Она не хотела отвечать за всех женщин – у нее не было сил. Она медленно поднялась и оглядела их, очень надеясь, что к ней прислушаются:

– Только пожалуйста, пожалуйста, будьте осторожней.

Казалось, лестнице не будет конца. У себя Сара машинально повесила пальто на крючок и открыла окно – каждодневная рутина, – а потом села на койку и уставилась в кремовую стену. Правильно ли она поступила? Теперь, когда дата была назначена, Сара терзалась этим вопросом постоянно. Давным-давно у нее появилась мечта. Когда это случилось? Шесть лет назад, семь? Нет, семь лет назад это была не мечта – игра. У каждой из них имелся свой персональный способ, помогающий выживать в губительном, гнетущем обществе. Стефани в любую свободную минуту делала из лоскутков и обрывков шелковых ниток потрясающе красивые гобелены; Энн забавлялась с числами – ей были ведомы их законы и тайны, поэтому она могла проводить в уме самые невероятные исчисления; а вот Сара выживала, воображая, что свергает диктатора. Планировала в мельчайших подробностях, продумывала ходы и ответные ходы. Собирала армии, выигрывала битвы, вела сторонниц к утопии. Она попыталась вспомнить, когда же игра превратилась в мечту, но не смогла.

По-прежнему невидяще глядя в стену, Сара думала о девушках на кухне. Она знала, что Мари пишет. Сара скрупулезно выяснила все про каждую женщину в общежитии – и в этом, и в предыдущем, и в том, что было до него. Казалось, вся ее жизнь состояла из бесконечных расследований: она тщательно проверяла товарок, убеждаясь, что ни одна не входит в жалкую шпионскую сеть Стайнера. Мари писала, этим и спасалась. Но если бы Сара не повлияла на нее, пусть и опосредованно, может, Мари жила бы себе спокойно, всю жизнь работала на почте, писала в свободное время, складывала в стол пыльные манускрипты, которые ей запрещалось издавать? В таком случае было ли у Сары право пробиваться сквозь многолетнее внушение, объяснять, насколько эта жизнь фальшива, сеять семена недовольства?

Сара в досаде сбросила туфли. Это все пустое. Все обдумано сто раз, и вывод всегда один. Мари следовало писать и публиковаться; Энн следовало уйти с фабрики, где она смотрела, как наполняются молоком бесконечные бутылки, а между тем праздно рассчитывала ежегодный объем молока для каждой машины; Стефани следовало вытащить из тайника свои гобелены и развесить на стенах, где все могли бы ими любоваться; а ей самой?.. Сара резко отвернулась от этих мыслей; думать о будущем не хотелось. Ее будущим всегда было Восстание, а после него она ничего не видела. Она быстро разделась, накинула серый шершавый халат и поспешила к душевым. Встав под душ, она терпела через силу, пока тело не привыкло к горячей воде. Сара посвятила Восстанию всю себя и всех женщин, мысливших так же. Времена сомнений прошли, и теперь единственное, что еще вызывало сомнения, – добьются ли они успеха. Под струей воды Сара тешила себя иллюзией, что вместе с грязью с нее смываются усталость и страх.

Она возвращалась к себе по мрачному кремово-коричневому коридору, прикидывая, не пора ли идти в кофейную. Время Сара определяла по большим часам на башне ратуши.

Справа открылась дверь, и оттуда ее поманила Стефани:

– Хочу с тобой поговорить, когда вернешься из «Мейсона». Все в порядке, на этаже никого.

Сара кивнула, гадая, что понадобилось Стеф, и спросила:

– Сколько времени?

– Половина восьмого.

Сара снова кивнула и поспешила к себе. Там быстро и ловко оделась; не глядя в маленькое зеркальце на обшарпанном комоде, умело скрутила густые волосы в тугой узел на затылке. Потом оглядела комнатушку, пригладила покрывало на койке, там, где только что сидела, и поправила криво стоящий стул у стола; она кропотливо убирала все свидетельства того, что здесь живет, будто обезличенность тоже служила защитой. Сара подошла к двум книжным полкам (только они и носили здесь отпечаток ее личности), взяла книгу и поспешно вышла. Спустилась по лестнице; везде было тихо, только приглушенно гудели стиральные машины в общей прачечной да бубнил по телевизору национальный гимн, который крутили перед новостями.

Кофейная была маленькой и тускло-коричневой, как и общежитие. За коричневыми столиками сидели несколько женщин, каждая по отдельности, и никто даже не взглянул на Сару, когда она подошла к длинной высокой стойке.

– Просто кофе, пожалуйста.

– Милая, мало тебе от него будет проку. Не ешь почти ничего, как воробушек. – Пожилая женщина за стойкой приветствовала ее с привычной фамильярностью, какая возникает после многочисленных мимолетных встреч.

Сара улыбнулась одними губами и легонько пожала плечами, понимая, что никакого ответа и не требуется. Старушка налила в толстостенную чашку серо-коричневую бурду, и Сара обратила внимание, как распухли красные руки, которые беспрестанно мыли эти щербатые чашки. Сара снова взглянула женщине в лицо; та раньше была биохимиком, ей сулили блестящее будущее, а потом Горстон превратил ее в одну из безликих серых работниц. Осталось ли хоть что-нибудь от былого в глубине этих полуприкрытых глаз, в морщинистом сером лице?

Сара взяла чашку и уселась за столик лицом к окну. Если одна из женщин захочет выйти на связь, она между восемью и половиной девятого пройдет под этим окном, и потом они встретятся, как обычно, в заброшенном здании.

Сара открыла книгу о Леонардо да Винчи, пролистала главы, посвященные живописи, и обратилась к тем, где рассказывалось о научных достижениях. Леонардо да Винчи – какая-то загадка. Этот человек сумел стать частью общества и в то же время держался особняком; его мечты воплотились в жизнь через много лет после его смерти. Он был превосходным художником и с неестественным тщанием стремился как можно точнее изобразить человеческое тело. Почему он забросил попытки воссоздать человека на холсте и перешел к механизмам? Да Винчи даже интересовался роботами. Сара проглядела текст, непрестанно бросая взгляд за окно на пустую улицу. Перевернула страницу, прочитала рассуждения да Винчи о роботах. В идеале должно было существовать три типа. Она скользила глазами по тексту, и взгляд зацепился за строчку внизу. Роботы третьего типа должны были исполнять обязанности любящих жен, оставаясь источником супружеского наслаждения. Сара закрыла книгу. Неужели реальность Горстона – всего лишь слегка искаженная мечта всех мужчин? Не будь Горстона и его армии чиновников, мужчины все равно воспринимали бы женщин как роботов, которые лишь выполняют функции, назначенные им мужчинами? Неужели таков неизбывный изъян мужской природы – глубоко похороненный страх, который не дает им понять, что женщины – точно такие же люди?

Из размышлений Сару внезапно выдернула Мэри. Та прошла под окном, ни разу не оглянувшись на маленькую кофейную, очень медленно, но уверенно и целеустремленно – безликая серая, идущая по каким-то своим пустячным делам. Сара медленно и задумчиво допила кофе. Сегодня с ней хотят увидеться и Стефани, и Мэри. Что произошло? Мэри беспокоилась о разносчице, которую поймал патрульный. Собиралась пойти и проведать ее. Может, разносчицу серьезно покалечили. Сара встала. Больше под окном уже никто не пройдет: на часах полдевятого. Она кивнула женщине за стойкой. Остальные так и сидели, не обращая на нее внимания.

Сара направилась прямиком к Стефани. Убедившись сначала, что в коридоре никого нет, вошла быстро и без стука. Коричневый столик, точно такой же, как у нее, был накрыт на двоих, облупившаяся столешница скрыта под удивительными, изысканными вышивками Стеф.

– Разумно ли это? – спросила Сара.

Проследив за ее взглядом, Стефани взмахом руки пригласила ее садиться:

– Как только поедим, я уберу. Подумала, хорошо бы сегодня постелить. – Она отвернулась к стоявшей в углу газовой горелке на две конфорки и бросила через плечо: – Ты же не ела? Так и знала, что ты не поешь, поэтому состряпала на двоих. Все готово.

Сара ласково смотрела на Стеф, оттаивая в этом теплом дружелюбии. Иногда суета Стефани раздражала Сару сверх всякой меры, но сегодня ей очень нужны были любовь и забота. Невысокая пухленькая женщина поставила перед ней тарелку и отступила, явно ожидая похвалы.

– Стеф, как вкусно пахнет. Что ты туда добавила?

Стефани просияла:

– Вино. Сегодня выписали мистера Сансона. Это которому вырезали желчный пузырь. И у него в шкафчике осталась почти не початая бутылка. Он меня попросил ее выкинуть, так что я на самом деле ничего не украла. Просто вынесла тайком под пальто.

У Сары на сердце потеплело. Она встала и прижалась щекой к щеке Стефани – редкий случай, обычно она не давала воли эмоциям.

– Стеф, и тебе еще приходится уговаривать себя, что ты ничего не крала, – а ведь они украли у нас столько всего. – Сара снова уселась, неожиданно смутившись своего порыва. – Садись, давай поедим, пока не остыло.

– Ты никогда себе не готовишь?

Обе женщины с удовольствием принялись за еду.

– Если бы у меня получалось так же хорошо, возможно, готовила бы почаще, – как обычно, нашлась Сара.

– Я тут подумала. – Стефани почувствовала себя в своей стихии. – Я только что закончила гобелен и размышляла, что бы сделать дальше. – Она промокнула рот салфеткой и поставила локти на стол. – Следующий будет тебе.

Сара подняла взгляд от тарелки, собираясь вежливо отказаться от такого знака дружбы.

– Нет, я уже все решила, – продолжала Стеф. – Проблема вот в чем: я ведь не знаю, что тебе нравится. Много об этом думала. Вот я люблю цветы, и чтобы много деталей, и неяркие оттенки, но я никак не могу понять, что понравится тебе. Забавно выходит, да? Мы же знакомы уже больше трех лет. Я знаю, что тебе нравится за городом, но ведь это не означает, что ты любишь картинки с птичками?

Стефани снова взяла вилку и продолжила есть, наблюдая за Сарой. А Сара вспомнила фрески, яркие, живые, воодушевляющие, и не сразу сообразила, что Стеф тихонько ждет ответа.

– Да мне все нравится. По-моему, все твои работы очень красивые. – (Никому не надо знать, какие цвета и образы занимают ее мысли.) – Удиви меня, ладно? В конце концов, ты же автор – в твоей работе должна быть частичка тебя, а не меня.

– Мм, и правда. Под таким углом я на это не смотрела. – Стефани поглядела на Сару, не скрывая обожания. – Это будет моя лучшая работа, и она будет готова в тот самый день.

Стеф встала и засуетилась, собирая пустые тарелки и разливая кофе. Когда она вернулась к столу, лицо у нее стало серьезным: полчаса эскапизма подошли к концу. Стефани задумчиво мешала кофе, и Сара ждала, когда же подруга расскажет, почему на самом деле хотела сегодня встретиться. Наконец Стефани посмотрела Саре в глаза, все еще машинально помешивая сероватую жидкость в чашке.

– Среди мужчин тоже есть мятежники, – сказала она и продолжила, поскольку Сара молчала: – Я подслушала, когда забирала грязные тарелки у пациента. Они меня в основном не замечают. Этот пациент разговаривал с посетителем.

У Сары внутри все заледенело.

– И о чем они говорили?

– Пациент пожилой. Помнит, как все было раньше. Рассказывал, как у них были профсоюзы, пока Горстон не запретил, и как рабочие могли влиять на условия труда и бастовать, если начальство не хотело повысить жалованье.

– Я знаю, как действовали профсоюзы, – нетерпеливо перебила Сара. – Они сказали что-нибудь важное?

– Да. Судя по их разговорам, они учредили профсоюз. Обсуждали участников и думали, как набрать новых.

Сара встала и подошла к окну. Почти стемнело, и в темно-синих сумерках город как будто смягчился. Улицы по обыкновению казались пустыми, и от мысли о сотнях тысяч людей, укрывшихся в бесчисленных бетонных коробках, Сару, как и всегда при виде спящего города, захлестнуло одиночество.

– Черт бы их побрал, черт бы их побрал, – тихо, но с чувством пробормотала она. А потом повернулась к недоумевающей Стефани. – А понятно, сколько у них там народу? И как давно они это затеяли? – Голос у нее был сердитый, и в глазах, устремленных на озадаченную Стеф, уже не было никакой нежности.

– Да нет, – неуверенно ответила та. – Мне показалось, что их довольно мало, но я не могу объяснить, почему так решила.

– Значит, точно ты ничего не знаешь?

– Сара, почему ты рассердилась? – Стефани беспомощно всплеснула руками. – Я думала, ты обрадуешься. Думала, раз мужчины надумали сплотиться, мы можем объединить усилия.

Сара села, уронила голову на руки, затем опять сурово посмотрела на Стефани:

– Ты никогда не интересовалась, как так вышло, что Горстон пришел к власти? Никогда не размышляла, почему в этой стране после столетий демократии установилась диктатура?

Пред лицом такой мощи едва сдерживаемых чувств Стефани лишь молча помотала головой, не находя слов.

– А я размышляла. Важно было выяснить, почему люди приняли этого человека с распростертыми объятиями – а именно так и было. Ему не пришлось бороться за власть – ее ему вручили. – Сара откинулась на спинку стула, подбирая слова. Эта женщина должна понять. – Лет за восемь до того, как Горстон пришел к власти, в стране сложилась очень сложная экономическая ситуация. Экономика никогда не была нашей сильной стороной, по многим причинам. Но тогда во всем мире наступила рецессия, и по слабым экономикам она ударила больнее всего. Цены стремительно повышались, зарплаты заморозили, росла безработица. Мужчины начали протестовать против работающих женщин. Они утверждали, что замужним женщинам нужно запретить работать, потому что они отнимают рабочие места у мужчин. Еще утверждали, будто женщины ненадежны, им нельзя доверять, поэтому они могут заниматься только низкоквалифицированным трудом. Проводили демонстрации, призывали принять закон; собирались у фабричных ворот и не пускали женщин внутрь. А тем временем профсоюзы требовали более высокой зарплаты для мужчин, организовывали забастовки, ввергая экономику в еще больший кризис. Тогдашнее правительство успело выпустить закон о заработной плате для женщин. По этому закону за одну и ту же работу женщины и мужчины должны были получать одинаково. Тогда работодатели стали давать женщинам работу, несравнимую с той, которая доставалась мужчинам, – так началась сегрегация, которая происходит и по сей день. И тут появился Горстон. Попросил людей дать ему власть и пообещал, что запретит замужним женщинам работать. Еще пообещал, что ни одна женщина никогда не лишит мужчину рабочего места или повышения. И люди дали ему власть. За него голосовали даже замужние и неработающие – они же верили своим мужьям, когда те жаловались, что из-за работающих женщин могут лишиться места.

Подруги молча переглянулись. Сара кипела и изо всех сил старалась сдержать ярость. В конце концов взяла себя в руки и слегка перевела дух.

– Как в любой хорошо написанной драме, здесь есть своя ирония. Второй закон, который выпустил Горстон, придя к власти, запретил профсоюзы. – Она невесело усмехнулась, пытаясь разрядить обстановку. – Теперь ты понимаешь, Стеф? Мятежные настроения среди мужчин нам не помогут. Как и раньше, они думают только о себе. Они и тогда не понимали, как несправедливо относятся к женщинам, и сейчас не понимают, я ни минуты в этом не сомневаюсь. – Она потерла лоб, прикидывая, чем грозят эти новые вести. – Хорошо бы узнать, насколько они организованы и что затеяли. – Она бросила внимательный взгляд на подругу. – Если они в ближайшее время что-нибудь предпримут, это может поставить под удар все наши планы.

Сара резко поднялась – ей нужно было побыть одной.

– Я лучше пойду. Выясни все, что сможешь. – Она дотронулась до плеча Стефани, словно прося прощения за свою несдержанность. – Все было очень вкусно. Давно я так вкусно не ела.

Стефани в тревоге нахмурилась.

– Тебе обязательно идти? – спросила она.

– Не волнуйся. Лучше тебе ни о чем не знать.

Вернувшись к себе, Сара выключила свет и уселась в темноте обдумать новости. Недовольным мужчинам она нисколько не сочувствовала. Они сами своим высокомерием и предрассудками навлекли на себя эту беду. Их недовольство было эгоистично, как и тридцать лет назад; их предрассудки только укрепились. За долгие годы правления Горстона эти предрассудки старательно пестовали. Мужчины считают, что притесняют исключительно их, – в этом Сара ни капли не сомневалась. Она сидела в темноте, убивая время, размышляя о том, что нынешние мужские настроения еще опаснее. Мужчины воспринимали себя как единственный слой общества – остальные существовали лишь для того, чтобы их обслуживать и развлекать. Она легла на койку и невидящим взглядом уставилась в потолок. Были и другие мужчины – интеллигенция. Иногда они протестовали по мелочи, но их заботила не социальная несправедливость, а лишь неэффективно используемый умственный потенциал страны и долгосрочные негативные последствия для общего интеллектуального уровня. Эдакое умозрительное упражнение. Временами они чересчур повышали голос – тогда кого-нибудь арестовывали, и человек десять бесследно исчезали в трудовых лагерях.

Сара встала, подошла к окну, отдернула занавески, внимательно осмотрела безлюдный двор, а за ним улицу, потом перевела взгляд на далекий освещенный циферблат часов на ратуше. Пора. Гибко и ловко она перелезла через подоконник на узкий карниз, опоясывающий все здание, и прошла по нему медленными, уверенными шажками – она это проделывала уже не раз. Осторожно завернула за угол, перебралась на заржавленную пожарную лестницу и быстро спустилась, ступая поближе к вертикальным стойкам, которые еще не совсем проржавели. Обогнув здание и держась в густой тени, Сара быстро и неслышно миновала лабиринт изогнутых улочек и вышла к заброшенному дому, где в подвале ждала Мэри.

Маленькая лампочка уже горела, и лицо Мэри резко выделялось в полумраке. Сара остановилась у покосившейся двери – она с ужасом разглядела, что Мэри смертельно бледна, и еще больше испугалась чудовищной муки, застывшей у той в глазах.

– Что стряслось?

Мэри сидела на деревянном ящике, смотрела на Сару и не говорила ни слова; ее руки на коленях слегка подергивались. Мэри облизнула сухие губы, пытаясь совладать с собой.

– В университете арестовали студентов и профессоров, – наконец безжизненно произнесла она. Все ее силы уходили на борьбу со внутренней мукой.

Через заваленную хламом комнату Сара направилась к ней:

– Но это не новость. Там постоянно кого-нибудь арестовывают.

Не отводя взгляда, Мэри медленно помотала головой из стороны в сторону; лицо у нее застыло, только тени метались по нему, нащупывая впадинки и ложбинки.

– Нет, тут другое. – Она говорила так тихо, что Саре пришлось шагнуть ближе, чтобы разобрать полушепот. – Камеры предварительного заключения набиты битком – по двадцать человек, а может, и больше. И крики. Боже мой, крики.

– Но почему? – Сара опустилась на колени и заглянула ей в лицо. – Не могут же они всерьез думать, что газету напечатали в университете?

– Не знаю, что они думают. – Казалось, Мэри вот-вот сломается; она смотрела сверху вниз на Сару, но видела не ее, а образы в своей голове. – Они уже начали, когда я утром пришла. – Ее руки невнятно всплеснули во влажном полумраке. – Машины, фургоны, люди повсюду, торопятся, молчат. Потом я пошла за швабрами и... услышала. – Внезапно ее взгляд сфокусировался на коленопреклоненной Саре, и Мэри подалась вперед, будто пытаясь заставить эти серые глаза увидеть то, чего не могли не видеть ее собственные. – Сара, они так кричали. Пронзительно и сипло, снова и снова, – казалось, они никогда не замолчат. А потом замолчали, но тишина была еще хуже. Это продолжалось целый день, целый день, снова и снова, будто никогда не будет конца. А под вечер... Мне же полагается прибираться в тюремном блоке. А их держали там перед допросом, и я не знала, что делать. Никто не приказал там не прибираться, а значит, я должна была прибраться. Некого было спросить, и я пошла туда...

Сара положила руку Мэри на локоть, пытаясь вызволить подругу из ее внутреннего ада, но слова все сыпались, прерывистые, сбивчивые, им нужно было прозвучать.

– Я завернула за угол, а там большой коридор, по одной стороне камеры, и там люди, затихли, сбились в кучу. А на полу прямо передо мной куда ни посмотри – везде трупы. Трупы, прямо передо мной. Лица видно, и руки, удавки на шеях. Боже!

Вскрик вырвался из самой глубины – придушенный, мучительный, он вылетел в убогую темноту подвала, и Мэри закачалась взад-вперед, постанывая и поскуливая, словно больное животное.

Сара застыла, не в силах справиться с таким горем. Она судорожно думала, как тут помочь, но в голову ничего не приходило.

Преодолев зенит этого горя, Мэри выпрямилась, опустошенная, но уже спокойная.

– Я не могу нести ответственность за новые страдания, – сказала она самой себе, будто позабыв о Саре, которая так и стояла на коленях на усыпанном щебенкой полу.

Сара восприняла эти слова как угрозу своим планам.

– Мэри, послушай меня, – твердо сказала она. – То, что ты пережила сегодня, не должно происходить никогда и нигде. И происходит, лишь когда каких-то людей объявляют недолюдьми; когда одна часть общества уверяется в своем превосходстве и угнетает, унижает и уничтожает своих собратьев, чтобы это превосходство доказать; когда часть человечества заявляет исключительные права на человеческую природу, которая присуща всем нам. Мэри, так будет продолжаться и дальше, пока мы это не остановим.

Мэри смотрела на свои руки, вяло упавшие на колени, и будто не слышала.

– Они больше не будут их истязать, – не сдавалась Сара. – Ты же это понимаешь? Видимо, они решили, что газету напечатали студенты и профессора, поэтому арестовали их и пытали, выбивали признание. Никто ничего не сказал – им нечего было сказать, и потому они погибли. Но и остальные ничего не сказали. Полиция поймет, что арестовала не тех. – Сара всмотрелась в застывшее лицо, проверяя, достигли ли цели ее слова. – Мэри, я понимаю, что сегодня погибли люди и это было ужасно и жестоко. Но сколько людей точно так же погибало и раньше? Сколько женщин погибло в исправительном центре? И сколько еще погибнет, если Горстона не остановить?

Мэри посмотрела в запрокинутое к ней суровое лицо и выдавила усталую и ласковую улыбку:

– Девочка, девочка, для тебя это так легко. У тебя такая разумная голова, но вот сердце...

Сара вскочила, посмотрела на грязь и щебень на полу, расслышала, как по темным углам скребутся крысы, ощутила влажный запах гнили, и в ней поднялась неодолимая ярость. Она снова повернулась к изможденной, раздавленной женщине:

– Ты ошибаешься, Мэри. – Сара говорила тихо, но в ее словах прорывался гнев. – Ты так говоришь, будто у меня нет чувств, нет эмоций, будто я всего-навсего пустая оболочка, а внутри бесстрастная машина. Но ты ошибаешься. Именно потому, что у меня есть чувства, я намерена уничтожить Горстона и все, что он собою воплощает. Сегодня он убил нескольких мужчин, но скольких женщин он уже уничтожил? Мы скрываемся в грязных развалюхах – только здесь мы и можем не прикидываться безмозглыми зомби, отыскать, что осталось от нас после их обработки, их воспитания. Мэри, кто из нас остался цельной? Скольких убили, а мы о них даже не знаем? Когда-то ты сказала мне, что Горстон уничтожил ту часть меня, о которой я даже не подозреваю. Тогда я тебя не поняла и не понимаю теперь, но хочу, чтобы у меня был шанс понять. – Она снова шагнула к Мэри, встала на колени и накрыла ладонью безжизненно застывшие руки. – Да, Мэри, мною движет разум. Именно так я выживаю. Это не означает, что у меня нет чувств, но эмоции – опасная штука, и сейчас я не могу их себе позволить.

Взглянув в серьезные серые глаза, Мэри качнула головой:

– Ты права. Эмоции – очень опасная штука, но иногда нельзя закрыть на них глаза. Иногда сердце заглушает доводы рассудка.

Сара вгляделась в нее, пытаясь понять. Она чувствовала, что Мэри говорит сейчас не о тюремном блоке, но о какой-то другой, неведомой трагедии.

– А твое? – спросила Сара. – Твое сердце заглушает доводы рассудка?

Голос у нее был суровый: их планы оказались под угрозой, и это пугало.

Мэри спокойно посмотрела на нее: эмоции истощились, вернулась внутренняя сила.

– Сара, девочка, я бы никогда ничем тебе не навредила. Столько лет прошло – я смогу еще немножечко потерпеть.

Глава шестая

Утром выглянуло солнце, предвещая очередной погожий день, но Сара торопливо шагала по пыльной мостовой, не обращая внимания на теплую погоду. Ее мысли снова и снова возвращались ко вчерашней встрече с Мэри. Перед глазами неотступно стояло бледное, обезумевшее от горя лицо в резком свете голой лампочки. Поднимаясь на невысокое крыльцо, Сара рассеянно сунула руку в карман, нащупывая ключи от конторы.

– Хиллард.

Дорогу ей заступил приземистый мужчина: широкоплечий, мускулистый, смуглый, сросшиеся на переносице брови, едва заметная щетина на подбородке, коричневая полицейская форма. Все эти подробности промелькнули в голове у Сары за тот бесконечный миг, пока она заталкивала поглубже нарастающий страх.

– Да, – бесстрастно ответила она.

И посмотрела в упор: в темных глазах полицейского не было никаких эмоций, только легкая скука. Обычная проверка. Сара предупреждала женщин, что нужно быть готовыми к таким вот допросам, просила не забывать, что следов они не оставили. «Отвечайте на все вопросы четко и спокойно, – говорила она. – Не нужно напрягаться или волноваться – правильных вопросов они вам не зададут».

– Всего пара вопросов, – сказал полицейский. – Зайдем внутрь?

Сара повернула ключ в замке, понимая, что полицейский следит за ее руками. Руки не дрожали.

Она указала на кресло, в котором сидела, когда разговаривала с Карлом Толландом. Но полицейский шагнул к ней.

– Ты открываешь дверь каждое утро? – спросил он.

– Да.

– И всегда приходишь одна?

Сара кивнула, подавив желание отодвинуться.

– Значит, ты вполне могла незаметно подсунуть что-нибудь в почтовый ящик? – Голос у мужчины стал угрожающим, и Сару отпустило: стало ясно, что бояться ей нечего.

– Да, могла, как и любой другой человек, который входит в эту дверь, – тихо и монотонно ответила она.

– Что ты делаешь с корреспонденцией, когда приходишь в контору?

– Ничего. Ключ от почтового ящика есть только у мистера Несбитта. Когда он приходит, сразу его открывает, а потом письма разносят по кабинетам.

Она бесстрастно подождала продолжения этого бесполезного допроса.

– Во сколько приходит мистер Несбитт?

– Он будет здесь через час.

Полицейский уселся в кресло, больше не обращая на нее внимания.

Поняв, что допрос окончен, Сара развернулась и встретилась взглядом с Джоан, которая как раз переступила порог. Подбодрив подругу мимолетной улыбкой, Сара зашагала по лестнице в свой кабинет. Там она поспешно закрыла дверь и с облегчением привалилась к ней спиной. Всего лишь ничего не значащая встреча с человеком Стайнера, но вчерашний рассказ Мэри выбил Сару из колеи, пусть она и умело это скрывала. Она постояла еще немного, радуясь, что в кабинете никого нет, потом сняла пальто и занялась рабочими делами, двигаясь проворно и сосредоточенно, ничем не выдавая напряжения. Усевшись за машинку, она порадовалась, что расследование Стайнера идет так, как она и предполагала, хотя и странно, что ее не допросили еще вчера. Может, ее фамилия в конце списка. Стайнер будет выяснять, откуда у них бумага и чернила; его люди осмотрят все печатные станки в городе и все фабрики, которые используют шумное оборудование и работают в ночную смену. По расчетам Сары, на все это у Стайнера уйдет дней пять. Именно поэтому она собиралась напечатать второй номер через три дня. Безопаснее хранить уже отпечатанную газету, чем тянуть с печатным станком.

Интересно, удастся ли ей наконец воочию увидеть человека, которого она так долго изучала на расстоянии. Сегодня утром у Несбитта назначена встреча со Стайнером – будут обсуждаться меры безопасности на церемонии открытия. Обычно Несбитт на все встречи брал Сару с собой. Возьмет ли сегодня? Она хотела увидеть Стайнера. На газетных фотографиях он, стройный, ухоженный мужчина, всегда держался на заднем плане. Сара долгие годы собирала информацию, тщательно изучая его методы. Он последовательно воплощал в жизнь законы Горстона; кропотливо налаживал шпионскую сеть среди работниц, вознаграждая небольшими послаблениями за любые пустые сплетни; безжалостно проводил расследования. Этот человек обращал внимание на детали, действовал медленно, беспощадно, целеустремленно. Он внушал страх (а боялись в его окружении все) – страх, что никому не удастся уйти безнаказанным. Было ли в нем что-то еще – амбициозные замыслы, воображение, упустила ли Сара что-нибудь? Ей оставалось изучать лишь его поступки, но не его самого. Если она что-то упустила, под угрозой могут оказаться все ее планы.

– Так и знал, что из-за этой чертовой газетенки будет куча неприятностей, – бушевал Несбитт. – Я же говорил! Ума не приложу, кому хватит дурости такое напечатать? И чего ради?

Он гневно посмотрел на Сару, будто ожидая от нее ответа. Те же самые вопросы тем же сердитым тоном он задавал ей, когда показал газету, найденную среди писем. Но все прочитал – тайком, у себя в кабинете. Сара поняла это по его странным мимолетным взглядам. Как будто Несбитту впервые в жизни пришла в голову мысль, что Сара не просто эффективный робот, который ведет его дела.

С бесстрастным лицом она заметила:

– Полицейский решил, что это я опустила ее в почтовый ящик.

– Знаю, знаю. Полнейшая чушь. Я же ему сказал, что газетенка лежала на самом дне под письмами. Значит, ее опустили раньше, чем письма. – Он повернулся к двери своего кабинета. – Они, знаешь ли, не успокоятся, пока не найдут виновных. И кому только пришло в голову заварить такую кашу? – Все еще бормоча себе под нос, Несбитт открыл дверь.

– В десять тридцать у вас назначена встреча с комиссаром Стайнером – вам предстоит обсудить окончательный вариант рассадки на церемонии открытия. Вы хотите, чтобы я поехала с вами?

Возмущенное ворчание тут же смолкло. Несбитт призадумался.

– Да. Да, хочу. Будешь делать заметки.

* * *

Стайнер стоял у окна и глядел на большую лужайку и царившее в саду цветочное буйство. На крыше главного управления полиции он разбил личный сад и по несколько часов в день ухаживал за розовыми кустами, которые цвели с начала мая и до конца осени, – волшебный оазис дивных красок и утонченной красоты среди городских крыш. По контрасту с этим садом его собственный кабинет смотрелся абсолютно голым: пустой рабочий стол, два кресла, большой ковер, никаких картин, никаких украшений, только на столе одна ваза с его прекрасными розами.

Стайнер подошел к столу и, легонько погладив бархатистые лепестки, приказал по внутреннему телефону:

– Эрлинг, рапорты.

Почти сразу же распахнулась дверь, и вошел белокурый мужчина с папками в руках. Стайнер, не удостоив его даже взглядом, уселся за стол.

– Начнем с допросов.

Эрлинг молча стоял рядом с пустым креслом – сесть без дозволения хозяина кабинета он не осмеливался.

– Да, сэр.

Помощник не рискнул даже положить папки на стол и безуспешно пытался открыть их на весу, но тут Стайнер наконец легонько взмахнул рукой, указывая на кресло.

Эрлинг сел и начал:

– Всего двадцать три студента и пять профессоров университета...

И умолк, когда Стайнер приподнял руку и невозмутимо его перебил:

– Нет-нет, допросы женщин.

Эрлинг торопливо схватился за другую папку и нервно откашлялся.

– Мы выяснили, что первыми на место службы по утрам являются восемьдесят три женщины. Вчера допросили шестьдесят, остальных допрашиваем сегодня утром. Из шестидесяти опрошенных семнадцать находились в обществе других людей, которые готовы подтвердить, что у женщин с собой ничего не было. Оставшиеся ничем не могут доказать, что не они подложили газету в почтовый ящик по месту службы, но наши сотрудники не смогли и опровергнуть их слова. – Эрлинг замолчал и тревожно глянул на безмолвного человека за столом. – Боюсь, в этом направлении мы не сильно продвинулись, – покаянно сказал он.

– Я и не рассчитывал. Мятежницы слишком хорошо организованы, их так просто не расколешь. Это была просто зачистка. – Чуть подавшись вперед, Стайнер в первый раз взглянул на молодого помощника. – Помните, Эрлинг, первое правило любого расследования: «Вырубай подлесок». Нужно проверить все варианты, пусть даже очевидные, пусть даже маловероятные, пусть даже абсурдные. А потом исключить их один за другим, пока не распустится цветок истины.

Он снова откинулся в кресле, сложив пальцы домиком и любуясь прекрасными розами в вазе. Эрлинг понял, что можно продолжать.

– Э-э-э, по всей видимости, для газеты использовали бумагу разных сортов. Каждого сорта брали понемногу, поэтому источник отследить не удалось. Однако мы держим под наблюдением работниц всех фирм, где используют бумагу одного из этих сортов.

Стайнер рассеянно кивнул.

– Печатали с набора, – продолжал Эрлинг. – Нужно проверить несколько сотен печатных станков, над этим уже работают. Провели анализ чернил, но, боюсь, тут такая же ситуация, как и с бумагой. Начали опрашивать жителей домов – не слышал ли кто-нибудь необычный шум. – Эрлинг глянул на Стайнера, пытаясь понять, как тот воспринял рапорт, однако начальник оставался невозмутим, будто и вовсе не слушал. – Я лично по вашему предложению проверил потребление электричества в общежитиях для работниц, но ни в одном не отмечено скачка.

Стайнер медленно кивнул, поджав губы:

– Правильно, правильно. Расчищаем, хорошенечко расчищаем подлесок.

Он снова подошел к окну и встал там, сцепив руки за спиной, слегка покачиваясь с пятки на носок. Целиком погрузившись в свои мысли, о взволнованном молодом капитане он будто позабыл. И сказал словно бы самому себе:

– Они, очевидно, печатали там, где ночью и так шумно, и им требовалось электричество. Они осторожны, очень осторожны. Разные сорта бумаги, наверняка собрали собственный станок. – Стайнер резко развернулся. – Все равно проверьте все. – Потом снова оборотился к окну и, растопырив руку, принялся разглядывать ухоженные пальцы; пауза все тянулась. – Ладно, Эрлинг. – Комиссар вернулся к столу и странным, нарочитым жестом сложил руки под подбородком. – Теперь нужно проверить все фабрики, которые работают в ночную смену. Установите слежку за всеми работницами и проверьте их и их вещи – нет ли где следов чернил.

Стайнер посмотрел на Эрлинга в упор, и тот нервно заерзал и принялся перебирать бумаги, уткнувшись взглядом в блестящую отполированную столешницу.

Глаза у Стайнера остекленели – он размышлял.

– Да-да, они очень умны, но слишком самоуверенны. Пишут, что следующий номер выйдет через две недели. Глупо, очень глупо. Но спланировано очень тщательно, это интересно. Не терпится на них взглянуть. – Его взгляд снова сфокусировался на Эрлинге, и Стайнер вяло улыбнулся. – Занятная будет встреча. А это что? – Он ткнул в закрытую папку.

– Рапорты о слежке за Маршэмом, сэр, – ответил Эрлинг. – Я подумал, вы захотите их посмотреть.

– Ах да, мистер Маршэм. Что-нибудь важное?

– Нет, сэр. Вчера он контактировал только с Джеймсом Фостером и Брайаном Мартином на заседании кабинета министров, хотя туда они с Мартином приехали в одной машине.

– Водитель?

– Нет, боюсь, тут ничего. Маршэм всегда пользуется услугами личного шофера. Никогда не ездит на служебном автомобиле.

– А почему же в его машине еще не поставили жучок? – поинтересовался Стайнер, не повышая голоса, но холод Эрлинг уловил.

– Вы назначили слежку второго уровня, сэр. При таком уровне подслушивающие устройства не используются.

– Ладно. Папку оставьте здесь, а уровень повысьте.

Поняв, что его услуги больше не требуются, Эрлинг неуверенно поднялся:

– Студенты, сэр. Которых арестовали вчера...

Взяв в ладони розовый бутон, Стайнер вдохнул нежный аромат.

– И что студенты?

– Сэр, вы приказали, чтобы их заставили говорить.

Эрлинг потер пальцем губы, не зная, как продолжить. Стайнер спокойно ждал, и тогда помощник отважился:

– Сэр, они так и не заговорили. Просто... Что прикажете делать с оставшимися?

После недолгого раздумья Стайнер велел:

– Отправьте их в трудовой лагерь, держите отдельно от остальных заключенных. Позже они нам понадобятся. – Он открыл папку с докладом о Маршэме и углубился в чтение.

– Сэр, у вас встреча насчет рассадки на официальной церемонии в честь открытия Народного дворца.

– Я знаю, Эрлинг, – заметил Стайнер, подняв на него взгляд. – Как его зовут?

– Несбитт, сэр. Обычно он приходит с секретарем.

– А его как зовут?

– Это работница, сэр.

– Как мило, очень мило. – Стайнер откинулся на спинку кресла. – Вы знаете, как ее зовут?

– Хиллард, сэр.

– Хиллард. Запомню. Проводите сюда, как только прибудут. И, Эрлинг, еще одно кресло нам не понадобится.

* * *

Они ждали в стеклянном вестибюле главного управления полиции, когда им выпишут пропуск на верхние этажи, и Сара видела, как взвинчен Несбитт. Поначалу, объясняя каменноликому полицейскому, что у него, Несбитта, назначена встреча с комиссаром Стайнером, начальник бушевал и повышал голос. Но ожидание затянулось, и все его потуги изобразить уверенность в себе закончились: теперь он просто стоял, теребя ручку кейса.

Его взвинченность Сару успокаивала. Когда она следом за начальником прошла мимо вооруженных охранников в огромный стеклянный вестибюль, где не было теней, где нельзя укрыться, в душе зазвучало мощное крещендо – страх нарастал, будто все ее тайные опасения и забытые кошмары поджидали именно этого момента. Бесстрастное лицо казалось чужой деревянной маской; Сара не поднимала взгляда, чтобы никто ничего в нем не прочел. Разум боролся, пытаясь вернуть себе контроль. Несбитт нервничал, но у него не было на то причин. Так действовал Стайнер на всех, с кем соприкасался. Комиссар ничего не знал о Саре, не знал ее мыслей. Выдать ее могла лишь собственная слабость.

Но в голове теснились образы из вчерашнего рассказа Мэри. Изувеченные тела, погубленные умы, люди, чьи последние мгновения были наполнены ужасом и болью. Сара пыталась отогнать эти картины. Ей нужно увидеть Стайнера таким, какой он есть. Отделить человека от его власти, от его безжалостности, от его вооруженных убийц. Разглядеть за всем этим подлинное лицо врага. Снять с него доспехи, выкованные из страха, и посмотреть, кто прячется под ними. Фантазии, порожденные ужасом, нельзя проецировать на реальность.

– Вон в тот лифт, пожалуйста, сэр. Последний этаж. Вас встретят.

Ноги сами понесли Сару вслед на Несбиттом. Она все еще пыталась взять себя в руки, но разум снова и снова цеплялся за ерунду. Лифт быстро, ровно и в гробовой тишине ехал на девятнадцатый этаж; Несбитт стискивал ручку кейса.

– Доброе утро, мистер Несбитт, – поздоровался ожидающий у лифта мужчина. – Комиссар Стайнер ждет вас.

Ковер с толстым ворсом; безмолвие; никаких криков; бесконечные коридоры; впереди этот белобрысый мужчина.

А потом другой мужчина, стройный, ухоженный, сдержанный. Стайнер.

– Мистер Несбитт, нам осталось обсудить последние детали, – сказал он.

На Сару Стайнер не обратил ни малейшего внимания. Она для него не существовала, и паника медленно начала отступать. Сара встала у двери, взяв блокнот наизготовку. Сесть было некуда; гудели мужские голоса.

– Без четверти три прибудет официальная делегация, порядок обозначен на странице три, – объяснял Несбитт.

Сара оглядела кабинет, все еще не в силах поднять взгляд на человека, внушающего такой страх. Но в кабинете смотреть было не на что, одни голые стены – разве что за окном цвел несообразно роскошный сад. Сара собралась с духом и посмотрела на двоих мужчин, которые изучали план рассадки. Рядом с высоким и грузным Несбиттом Стайнер казался карликом. Учтивое, обходительное обращение этого миниатюрного аккуратного человека развеяло нервозность Сариного начальника. Сара подмечала хорошо известные привычки комиссара: дотошность, педантичность, скрупулезность. Что еще? Неожиданно она заметила розы, и взгляд зацепился за них. Вероятно, их сорвали в саду – это его сад? Сара пыталась вообразить, как Стайнер ухаживает за цветами, лелеет их, и, когда наконец посмотрела на него, вообразить это ей удалось. Но как? Как в одном и том же разуме мертвецы сосуществуют с живыми розами?

– Ваша компания всегда великолепно справляется с такими мероприятиями, вы внимательны к деталям, – спокойно говорил Стайнер. – Все пройдет превосходно.

Дежурные фразы он произносил чарующим голосом.

Несбитт ухватился за банальный комплимент:

– Очень любезно с вашей стороны, очень любезно. Стараемся как можем.

– Несбитт, а вы всегда берете с собой работницу?

Вопрос был задан холодным тоном и повис в неловкой тишине.

– Боюсь... Я... – удивленно залепетал Несбитт.

Стайнер смотрел на запинающегося Несбитта, и в его лице ничего не двигалось, он даже пальцем не шевельнул. Напряжение росло, Несбитт стушевался и в отчаянии умолк.

– Хиллард, правильно? Какой я невнимательный. – Комиссар уже очутился рядом с Сарой, взял ее под руку. – Вам пришлось стоять.

Он подвел ее к креслу, в котором прежде сидел Несбитт, и махнул рукой, приглашая присесть. Сара села, все еще чувствуя его прикосновение, его близость. Внутри опять поднялась паника.

– Хиллард, вы любите цветы? – спросил Стайнер. – Я видел, вам приглянулся мой сад.

Значит, Стайнер за ней следил, а она-то была уверена, что он на нее и не смотрит. Мысли прыгали, но разум зацепился за слово «Хиллард». Все это подстроено. Стайнер менял тон, притворялся всеведущим и даже кресло специально не поставил; все спланировано, тщательно спланировано. Но он назвал ее Хиллард, а Хиллард с позволения Сары могла легко отбарабанить ответы, вбитые в нее за долгие годы.

Она подняла на Стайнера пустые глаза и тихо сказала:

– Они очень красивые.

– А вам, разумеется, не разрешают выращивать цветы в палисаднике возле общежития.

Он с ней играет.

– Палисадники забетонированы, – бесстрастно ответила Сара. – Так практичнее.

– И все же какая жалость. Так отрадно увидеть оживший результат своего замысла.

Глядя на волосы Сары, Стайнер вытащил из вазы розу и медленно поднес ее к лицу. Затем взгляд скользнул по ее телу вниз и резко метнулся вверх, прямо в глаза.

– Вероятно, вы правы. Бетон практичнее. – Он склонился к ней, протягивая розу. – Это вам, Хиллард. На память о сегодняшнем визите.

Глава седьмая

На обратном пути они молчали, погруженные в свои мысли. Сара воочию увидела человека, который стоял между ней и Горстоном, мог разрушить все ее планы, без раздумий убил бы ее подруг.

Несбитт припарковался – сначала слишком притерся к тротуару, потом, сердито бормоча, сдал задом, вышел из машины, хлопнул дверцей и, не оглянувшись на Сару, быстро поднялся на крыльцо.

Когда она добралась до своего кабинета, Несбитт уже заперся у себя. Сара налила в стакан воды и бережно поставила туда розу. Не отрывая взгляда от цветка, повесила пальто на крючок и уселась за стол. В хрупких лепестках словно была сокрыта тайна Стайнера. Слепой страх перед ним между тем отступил. Развеялся в тот самый миг, когда Сара набралась храбрости посмотреть ему в лицо пустыми глазами Хиллард. Она ясно видела, как его взгляд задержался на ее волосах, мазнул по ее телу, но когда он посмотрел в упор, он ее не увидел. Стайнер видел только то, что сам придумал, – сотворенную им же иллюзию. Сара по-прежнему боялась его власти, боялась того, что произойдет в случае поражения, но теперь это была дуэль двух умов: ходы, ответные ходы, кучка женщин против всех его ресурсов, шахматная партия, где он охотно пожертвует своими фигурами, а она должна беречь и защищать свои, все до единой.

– Если понадоблюсь, буду дома. – В кабинет вошел Несбитт; лицо у него было пунцовым.

Они оба знали, что он ей не понадобится и что дома его не будет. Он отправится прямиком в ближайший бар – продолжить то, что уже начал в своем кабинете. Несбитт еще терзался страхом после встречи со Стайнером, все еще недоумевал, почему его так унизили, заставив уступить кресло Саре. Интересно, что за женщина его жена. Сара виделась с ней лишь однажды на каком-то мероприятии, но за такую короткую встречу невозможно узнать человека. Жене Несбитта, как и всем остальным женам, рядом с серой было не по себе. Она спросила Сару про работу, и та, чтобы не утомлять собеседницу подробностями, ответила очень кратко. Дальше говорить им было не о чем, и обеим стало неловко. Такое отношение огорчало Сару гораздо больше, чем слепая надменность мужчин. Она взяла со стола пачку бумаг, которые перед уходом занес Несбитт, – окончательный план рассадки. Сара занялась расписанием, а потом взялась печатать подробные инструкции для персонала.

Она работала несколько часов, скрупулезно планируя церемонию открытия; стопка машинописных страниц росла, папки заполнялись бумагами. В конце концов Сара откинулась на спинку стула и позвонила по внутреннему телефону:

– Джоан, пошли, пожалуйста, ко мне девочку-курьера. Нужно разнести отчеты.

– Их доставят только завтра. Сейчас уже поздно.

– Да, знаю. Просто хочу, чтобы отправили прямо с утра и у всех к понедельнику было по экземпляру.

– Сара, ты скоро уходишь? – напряженно спросила Джоан. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Встретимся в гардеробной через несколько минут, – тут же отозвалась Сара.

Она повесила трубку и задумчиво посмотрела на телефон. Почему Джоан так взвинчена? Может, человек Стайнера допросил утром и ее, хотя зачем бы ему? Джоан никогда не приходила в контору первой, у нее не было ключей. Нет, она хотела обсудить что-то другое.

Закаменевшая Джоан уже ждала Сару в маленькой гардеробной.

– Слухи не врут, вчера в университете был рейд? – тут же спросила она.

Вот, значит, в чем дело. Сара коротко кивнула:

– Мэри видела, чем закончился допрос.

– Но почему? – изумилась Джоан. – Не думают же они, что газету напечатали в университете.

– Нет. Не думают. Они знают, что это мы, и я никак не могу понять, зачем им понадобилось арестовывать студентов и сваливать вину на них.

Сара снова вспомнила лицо Стайнера, как он смотрел на ее волосы, как любовался розой, и поняла, что найдет ответ, если сумеет понять его извращенный разум.

– Мне нужно это осмыслить, – сказала она. – Обсудим завтра. Сможешь выбраться? Нужно довести до ума статьи для следующего номера.

Джоан рассеянно кивнула, все еще думая про арестованных.

– Да. Я буду на месте в обычное время, – пообещала она.

Затем встала, но ее лицо оставалось отрешенным и суровым. Она явно сказала не все. Сара наблюдала, как подруга вертит в руках очки.

– Сара. – Вид у Джоан сделался решительный, и она провела рукой по глазам. – После этих слухов я поняла...

Сара терпеливо подождала продолжения.

– Если меня схватят, я не выдержу.

В ее взгляде Сара прочла страх.

– Не думай об этом, – тихо сказала она. – Тебя не схватят. Если об этом думать, мы ничего не сможем сделать.

– Нет. Послушай. – Страх никуда не делся, но Джоан намерена была досказать до конца. – Мне нужно спланировать. Я знаю, мне недостанет сил, я не справлюсь, если меня схватят. Ничего нет страшнее беспомощности. Они могут сделать со мной что вздумается, а я никак не сумею им помешать. – Джоан отвернулась, будто прячась от взгляда Сары, но продолжила твердо: – Если меня вдруг поймают, я бы хотела сразу покончить с собой, пока они не успели ничего сделать. Спроси у Стефани, – может, она сумеет что-нибудь такое раздобыть в больнице. Чтобы можно было носить с собой на случай ареста. – И она снова посмотрела Саре в глаза. – Это единственный безопасный способ. Я знаю, мне не хватит сил им противостоять. А если я заговорю, конец всем нашим надеждам.

Джоан повторяла мысли и страхи самой Сары. И пришла к тем же выводам. Сара коснулась ее напряженного плеча и ласково сказала:

– Ты права. Я тоже об этом думала. Вечером поговорю со Стефани. Если она сумеет раздобыть достаточно, можем предложить всем.

Джоан молча кивнула, и долгое мгновение они смотрели друг на дружку. Повернувшись к двери, Сара нарушила тяжелое молчание:

– Пошли, Джоан. Сегодня я обо всем договорюсь, но нам не придется травиться. У нас все получится.

Она заперла за собой дверь конторы и спустилась на теплую вечернюю улицу, чувствуя, как вокруг веет смертью и ужасом. Нужно выкинуть это ощущение из головы, иначе страх грозит парализовать ее разум. Завтра Сара посмотрит окончательную версию второго номера, а как только его отпечатают, можно будет разобрать станок. Эли столько времени возводила его из обломков, которые они все кропотливо собирали много месяцев подряд. Когда станок начал обретать форму, Сара впервые увидела, как воплощаются в реальность их планы: он был не столько важен, сколько значим. Первый шаг после двух с лишним лет, когда она строила планы, тщательно отбирала женщин, мечтала о жизни, которая наступит после смерти Горстона. Ломать станок будет очень жаль.

Сара остановилась на краю мостовой, пережидая поток многочисленных в этот час автомобилей. Один ехал медленнее прочих, держась у тротуара, пропуская остальных. Сара наблюдала, пытаясь разглядеть водителя и понять, не человек ли это Стайнера; живот от напряжения свело.

Поравнявшись с ней, машина остановилась, и из нее вышел Карл Толланд. Сара уставилась на него; вдруг снова нахлынули воспоминания о фресках.

– Я так неуклюже повел себя вчера, – сказал он. – Я не знал.

Встреча со Стайнером загнала Сару обратно туда, где ничего похожего на картины Карла не существовало. А после разговора с Мэри ее покинула вообще всякая радость. Сара посмотрела в серьезные голубые глаза и пожалела, что не может хотя бы на миг увидеть мир таким, каким видит его Карл. Тот не отводил взгляда – очевидно, ждал ответа. Но зачем он приехал?

– Вы не обязаны отчитываться о своих действиях, – сухо сказала она.

Карл что-то достал из машины.

– Я решил проблему с кофе. – И он с озорной улыбкой протянул ей термос. – Подумал, что мы можем выпить его на берегу канала. Там местами очень красиво. – Он умолк, пытаясь уловить ее реакцию. – Примете это в качестве извинения?

Карл ставил Сару в тупик. Зачем он приехал поговорить с ней? Решил, что ей хватит влияния, чтобы помочь ему заполучить место главного дизайнера? С бесстрастным лицом она ответила:

– Мистер Толланд, вы не должны передо мной извиняться. И нам не следует вот так здесь разговаривать.

Она оглядела улицу, проверяя, не заинтересовался ли кто-нибудь их беседой.

– Но вчера я вас обидел, – не унимался он. – Не знал местных порядков и сел в лужу.

Сара снова взглянула в голубые глаза и решила, что вряд ли эта работа так уж для него важна. По всей видимости, после вчерашней встречи Карл расспрашивал о здешних нравах. Может, он хочет, чтобы она рассказала подробнее. Неожиданно Сара отчетливо вспомнила свое впечатление от фресок, как она из громоздкого, гнетущего вестибюля попала в живой разноцветный мир, и ей снова страшно захотелось обсудить их с Карлом. Не терпелось поговорить с ним, послушать его рассуждения о жизни, услышать из его уст, что ее представления верны. Словно со стороны, она услышала свой бесстрастный голос:

– Простите, мистер Толланд, мне нельзя с вами встречаться.

В голубых глазах отразилось разочарование и что-то еще... упрямство. Теперь он предложил прокатиться вдоль канала, найти местечко потише. Он все еще не понимал, как устроена жизнь в этой стране. Внезапно Саре захотелось, чтобы он так и не узнал о репрессиях и страхах, которые пропитали здесь все. Чтобы его восприятие мира осталось нетронутым. Но еще ей хотелось узнать, что́ он думает о жизни.

– Мистер Толланд, я не могу сесть с вами в машину. Но я встречусь с вами в другом месте, завтра.

– Замечательно. А где? – обрадованно улыбнулся он.

– Есть одно место у реки, милях в десяти от города. Надо проехать по этой самой дороге миль девять до горбатого мостика. И сразу после него свернуть налево на маленькую дорожку – так вы попадете к реке.

– Я там буду, – пообещал Карл. – Но вы-то как доберетесь? У вас есть машина?

В нем чувствовалась до боли трогательная невинность – невинность и любовь к жизни. Стоило рискнуть и поговорить с ним; да и риска почти никакого, если встретиться у реки.

– Нет, мистер Толланд. Я поеду на автобусе.

– Но я могу вас подхватить. Где-нибудь в тихом месте. И вам не придется ехать на автобусе.

Сара внимательно посмотрела на него, на машину, опять на него. Неожиданно Карл показался ей уязвимым – она не понимала, в чем тут дело. Сара просто не могла его обидеть.

– Вы не понимаете, – тихо сказала она. – Мне нельзя находиться наедине с вами в закрытом пространстве. – (На его лице промелькнули изумление, злость и что-то еще... она не разобрала.) – Мне нельзя находиться в закрытом пространстве ни с одним мужчиной.

Карл быстро окинул взглядом ее волосы и одежду, потом долго смотрел на ее туфли. В конце концов снова поднял голову:

– Я вас не понимаю.

Сара удивилась. Почему вдруг он захотел ее понять? И как ему понять, если он совсем ее не знает? Карл пытался заглянуть за маску безразличия. Неужели рассчитывал что-то там найти? Сара всмотрелась в Карла, пытаясь определить, что у него на уме. Он мужчина. И при этом правда хочет разглядеть, что скрывается за ее маской?

– Тут нечего понимать, мистер Толланд. Я привыкла к сегрегации, только и всего.

Карл смотрел на машину, а Сара смотрела, как на его лице сменяются эмоции. Наконец он снова повернулся к ней:

– Вы, наверное, ненавидите мужчин.

Сара ощутила между ними связь, легкий проблеск понимания.

– Нет. Уже нет. Но долго ненавидела.

Повисла тишина, однако связь осталась.

– Вы не сказали, во сколько завтра, – улыбнулся он.

– Я буду там в три часа.

Карл запрыгнул в машину и посмотрел на Сару:

– Тогда увидимся. И я прихвачу с собой кофе.

Глава восьмая

На улице не было ни души – все вымерло, как бывает на всем белом свете в офисных гетто, когда служащие разъезжаются на выходные по своим пригородным домикам-коробочкам. Пропустив одну-единственную машину, Сара перешла дорогу и остановилась возле пустой автобусной остановки.

Встреча с Джоан прошла хорошо. Сара пересказала все, что удалось узнать о приходе Горстона к власти: какая была экономическая ситуация и какую роль сыграли слепые предрассудки; потом подробно обрисовала, как начали отнимать права и свободы. Из своих скупых заметок и Сариных неловких попыток объяснить, как она понимает общественное устройство, Джоан вылепила статью, искреннюю и проницательную. Сара читала ее, все больше воодушевляясь, и только время от времени приговаривала:

– Верно, все верно.

Пока наконец смех Джоан не разрушил чары.

Стоя на остановке, Сара вспомнила ощущение близости между ними, как лукаво смеялись глаза подруги за стеклами очков, как Джоан преувеличенно сердито всплеснула руками и коснулась ее плеча.

– Сара, ты просто невыносима. Я всего лишь записала то, что ты сама мне рассказала, рассказала всем нам.

Сара перечитала статью и поняла, что Джоан права. Разница состояла в том, что в тексте не было ее затаенных страхов и сомнений. Неужто такой и видели ее остальные – наделенной ясностью мыслей, понимания, эмоций? Но самое главное – абсолютно уверенной в себе и в успехе их предприятия?

Перед остановкой с грохотом затормозил полупустой автобус. Сара подождала дозволения кондуктора.

– Ладно уж, – недовольно проворчал он.

Она прошла в тесную грязную выгородку в хвосте и уцепилась за кожаную петлю, чтобы не упасть в подскакивающем автобусе. В основной части сидели несколько пассажиров. Кроме Сары, других серых не было, и выгородка оказалась целиком в ее распоряжении. Она наблюдала за двумя женщинами, которые увлеченно болтали и время от времени рассеянно одергивали детей из разношерстного выводка, лазавших по пустым сиденьям.

– Он на самом деле большой молодец, – говорила одна. – Теперь, когда у него появилась машина, каждую субботу возит старшего на футбол. Раньше, конечно, об этом и речи не шло. В смысле, когда не было машины. Ну а как иначе? В автобусе дети вечно на ушах стоят. – Она покачала на колене канючащего двухлетку, небрежно ему посюсюкала, а потом накинулась на тихо сидевшую позади маленькую девочку: – Чем это ты там занята? Я же велела присматривать за Эймоном! И глянь только на Джимми – вся мордашка в грязи.

Мать отвесила девочке подзатыльник, и Сара поморщилась. Остальные дети умолкли, на время позабыв про свои игрища, и их лица загорелись жадным предвкушением. Сара закрыла глаза, чтобы не видеть их нездоровый восторг. Это шло с самого детства.

Усилием воли она попыталась отвлечься, вспомнила о Карле. Так хотелось поговорить с ним о его работах, расспросить, правда ли он пережил то, что изображал на картинах, или это просто мечты; но Саре было интересно не только это. Перед ее мысленным взором всплыло воспоминание: Карл стоит возле машины и внимательно смотрит на нее, голубые глаза проницательны, в них множество вопросов, а когда он говорит, видны мелкие смешливые морщинки – Карл вообще охотно улыбался, ему не было нужды скрываться. Вот в чем дело. Саре хотелось узнать, почему он настолько доверяет людям, что не прячется.

Автобус миновал городские окраины, из пассажиров остались только две женщины с детьми. Поудобнее перехватив кожаную петлю, Сара пожалела, что ей еще не пора выходить. Автобус болтало на ухабистой дороге, спина ныла, потому что надо было постоянно балансировать, рука затекла. Не терпелось поскорее выбраться из грязной, душной выгородки, из-за стенки, которая и скрывала Сару, и выставляла на всеобщее обозрение – делала парией.

Почувствовав, что рядом кто-то есть, Сара опустила взгляд и увидела ту самую девчушку: на пухлых щечках дорожки от слез, в круглых глазенках страх и любопытство. Долгое мгновение Сара смотрела на нее, отмечая в детском взгляде то, что впоследствии сделает его пустым и настороженным.

– А разговаривать ты можешь? – спросила девочка.

– Да, но ты лучше иди к маме.

Малышка не двинулась с места и все глядела на Сару снизу вверх, удивленно, как на инопланетянку.

– А чувствовать?

Сара затаила дыхание – мгновение под этим взглядом широко распахнутых, вопрошающих глаз все длилось и длилось, – а потом кивнула.

– Да, – прошептала она. – Могу.

Девочка все так же стояла, глядя на нее.

– Сьюзен, что это ты там делаешь? – Повисшую тишину нарушил пронзительный окрик матери.

Испуганно оглянувшись, девочка шагнула к Саре, со всей силы пнула ее в ногу и помчалась обратно на свое место. Сара поморщилась от боли, гогот мальчишек эхом отразился от металлических стен автобуса. Каждому нужна жертва.

Подождав на обочине, когда автобус скроется из виду, Сара свернула на дорожку, вьющуюся среди зарослей боярышника и шиповника. Здесь сквозь асфальт пробивалась трава. Как только шоссе осталось за поворотом, Сара остановилась; вокруг разливалось спокойствие. Она вдохнула чистый воздух, без дизельных паров и неотвязного запаха застарелого пота. В кустах тихонько шелестел ветерок, звонко ссорились общительные птахи, и память о грязном городе, о мерзком автобусе отступила. Как только у Сары выдавалось свободное время, она садилась в этот автобус и ехала в такие вот места, к умиротворению и свободе. Она стояла, смотрела в ясное голубое небо, и страх отступал. Может, так она и будет проводить свои дни, когда закончится весь этот кошмар. Сара не могла толком вообразить, какая наступит жизнь, когда их борьба увенчается успехом и ей больше нечего будет делать. Может, она и не будет ничего делать, просто поселится где-нибудь в глуши, и пусть эта безмятежность сотрет из памяти все ужасы, которые довелось пережить. От этой мысли на Сару нахлынула благодать, и она раскинула руки, словно распахивая объятья мечте.

Дорожка заканчивалась на большой травянистой поляне меж высоких деревьев; под ветром качались островки камыша, вокруг широко разливалась река. Эта тихая красота, как всегда, заворожила Сару.

Под деревом стояла машина Карла, но его самого не было видно. Сара подошла к воде, смакуя тишину.

– А я вас высматривал, – раздался совсем рядом его голос.

Подняв голову, Сара увидела, как Карл слезает с дерева; он подошел, улыбаясь, стряхивая веточки с волос и свитера.

– Рад, что вы пришли. – В его голосе слышалось облегчение, словно он не рассчитывал, что она сдержит слово.

– Но я же сказала, что приду. Я опоздала?

Он, все так же улыбаясь, покачал головой и показал на корзину для пикника у кромки воды.

– Я подумал, что вы, наверное, проголодались. Я точно голодный, пообедать не успел.

Сара посмотрела на корзинку, но не двинулась с места. Он же собирался расспросить ее про местные нравы? Она уже поняла, что Карл жил совсем не так, как мужчины, которых она знала по службе и встречала каждый день. Сара вспомнила, как ее изумило его предложение выпить вместе кофе, как она искала в его лице жестокую насмешку. И никак не могла поверить, что он не знает про местные порядки.

– Очень красивое местечко, – сказал Карл и широко раскинул руки, будто пытаясь охватить всю поляну. – Видите, как солнечный свет проходит сквозь листву? А птицы – слышите? – Он повернулся к Саре и насмешливо качнул головой. – Ну конечно видите и слышите. Вы же частенько сюда приходите?

– Довольно часто.

Карл пытался достучаться до нее, восстановить связь, забрезжившую накануне.

– Может, все-таки выпьем кофе? Давайте я принесу корзинку.

Сара разглядела эти его старания, отошла к корзинке сама и уселась на берегу, опустив руку в быструю реку. Впервые она оказалась здесь не одна, но Карл не нарушал ее уединения. Каким-то странным образом он вписывался в эту атмосферу. Сара припомнила события последних дней: как она вроде бы испугалась, когда к ней подошел человек Стайнера; как испугалась уже по-настоящему, пережила слепой всепоглощающий ужас, когда вошла в главное управление полиции; вспомнила накатившую беспомощность, ничтожность, когда рука Стайнера коснулась ее, когда этот жуткий человек оказался так близко. И все это время перед ней стояло лицо Мэри, залитое резким светом лампочки, словно та уже очутилась в комнате для допросов. Сара закрыла глаза, и ей тут же представилось изувеченное тело, но у этого тела было спокойное, разумное лицо Джоан, и Джоан просила Сару дать ей что-нибудь, чтобы унять боль. Как же говорить с этим человеком о его ви́дении жизни, когда в ее собственной реальности лишь мерзость и смерть?

Сара посмотрела на Карла, прямо в пристальные голубые глаза.

– Почему вы приехали сюда сегодня? – спросила она.

Карл сидел, обхватив руками колени. Он смотрел озадаченно и ответил тихонько:

– Вам ведь известно, что я здесь чужой. Родился в этой стране, но ничегошеньки не знаю ни про нее, ни про здешнее общество.

Под ее взглядом он поерзал и уставился на свои руки. Затем снова поднял глаза, словно ожидая поощрения, но Сара пока ничем не могла ответить.

– Когда вчера вы сказали, что можете есть только в определенных местах, я не поверил. Подумал... Сам не знаю, что я подумал. А потом решил выяснить, правда ли это. – Он не отводил взгляда, по-прежнему ожидая отклика. – И кое-что выяснил, но ничего не понял.

Значит, он и впрямь хочет, чтобы она рассказала ему про местные нравы. Про пустоту, разобщенность, страх, про маленькие клетки, в которых заперта и она, и все женщины. Зачем ему этот ужас? Этому ужасу не место на сладкоголосых фресках.

Карл подался вперед, глядя сердито, требовательно:

– Я хочу знать. Почему вы так одеваетесь? Красите волосы? Почему сидите и смотрите на меня так, словно меня нет?

Сара чувствовала, как в нем разгорается ярость, но ярился он не на нее. Карл хотел узнать, как и она хотела узнать о его картинах. Но почему? Движет ли им лишь праздное любопытство, которое она распалила своей сдержанностью? Она знала, что Карл не понимает этой сдержанности, этого отсутствия реакции. Они его раздражают, это видно по глазам, чувствуется в напряженной позе. Но почему он ждет от нее реакции? Никто другой ничего подобного не ждал. Ее специально учили так себя вести. Поэтому Сара и носила маску, навязанную обществом, и за этой маской тайком, в безопасности проходила ее настоящая жизнь. Она снимала личину разве что в обществе других женщин. Когда в масках не было необходимости. Женщины понимали, что за одинаковыми масками скрываются разные сущности.

Вот этого хочет Карл? Быть может, не просто праздное любопытство заставило его потянуть за краешек Сариной бесстрастности, заглянуть за нее? Понимает ли он, что в его мужском теле живет такой же человек, как и она сама? Или пытается, осознавая собственное существование, выяснить, существует ли Сара? Не отводя взгляда, Карл прислонился спиной к стволу, и Сара присмотрелась к нему. Сумел бы он написать такие картины, если бы не понимал, что внутри каждого скрывается человек? Она вспомнила, до чего красивы и равновесны эти фрески.

– На ваших картинах нет смерти.

Эти слова его озадачили.

– Нет. Смерть там есть, – ответил он.

– Я не заметила. Не заметила никакого уродства.

Лицо у Карла сделалось растерянным.

– Но смерть не обязательно должна быть уродливой.

Сара смотрела на него, но видела перед собой искалеченные трупы, про которые рассказывала Мэри в заброшенном подвале. Потом снова вспомнила фрески, вознесшиеся к темному сводчатому потолку.

– Может ли жизнь быть такой прекрасной?

В его глазах Сара прочла, что он наконец-то начал догадываться, о чем она думает. Его взгляд скользнул по ее лицу, по волосам, по бесформенным серым одежкам, толстым серым чулкам, которые сглаживали очертания голеней и лодыжек, по черным туфлям без каблуков – все это надежно стирало всякую индивидуальность; потом он склонил голову на грудь и принялся рассеянно обрывать травинки. В конце концов он повернулся к ней, и его лицо казалось пустым – так бывает, когда, набравшись храбрости заглянуть в собственные мысли, обнаруживаешь, что они тебе совсем не нравятся.

– Значит, это правда, – тихо сказал он. – Все, что я видел и слышал вчера, правда. Я пытался не обращать внимания. Не хотел, чтобы так было.

В его голосе пробивалась боль, и Сара спросила себя, переживает ли он за себя, или его печалит общество, в котором он оказался. Внезапно она подалась вперед, вгляделась: ей в голову пришла другая мысль. Может, Карл переживает за нее?

Он машинально провел рукой по волосам, сосредотачиваясь:

– Вы красите волосы и так одеваетесь, потому что вы работница. Едите в отдельных столовых, жутких и гадких. И вам запрещено со мной разговаривать, потому что вы работница. И вы смотрите на меня так, будто меня нет, потому что... – В замешательстве он попытался подвести итог. И медленно покачал головой. – Не знаю. – Он поднял руки в знак капитуляции. – Не знаю. Это тоже как-то связано со всем остальным.

Сара наблюдала, как его раздирают противоречия, и сама себе изумилась, вдруг сообразив, что хочет помочь. Но сперва ей требовалось подтверждение. Она еще больше подалась к нему, и Карл посмотрел на нее удивленно.

– Скажите, – прошептала она, – может ли жизнь быть такой прекрасной?

Карл растерянно кивнул:

– Да. Жизнь может быть очень прекрасной. Настолько, что мне такое никогда не запечатлеть.

И Сара поверила ему. Значит, когда она подбила женщин на Восстание, ею двигали не только фантазии. Все, во что она верила в глубине души, было правдой.

– Всю жизнь меня учили, что я не существую, – сказала она.

Карл, замерев, смотрел на нее. Сара невозмутимо продолжила, глядя ему в глаза:

– Меня учили, что у меня есть тело, руки, ноги, чтобы я могла работать, вносить скромный вклад на благо государства, а кроме этого, никакого другого предназначения у меня нет. Я не могу мыслить, рассуждать, испытывать эмоции, ощущать потребности.

Карл молча смотрел, и Сара видела в его глазах страх. Откуда взялся страх? Карл боится ее? Или за нее? Видит в ней человека, которого перекроили до неузнаваемости? Или принимает искореженную личину за истинный облик?

Во взгляде Карла роились вопросы, и Сара словно застыла в пространстве и времени. Поверит ли он, что она уцелела под маской? Хватит ли ему храбрости и любопытства спросить? Она смотрела на него пустыми глазами, и лицо ее было безучастным.

Карл вскочил и отошел к большому дереву. Задрал голову, посмотрел на крону, туда, где сидел и ждал ее, потом резко обернулся, оглядел заросшую травой поляну.

– Я видел вас! – с вызовом крикнул он и указал на верхушку. – Слышите? Я вас видел.

Он снова подошел к Саре, сжимая кулаки, посмотрел сверху вниз в серые глаза. Наклонился, не отводя взгляда, весь подобрался и сказал:

– Вы во все это совсем не верите.

Сара закрыла глаза. Этот незнакомец, этот человек, надевший на себя тело мужчины, коснулся ее. Понял, что она существует, не усомнился. Он знал, что она существует. На Сару нахлынула такая нежность к этому незнакомцу, какую раньше она ощущала только к женщинам.

– Нет, – улыбнулась она. – Совсем не верю.

Он смерил ее долгим взглядом, постепенно расслабился, и Сара позволила радости всплыть в ее глазах. Карл растянулся на траве и, закинув руки за голову, поглядел в голубое небо, на медленно плывущие облака, потом снова повернулся к Саре – внутри у него пузырились эмоции, на лице по очереди сменялись радость, осознание, любопытство.

Он резко сел:

– Но почему они так поступают? Вы хотите сказать, что вас действительно учат такому? И эта одежда, и... – Он взмахнул руками, будто очерчивая ее всю. – Таковы законы? Если вы не будете носить серое, вы нарушите закон?

Сара улыбнулась его нетерпению, его жажде узнать. Она понимала, что придется рассказать все, ответить на все вопросы. В конце концов она расскажет ему, как унижают и уничтожают, ведь он не понимает, что она заперта в клетке. Но Сара была уверена, что в запасе еще много времени – успеется. Она сама не знала почему, но чувствовала, что связь между ними окрепнет и перерастет во что-то такое, чего ей пока не дано было постичь.

Сара оглядела полянку, впитывая красоту: искрящаяся на солнце река, маленькие камышницы, деловито гребущие против течения, легкий аромат шиповника и душистой жимолости – жизнь, тайно кипящая под прикрытием кустарника. И неожиданно ей расхотелось рассказывать о социальных мерзостях, не сейчас – потом. Хотелось насладиться неожиданным соприкосновением с другим человеческим существом, когда нет ни противостояния, ни обмана, ни страха.

Она глянула на позабытые термосы с кофе, на битком набитую свертками корзинку.

– Я расскажу вам, но не сейчас.

И она вопросительно посмотрела на Карла. Если он будет настаивать, Сара расскажет немедленно. Но он уловил ее настроение и тоже обвел взглядом реку и деревья.

А потом широко улыбнулся:

– Умираю с голоду. Давайте поедим.

Карл подошел к пикнику очень серьезно: курица, салаты, булочки с хрустящей корочкой, несколько видов сыра. Сара смотрела на это изобилие, возражала, когда он чересчур ее пичкал, с притворным отчаянием прикрывала руками тарелку, отказываясь от добавки. Она сидела и любовалась тем, как Карл ест, радовалась возникшей между ними связи.

– Вы слишком мало едите, – попенял он.

– Я не привыкла к таким обильным трапезам.

Сара вспомнила старушку за стойкой в кофейной, где она сидела каждый вечер. Та тоже сетовала, что она слишком мало ест.

– Вы снова прячетесь. – Голос Карла вырвал ее из размышлений, но говорил он мягко, его глаза улыбались; Сара озадаченно посмотрела на него. – Взгляд, – пояснил он. – Вы снова смотрели сквозь меня, как будто меня нет.

– Не в том дело, – улыбнулась она. – Я просто размышляла. Вспомнила одну знакомую. До того, как Горстон пришел к власти, она была биохимиком, замужней дамой с ребенком. Когда вступили в силу новые законы, ее отправили в один из реабилитационных центров. Теперь она работает в маленьком кафе. Что случилось с ребенком, я не знаю.

– Но как такое могло произойти? И почему?

Пока они ели, Карл старался ее не донимать, просто легонько подтрунивал над ее плохим аппетитом, с некоторой долей самоуничижения хвастался своим поварским искусством, уверял, что сам приготовил курицу и салаты. Но Сара понимала, что все это время в голове у него крутились вопросы.

Глядя в землю, она попыталась подобрать слова, чтобы объять весь этот ужас.

– Как? Потому что люди проголосовали за него и он стал диктатором. Ту власть, которой он изначально не обладал, он присвоил. Почему? – Она посмотрела на Карла и слегка пожала плечами. – Не знаю, смогу ли дать исчерпывающий ответ.

Взгляд Сары скользнул мимо Карла, вперился вдаль, как будто она пыталась решить хорошо знакомую задачу, которая пока решению не поддавалась.

– Тогда словно вырвалась на волю тщательно скрываемая истерия. Не Горстон ее сотворил. Он лишь подлил масла в огонь и вытащил все на поверхность. – Сара посмотрела на Карла, сама недоумевая. – На женщин обрушилась волна страха и ненависти. Несправедливость была и до Горстона. Женщинам платили более скудное жалованье. Они не могли работать на определенных должностях. Социальное обеспечение распределялось неравномерно. И все в таком же духе. Но потом Горстон обратился к мужчинам, сказал, что для экономики важны только они, а женщины годятся лишь на то, чтобы обихаживать мужей и рожать им детей, и тем самым он словно бы озвучил взгляды, которые прежде принято было скрывать. Не Горстон это сотворил – он лишь воспользовался ситуацией. Его поддержала церковь, священники заявили, что место женщины – дома, она должна рожать детей, то есть религия тоже одобрила.

Карл внимательно слушал, пытался понять, лицо у него было серьезное, он сосредоточенно хмурился.

– Но ведь запрет на работу для замужних женщин во время экономической рецессии – это далеко не то же самое, что творится у вас сейчас?

Сару охватило отчаяние. Неужели он все-таки слеп? Неужели, как и у остальных мужчин, у Карла одни ценности и критерии для себя и совсем другие для женщин? Она посмотрела на него в упор и тихо спросила:

– Разве?

Он сообразил, что дал маху, и принялся торопливо оправдываться:

– Я не в том смысле... Как это все привело к нынешнему положению вещей?

– Очень просто. Экономику не удавалось выправить без работающих женщин. И чтобы по-прежнему делать вид, будто важны только мужчины, женщин стали допускать только к низкоквалифицированному труду. Подсчитали процент работающих женщин, необходимый для поддержания стабильности, и этих женщин извлекали из остального населения. Прочим полагалось выходить замуж.

– Но почему просто не позволить тем женщинам, которые хотят работать, работать? – Тут до него дошло, какое слово использовала Сара. – Что значит «извлекали»?

Сара закрыла глаза. Она обещала ответить на вопросы и свое обещание намеревалась сдержать. Но, рассказывая об этом, не могла заставить себя смотреть на Карла.

– Когда девочке исполняется десять лет...

Она умолкла под натиском воспоминаний, вдруг вырвавшихся из-под спуда. Детство, особая школа, муштра, навязанная безликость, распад личности, учебники, учителя, катехизис. Господи, господи, господи, катехизис! «Повтори, Хиллард! Повтори, Хиллард! Еще раз, Хиллард!» Сара отшатнулась от этих воспоминаний, открыла глаза, чтобы убедиться, что она по-прежнему сидит у реки, под открытым небом.

– Не надо.

Она почувствовала, как он легонько коснулся ее руки, посмотрела в полные тревоги голубые глаза. Молча покачала головой, боясь не справиться с голосом; руки дрожали. Сара шумно втянула воздух.

– Простите, – извинился Карл. – Времени еще много. Расскажете в другой раз.

Сара по-прежнему не могла заговорить, хотя в голове звенел вопль: «Нет, прямо сейчас!» Нужно вернуть контроль над голосом, над телом. Да что же с ней такое творится? Сара и раньше испытывала сильные эмоции, но ей всегда удавалось запрятать их поглубже, туда, где их никто не видел. Нужно затолкать их подальше. Прямо сейчас, немедленно. Взглянув на Карла, она испугалась. Неужто, если хоть раз кому-нибудь позволишь заглянуть за свою маску, больше надеть ее не удастся? Неужто открыться можно лишь однажды и навсегда? И если коснешься другого человеческого существа, больше уже никуда не деться?

Она посмотрела в небо, пытаясь унять дрожь. Наклонилась и опустила руку в поток – вода обтекала пальцы, прохладная, чистая. Вытерев ладонь о рукав, Сара поднялась. Снова взглянула на Карла и ровно сказала:

– Мне пора. Уже поздно.

Глава девятая

– Он болен, очень болен.

Маршэм сидел, откинувшись на спинку удобного кресла и посасывая трубку. В этой комнате ему всегда было уютно: книжные шкафы вдоль стен, лоск полированного дерева и старой кожаной мебели.

– Но это нам и так известно. С каждым годом его законы все безумнее. Решения экономических проблем все радикальнее. И эти перепады настроения...

Маршэм взглянул на друга. Странным было это сродство между ними. Какая у них разница в возрасте? Лет двадцать. Но с Мартином, одним из немногих, Маршэм мог общаться как с равным: ему не нужно все разжевывать. Однако на этот раз Брайан дал маху, не без злорадства подумал Маршэм.

– Нет, – сказал он. – Не в этом смысле. Я имею в виду физическое здоровье.

Мартин мигом насторожился:

– Вам удалось что-то вызнать у Вернера.

Маршэм взмахнул трубкой, расплывшись в бесхитростной улыбке:

– Вот именно, Брайан. Из первых рук, скажем так.

– Продолжайте. – Мартин был не в настроении разгадывать хитроумные загадки, и Маршэм видел, что друг еле сдерживает волнение.

– Судя по всему, у Горстона в любую секунду может случиться смертельный сердечный приступ, – объяснил Маршэм. – Поэтому Вернер и хотел со мной встретиться. Просил, чтобы я не настаивал на том, что газету напечатали женщины. Накануне ночью ему пришлось дать Горстону сильные успокоительные, и врач очень волновался из-за грядущего заседания кабинета. – Маршэм рассеянно покрутил трубку в руках. – Забавно, но у меня возникло ощущение, будто он хотел сказать что-то еще. Старик устал, и у него что-то такое на уме, с чем он больше не в силах справиться.

– Что именно? Есть идеи?

– Нет, – задумчиво отозвался Маршэм, вспоминая изможденное лицо, покорно закрывшиеся глаза. – Нет, но его, кажется, тревожит новая образовательная программа. Мы поговорили о состоянии Горстона, и он тут же переключился на нее.

– Но если он настолько болен, можно приступать немедленно. – Третий собеседник, который до этого слушал молча, нетерпеливо вскочил на ноги. – Не правда ли? Если он и впрямь так болен, его смерть легко списать на естественные причины. Мы организованы. Вам об этом известно. Можем захватить власть прямо завтра. – Он с вызовом посмотрел на Маршэма, потом на Мартина. – Ведь можем же?

– Не надо торопиться, Джеймс. Не так быстро. – Маршэм встал и похлопал Фостера по плечу. – Есть еще о чем подумать.

– Например? – сердито огрызнулся тот.

– Например, о ситуации с женщинами, – невозмутимо одернул Брайан разошедшегося Джеймса, и Маршэм молча кивнул.

Фостер в недоумении перевел взгляд с одного на другого:

– Но чем сильнее беспорядки, тем лучше.

– Джеймс. – Маршэм легонько подтолкнул его к креслу. – Послушайте. После выхода этой газетки мы все удивились, и притом немало. Я до сих пор не понимаю, как им удалось преодолеть обработку и провернуть такое. Но удалось же. Это означает, что появился еще один фактор, который нельзя сбрасывать со счетов. Они не очень сильны. У них нет власти, они ничего не могут. Зато у них пусть и маленькая, но сплоченная группа. В случае смерти Горстона они могут что-то предпринять. Очевидно, женщины видят в нем виновника всех своих бед. Если он умрет, им может хватить глупости на какое-нибудь безрассудство. Не знаю какое, но в результате могут начаться беспорядки. А когда мы захватим власть, беспорядки нам ни к чему.

Брайан, гораздо менее терпеливый, чем Маршэм, вмешался:

– Смена власти должна пройти гладко: никакого явного насилия, никаких глобальных перемен. Эта страна – пороховая бочка, хотя никто об этом и не подозревает. Если слишком быстро сорвать крышку, если люди решат, что крышка плохо держится, может рвануть.

Молодому и неопытному Фостеру этого было мало.

– Но мы же хотели воспользоваться недовольством мужчин, – возразил он. – Мы сами их поощряем.

Брайан поерзал в кресле, не скрывая раздражения, но Маршэм сделал ему едва заметный знак рукой. В прямолинейном и нетерпеливом молодом Фостере Маршэм видел самого себя в юности и пытался уравновесить его понятное нетерпение своим многолетним опытом.

– Недовольство мужчин мы контролируем, – осторожно заметил он. – Мы сами их подтолкнули, отобрали людей, привлекли только тех, кто занимает нужные позиции. Когда захватим власть, эти люди открыто нас поддержат, убедят остальных, пообещают им реформы. За ними пойдут. И мы дадим им реформы. Поначалу небольшие, потом, постепенно, более значительные, пока страна снова не заработает как надо.

Джеймса эта лекция не очень-то успокоила.

– Все это я знаю. Одного не понимаю: почему не проделать то же самое с женщинами? Знаю, не вы их организовали, но вы же сами говорите: они организовались сами. Так почему не обратиться к ним и так же, как и мужчинам, не предложить реформы?

– Бога ради, Джеймс, – наконец не выдержал Брайан. – Да что с вами такое? Я знаю, что женщины вас мало интересуют, но, казалось бы, даже вы должны сознавать разницу.

Молодой человек вскочил, покраснев от гнева, но тут вовремя вмешался Маршэм.

– Я и сам долгое время этой разницы не понимал, – не моргнув глазом, соврал он, чтобы не оскорблять достоинство Джеймса. – Но если вдуматься, она есть, и весьма серьезная. Мне представляется, что в нынешней ситуации нам очень сложно будет с ними связаться. Как думаете, каковы шансы, что мы сможем поговорить с одной из них и до нее достучаться? Допустим, мы знаем, что кое-кто из серых использует свою безликость как прикрытие, кто-то из них под маской, очевидно, способен мыслить. Но кто? Сколько их? Как их искать? – Он выразительно пожал плечами, по-прежнему изображая сочувственное понимание. – Ума не приложу, с чего тут начать. Существует и более серьезная проблема. Предположим, вам удастся выйти на одну из тех, кто способен думать, – на женщину, которой как-то удалось преодолеть Горстонову обработку. Но перед вами все равно будет женщина, а женщины реагируют эмоционально, не способны видеть ситуацию во всей ее широте, ими движет инстинкт, а не логика. Как ей объяснишь, что важно действовать хладнокровно?

Повисла тишина: двое друзей ждали ответа Джеймса. Наконец тот заговорил:

– Если так, выходит, эти женщины что-нибудь выкинут после смерти Горстона и это может подорвать пороховую, как выражается Брайан, бочку?

Маршэм ласково кивнул – вылитый учитель, поощряющий любимого ученика:

– Все верно. И их реакция не обязательно должна быть чрезмерной. Достаточно просто ликования на улицах. – Он улыбнулся этой бредовой фантазии.

– Есть и еще кое-что, – добавил Брайан, уже успокоившись, довольный, что утомительные объяснения Маршэм взял на себя. Наклонив голову, он искоса глянул на Джеймса. – Вы читали эту их газетку?

Джеймс кивнул.

– То есть знаете, что они утверждают, будто все люди равны? Равные возможности для женщин и все такое прочее.

– Да.

– Вот именно этого они от нас и захотят. – Мартин взмахнул рукой. – Ладно, это как бы и ничего. Можно пообещать им равные права, и, скорее всего, они вряд ли зайдут многим дальше, чем сейчас, ничего такого страшного. – Он подался вперед и теперь подчеркивал свои слова, стуча пальцем по колену. – Суть в том, что люди воспримут это иначе. Они воспримут это как угрозу и, вместо того чтобы поддержать нас... – Он раздраженно пожал плечами.

Джеймс перевел взгляд с одного на другого:

– И что будем делать?

– Ничего, – решительно отозвался Маршэм. – Просто ждать. Подождем, пока ситуация с женщинами не разрешится сама собой. Они сделали свой ход. И больше ничего сделать не смогут. Ни одна группа не в состоянии поддерживать солидарность, когда приходится подолгу выжидать. К тому же Стайнер быстро их вычислит. – Маршэм оглядел комнату, полюбовался тем, как подсвечивает ее мягкое вечернее солнце, и выдал невинную улыбку. – Остается только надеяться, что Горстон не умрет прямо сразу. Люблю такие парадоксы.

Джеймс, попрощавшись, удалился, и двое друзей погрузились в уютное молчание, наслаждаясь обществом друг друга.

– Брайан, зря вы с ним так, – попенял Маршэм. – Его легко обидеть.

– Знаю, но иногда он просто несносен.

– Он молод, – мягко и задушевно ответил Маршэм и взял трубку, принимаясь за привычный ритуал. – А вы слишком нетерпеливы. Нам нужна такая молодежь. Это, знаете ли, наши преемники.

– А что там с ребенком? – поинтересовался Мартин.

Смена темы не смутила Маршэма – этот вопрос обсуждался не впервые.

– Ничего. И едва ли что-то получится.

– Сколько он уже женат? – Брайан вытянул ноги, поудобнее устраиваясь в кресле.

– На Рождество будет три года, кажется.

– Скоро его начнут проверять.

– Нда, знаю. Поздние браки они всегда проверяют досрочно. Он ведь получил отсрочку на два года из-за дополнительной учебы? – Маршэм неторопливо поднялся, подошел к столику с бутылками, налил две солидные порции виски, в одну добавил лед и молча вручил стакан Брайану. – Я тут пытался с ним поговорить. Предупредил, что скоро они явятся по его душу и пора действовать – попросить кого-нибудь из друзей, кто готов поспособствовать. – Он озорно улыбнулся. – Сказал ему, что я бы и сам с радостью, но у меня уже вряд ли встанет.

Брайан юмора не оценил.

– Что ж, если он не может или не хочет, лучше бы ему найти того, кто сможет, пока не начались проверки. Мы же не хотим, чтобы сейчас в отношении кого-нибудь из нас затеял расследование какой-нибудь мелкий чинуша. Вот такие глупости всё и губят.

– Вероятно, он рассчитывает, что мы захватим власть до того.

– Я заметил, что вы не дали ему спросить, что мы будем делать, если Горстон умрет раньше, чем Стайнер схватит женщин, – сказал Брайан.

– Да, я много об этом размышлял.

– Ни минуты не сомневаюсь, старый вы лис. И держу пари, я знаю, к какому решению вы пришли.

– Согласен на пари, – быстро ответил Маршэм – это была его излюбленная игра. – Проигравший завтра платит за обед.

– Ладно. Если Горстон умрет до того, как Стайнер их вычислит... – Откинувшись на спинку кресла, Брайан уставился в потолок, пытаясь мыслить, как Маршэм. – Мы... Мы заменим всех ключевых людей Горстона на своих, как и собирались. За исключением Стайнера. Стайнера следует убедить в том, что место Горстона должен занять другой сильный лидер, и тэ дэ и тэ пэ. И что от этого зависит его собственное положение. Он купится. Тогда мы приставим своего человека следить за Стайнером и дождемся, когда он избавится от женщин.

– Молодец, – рассмеялся Маршэм. – Вы хорошо меня знаете. И?..

– И? Будет что-то еще?

– Конечно. Как только Стайнер уберет женщин, мы организуем его убийство, а вы, как и было условлено, займете его место.

Брайан помрачнел: игра вдруг перестала быть забавной.

– Ну разумеется. Именно так вы бы и поступили.

– Верно. Считаем за ничью. И как вам мое решение?

– Тут есть свои риски, – после некоторых раздумий ответил Мартин. – Думаете, Стайнер знает, насколько болен Горстон?

– Думаю, он просто обязан знать. Его люди повсюду.

– Правильно, и на месте Стайнера я бы внимательно наблюдал за всеми, кто, по моим подозрениям, желает отобрать у Горстона власть. А еще я бы аккуратно готовил своего ставленника. Мы знаем, что сам Стайнер в президенты не рвется. Ему нравится быть серым кардиналом. Будь я Стайнером, я бы после смерти Горстона поспешил сделать ход первым.

– Превосходно, – через всю комнату улыбнулся ему Маршэм. – Вы трактуете ситуацию точно так же, как и я.

Брайан поднялся, долил себе виски и подошел к старому другу:

– Ну же. Я же вижу. Чем еще вы собираетесь меня удивить?

– Терпение, терпение. – Маршэм вовсю наслаждался игрой и не желал торопиться. – Итак... – Он выжидательно посмотрел на Брайана.

Тот задумчиво крутил в руках стакан, наблюдая за переливающейся янтарной жидкостью. Маршэм не сводил с него глаз. Неожиданно Брайан запрокинул голову и рассмеялся:

– Старый вы лис! Вы знаете, на кого поставил Стайнер!

Маршэм довольно кивнул.

– Да-да, – согласился он. – И это ключевой элемент в нашем уравнении! Если человек Стайнера умрет непосредственно перед Горстоном или сразу после, Стайнеру придется принять наше предложение. Хотя бы для того, чтобы выторговать себе время на раздумья.

– Ну же, продолжайте, – поторопил Брайан. – Кто он – человек Стайнера?

Маршэм медленно и со вкусом раскурил трубку, а Брайан меж тем в досаде переминался с ноги на ногу. Наконец Маршем по-мальчишески улыбнулся, глядя сквозь трубочный дым:

– Блейк.

– Блейк?

Вид у Брайана сделался изумленный, но пожилой министр, вовсю попыхивающий трубкой, этому изумлению только обрадовался.

– Да он же идиот!

– Точно, – задумчиво кивнул Маршэм. – Но ведь именно это Стайнеру и нужно? Человек, которым легко управлять, который у всех ассоциируется с Горстоном, который поддерживает все устремления Горстона. И Блейк подходит по всем статьям. Он долгие годы сможет оставаться президентом, а Стайнер будет дергать за ниточки.

– Это если больше никто за власть бороться не будет, – сказал Мартин.

– Ага-а. – Маршэм уселся и махнул трубкой на вскинувшегося Мартина. – Тут вы верно ухватили суть. Сразу же после смерти Горстона, естественной или же наоборот, Стайнеру придется выступить против любого, кого теоретически интересует место покойного. Но если умрет и Блейк, мы поставим ему шах. А потом, когда он избавится от женщин, и мат.

Брайан медленно подошел к своему креслу, прокручивая в уме вариант Маршэма, нащупывая слабое место.

– А что там было вчера с новой образовательной программой? – наконец спросил он.

Маршэм пристально глянул на Мартина, гадая, куда тот клонит.

– Как и было запланировано. Горстон изложил свою теорию, предложение приняли. Программа будет реализована немедленно. Предварительные работы уже проведены. Вчерашнее заседание было простой формальностью.

– Я пытаюсь понять, не взбудоражит ли это женщин еще сильнее, – пояснил Мартин.

– Скорее, они решат, что это ответные репрессии, – отозвался Маршэм. – Возможно, даже притихнут ненадолго, хотя, вероятнее всего, Стайнер арестует их до начала программы. Там еще нужно разобраться с некоторыми административными проволочками.

– Не знаю, – без особого энтузиазма отозвался Брайан. – В отличие от вас я не склонен так легко отметать женщин. Они уже сумели нас удивить.

– Да неужели, Брайан? Что они могут? Их всего человек сорок. Полноте. Можем еще раз все обсудить после ужина. Вы ведь останетесь на ужин? – Маршэм подошел к столику, где стояла шахматная доска с неоконченной партией. – Давайте сыграем перед едой.

Глава десятая

Сара вошла в общежитие, радуясь, что поездка на автобусе осталась позади. После этой встречи с Карлом ей нужно было уединиться, распутать клубок мыслей и чувств. Она устала и поднималась по лестнице, едва переставляя налившиеся свинцом ноги. Не хотелось даже думать. Хотелось просто уснуть.

В общежитии царила та странная пустота, которая обычно наступала по выходным: обманчиво безлюдное здание прятало своих пленниц за закрытыми дверьми. Где-то тихонько играл Шопен, но приглушенная музыка лишь подчеркивала эту разобщенность.

– Я тебя ждала, – сказал кто-то совсем рядом.

Стефани, явно в панике, затащила Сару к себе, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, будто спасаясь от невидимой опасности.

– Думала, ты никогда не вернешься.

– Стеф, что случилось?

Сара смотрела в перепуганное лицо, а Стефани никак не могла облечь в слова те страхи, которые терзали ее весь этот долгий день.

– Начни с начала, Стеф. С самого начала.

Сара ждала, чувствуя, как нарастает напряжение, и еле сдерживалась, чтобы немедленно не вытрясти все из Стефани, которая только молча на нее таращилась.

Наконец та заговорила:

– Взяли Джоан.

Господи, нет. Когда? Сегодня днем? После их встречи? Статьи. Были у нее при себе статьи? Сара внезапно вспомнила лицо Джоан, спокойное, собранное, когда та сказала ей, что хочет раздобыть яд, чтобы покончить с собой в случае ареста. А Сара еще ничего ей не достала. Она схватила Стефани за руку, подвела к стулу, велела взять себя в руки и объяснить подробно.

– Где это случилось? Как ты узнала? Ну же, Стеф, рассказывай.

– Сегодня днем, – запинаясь, начала та, – часа в два. – Она сосредоточилась, постаралась говорить связно: – Я возвращалась домой со службы, и со мной связалась одна из моих женщин. Они с Джоан живут в одном общежитии, и та женщина видела, как туда на машине приехали двое мужчин, забрали Джоан и сразу уехали. Странно то, что на них не было полицейской формы. – Стефани посмотрела на Сару с мольбой. – Я не знаю, что делать. Я поняла, что ты опять уехала за город и...

Перед мысленным взором Сары возникли река, корзинка для пикника, Карл. Беда случилась, когда она ехала на встречу с ним. Нужно было оставаться в городе.

Стефани продолжала, чуть задыхаясь:

– И я связалась с Энн и Эли. Решила рискнуть. Женщина из местной кофейной входит в мою группу, мы поговорили в задней комнате. Надо же было что-то делать.

– Знаю, знаю. Что дальше?

– И Эли сказала, что нужно связаться с Мэри – проверить, не знает ли кто-то из ее цепочки, в какой исправительный центр отправили Джоан. Но с Мэри можно встретиться только после четырех. А Энн все гадала, почему на этих мужчинах не было формы и автомобиль у них был не служебный.

Да, подумала Сара, Энн не оставила бы без внимания такую подробность. Только на это и надежда. Почему Стайнер отправил людей в штатском? Это люди Стайнера? И если нет, что это были за люди?

А Стефани все говорила:

– И Энн сказала, что, может, мы торопимся с выводами. Что мы-то решили, будто Джоан арестовали из-за газеты, но нужно учесть и другие варианты.

Сара представила себе рассудительный голос Энн – как та успокаивает паникующую Стефани, одергивает разошедшуюся Эли.

– И что?

– И она предложила связаться с другими группами и выяснить, не взяли ли кого-то еще. Сара, я ничего не понимаю, но так и оказалось. Из моей цепочки пропали трое, из цепочки Эли еще одна. Возможно, больше. Мы пока не все отчеты получили. Эли ушла, хочет связаться с Мэри, чтобы у нас к вечеру была хоть какая-то информация о том, где они.

Сара подошла к окну и уставилась на пустую улицу. Если не люди Стайнера, чьи это были люди? Как связаны Джоан и остальные женщины? Нашли ли при ней статьи?

– Стеф, послушай, – сказала она быстро и села напротив взбудораженной Стефани – та, впрочем, потихонечку успокаивалась: с нее ответственность сняли. – Где работали другие женщины? Они живут рядом с Джоан? Нужно понять, что именно их всех связывает.

– Три из моей цепочки работают в больницах или рядом с больницами. Та, что из цепочки Эли, работает на фабрике. Все из разных общежитий.

– Чем занимаются те три, которые работают в больницах?

– Две уборщицы, третья санитарка, как и я.

– А известно уже, пропал ли кто-то из цепочки Джоан? – продолжала Сара.

– Нет. Мы не придумали, как проверить. Никто из нас не знает, как связаться с группой Джоан.

Разум Сары воспрянул, как и всегда в чрезвычайных ситуациях. Усталость как рукой сняло, все мысли были теперь заняты только насущной проблемой.

– Я пойду, – сказала она. – Я знаю, как связаться.

Перепуганная Стефани сжалась в комочек на койке. К такому она не была приспособлена. Сара присела рядом, желая ее ободрить.

– Прости, Стеф, что меня не было, но ты сделала все как надо. Сегодня будет собрание?

Стефани кивнула.

– Тогда постарайся отдохнуть. Тебе на работу к шести. Перед собранием надо поспать.

Сара ушла, а Стеф так и осталась лежать, свернувшись в клубок, и Сара знала, что в ближайшие несколько часов та будет воображать всякие ужасы, которые творятся с Джоан и другими женщинами, и ждать, когда безымянные мужчины на автомобилях явятся еще за кем-нибудь из ее друзей, пока наконец не настанет и ее очередь.

Сара быстро шагала к центру. Первый шок схлынул. Нужно связаться с работницей почты – только ее из всей группы Джоан она и знала. Но ответит ли ей эта женщина? Как с ней обычно связывалась Джоан?

Сара прошла по широкому, запруженному народом мосту, потом по главной улице, мимо бронзовой статуи Горстона, заслонившей статуи прочих исторических деятелей, и наконец проскользнула между двумя большими колоннами в главный почтамт. Там было полно посетителей: все хотели в последний момент что-то отправить, и Сара в тревоге заозиралась, выискивая знакомое лицо, которое видела лишь однажды. Женщина сидела за конторкой телеграфистки, и после краткой заминки Сара взяла с подставки пустой бланк, торопливо написала на нем несколько слов и встала в очередь. Очередь двигалась медленно, и все это время Сара разглядывала лицо женщины. Как она отнесется к незнакомке? И даже если признает Сару, как с ней переговорить? Добравшись до конторки, Сара просунула бланк под решетку.

– Будьте добры, мне нужно отправить телеграмму.

Взгляд женщины пробежался по ней без всякого интереса, потом опустился на бланк.

– Извините. Для такой телеграммы нужно разрешение. Вы знаете, куда идти?

Сара молча покачала головой, подыгрывая.

– Идите за мной, я покажу.

Женщина махнула молоденькой девушке, чтобы та подменила ее за стойкой, вышла к Саре и быстро зашагала к лестнице. Вслед за ней Сара завернула в комнатушку на втором этаже. Женщина молча воззрилась на нее.

– Джоан забрали, – без предисловий начала Сара. – Мы не знаем пока, в полицию или нет. Недосчитались еще четырех женщин, но, может, есть и другие – я пытаюсь выяснить. – Она говорила резко, решительно. Эта женщина должна ее признать. – Можете связаться с вашими и проверить, сколько человек из цепочки пропало?

Еще мгновение женщина смотрела на нее бесстрастно и невыразительно, а потом в глазах отразилась тревога.

– Когда? – спросила она.

– Сегодня днем. – У Сары немного отлегло от сердца.

– Утром из моего общежития забрали одну женщину – я как раз шла на службу.

Сара шагнула к ней. Еще один кусочек головоломки?

– Эта женщина входила в вашу группу?

– Нет. Вряд ли она вообще входила в группу. Очень тихая, кроткая. Всего боится. Едва ли ей кто-нибудь предложил бы вступить в организацию.

– А вы разглядели мужчин, которые ее забрали?

– Видела только мельком, но разглядела. Что-то в них было странное. Без формы, но автомобиль вроде бы знакомый.

Сара вся подобралась, не смея надеяться, что мимолетный взгляд этой женщины ухватил что-то полезное.

– Сначала я никак не могла понять почему, но пришла на службу, и меня осенило. Номер. Мы здесь занимаемся государственной регистрацией, почти месяц назад регистрировали несколько номеров для департамента здравоохранения, и на машине был один из них. Ими тогда занималась я – запали в память.

Сара вспомнила невыразительный взгляд, за которым эта женщина, стоя за конторкой, так искусно скрывала свой ум. Департамент здравоохранения? Кусочек головоломки встал на место, и живот скрутило от приступа тошноты. Образовательная программа Горстона. Не могли ее так рано запустить. Женщины внимательно следили за ней с тех самых пор, как впервые узнали. Программа должна была начаться только через полтора месяца. Это и определило дату Восстания. Сара заставила себя сосредоточиться на насущном. Эта женщина должна занять место Джоан, главной в цепочке. Подруга пропала, и надо закрыть лакуну.

* * *

– Мы связались со всеми, охватили все исправительные центры для мужчин и для женщин. Их совершенно точно забрали не туда.

– Но они должны быть в одном из центров. – Эли, кипя от гнева, расхаживала по подвалу. – Наверняка твои что-то упустили. Им негде больше быть.

Мэри тихонько покачала головой; ее взгляд затуманился от горя.

– Нет, Эли, не упустили. Этих женщин не привозили ни в один из исправительных центров.

Эли пнула лежащий на полу мусор, наплевав на шум.

– Значит, их забрали прямо в... в эту паскудную дыру.

Даже негодующая Эли не могла заставить себя выговорить название, которое внушало им всем такой ужас.

– Нет, – возразила Мэри. – Даже если бы их отправили прямиком туда, в главном центре остались бы записи. За последние одиннадцать дней туда никого не отправляли.

Эли остановилась на границе света и тени.

– Главное управление, – процедила она сквозь стиснутые зубы. – Главное управление полиции. – Она ударила кулаком по ладони, бессознательно выплескивая ярость. – И все из-за проклятой газетенки. Теперь они у Стайнера, и он лично их допрашивает. – Она повернулась к Саре – нужно было на ком-то выместить злость. – А я говорила тебе, что не надо ее публиковать. Нужно было атаковать без предупреждения, чтобы они и не подозревали, что мы существуем. Но нет. А все ты со своей психологической чепухой – трали-вали, женщинам нужны доказательства, что они могут бросить вызов обществу, иначе они не поймут, что им хватит сил его уничтожить. – Эли шагнула к Саре, но та сидела молча, словно не замечая угрожающего жеста. – И теперь Джоан у них, и остальные тоже, и из них под пытками выбивают информацию о Восстании.

– Эли, прекрати, – оборвала ее Энн. – Сара была права насчет газеты. Пока мы ее не напечатали, женщины не верили, что у нас есть шанс уничтожить Горстона и все, за что он ратует. Они думали, нам это не по плечу. Но с тех пор как мы распространили газету, в них ощущается перемена. Они увидели, что общество Горстона не всесильно, и теперь верят, по-настоящему верят, что мы победим. – Она все говорила, не давая Эли возразить. – Как бы то ни было, Эли, не это нужно сейчас обсуждать. Арестованные женщины гораздо важнее личных эмоций. – Она невозмутимо посмотрела Эли в глаза и махнула рукой на пустой стул. – Ну же. Надо все обсудить.

Широкоплечая Эли отошла и села, все еще негодуя, все еще сердясь на Сару, которая в ответ на ее тираду не сказала ни слова.

– Стефани пока нет, – проворчала Эли наконец. – Ее что, тоже забрали?

– Стефани немного опоздает.

Сара заговорила впервые с той минуты, когда спустилась в подвал и увидела, что остальные уже собрались и обсуждают новости. Она понимала, какой реакции от них ждать, и вспышка Эли не стала для нее неожиданностью. Надо подождать, пока та не выдохнется, – потом Сара расскажет о своих догадках. – Я попросила ее кое-что разузнать. Она скоро придет.

– У тебя есть какие-то гипотезы? – тут же сообразила Энн.

Сара посмотрела на встревоженные лица трех женщин, понимая, что сейчас она только обострит эту тревогу.

– Да, пожалуй, – ответила она мрачно. – Я пока не понимаю как и почему, но, кажется, знаю, кто их забрал. Я думаю, образовательная программа уже началась.

Ее слова повисли в тишине: женщины смотрели на Сару, пытаясь это осознать.

– Нет, Сара. Ты наверняка ошибаешься, – сдавленным от боли голосом возразила Мэри.

– Это невозможно. Мы знаем, что они смогут как следует запустить ее только через полтора месяца. – Энн прокручивала в голове цифры, пытаясь опровергнуть эту версию. – Они только-только получили первые компьютерные распечатки – расчеты по генеалогии. Им еще надо сопоставить группы крови, данные о фертильности, организовать замены. Окончательные расчеты займут еще три недели, и только потом они смогут начать подготовку в клиниках.

Саре очень бы хотелось, чтобы Энн оказалась права, но она понимала, что в своих скрупулезных расчетах они что-то упустили. Каким-то образом власти готовы начать программу немедленно.

– Энн, я все это знаю. Я же говорю: я не понимаю, как они умудрились так быстро все провернуть. Но женщин увезли не на автомобилях Стайнера. Это были автомобили департамента здравоохранения. Связи между женщинами нет, одна из них даже не входит в организацию. Люди Мэри говорят, что их нет ни в одном исправительном центре. Я попросила Стефани связаться со своими и проверить, не было ли за последние пару дней какой-нибудь подозрительной активности в больницах.

– Ладно, допустим, ты права, – сказала Эли. – И что нам делать? Сидеть и не рыпаться? – Она подалась вперед, будто хотела немедленно ринуться в бой, бросить вызов остальным. – Мы назначили дату Восстания так, чтобы успеть до начала этого кошмара. Мы потому и решили действовать, что появилась эта новость. Если Сара права, мы облажались с расчетами и нужно действовать немедленно. Нужно передвинуть дату.

Сара смотрела на Энн, которая обдумывала это предложение, на Эли, которая сверлила ее суровым взглядом, пытаясь продавить свою мысль. Почему Эли вздумалось сцепиться с ней сейчас? Сара давно знала, что этот момент настанет, но думала, что он случится ближе к Восстанию.

– Ну что же, – наконец сказала Энн, – я склонна согласиться с Эли, хотя нужно учитывать, что организовать Восстание мы сможем самое раннее через сорок восемь часов. Решающим фактором, который сплотил всех женщин, была информация об образовательной программе Горстона. Вот тогда мы наконец смогли пробиться через многолетнюю обработку. А теперь выясняется, что мы всех подвели. Мы это допустили. Я считаю, нужно передвинуть дату, пока не забрали еще кого-нибудь.

– Но, Энн, ты кое-чего не учитываешь, – решительно возразила Сара. – Сегодня забрали только шесть женщин. Первых увезли в полдевятого утра. И никто из них не вернулся. Почему? Искусственное осеменение занимает всего несколько минут. И почему забрали только шесть? Мы знаем, что они собираются за раз проводить через клинику около трехсот. Что-то по-прежнему не сходится – я потому и попросила Стефани выяснить.

На лестнице раздались тихие шаги, у Сары привычно напружинились мышцы, но в подвал вошла Стефани. По ее лицу всем стало ясно, что их догадки верны, и вокруг Сары коконом сомкнулось молчание.

– Давай, Стеф, – сказал кто-то. – Рассказывай.

У Сары захолонуло в груди.

– Ты отчасти была права, – сказала Стефани Саре. – Это все действительно связано с образовательной программой, но официально она еще не началась.

Сара подняла руку, пока нетерпеливая Эли не успела вмешаться.

– Они в моей больнице, все шесть, – продолжала Стеф. – Видимо, их привезли, когда я уже ушла. Собираются...

Она умолкла, но по-прежнему глядела на Сару, не находя слов, и тянула руки – то ли молила о помощи, то ли сама ее предлагала.

Сара подошла и взяла эти горестно протянутые руки в свои.

– Что они собираются сделать, Стеф? – тихонько спросила она.

– Они собираются тренировать на них лаборантов.

Сару замутило. Остальные молчали, и тишина, прерываемая лишь чьим-то хриплым дыханием, давила на нее. Это хриплое дыхание доносилось словно откуда-то издалека, из другого мира, но Сара понимала, что это задыхается Мэри, застывшая на стуле совсем рядом. Сара и сама глубоко дышала, пытаясь справиться с волнами тошноты, успокоить тело и разум. Надо взять себя в руки. Надо подумать.

– Они уже начали? – спокойно, деловито спросила она.

– Нет. Сегодня у женщин брали анализы. Обучение начнется завтра утром.

– А Джоан... А женщины знают, зачем их привезли в больницу?

– Нет.

– Они все вместе? В одной палате?

– Да, – почти шепотом выдохнула Стефани.

– И ты точно знаешь, где именно?

– Сара, что ты задумала? – спросила Энн, и на ее лице сменялись волнение, сомнение, страх.

– Мы их вытащим. Сегодня же. – Сара оглядела их (на всех лицах, даже у Эли, читалось недоверие) и быстро продолжила, уверенная в своем решении: – Стефани, нарисуй нам план больницы: выходы, входы, где содержат женщин, в подробностях.

– Но как? Они на втором этаже. Не можем же мы просто войти и их забрать. – Стефани смотрела на нее недоверчиво.

– Можем. Еще как можем. Ну же, Стеф, времени мало. Нам очень нужен план больницы. – Сара повернулась к остальным. – Они превратили нас в безликих серых, вот и воспользуемся этим.

* * *

Они тихо ждали, стоя на влажной земле в густых кустах возле парковки. Сара вдыхала сладковатый запах прели. Странно – казалось бы, при нынешней жаре должны были просохнуть даже самые тенистые места. Она чувствовала, как напряжена Энн; они обе, не отрываясь, смотрели на зеленую дверцу больничной кухни. Стеф не было уже как будто целый час. А если она встретила того, кто знает, что на этой неделе у нее нет ночных смен? Может, кто-то заметил, как она вошла в кабинет консультанта.

Энн наклонилась и прошептала Саре в самое ухо:

– Гляди. – Она указала на большие подсвеченные часы высоко на главном корпусе больницы. – Стеф ушла всего семь минут назад.

Сара изумилась и больше уже не сводила глаз с огромного сияющего циферблата, наблюдая за медленно ползущей минутной стрелкой. Энн схватила ее за руку:

– Идет.

– Все достала, – прошептала Стеф. – Там в неотложке кутерьма, никто меня даже не заметил.

Энн приладила непривычно смотревшуюся на ней наколку медсестры, а Сара тем временем проглядела официальный бланк, который вручила ей Стефани.

– Ты уверена, что в Деве Марии такие бланки? – прошептала она на ухо Стеф.

– Да. Браун консультирует обе больницы. В его кабинете есть и те и другие.

Стефани помогла Энн приладить прочие атрибуты медсестры – часы на кармашек, значок с именем, – потом оглядела плоды своего труда. Сара торопливо заполнила бланк, поставила в конце неразборчивую подпись и прикрепила бумажку к казенного вида планшету, который тоже прихватила Стефани. Женщины переглянулись.

– Ладно, Энн. Пора.

Сара смотрела, как Энн вышла на парковку и быстро зашагала по боковой дорожке, мельком кивнула маявшимся от безделья охранникам на воротах и свернула к сестринской.

– Три минуты, – прошептала Сара. – Через три минуты, если Эли будет на месте.

– Тебе пора.

– Подожду, когда они сюда доберутся.

Они застыли среди влажной листвы, не сводя глаз с дороги. Сара слышала приглушенный шум из больничной кухни, где начинался очередной рабочий день, и монотонное гудение кондиционера, который тарахтел словно в унисон с ее сердцем.

– У нее получилось! – обрадовалась Стеф.

К больнице подъехала «скорая» со включенными мигалками, миновала главные ворота, скучающих охранников и остановилась на свету перед входом. Из автомобиля вышла Энн, невозмутимая и неторопливая, с планшетом в руке, в непривычном наряде медсестры, прошла в стеклянные двери, и ее поглотил ярко освещенный вестибюль. Эли сидела в кабине, стараясь держаться в тени.

– На – им понадобится еда.

Сара забрала у Стефани пакет, кивнула и полезла сквозь кусты, согнувшись в три погибели, чтобы не цепляться за ветки. Держась в тени, она по маленьким улочкам зашагала мимо безмолвных домов к огромному Народному дворцу.

Она добралась до боковой дверцы среди груд строительного мусора и прижалась к ней лбом. На пустых улицах никто не встретился, а теперь Сару надежно укрыла тень гигантского здания, окруженного обломками лесов. Если все прошло как надо, «скорая» будет здесь через пятнадцать минут. Сара достала из-за подкладки пальто ключ и тихонько повернула его в замке. Глаза не сразу приспособились к царившему внутри полумраку, а потом она различила у каменной стены узкую витую лесенку на галерею под потолком. Сара знала, где находится комнатка, в которой укроются женщины. Пока что лезть по винтовой лесенке не нужно. Однако ноги двинулись туда будто сами собой, и она поднялась по ступеням, задевая плечом ледяной камень, а железный ключ грелся в ладони. Наверх, на длинную галерею, откуда открывался вид на основной зал.

Внизу уже начали возводить нарядную платформу – сцену, куда на церемонии открытия поднимутся официальные лица. Сара различала ее смутные очертания и изогнутые опоры, на которые повесят флаги и непременный портрет Горстона. Перед ее внутренним взором проносились образы: вот он стоит, простер руки к зрителям, в зале толпятся приглашенные, снаружи послушная толпа скандирует его имя. Сара с тяжелым пистолетом в руке ждет, когда Горстон начнет свою речь; вот он падает; крики, ужас, паника. Безмолвный покров смерти опускается на человека, сгубившего столь многих.

Другого выхода нет. Сара это знала. Планируя Восстание, они все твердо намеревались не проливать крови. Как провозглашать ценность и достоинство человеческой жизни, если они ради победы отберут жизни у других? Долгие месяцы Сара планировала, изучала расписания и протоколы, выкручивалась так, чтобы им удалось победить без кровавого побоища. Но все это время в глубине души она знала. Горстон должен умереть. И ей придется взять это на себя. Неужели жизнь произрастает только из смерти? Сара вспомнила фрески – в темноте не разглядеть, но они тут, совсем рядом. Карл ошибался. Смерть всегда уродлива. Ее смерть будет уродливой. Сара разрабатывала путь отступления с этой длинной холодной галереи, но понимала, что шансов выйти из дворца после убийства Горстона у нее почти нет. Она ненадолго переживет человека, который так хотел ее уничтожить.

Отбросив мысли о будущем, она спустилась по узенькой лесенке. Нужно дождаться «скорой» и женщин. Придумать, спланировать, где укрыть их от людей Стайнера. Здесь они переночуют. Ничего лучше ей в голову не пришло. Но надо увезти их отсюда до того, как в понедельник вернутся рабочие. «Скорая» запаздывала. Сколько Сара провела на галерее? Сколько прошло времени с тех пор, как они со Стеф наблюдали из кустов за автомобилем, въезжающим в пятно резкого света? Сара представила себе бесстрастную Энн, как та бесконечно долго ждет, когда служащие больницы, поверив какому-то жалкому клочку бумаги, приведут женщин. Усомнятся ли они в поддельном документе? Достаточно одного телефонного звонка. Они поднимут тревогу, вызовут полицейских. А если женщин уже увезли в исправительный центр? Времени было так мало. Сара могла в чем-то просчитаться, позабыть про какое-нибудь мелкое постановление, правило. Она вспомнила, как старательно Стефани отвечала на все вопросы, растеряв уверенность в своих знаниях, потому что от ее ответов зависело столь многое. И вдруг ожидание закончилось. К дворцу подъехала «скорая помощь», несколько бесконечных секунд тарахтение двигателя нарушало сонную тишину, но потом Эли поставила автомобиль под деревьями, и шум эхом замер в неподвижном воздухе.

Сара застыла, в тенях пересчитывая тени. Три, четыре, пять. Все на месте. Она протяжно выдохнула и на ослабевших ногах двинулась к ним.

– Сюда, – прошептала она.

– Вышло превосходно, – в восторге рассказывала Эли. – Энн просто стояла, а они сами привели женщин и отдали нам. – Она улыбнулась Саре – прежней враждебности ни следа. – Хоть и страшно до чертиков было сидеть в автомобиле, прикидываясь мужчиной. А Энн стояла на свету, вокруг люди. Не знаю, как ей это удалось. – Эли забралась обратно в кабину. – Ее я высадила на углу. Дам тебе несколько минут, чтобы завести всех внутрь, а потом брошу машину возле реки.

– Будь осторожна, Эли.

Опасная ночь еще не закончилась.

Но Эли уже было не удержать.

– Не волнуйся. Ее еще несколько часов не найдут. И ты глянь. Я слишком много читаю детективных романов. – Эли вытянула руки, улыбнувшись еще шире. – И остальных тоже заставила.

Сара взглянула на протянутые руки и тихонько рассмеялась – они были обмотаны носовыми платками.

– Ну ты балда, Эли.

Через боковую дверцу она провела беглянок во дворец, потом вверх по каменным ступеням, миновала выход на галерею, не замедлив шага, – все дальше и выше; тишину нарушали только тихие всхлипы одной из женщин.

– Сюда. – Сара завела их в пустую комнатку. – Здесь вы будете в безопасности.

Она старалась говорить уверенно, успокаивающе. Темные силуэты расселись на голом полу, две женщины утешали ту, которая рыдала.

Внезапно на Сару навалилась усталость, и она сползла спиной по холодной каменной стене, села на пол. Эли рассказала им, почему их забрали? Она так устала, что язык не слушался.

– Сара, почему ты это сделала? Зачем мы им понадобились? – спросила сидевшая перед ней Джоан – в тусклом предрассветном свете ее лицо маячило белым размытым пятном.

Сара молча смотрела на нее, радуясь, что весь этот долгий день женщины не знали, что ожидает их утром.

– Вам ничего не сделали? – спросила она безжизненно и сонно, пытаясь стряхнуть наваливающуюся усталость.

– Нет. Сначала я решила, что это люди Стайнера, но меня просто отвезли в больницу и оставили в палате с остальными. Даже не обыскали. Весь день к нам никто не заходил, только одна медсестра явилась измерить давление, но она тоже не знала, что происходит.

Саре не хотелось говорить. Прислонившись затылком к каменной стене, она слушала тихие шепотки женщин, первые птичьи трели, возвещающие начало нового дня, ощущала затхлый каменный запах Горстоновой крепости. Она поерзала, сражаясь с сонливостью.

– Теперь все будет хорошо, Джоан, – выдавила она наконец. – Стефани передала еды. Вы останетесь здесь на весь день, а потом мы переместим вас в более безопасное место.

Джоан легонько, но настойчиво потеребила ее за локоть:

– Это все образовательная программа, да?

Сара нехотя отклеилась от стенки и посмотрела в лицо Джоан – после всего пережитого та осунулась, под спокойными глазами залегли глубокие тени.

– Да. Они собирались использовать вас как лабораторных крыс. Тренировать на вас лаборантов – всех лаборантов.

Глава одиннадцатая

Блейк был доволен жизнью. Вытянув коротенькие ножки, он заметил, что его несколько выдающееся брюшко немного подгорело на солнце. День выдался прекрасный, делать было нечего – оставалось только нежиться в саду да, может, потом еще поковыряться с цветочками. Блейк глянул на небольшую клумбу с розами и с мимолетной досадой нахмурился при виде коричневых пятен на поникших лепестках. Ни разу не удалось ему вырастить такие же идеальные цветы, как у Стайнера. Блейк выполнял все инструкции из книг по садоводству, но каждый раз при виде превосходных роз в кабинете Стайнера понимал, что у него снова получилась лишь посредственность. Нужно попросить у Стайнера совета – у них как раз вечером назначена встреча. Стайнеру Блейк, очевидно, нравился. Странно, с чего это Блейк годами боялся комиссара полиции. Очередное доказательство того, что не следует прислушиваться к сплетням. Эти разговоры о том, какой ужас внушает всем Стайнер, что́ он заставляет творить своих полисменов, как он якобы обходит пустующие днем общежития работниц – никого и ничего конкретного не ищет, просто ходит. Чушь собачья. Стайнер – настоящий джентльмен. У Блейка внутри потеплело при мысли о том, что он водит дружбу с самым могущественным человеком в стране – разумеется, после президента.

В тех редких случаях, когда Блейк отваживался быть честным с собой, он признавал, что все еще боится Стайнера, что за знаками дружеского расположения скрывается что-то другое. Но эти неприятные мысли он старался задвинуть подальше.

– Дорогой, тебя к телефону.

Блейк лениво посмотрел на свою уже немолодую жену: бедра раздались из-за бесчисленных беременностей, грудь обвисла из-за бесчисленного количества сосунков. Она хорошая жена. Правда, поначалу возражала против законов Горстона, которые обязывали ее рожать по ребенку в год и оставить место, где она работала, когда они только поженились. Но все это в прошлом – она постепенно сжилась с ролью матери и жены и теперь посвящала все свое время тому, чтобы пребывание мужа дома было комфортным, окружала его ненавязчивым вниманием, предугадывала любой его каприз. И все-таки раньше в ней было столько жизни. Блейк внезапно с удивлением вспомнил, как она смеялась, когда они в первый раз вместе отправились в отпуск – на морское побережье; она тогда еще в шутку жаловалась, что вода ужас какая холодная. Он совсем позабыл, что раньше она так смеялась. Как странно, что он вспомнил об этом сейчас.

Блейк вылез из шезлонга и спросил:

– Кто звонит?

– Из твоего департамента. Сказали, что-то важное.

Что, бога ради, могло им понадобиться в воскресенье? Кто вообще работает в воскресенье? После жаркого сада в комнате было зябко, и Блейк нетерпеливо схватил трубку, желая поскорее вернуться на солнце.

– Да, Блейк слушает. Кто? А, Торп. Да, в чем дело?

На него обрушился поток извинений. Исчезли шесть работниц. Каких работниц? В больнице, на «скорой»? Что Торп такое несет? Подопытные хомячки – вот кто исчез. Блейк раздраженно прервал пространные объяснения:

– Послушайте-ка, Торп, не могли шесть работниц просто так исчезнуть. Они же не безделушки какие-то, их нельзя потерять. Значит, в больницах что-то напутали. Разберитесь, и не надо каждый раз прибегать ко мне со своими ляпами.

Вот несносный. Побеспокоил его в воскресенье с такой чушью. Ну уж Блейк ему втолковал. В следующий раз хорошенько подумает, прежде чем его беспокоить. И пухлый коротышка Блейк, лучась самодовольством, вернулся в сад.

* * *

Теплый вечерний ветерок веял ароматом роз, двое мужчин смаковали бренди, и Блейк весь расцвел в лучах внимания Стайнера. Насколько он знал, нелюдим Стайнер никого к себе не приглашал, Блейк первым оказался в гостях у такого могущественного человека, и его страхи и чувство собственной неуместности отчасти поутихли. Они сидели в великолепной комнате, холодные зеленые тона изящно оттеняли тщательно подобранную мебель – безупречный образец хорошего вкуса, как первый слой превосходной акварели, ждущий, когда художник положит следующие мазки и вдохнет в свое творение жизнь. Потому что, несмотря на красоту, комната казалась мертвой – такой же безличной и пустой, как и большой кабинет в главном управлении: никаких картин, на стенах только гладкие деревянные панели и ноль украшений.

Блейк взял протянутую сигару и, наслаждаясь привычным ритуалом, откинулся на спинку кресла, лениво наблюдая за дымными завитками. Стайнер – поистине очаровательный человек. Внезапно Блейк с отвращением вспомнил разнокалиберный хлам у себя дома. Хорошо бы выкинуть все и начать с чистого листа. Теперь он мог себе это позволить. Да уже давно мог. Давно следовало об этом подумать. Это его долг перед самим собой – положение обязывает. Дом должен соответствовать положению в обществе. Блейк представил, как его захламленное жилище превращается в такие вот изящные комнаты. Разумеется, детей нужно будет держать подальше. Нельзя, чтобы их барахло вторгалось в утонченную пустоту.

Сколько, интересно, детей у Стайнера? Странно, как мало Блейк знает о комиссаре. Если вдуматься, с женой Стайнера он никогда не встречался, а тот ни разу ее не упоминал. Может, она умерла. Блейк сделал мысленную пометку никогда о ней не заговаривать. Бедняга, вероятно, тоскует сильно, раз убрал все, что о ней напоминает.

– Я очень волнуюсь за Горстона, – тихо, тревожно и доверительно сказал Стайнер. На бледном лице эмоции не отражались, но Блейк видел волнение в темных глазах.

– За Горстона? Волнуетесь? Почему?

Стайнер аккуратно стряхнул с сигары пепел.

– Я думал, вы тоже заметили. Нынче ему нездоровится. Я очень беспокоюсь.

Блейк подался вперед: ему не терпелось услышать тайну, которая еще больше укрепит их дружбу.

– Ну конечно, – неловко согласился он. – Я заметил у него в последнее время признаки нездоровья, но решил, что это он, как обычно, переутомился. Горстон слишком много работает, ему вредно. Только на прошлой неделе я говорил ему, что нужно позволить министрам взять на себя часть нагрузки. Конечно, никто из нас не справится с по-настоящему важными делами, но мелкие повседневные задачи... вы же понимаете?

– Вы очень наблюдательны, Блейк, – без запинки ответил Стайнер. – Он, знаете ли, очень на вас полагается.

– Ну что ж. – Блейк пренебрежительно взмахнул ручкой, но не смог скрыть удовольствия. – Делаю что могу. Он великий человек. Какие чудеса ему удалось сотворить с нашей страной за последние тридцать лет... – Блейк восхищенно покачал головой.

– Верно. Его невозможно заменить.

– Невозможно. Никак невозможно, – быстро ответил Блейк. – Конечно, в один прекрасный день нам придется об этом подумать, но еще не скоро, правильно?

– Вот это меня и беспокоит. – Стайнер поднялся из-за стола – воплощение внимательного хозяина. – Давайте пересядем поближе к огню. После жаркого дня вечер как будто прохладен.

Блейк неуклюже уселся в кресло, стараясь не касаться блестящих отполированных подлокотников.

– Да, – продолжал Стайнер, – меня это, повторяю, беспокоит. Боюсь, что со здоровьем у него гораздо хуже, чем все мы думаем. – Он покрутил в руках бокал с золотистой жидкостью и взглянул на примостившегося на краешке кресла Блейка. – Боюсь, нам следует озаботиться тем, что нашему великому президенту, возможно, недолго осталось нас возглавлять.

– Но это же ужасно! Вы уверены? Может, вы ошибаетесь?

Элегантно положив ногу на ногу, Стайнер посмотрел на взволнованного Блейка:

– Нет, боюсь, не ошибаюсь. Это стало для меня большим потрясением. Как вот сейчас для вас. Похоже, у него нелады с сердцем. Уже было два серьезных приступа. А как вы сами заметили, никому из нас не удалось уговорить его сбавить темп.

Повисла долгая пауза; Блейк одним глотком допил бренди и теперь молча сидел, уставившись на пустой бокал.

Наконец Стайнер снова заговорил:

– Уже совсем стемнело. Пожалуй, нужно зажечь свет.

Наблюдая, как Стайнер шагает по комнате, Блейк завидовал его выдержке. Вероятно, комиссар тоже переживал из-за ужасных новостей, но, аккуратно поправляя лампу, чтобы теплым светом заливала кресла у камина, ничем не выказывал волнения. У самого Блейка в голове царила сумятица. Он не мог представить, что станется со страной без сильной руки Горстона. Кто сможет его заменить? Кому хватит сил на такую работу?

Стайнер снова уселся в кресло.

– Разумеется, мы должны сделать так, чтобы ничто из его трудов не пропало, и дальше поддерживать его курс, развивать страну согласно его замыслам. – Стайнер подался вперед и внимательно посмотрел на Блейка. – Вы согласны, что мы должны в первую очередь думать об этом, а не предаваться печали?

– Конечно-конечно, – торопливо ответил Блейк. – Я просто очень потрясен. Такое трудно переварить. Вы правы. Мы должны сделать так, чтобы дело его жизни продолжилось, воздвигнуть вечный памятник его величию.

И Блейк покрутил в руках пустой бокал, размышляя, что бы такое вдохновляющее добавить, и чувствуя, что в смысле глубины понимания ему до Стайнера очень далеко. Никто не смог бы занять место Горстона.

– Именно поэтому я пригласил вас сегодня – чтобы обсудить ситуацию, – продолжал Стайнер. – Мне совершенно ясно, что единственный человек, способный продолжить дело Горстона так, как он бы того пожелал, – это вы.

Блейк молча вытаращился на комиссара, совершенно сбитый с толку. Заменить Горстона? Он неотрывно смотрел на губы Стайнера, надеясь, не осмеливаясь надеяться, что правильно расслышал.

– Конечно, понимаю, вы никогда не задумывались о такой возможности, – непринужденно продолжал Стайнер. – Ваша преданность президенту безоговорочна и не вызывает сомнений, как и моя собственная. Но ради блага страны мы должны подумать, что делать в этих печальных обстоятельствах. А у вас, мой дорогой Блейк, если и имеется какой-то изъян, так это чрезмерная скромность.

Значит, Блейк расслышал правильно. Стайнер считал его подходящей кандидатурой на должность президента. Блейк представил, как входит в зал заседаний, занимает большое кресло во главе стола, а остальные министры торопливо рассаживаются в креслах поменьше.

– Позвольте, я еще вам налью. – Стайнер уже стоял рядом, такой заботливый, вселяющий уверенность.

Душонка Блейка развернулась во всю ширь, когда он отдал бокал другу – человеку, которого боялась все страна, – откинулся в кресле и в восторге вытянул ножки. Подумать только, а он-то еще думал перестраивать свой глупый домишко. Скоро Блейк будет жить в президентской Резиденции. Но он торопливо прервал поток мечтаний.

– Это ведь еще не сейчас. В смысле, нам нужно позаботиться о том, чтобы президент почаще отдыхал, больше думал о здоровье. Можно долго прожить и с больным сердцем, если не забывать о себе.

Блейк не понимал, насколько очевидны его мысли. Стайнер между тем подошел к окну и посмотрел на синий в сумерках сад.

– Разумеется. Нам обоим следует молиться, чтобы время для наших планов наступило еще очень не скоро. Но нужно быть готовыми. Это наш долг перед президентом.

Так Стайнер снял вину с предавшегося восторженным грезам Блейка, и тот дал себе волю. Он произведет несколько изменений – вовсе не радикальных. Всегда было обидно, что Горстон категорически не поощрял международные визиты на государственном уровне. Резиденция – превосходные декорации для приема глав иностранных государств. К тому же тогда начались бы ответные визиты. Блейк, как наяву, увидел себя на взлетной полосе зарубежного аэродрома: его приветствуют, вокруг выстроился почетный караул, оркестр играет национальный гимн. Возможно, нужно чуточку подправить текст. Сейчас там практически через слово поминается Горстон – не то чтобы Блейк хотел умалить это великого человека, но у других государств сложится неправильное впечатление, если страна будет жить только памятью о великом покойнике.

И больше никогда не придется терпеть надоедливых мелких чинуш. Министры его оградят. Мысли Блейка резво перепрыгнули к телефонным звонкам, которые сегодня так испортили ему настроение, – впрочем, оно исправилось, когда он приехал сюда. В компании Стайнера к нему тут же вернулось достоинство. Хотя стоит признать, что в этом деле Блейк проявил твердость, особенно с врачом. Каков нахал – звонить министру прямо домой и жаловаться на какой-то банальный бардак, устроенный его же собственными подчиненными. Блейк взглянул на застывшего напротив мужчину, который успел вернуться в кресло и теперь молча наблюдал за гостем. Блейк расскажет Стайнеру, как ловко справился с надоедами. Он поболтал бренди в бокале, неосознанно подражая манере хозяина.

– Забавный сегодня приключился случай. Хотя, признаюсь, поначалу он меня разозлил. Позвонил один помощник, Торп, и понес какую-то чушь о шести потерявшихся работницах. Конечно, я ему ответил, что нельзя вот так потерять работниц, они слишком большие. Но потом позвонил врач. Вот уж наглец. Я намерен принять относительно его меры. Заявил, что из-за недочета в моем департаменте нарушилось расписание обучения. Скажу откровенно, такого я не потерплю. Программа работала как часы. Как раз на прошлой неделе я говорил президенту, что по сравнению с первоначальным планом мы выгадали целую неделю. А тут этот врач со своими выдумками сваливает вину на меня. Я ему так и сказал: «Если из-за бардака в вашей собственной организации вы умудрились потерять предоставленных вам работниц, предлагаю обратиться в соответствующий департамент и затребовать еще шесть. Я не позволю задерживать образовательную программу потому, что вы не сумели вовремя подготовить лаборантов». И тут он, надо сказать, унялся.

Блейк откинулся на спинку кресла, ожидая похвалы за ловко улаженное дело. Но Стайнер молчал. Забавная история его, похоже, не развлекла.

– Отмените все, – прорезал тишину его голос, холодный, суровый, мрачный.

Блейк опешил. Вероятно, Стайнер плохо его расслышал.

– Нет-нет, нельзя ничего отменять, – выпалил Блейк. – Речь идет о тренировочном этапе образовательной программы. С помощью шести работниц мы должны подготовить лаборантов. Сама программа запустится где-то через три недели.

Блейк посмотрел на Стайнера. При виде такой напряженной неподвижности где-то в животе зародился червячок страха. Руки неожиданно стали влажными и холодными.

– Нельзя ничего отменять, – затараторил Блейк. – Понимаете, Горстон настаивает, чтобы я уложился в график, последние несколько месяцев я работал не покладая рук, чтобы поспеть к сроку. Это было почти невозможно, но у меня получилось. Горстон был доволен.

Стайнер все смотрел на него, и молчал, и не шевелился. Теплый мирок Блейка стал холодным и страшным, а он и не понял, как так вышло. Неподвижный мужчина напротив, в чьем обществе Блейк еще совсем недавно буквально цвел, теперь внушал страх, от которого сжимались мышцы в животе, а во рту появлялся сладкий привкус.

Пауза все тянулась, и наконец Блейк не выдержал:

– Да-да. Конечно. Вам лучше знать. Я отменю тренировочный этап немедленно. – Нужно выбраться из этих давящих стен на воздух, подальше от этого ужасного человека. – Приеду домой и все отменю. Из постелей их повытаскиваю, если потребуется.

Стайнер – лицо пустое, взгляд бесстрастный – поднялся и проводил гостя до двери. Когда Блейк вышел в теплый вечер и обернулся, готовый пересохшими губами извергнуть обычный поток любезностей, Стайнер его прервал:

– Мы продолжим наш разговор в другой раз, уже скоро.

Слова замерли на губах у Блейка, и он молча направился к воротам. Руки дрожали – не терпелось поскорее открыть дверцу машины и уехать прочь от стоявшего на крыльце человека.

Глава двенадцатая

Стайнер закрыл за коротышкой Блейком дверь и медленно вернулся в кабинет. Инстинкты твердили, что шесть женщин исчезли вовсе не в результате бюрократической путаницы. Сразу после газеты? Слишком серьезное совпадение.

Он взялся за телефон:

– Эрлинг. Из больницы пропало несколько работниц – подопытные для образовательной программы. Отправьте туда людей и сообщите мне о результатах. Не случалось ли чего-нибудь необычного за последние сутки, о чем я еще не знаю?

– Было кое-что, сэр. Я буквально только что обсуждал это с отделом административных правонарушений. Рано утром возле реки обнаружили брошенный фургон «скорой помощи». Его угнали из больницы Девы Марии, но нет никаких признаков того, что им воспользовались с преступной целью.

– Об этом я тоже хочу полный отчет, – отрезал Стайнер.

Выходит, женщины не просто напечатали газетенку – они готовы пойти гораздо дальше. Стайнер уселся в кресло и сложил ладони домиком. Он-то думал, что имеет дело просто с кучкой недовольных, которые выпускают пар, пописывая изменнические статьи. Но тут другое. И отреагировали они очень быстро. Шесть женщин забрали только вчера, а уже ночью их вытащили из больницы. Мысли Стайнера перескочили на Блейка – как тот неловко примостился на краешке кресла, как крутил в руках пустой бокал, – и пальцы брезгливо дернулись. По милости этого имбецила потеряно почти двенадцать часов. По крайней мере, Стайнер не дал ему тащить новых подопытных и тем самым еще больше навредить. Дальше все приказы касательно этого дела будут отдаваться им, Стайнером, и лишь когда это будет ему на руку.

Но где она их спрячет? Стайнер был уверен, что имеет дело с одной женщиной, которая сплотила вокруг себя небольшую группу работниц, превратила их в эффективную ячейку, а также, не следует забывать, смогла противостоять обработке. И, что еще важнее, сумела пробиться сквозь вбитые в других женщин привычки и заставить их снова самостоятельно думать. Интересно будет забраться ей в голову, понять, как она мыслит, предугадать ее следующий ход.

Стайнер откинулся на спинку кресла, лениво поглаживая телефонную трубку. Да, он получит большое удовольствие. Тем паче что тут замешана серая. Он улыбнулся уголками губ: одно из его собственных творений решилось восстать против него. Почти как если бы какая-нибудь его роза вдруг отказалась цвести. Да, он получит большое удовольствие от охоты. А потом схватит жертву и насладится победой.

Стайнер снова нажал кнопку. Сперва необходимо ее понять.

– Эрлинг. Мне нужна папка с данными по расследованию о газете, прямо сейчас.

Стайнер отправился в столовую, где на столе прозябал позабытый ужин, и налил себе еще бренди, а потом вышел в темный сад. В летней ночи яркие розы казались темно-синими; синеву разбавлял только свет, льющийся из открытых дверей. Стайнер медленно брел по тропинкам и лужайкам, баюкая в ладонях пузатый бокал. Внезапно по траве пробежал свет фар, и Стайнер устремился к машине, забрал у водителя папку, не сказав ни слова, и вернулся в кабинет. В папке лежал подробный рапорт: допросы, наружное наблюдение, данные из лаборатории, ход расследования. Все это Стайнер и так уже знал, но на этот раз он искал не факты. Он пытался понять, что за разум стоит за этой операцией.

Она действовала скрупулезно, уделяла много внимания подробностям – это его восхитило. Стайнер открыл газету и начал перечитывать. Возможно, некоторые статьи написала она сама – тогда стиль мог что-то о ней рассказать. Комната все глубже погружалась в тишину ночи, а Стайнер читал, время от времени останавливаясь, чтобы сделать заметку или заглянуть на предыдущую страницу; наконец он сложил газету и аккуратно вернул в папку. В статьях чувствовалась глубина мысли, в доводах присутствовала логика, но стиль был слегка цветистым и не очень вязался с портретом потенциальной жертвы, который нарисовал себе Стайнер. Здесь сквозил намек на эмоциональность, а это не сочеталось с холодным вниманием к деталям, которым отличалась ее работа.

Стайнер откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок, обдумывая этот явный парадокс. Было очевидно, что она поручила написать статьи кому-то еще. Стайнер был, в общем-то, уверен, что написаны они одним человеком, но не тем, который все спланировал. Интересно почему. Почему не доверить бумаге то, о чем она явно не единожды и проникновенно говорила? Стайнер отложил эту загадку на потом. Из газеты он узнал кое-что неотложное и важное. У нее были смелые замыслы, но еще она обладала чувством баланса. Говорила о равенстве, о том, что необходимо вернуть равновесие, объединить народ и о том, что правительство Горстона само посеяло семена собственной погибели. Стайнер снова сложил ладони домиком. Чтобы спрятать женщин, она должна была каким-то образом воспользоваться Горстоном. Но как? Он быстро перебрал в уме все созданные режимом организации. Школа – отвела бы она женщин в школу? Нет, все специальные школы – интернаты, в выходные там полно народу. Церковь? В одной статье открыто говорилось о том, какую роль сыграла церковь, поддерживая Горстона и его дикие идеи. Но церкви запирали на закате, и у серых не было туда доступа. К тому же утренние службы начинались в половине седьмого. Она бы не рискнула оставить там женщин. Глубоко задумавшись, Стайнер рассеянно постучал пальцами друг от друга. Нет, она бы использовала что-то более очевидно связанное с Горстоном – место, которое ассоциируется только с ним. Он принялся вспоминать подходящие здания: Резиденция, суды, парламент – все не то. Внезапно Стайнер распрямился, уверенный, что на этот раз инстинкт не подвел. Народный дворец. Она спрятала женщин в Народном дворце. Здание сейчас пустует, туда заходят только строители, а в выходные они не работают, и, что важнее всего, дворец четко ассоциируется с Горстоном – подарок Горстона народу. Стайнер не ошибся. Он это знал. Но по милости идиота Блейка его люди опоздают. Сейчас она уже переместила беглянок в более надежное убежище. Народный дворец был лишь временной мерой. Стайнер поколебался. А вдруг ей не хватило времени подыскать другое укрытие? Спрятать шесть женщин не так-то просто.

Нетерпеливо барабаня пальцами, Стайнер поднял трубку:

– Эрлинг, отправьте людей в Народный дворец. Полностью его оцепите. Ищите там следы пребывания пропавших женщин. Если их там нет, мне нужны любые свидетельства того, что там недавно кто-то побывал. Любые!

Возможно, его люди успеют, но Стайнер в этом сомневался. И все-таки он уже гораздо больше знал о ней; возможно, во дворце остались еще какие-то подсказки. Скоро он вычислит, где она собирается спрятать женщин и где напечатает следующий номер газеты. Ему предстоят увлекательные дни. А потом, когда он раскроет ее слабости, они встретятся. Лицом к лицу. Стайнер поерзал в кресле; от предвкушения по его холодному телу разливалось приятное тепло.

Глава тринадцатая

Сара нырнула в дверцу и поспешила по винтовой лестнице туда, где ждали женщины, от которых она ушла рано утром. Ей удалось безо всяких затруднений раздобыть фургон, но пришлось ждать сумерек – раньше перевозить беглянок было рискованно. Сара спрашивала себя, не зря ли она запретила Эли ехать с ними. Если их остановят на дороге для проверки, возможно, придется прорываться силой. Сару потряхивало, но она улыбнулась, представив, как Эли с боевым кличем бросается на ничего не подозревающего полицейского и наносит удары дзюдо, наконец воплощая в жизнь вычитанное за столько лет из книг.

Сара открыла дверь; женщины сидели тихо – все встревожены, лица осунулись из-за пережитого за последние сутки.

– Мы уезжаем, – быстро сказала Сара. – Внизу ждет фургон. Обязательно заберите все свое с собой. Здесь нельзя ничего оставлять.

– Куда мы едем? – спросила Джоан.

– Они везде нас найдут. – Миниатюрная женщина снова принялась тихонько всхлипывать.

Сара посмотрела на Джоан, потом на остальных. С чего вдруг им верить, что она спасет их от людей Стайнера? Они ее не знают. Зато знают, что Стайнер всемогущ. Что Сара может им предложить? Лишь нелепую надежду, что Карл ей не откажет, когда она явится к нему на порог и попросит спрятать шесть женщин. А если откажет? Эта мысль была невыносима. Весь день Сара искала другие варианты, но безуспешно. Она вспомнила, как он тогда расстроился из-за ее срыва на берегу реки. Конечно, он согласится помочь. А потом Сара вспомнила его недоумение и обиду, когда она собралась уходить. Может, он больше не захочет рисковать и с ней связываться.

Джоан ходила по комнатке и собирала остатки еды, стирая все следы их присутствия.

– Это Сара, – объяснила она остальным. – Если Сара нашла для нас место, это будет безопасное место.

Сара была благодарна за то, что Джоан так быстро ухватила суть. Подруги обменялись уверенными улыбками, и в этих улыбках не было ни следа сомнений, которые обе испытывали.

Беглянки тихо собрались у двери, Сара осмотрела холодную комнату, а потом повела их вниз по узкой лестнице, на улицу, в вечерние сумерки. Фургон службы починки телефонных линий она припарковала поближе к деревьям, но он все равно мозолил глаза на узкой подъездной дорожке.

– Залезайте внутрь и укройтесь брезентом, – велела она. – Ехать миль двадцать.

Сара уже хотела забраться на водительское сиденье, но остановилась и оглянулась. Вернулась, заперла, подхватила с земли оставшуюся от лесов железяку, взломала дверцу, и та с треском подалась. После чего Сара забралась в фургон, повернула ключ в замке зажигания и уверенно выехала на дорогу, где в воскресный вечер было полно машин.

– Куда мы? – донесся из-под брезента приглушенный голос Джоан.

Сара не торопилась с ответом. Она пока не решила, как объяснить женщинам, что собирается попросить о помощи мужчину, а потом оставить их с ним в одном доме. Как они к этому отнесутся?

Плавно переключая передачи, Сара сосредоточенно осваивалась с большим фургоном. Ее водительский опыт ограничивался поездками с Несбиттом: он требовал, чтобы она возила его на встречи с самыми важными клиентами.

– Это тайна?

Чуть ли не под ногами у Сары из-под брезента вынырнуло пол-лица Джоан. Та прятала тревогу под лукавой улыбкой, и Сара поняла, что подруга уловила ее колебания и хочет помочь. Сара оглянулась на другие куски брезента, прикидывая, услышат ли остальные.

– Мы едем в загородный дом милях в двадцати от города. Где именно, я не знаю, но у меня есть карта, и я составила маршрут.

– Дом пустует?

Сара не сводила глаз с дороги:

– Нет, он принадлежит мужчине. И этот мужчина там живет. – Она не отводила глаз от дороги, но, поскольку Джоан долго молчала, снова глянула на нее; та смотрела снизу вверх, выискивая на лице подруги ответы, и в ее взгляде теплился страх. – Нет, Джоан. Он другой. Не похож на тех мужчин, которых мы знаем.

Сара рассчитывала на доверие Джоан. Но с чего вдруг и остальным ей доверять? Чтобы их убедить, нужна поддержка подруги.

– Ты говоришь, он другой, – неуверенно повторила Джоан: ей явно требовались пояснения.

Сара вела тяжелый фургон, лавируя в густом потоке машин.

– Да. Он не похож на мужчину. Видит людей такими, какие они есть, и другим показывается таким, какой он есть. Никем не притворяется и не заставляет притворяться других.

Тогда почему же она от него сбежала? Недостаточно ему доверяла, побоялась раскрыться в минуту слабости? И тем не менее была готова доверить ему этих женщин, дать понять, что борется с системой. Он мог их всех сдать властям. Но Сара знала, что он не сдаст.

– Непросто будет убедить остальных, – наконец сказала Джоан.

Сара посмотрела на ее наполовину прикрытое лицо, благодарная за это доверие.

– Знаю. Надеюсь, у него там есть какой-нибудь амбар, где вы сможете пожить. Тогда остальным не придется с ним встречаться, пока не будут готовы.

– Он знает, когда мы приедем?

Внутри снова заворочалась паника. Настоящее безумие рассчитывать, что Карл всех примет. И что она ему скажет? «Этих женщин разыскивает полиция, потому что я выкрала их из больницы. Пожалуйста, спрячьте их». Совершенно невозможно. Но ей некуда больше идти. Нужно как-то его уговорить.

– Нет, – сухо ответила она.

Город остался позади, и посреди почти пустого шоссе фургон бросался в глаза. Если Джоан и поняла, что означало это «нет», она не подала виду. Разговор прервался, Сара осторожно вела машину, высматривая поворот, после которого начиналась извивающаяся дорожка к дому Карла. Утром она сходила в контору, нашла в документах его адрес, взяла карту и выучила ее наизусть. На фургон никто не обращал внимания – даже проехавший навстречу полицейский не удостоил их взглядом. Всего несколько миль – и они на месте. В голове у Сары было пусто. Она переволновалась о том, что́ будет говорить, и теперь мозг просто отказывался обдумывать эту проблему дальше. И вот внезапно они приехали.

– Вероятно, это здесь, – сказала Сара.

А вот теперь нужно убедить Карла.

Она съехала на заросшую травой обочину и оглядела пустынную дорожку. За последние две мили им мне встретилось ни одного человека.

– Оставайтесь здесь и не шумите. Я скоро вернусь.

В крошечных окошках горел свет, и они золотистыми прямоугольниками сияли в темно-синей ночи. По крайней мере, Карл дома. И рядом с домом действительно стоял амбар – большой, старый, прочный. Сара попросит пустить женщин туда.

На крылечке пахло жимолостью; Сара неуверенно постучала. Но сразу поняла, что Карл не услышит, и постучала снова – на этот раз стук прогремел в саду слишком требовательно и решительно. Дверь открылась, хлынул резкий свет, на пороге возник изумленный Карл.

– Хиллард.

Сара смотрела на него, не зная, что сказать, не в силах подобрать слова и задать свой важный вопрос.

– Заходите. – Он посторонился, приглашая ее в маленькую прихожую, и замялся. – Вы же зайдете?

Сара твердо смотрела на него, а он глядел на нее, и во взгляде его читались удивление и немой вопрос.

Она затолкала руки поглубже в карманы и вошла.

– У вас усталый вид. Можем присесть у камина, – предложил Карл.

Сара покачала головой, все еще не находя слов.

– Я... Я хочу вас попросить...

Карл смотрел на нее и ласково и ободряюще улыбался:

– Продолжайте. Не может же быть, чтобы все было настолько худо.

И Сара заговорила, глядя ему в глаза, ожидая, что этот ласковый взгляд вот-вот сменится негодованием:

– Там снаружи у меня в фургоне шесть женщин. Им нужно где-то укрыться от полиции. Вы сможете спрятать их в амбаре?

Карл смотрел молча, Сарины слова повисли в воздухе, и она никак не могла прочитать выражение его лица.

– А вы? Вас тоже ищет полиция? – спросил он после паузы.

– Нет.

– И больше вы ничего не сможете мне рассказать?

Зря она сюда приехала. Глядя на этого мужчину, Сара поняла, что ей хочется его защитить, и это открытие шокировало ее. Почему ей хочется защитить какого-то мужчину, пусть даже настолько не похожего на остальных? И тем не менее. Нельзя втягивать его в борьбу, подвергать опасности. Почему она не поняла этого раньше – до того, как притащила сюда беглянок? Куда их теперь везти? На нее навалилось тяжкое оцепенение, и она повернулась к двери, пробормотав:

– Мне нужно идти.

Она уже почти шагнула на крыльцо, но тут Карл загородил ей дорогу:

– Ну уж нет. Не в этот раз. Вы уже от меня сбегали, и я это допустил. Но сегодня – сегодня вы привезли ко мне шесть женщин, попросили о помощи и при этом снова думаете лишь о том, как бы от меня сбежать. Почему?

Его ярость прорвалась наружу, и Сара чувствовала ее, чувствовала, как он близко. Но ее это не пугало.

– Простите. Я зря приехала. Не хочу, чтобы вы рисковали, чтобы у вас были неприятности с полицией.

– Но все-таки вы приехали.

Как она сказала Джоан? Никем не притворяется и не заставляет притворяться других. Это правда. И Сара не имела права притворяться перед ним.

– Когда я ехала сюда, меня не очень-то заботили ваши риски, – выдавила она.

– А теперь заботят?

Сара кивнула:

– Пожалуйста, мне нужно идти.

Карл не двинулся с места.

– А в субботу – почему вы ушли в субботу?

Ей не хотелось вспоминать сцену у реки. Не хотелось признаваться, что тогда она запаниковала. Испугалась, что, ослабив защиту, не сможет ее восстановить. Карл не имеет права на такие вопросы. Она посмотрела в его затененное лицо:

– Я не хотела, чтобы вы разглядели мою слабость.

В повисшей тишине стали слышны ночные звуки – тихое шебуршание ночных созданий, которые играли в свои смертельные догонялки. Сгустившаяся ночь скрадывала линию горизонта и очертания предметов, создавая иллюзию безопасности.

– Нужно привести этих женщин в дом, – твердо сказал Карл.

– Нет. Я найду другое место.

Как просто это сказать, но куда их везти?

– Вы мне о них рассказали, – решительно прервал он. – И таким образом у меня появился выбор. Принимать решение мне, и я предлагаю вывести их из фургона.

Сару охватило облегчение. Женщины будут спасены. Здесь люди Стайнера их не найдут, а когда закончится Восстание, они смогут вернуться в город.

– Можно, они поживут в амбаре? – спросила она.

– Зачем в амбаре? Домик маленький, но места хватит.

Карл так и не понял, как устроено здешнее общество. Не осознавал, что он, хоть и мужчина, ведет себя не как мужчина, и женщины не сразу могут это принять.

– Им лучше в амбаре. Им нужно время, чтобы увидеть вас таким, какой вы есть, – извиняющимся тоном сказала Сара. – Боюсь, мы все склонны видеть вместо других людей свои иллюзии. Как бы ни старались.

Карл отступил в коридор; его лицо по-прежнему оставалось в тени.

– Тогда я лучше пока пойду, а вы выводите их из машины. Посмотрю, что из еды можно раздобыть.

Сара помогла усталым женщинам выйти из фургона и отвела их к каменному амбару. Нащупала на стене у двери выключатель: стоило рискнуть и зажечь свет, лишь бы их успокоить. Они проявили столько терпения, держали в узде свои страхи, верили, что она найдет безопасное место, а теперь придется сказать им, куда она их привезла. В амбаре витал крепкий, сладкий сенной дух, на полу лежали большие и мягкие охапки сена, и женщины растянулись на них, наконец-то с наслаждением расслабляя сведенные мышцы. Сара тоже присела, но заговорила не сразу.

– Владелец дома принесет вам еду. Здесь вы будете в безопасности. Владелец – мужчина. – И она торопливо продолжила, стараясь не обращать внимания на их внезапно вспыхнувшую тревогу. – Пожалуйста, послушайте. Мы боремся с нынешним порядком, потому что нам не дают быть собой. Они утверждают, что мы такие, какими они нас видят. А видят в нас тупых существ, сотворенных исключительно для того, чтобы выполнять тупую работу или угождать мужчинам и развлекать их. Они и мысли не допускают, что мы не такие, потому что не видят нас другими. Мы сражаемся за то, чтобы у каждого человека было право быть тем, кто он есть. – Сара огляделась; женщины напряженно слушали. – Если вы не желаете видеть этого мужчину таким, какой он есть, вы делаете ровно то же самое, в чем мы обвиняем наше общество. Вместо человека видите иллюзию. Поверьте мне, он отличается от всех мужчин, которых вам доводилось встречать. Может, потому, что происходит из другой культуры. Не знаю. Но вы должны видеть в нем того, кто он есть, а не того, кого ожидаете увидеть.

На краткий миг повисла тишина, а потом посыпались вопросы:

– Откуда ты знаешь, что ему можно доверять?

– С чего вдруг мужчине нам помогать?

Миниатюрная робкая женщина снова тихонько зарыдала:

– Может, он прямо сейчас звонит в полицию.

Сара встала:

– Я не верю, что он позвонит в полицию, не верю, что он нас предаст. Я ему доверяю. Не могу назвать вам никаких конкретных причин, разве что я считаю, что он видит в нас человеческие существа. А я вижу вот что: это не мужчина решил помочь женщинам – это человек решил помочь другим людям, которым нужна помощь.

В амбаре воцарилась тишина. Сара с тревогой переводила взгляд с одной на другую.

– Мне кажется, Сара права, – сказал кто-то. – Мы готовим Восстание для того, чтобы построить общество, основанное на понимании и сотрудничестве. Жалкие же мы будем людишки, если не сумеем прямо сейчас хотя бы чуточку этого самого понимания проявить.

Сара благодарно посмотрела на темноглазую женщину и внезапно поняла, что даже имени ее не знает. Она никого здесь толком не знала, и тем не менее все они приняли Сару и поверили ей, а она взяла на себя ответственность за их безопасность.

– Он собирает вам поесть, – сказала она. – Пойду посмотрю, все ли готово.

Сара направилась к двери амбара: пусть теперь женщины обсудят все между собой. Никто не возразил против того, чтобы остаться здесь, и она была уверена, что они справятся.

– Хочешь, я пойду с тобой и помогу? – спросила Джоан, как всегда понятливая.

Вдвоем они шагнули через открытую дверь домика в прихожую.

– Это мистер Толланд, – представила Сара Карла. И, заметив изумление Джоан, кивнула: – Да, тот самый художник.

Он стоял в узеньком коридоре с буханкой хлеба в руках и при виде второй женщины удивился.

– Мистер Толланд, это Бартлетт. Мы пришли помочь.

– Я тут кое-что собрал, однако, боюсь, на скорую руку, – сообщил он, как будто стесняясь. – Но кофе вкусный и горячий.

Следом за Карлом они вошли в большую, ярко освещенную кухню и пораженно уставились на царивший там беспорядок. Хозяин проследил за их взглядами.

– Да, некоторый бардак. Я тут занимаюсь всем подряд, разве что рисую и сплю в другом месте.

– Нет, дело не в этом, – сказала Сара. – А... Это все ваши вещи?

Карл оглядел кухонный кавардак: картины, статуэтки, книги и тут же пластинки и кассеты, баночки со специями и фрукты.

– Да. – Он помялся. – Боюсь, я немного барахольщик.

Сара испугалась, как же он со всем справится. Она так переживала, как женщины воспримут Карла, что совсем не подумала, как он сам воспримет их. Сможет ли он приспособиться к их защитным барьерам, к их замкнутости, к одолевающим их сомнениям? Когда они несли в амбар еду и разномастные спальные принадлежности, собранные Карлом, Джоан эхом откликнулась на ее мысли:

– А ему нормально, что мы здесь? Кажется, ему очень не по себе.

– Он не привык к тем барьерам, которые мы возводим против мужчин. По-моему, он привык, что женщины общаются с ним точно так же, как друг с дружкой.

– Думаешь, в других странах так и есть? Никакого притворства и барьеров между мужчинами и женщинами? – с сомнением спросила Джоан.

Сару охватила неуверенность на грани страха.

– Не знаю. Раньше я думала, что, стоит нам только сменить режим и наладить систему образования, все будет в порядке...

Она умолкла, пытаясь нащупать те смутные тревожные знаки, которые проглядывали в отношении Карла к женщинам. Его не обеспокоил ее рассказ о тех социальных установках, которые привели к нынешней ситуации. Карл как будто и не видел особой несправедливости в ограничениях на работу для женщин. И расстроился, лишь когда оказалось, что эту несправедливость довели до крайности и извратили.

– Но теперь ты не уверена? – прервала ее размышления Джоан. – Хочешь сказать, что Восстание не решит основную проблему? Просто устранит наиболее явные перекосы?

Джоан смотрела на Сару с тревогой, но тут они вошли в амбар, и разговор прервался: нужно было раздать еду и кофе, распределить спальные принадлежности. Беглянки немного успокоились, а как только они успокоились, им захотелось спать. Сара уселась в уголке, а они тем временем закончили ужин. Кое-где еще звучали отрывочные разговоры, но постепенно и они смолкли: женщины устраивались в теплом сене и засыпали.

– Как ты вернешь фургон? – тихонько, чтобы их не побеспокоить, спросила Джоан.

– Одна из нас пользуется им днем на работе, – ответила Сара. – Я встречусь с ней возле автопарка в половине седьмого утра. Риск не очень большой.

Она так устала. Уже вторая ночь прошла без сна, а завтра ночью нужно печатать газету.

– Ты известила женщин, что в понедельник ночью мы печатаем?

– Да, – ответила Джоан, – но ты же отложишь? Люди Стайнера будут повсюду, нас станут искать.

– Знаю. Но чем дольше мы тянем, тем больше риск, что он найдет станок.

Сара с завистью посмотрела на смутные, едва различимые в сумраке фигуры спящих.

– Но, Сара, – разволновалась Джоан, – теперь женщины не смогут прятать газету. Люди Стайнера будут обыскивать общежития. К тому же тебе нельзя еще одну ночь не спать. Ты и так уже падаешь от усталости.

– Со мной все будет в порядке. Я придумаю, что делать с завтрашней газетой. – Сара поднялась на непослушные ноги. – Тебе тоже лучше отдохнуть. Вряд ли ты выспалась прошлой ночью.

Глядя сверху вниз на бледную Джоан, Сара неожиданно поняла, что они больше не увидятся до самого Восстания. Велика вероятность, что они больше вообще никогда не увидятся. Назначенный день как будто надвинулся вплотную. До кульминации последних семи лет жизни оставалось всего ничего, и подступила паника. Саре нужно больше времени, больше сил, она слишком устала. Хотелось все отложить, но она понимала, что это невозможно.

– Сара. – Джоан в тревоге коснулась ее руки. – Ты сейчас говорила всерьез? Ты не уверена, что можно все изменить?

В голове у Сары, словно стеклышки в калейдоскопе, замельтешили слова – она вспоминала все прочитанные книги, написанные мужчинами в разные века, вспоминала цитаты. «Мужчина был всегда охотник, а женщина – всегда его добыча». «Командовать всегда мужчина должен, а женщина покорной быть должна»^[1]. Сара отодвинула подальше свои сомнения и через силу улыбнулась в нахмуренное лицо, глядящее на нее снизу вверх:

– Я просто устала. Вряд ли мы сможем изменить все и сразу. Думаю, нам предстоит долгая борьба, но в конце концов мы своего добьемся. – Сара была благодарна, что в темноте Джоан не видит ее гримасы. – Мне пора. Нужно поговорить с мистером Толландом. Я должна ему хотя бы что-то объяснить.

Наклонившись, Сара кончиками пальцев осторожно дотронулась до волос Джоан:

– Какого они цвета?

Обуреваемые эмоциями, обе женщины молча застыли, погрузившись в сумбур мыслей, но Джоан вернула их в настоящее. Улыбнулась Саре:

– Да обычные совсем. Просто темно-каштановые. – Она погладила Сару по щеке. – Будь осторожна.

Дверь домика была приоткрыта, и Сара прошла к ней через тихий сад, понимая, что сейчас она попрощалась с очень близким человеком, которого, возможно, никогда больше не увидит. Карл застыл силуэтом на пороге; Сара тихо приблизилась, остановилась, посмотрела ему в глаза.

– Я вас высматривал. Не знал, когда вы придете.

– Я должна вам кое-что объяснить. Наверное, у вас много вопросов.

Он посторонился, безмолвно пропуская Сару внутрь, и после секундного раздумья она вошла и вслед за ним зашагала в длинную комнату с низким потолком. Большую ее часть занимал камин, и пляшущее на крупных поленьях пламя отбрасывало на стены и деревянные потолочные балки живые тени, отражалось в красных плитках пола. Возле камина стояли глубокие мягкие кресла, и Саре мучительно захотелось сесть в одно из них и поспать.

– Вы замерзли и устали. – Карл указал на кресло.

Сара взяла у него чашку, села и, потягивая горячий кофе, посмотрела на хозяина дома, ожидая неизбежных вопросов. Тот пристально глядел на нее, и она видела по его лицу, что он растерян, не знает, с чего начать. Сара хотела быть честной, но рассказывать про Восстание не собиралась. Нельзя забывать об осторожности, а любые его вопросы в конечном итоге приведут к этой теме. Может, в первую очередь он будет спрашивать о женщинах, а не о том, при чем тут Сара и почему именно она привезла их сюда и попросила о помощи.

Карл устроился на подлокотнике кресла напротив, и Сара снова отметила, что его близость, даже в такой тесной комнате, ее не угнетает.

– Почему полиция их ищет? – спросил он наконец.

Сара посмотрела на свою чашку, гадая, как он воспримет очередную страшилку про местные нравы. Аккуратно подбирая слова, она начала:

– Горстон собирается внедрить так называемую образовательную программу. Он понял, что за последние двадцать пять лет средний показатель интеллекта в стране упал, и хочет повысить его с помощью генетического отбора, используя для этого десять процентов населения с лучшими показателями. Этих женщин забрали, чтобы лаборанты могли на них потренироваться.

Судя по лицу, Карл не понял, а если и понял, не хотел признавать.

– В каком смысле потренироваться? И все эти женщины – се...

– Серые, – закончила за него Сара. – Все нормально. Мы привыкли к этому слову.

Смутившись своей оговорки, Карл торопливо продолжил:

– Мне сказали, что работницы не выходят замуж. Тогда каким образом они могут участвовать в этом... генетическом отборе?

Этот вопрос словно вернул их назад во времени. Сара будто опять оказалась на берегу реки и пыталась объяснить ему, как отбирают десятилетних девочек. На этот раз она не зажмурилась – она смотрела в упор, наблюдая, как меняются на его лице эмоции, не позволяя воскреснуть воспоминаниям, которые нахлынули на нее тогда.

– В возрасте десяти лет среди девочек отбираются работницы. Это происходит на основании теста на умственные способности. Пятнадцать процентов девочек с самыми высокими показателями отправляют в специальные школы – там их обучают, и они становятся работницами. Они не выходят замуж, не могут завести детей. Обучают их таким образом, чтобы они больше не воспринимали себя женщинами в привычном смысле этого слова. Отсюда и постепенное снижение среднего показателя интеллекта. По нашим расчетам, пока оно не слишком значительно, но тенденция будет усиливаться, и Горстон планирует переломить ситуацию. Последние несколько месяцев департамент здравоохранения привлекал добровольцев, мужчин-доноров, и через несколько недель должны запустить образовательную программу.

– Доноров? То есть это программа искусственного осеменения?

– Да.

– А женщины тоже добровольцы?

– Нет.

Карл вскочил, подошел к камину и застыл, уставившись в огонь. Сара видела, что он едва сдерживает ярость. Карл повернулся к ней и сердито сказал:

– То есть вы утверждаете, что работающих женщин собираются использовать для какой-то программы размножения без их согласия и что вот этих женщин... – он гневно махнул рукой, очевидно подразумевая амбар, – этих женщин собирались использовать, чтобы какие-то лаборанты отточили на них навыки?

– Да.

Он замер и посмотрел Саре в лицо:

– И сколько там этих лаборантов?

– Точно мы не знаем. По нашим оценкам, около трех сотен.

Карл все смотрел, и лицо его было лишено всякого выражения, но затем ярость прорвалась наружу, и Сара вздрогнула от неожиданности.

– Бога ради, да что с вами такое? Вы преспокойно сидите себе здесь, расписываете эти ужасы – и никаких эмоций, никакого возмущения. – Он принялся расхаживать по комнате – его негодование требовало выхода. – Вам что – все равно? Вы все просто сидите и смотрите, и пусть все идет как идет?

Его гнева Сара не испугалась, но обвинения больно ее задели. Захотелось оправдаться, рассказать о своей боли, о своей злости. Эта злость зародилась много лет назад в маленькой беспомощной девочке, отданной в особую школу, – эта девочка противилась неправде, которую ее заставляли зубрить и в которую заставляли верить, терпела бесконечные побои, пока ее не вынудили повторить ненавистные слова, но все равно она твердила себе, что это неправда. Хотелось рассказать, с какой болью она смотрит на других женщин и видит их загубленный потенциал, видит, как они пытаются понять себя, неуверенно, недоверчиво, потому что внутри обнаруживают не то, о чем твердит общество, и никак не могут принять, что знают себя лучше, чем кто бы то ни было, и как очень медленно ей удалось укрепить это знание, и как наконец они сумели вымолвить: «Это я».

Карл все еще смотрел возмущенно, будто ждал, что она опровергнет его упреки.

– Эти женщины здесь, а не в больнице, – тихо сказала Сара.

Его гнев испарился мгновенно, как и возник, и Карл снова сел в кресло.

– Конечно, простите меня. – Он смотрел на пламя, а Сара смотрела на него. – Но они заберут еще шесть женщин. Если спрятать этих, проблему не решить.

Ну вот он и дошел до сути. Если Саре не удастся направить разговор в другое русло, очень скоро он сообразит, что женщины что-то задумали. Она снова подумала о Стайнере. Он пришел к тем же выводам? Сара пыталась мыслить так, как мыслит он, смотреть на женщин его глазами. Нет, он не придет к такому заключению – по крайней мере не сейчас. Стайнер слишком зациклен на собственном представлении о них. Он не в силах поверить, что они способны на решительные согласованные действия. А вот Карл способен. Он не видит в них безмозглых роботов, – впрочем, он не умеет и разглядеть суть за бесстрастными лицами, и это может отсрочить догадку.

– Я это знаю, – ответила она. – Обычно мы не позволяем себе действовать второпях.

Карл присмотрелся к ней, словно ожидая увидеть насмешку, но она сохраняла невозмутимость.

– Это вы вытащили их из больницы?

– Я помогала.

– Тогда полиция будет разыскивать и вас. Вам нельзя возвращаться в город.

– Нет, полиция не знает, кто это сделал. Мне ничего не грозит.

– Но они будут искать. Выяснят, как именно женщины сбежали, а потом начнут охотиться на тех, кто организовал побег. – Тут его осенило. – А как вы их вытащили?

– Это было несложно. Серые все на одно лицо. – Сара намеренно воспользовалась этим словом и впервые за весь вечер улыбнулась Карлу. – Если явиться к бюрократам и вести себя как бюрократ, все действуют на автомате.

Она потянулась поставить пустую чашку на столик, и Карл тут же рассыпался в извинениях, вспомнив, что позабыл про приготовленную для нее еду. Сара до того устала, что не смогла отказаться. Кресло было таким удобным, в комнате было так тепло, что она расслабилась и глаза слипались. Она взяла тарелку. Если заснет сейчас, ни за что не проснется к четырем.

Карл наблюдал.

– Поспать вам нужно даже больше, чем поесть, – сказал он.

Сара сосредоточилась на еде, приказывая себе не засыпать.

– Нет, мне нужно уехать сразу после четырех.

– Тогда поспите. Я вас разбужу.

В голове все плыло, она не могла ни на чем толком сосредоточиться – только на одной мысли: спать нельзя.

– Нет, сейчас нельзя спать.

Глаза слипались все сильнее. Тело от недосыпа отяжелело. Погружаясь в приятное ничто, Сара смутно ощутила, что Карл забрал у нее из рук тарелку. Немного погодя почувствовала его совсем близко: он укрыл ее чем-то теплым, его пальцы легонько коснулись ее щеки, и стало еще приятнее. Проспать бы здесь целую вечность.

– Хиллард.

Сара медленно открыла глаза, не понимая, где она, пытаясь вспомнить, как тут очутилась, а потом посмотрела прямо в обеспокоенные голубые глаза. Карл протягивал ей очередную чашку кофе. Но ведь она всего секунду назад допила предыдущую.

– Уже почти четыре, – сказал он.

Значит, ей не приснилось. Сара вспомнила, как погружалась в сон, как его пальцы коснулись ее щеки, его приятную близость. Эти воспоминания неожиданно растревожили ее, и она встала.

– Мне пора.

– Выпейте кофе. Время еще есть.

Ей все сильнее хотелось побыстрее отсюда сбежать.

– Нет. Нужно ехать прямо сейчас.

– Снова от меня сбегаете?

Карл улыбнулся, а она растерялась, не понимая собственного замешательства.

Она запуталась, но неясно отчего. Хотела сбежать от Карла, но почему? Он ей не угрожал, она его не боялась. Она заговорила, чтобы нарушить повисшую тишину, которая полнилась невысказанным и непонятным:

– Я не успела все устроить, чтобы вернуть вам деньги за еду для женщин. Они пробудут здесь недели две, если вы не против.

Карл улыбался, и Сара поняла, что ее замешательство от него не укрылось.

– Я не против. И, думаю, я вполне могу позволить себе их прокормить.

Сара шагнула к двери:

– Спасибо за помощь. Не знаю, куда бы я их отвезла, если бы вы отказались.

– Когда вы вернетесь? – Его лицо посерьезнело.

Сара озадаченно посмотрела на него. Она вообще не собиралась возвращаться. Утром в день Восстания нужно будет отправить кого-нибудь за Джоан, а остальных женщин заберут после того, как все разрешится.

– Мне очень сложно вырваться. И фургоном часто пользоваться нельзя. – Она сама не уловила иронии в своих словах.

– Может, встретимся у реки? Вам же нужно будет узнать, как тут женщины.

Карл стоял между ней и дверью, а Сару подмывало уйти. Ей не хотелось договариваться о новой встрече. Но почему? Карл единственный помог женщинам. И он прав. Конечно, ей нужно будет узнать, как они тут.

– Можем встретиться в субботу. В то же время.

Карл кивнул:

– Не волнуйтесь за них. Здесь они будут в безопасности.

Сара повернулась к двери:

– Мне пора.

Почувствовав его ладонь на локте, она вся заледенела, и Карл поспешно убрал руку.

– Хиллард. – Он протянул ей большой коричневый конверт. – Будьте осторожны, ладно?

Она молча взяла конверт и махнула рукой на освинцованное окошко: небо за ним окрасилось в серебристо-голубой – приближался рассвет.

– Уже поздно.

Глава четырнадцатая

Значит, он был прав.

Стайнер закрыл предварительный рапорт и невидящими глазами уставился на цветы в вазе. Женщины действительно побывали в Народном дворце. Его люди обнаружили взломанную дверь, а также свидетельства того, что кто-то наспех пытался скрыть следы своего пребывания. Они очень старались, но полицейские без особого труда обнаружили крошки на полу. А еще следы двух тяжелых автомобилей, и одним из них определенно была угнанная «скорая». Пока о других угонах не сообщали, но Стайнер не сомневался, что его подчиненные скоро найдут и второй автомобиль. Он был очень доволен тем, что так точно составил картину произошедшего. «Скорую» угнали две женщины, одна была переодета медсестрой. Третья пряталась в кустах у больницы, убедилась, что все прошло удачно, а потом отправилась в Народный дворец, взломала боковую дверцу и подготовилась к прибытию остальных. В кустах к ее одежде прицепились веточки и листики – они обнаружились на длинной галерее, которую она осматривала в поисках подходящего убежища. То есть эта третья плохо ориентировалась во дворце. Работавшие там уборщицы знали, что с галереи ни в какие комнаты попасть нельзя. Стайнера радовало, что он уже столько разузнал про эту женщину. Предстояло еще много работы, прежде чем можно будет протянуть руку и коснуться ее, но он сделал первые шаги.

Каковы ее мотивы? Вычислив их, он приблизит восхитительную встречу. Стайнер рывком поднялся с кресла и подошел к окну. День снова обещал быть жарким и солнечным, утреннее солнце высушило обильную росу. Стайнер открыл стеклянные двери и вышел в свой пышный сад. Они намеревались отпечатать второй номер газеты. Неужели Блейк, наугад выбирая подопытных, случайно схватил одну из мятежниц? Стайнер прошелся мимо розовых кустов, легонько касаясь идеальных бутонов, время от времени останавливаясь, чтобы наклониться и понюхать. Допустим, одна из выбранных Блейком женщин входила в их ячейку – возможно, играла важную роль в создании этой их газетенки. Тогда им нужно было срочно ее вернуть. Стайнер заметил засохшую побуревшую розу, портившую идеальный куст, и по его лицу пробежала тень раздражения. Он поспешил обратно в кабинет, прямиком к телефону на столе.

– Эрлинг, выясните про этих женщин все. Проверьте, какие между ними могли быть контакты, с кем они общались, на службе и в общежитиях.

Из ящика стола Стайнер достал небольшой секатор и вернулся в сад. Его люди продолжат расследование, и через несколько часов он получит рапорт. Но какие еще у нее могли быть мотивы? Если ей была важна лишь одна, зачем забирать всех? Чтобы скрыть тот факт, что нужна лишь одна. Но только ли в этом дело? Стайнер срезал засохшую розу, отнес ее к отгороженной компостной куче, осторожно опустил туда, взял палку и неторопливо потыкал компост. Нельзя исключать, что ей понадобились все шестеро. Зачем? Он вспомнил статьи, над которыми просидел почти всю ночь. Там говорилось о «достоинстве личности», «правах для каждого отдельного человека». Предположим, она и правда в это верит. Сначала Стайнер предположил, что она лишь играет на чувствах глупых людишек, хочет стать мелким лидером, но скоропалительные предположения всегда опасны. Поэтому допустим, что она действительно верит в то, что написано в газетенке.

В приятном волнении Стайнер двинулся обратно к розам. Если он прав, если она вытащила всех женщин, потому что этого требовали ее убеждения, ей придется поступить точно так же, когда заберут еще шесть.

Он рассеянно сорвал розу и поднес к лицу; план сложился. Стайнер до сих пор не понимал, как женщинам удалось так быстро выяснить, что шесть из них забрали и куда их увезли. Его люди уже проверили всех, кто отвечал за отбор подопытных, и ничего подозрительного не обнаружили. Стайнер несколько раз заставил Блейка перепроверить всю процедуру, пока не убедился, что на этом уровне утечки не было. Однако это никак не влияло на его планы. Пускай Блейк заберет еще шесть точно таким же образом, в то же самое время, из тех же самых общежитий, используя тех же самых людей и тот же самый транспорт. Он в точности воспроизведет субботние события, и тогда с большой вероятностью она точно так же обо всем узнает. И ей придется снова устроить спасательную операцию. Вот только в этот раз Стайнер будет наготове. Он посмотрел на розу и мимолетно удивился: от нее остался только голый стебелек, лепестки разлетелись по траве. Стайнер вернулся в кабинет.

– Эрлинг, соедините меня с министром здравоохранения.

Нужно немедленно вызвать Блейка и убедиться, что этот растяпа все не испортит. Когда в прошлый раз Стайнер обсуждал с этим идиотом отбор подопытных, тот заикался от страха, хотя и не понимал всей важности случившегося. Вчера вечером Стайнер не без удовлетворения наблюдал, как Блейка корежит, но теперь удовлетворение сменилось скукой. И тем не менее Блейк идеально подходил для его замыслов.

– Прошу прощения, сэр. Министр сейчас у президента.

Стайнер застыл, обдумывая варианты. Вполне вероятно, это обычная встреча, однако дурачок Блейк может проговориться о задержке с подготовкой лаборантов. Стайнер вспомнил, как перепугал коротышку, когда велел ему ни с кем это не обсуждать. Блейк так напуган, что ничего не скажет.

– А кто у вас на проводе?

– Его личный помощник, сэр.

– Соедините меня с ним. – И Стайнер тем же певучим тоном, каким разговаривал с Блейком накануне, представился: – Говорит комиссар Стайнер. У меня дело первостепенной важности, мне нужно немедленно связаться с министром. Скажите, когда он встречается с президентом? – Бесстрастно выслушав ответ взволнованного помощника, он ничем не выдал своих чувств, разве что покрепче стиснул трубку. – А когда это произошло? – (Взволнованный голос снова что-то затараторил ему в ухо.) – Моих людей вызывали? – ледяным тоном уточнил Стайнер, прерывая испуганное бормотание.

Он положил трубку и тут же снова снял:

– Эрлинг, в центральном банке спермы в департаменте здравоохранения произошел взрыв. Отправьте туда людей. Мне нужен подробный отчет. И подайте мою машину.

Стайнер шел по коридору к лифту, и мысли его беспорядочно скакали, а лицо застыло бесстрастной маской, за которой скрывались обуревавшие его чувства. Эта женщина его опередила. Изучала его точно так же, как он изучал ее, и предугадала его ход. Стайнера охватило отвращение при мысли о том, что таким образом она сумела к нему прикоснуться. Она поняла, что он собирается поставить на нее капкан, и устранила первопричину. Как заставить Блейка отобрать следующую партию женщин для обучения лаборантов, когда она взорвала банк спермы и тем самым задержала начало программы на несколько месяцев? Если удастся перехватить Блейка прежде, чем тот встретится с Горстоном, можно вынудить его не отступать от плана. Но Стайнер уже понимал, что шансов мало. Стоит Горстону узнать, насколько пострадал банк спермы, он потребует, чтобы всех людей и все усилия бросили на восстановление запасов. Горстон всегда считал подготовку лаборантов необязательной. А заниматься необязательными вещами ему уже некогда.

Стайнер уселся в ожидавшую его машину и отдал лаконичные распоряжения водителю. Как Горстон воспримет новости? Возможно, Стайнеру придется ускориться, а он еще не готов. При мысли о женщине, которая все это сотворила, его охватила слепая ярость. Сначала Стайнера позабавило, что его же собственное творение тщилось бросить ему вызов, это было занятное интеллектуальное упражнение – выследить ее, а потом, что еще приятнее, вернуть заблудший цветочек в отчий сад. Но она не просто бросила ему вызов. Теперь она состязалась с ним, используя его же методы. Он уничтожит ее, медленно. Начнет с разума, который осмелился с ним соперничать, – проникнет в него и потихоньку разрушит, пока не останутся одни осколки. А потом соберет заново, не спеша, превратит в свой инструмент, способный вместить лишь то, что он сам туда вложит. Стайнер полностью завладеет ее ограниченным мирком, и она будет дергаться, едва себя осознавая, как марионетка, послушная любому капризу кукловода.

Автомобиль остановился возле главного входа в Резиденцию, и Стайнер стряхнул задумчивость. Он сидел, неподвижный и спокойный, и на его невыразительном лице не было ни малейшего следа тех смятенных мыслей, которые он только что торопливо задвинул подальше в укромный темный угол.

– Министр Блейк получил ваше сообщение, сэр. Он ожидает вас в приемной. – Стайнер смотрел на безымянного служащего, который угодливо придерживал дверцу, и не видел его. – У него встреча с президентом через пятнадцать минут, сэр.

Стайнер молча вышел из машины и быстро зашагал по длинному, устланному ковром коридору туда, где ждал Блейк. Ну, хотя бы успел до встречи Блейка с Горстоном.

Увидев Стайнера, Блейк вскочил. Пухлые ручки суетливо дергались – коротышка пытался не поддаться страху.

– Стайнер, это просто ужас какой-то. Вы уже слышали?

– Насколько серьезный ущерб? – Вопрос Стайнера пресек готовую сорваться с губ Блейка тираду.

– Весь банк уничтожен, – запинаясь, признался тот. – Все пропало. За несколько мгновений пошли прахом пять месяцев работы. Программу придется отложить невесть на сколько.

– Вы уже переговорили с Горстоном?

– Да, по телефону. Пришлось немедленно ему доложить.

– Что вы ему сказали?

Всепоглощающий страх Блейка перед Горстоном постепенно уступал более насущному ужасу перед тихим и невозмутимым человеком, который стоял сейчас перед ним.

– Пришлось рассказать ему, что произошло. Я сказал, что банк спермы уничтожен взрывом, что в коридоре взорвался баллон с газом, основной удар пришелся на морозильные камеры.

– Что еще?

– Я не упомянул, что нужно отложить подготовку для лаборантов, если вы об этом, но сказал, что всю образовательную программу придется задержать на несколько месяцев. – Блейк плюхнулся на стул. – Горстон желает, чтобы все запустилось по расписанию. Я сказал ему, что это невозможно, но он настаивает. – В голосе Блейка прорезалась паника. – Я не сумею. Это невозможно.

– Блейк. – Холодный голос Стайнера заставил его умолкнуть. – Сейчас вы пойдете к Горстону и скажете ему, что слишком бурно отреагировали на новости. Что ущерб не настолько страшный, как вам сперва показалось, и, если вам предоставят еще людей, вы сможете уложиться в первоначальные сроки. Что программа запустится через три недели.

– Но, Стайнер, это невозможно.

– Это возможно и будет сделано. – Тон Стайнера не допускал возражений. – Я пришлю вам своих людей, чтобы они помогли восстановить банк. Вы скажете Горстону, что не следует запускать программу сразу в полном объеме. Вы будете действовать по нарастающей, начнете с малого, а потом за три недели постепенно обеспечите полную выработку.

Во взгляде Блейка затеплилась надежда: уверенность Стайнера помогла ему справиться с беспомощностью.

– Вы думаете, и правда получится?

– Да, с моей помощью получится.

Эта убежденность довершила дело, и Блейк опять вскочил:

– Вы правы, Стайнер. Как мне вас отблагодарить? Конечно, все получится. Надо привлечь больше людей, начать с малого, и через три недели мы будем готовы. Сколько человек вы сможете мне выделить?

– Сколько потребуется. Продолжайте тренировку лаборантов. Нужно сделать все возможное, чтобы ускорить процесс.

– Да, разумеется. – Тут Блейк растерялся. – Но вы же велели все отменить.

– Возникли новые обстоятельства. Вы устроите так, чтобы в следующую субботу забрали еще шесть женщин. Их должны забрать точно таким же образом, как и предыдущих, в ту же самую больницу. Позже обсудим подробнее. – Поняв по лицу Блейка, что тот на все согласен, Стайнер повернулся к двери. – Кстати говоря, совершенно не обязательно сообщать президенту о тренировке лаборантов. Наша задача – по возможности оградить его от потрясений, а сегодняшнее происшествие наверняка его взволновало. Вы же знаете, как важна для него эта программа, – вот и уверьте его в том, что никаких серьезных задержек не предвидится.

– Конечно-конечно.

Стайнер направился к выходу из Резиденции, напоследок оглянувшись на Блейка, который теперь прямо-таки лучился уверенностью, как всегда бывает с мелкими людишками, когда ответственность берет на себя кто-то другой. Блейк поверил, потому что хотел поверить. Так делают все. Он убедит Горстона, что образовательная программа начнется почти без задержек. И Горстон, чей обычно проницательный разум туманит ненависть к женщинам и нетерпеливое желание увидеть, как воплощается в жизнь его новейший проект, тоже поверит, потому что хочет верить.

Стайнер знал, что в следующую субботу заберут еще шесть женщин и ей придется снова организовать спасательную операцию. Он крепко держал в руках все ниточки, и она уже повиновалась его воле.

Глава пятнадцатая

Сара заперла дверь конторы и сунула ключи в карман, радуясь, что рабочий день остался позади. Помнила она его смутно. Выполняла свои обязанности, от усталости действовала как в тумане и ненадолго очнулась, лишь когда услышала в телефонной трубке незнакомый голос и вспомнила о событиях последних суток. Может, лучше отменить сегодня печать номера. Когда они встретились возле банка спермы, Эли передала ей статьи, которые успела забрать из комнаты Джоан, и теперь они были надежно упрятаны у Сары за подкладкой пальто. Может, безопаснее все отложить и сначала выспаться. В голове из-за недосыпа каша – в таком состоянии люди и совершают ошибки. С другой стороны, если отложить, у Стайнера будет больше времени, чтобы найти печатный станок. На чем он сейчас сосредоточится в первую очередь: на газете, на побеге из больницы или на взрыве в банке спермы? Едва сформулировав вопрос, Сара уже знала ответ. Стайнер будет дергать за все ниточки, которые она вынуждена была подсунуть ему в последние два дня. Скоропалительный побег из больницы нейтрализовал ход Стайнера, но это означало, что Сара уступила ему инициативу. Которую попыталась вернуть, взорвав банк спермы. Но все ли она предусмотрела?

Постепенно она осознала, что ее что-то отвлекает от раздумий, какая-то смутная тревога снова и снова возвращает ее на пыльную улицу. Вроде бы на привычном пути из конторы в общежитие не попалось ничего странного. Облупившиеся фасады слепых конторских зданий, напыщенные и запущенные, – они еще помнили позабытое величие прежней жизни, когда не стучали клавиши печатных машинок, но гремела музыка на развеселых вечеринках, когда маленькие инженерные фирмы еще не вытеснили лошадей и экипажи из бывших конюшен. Редких прохожих, которые торопливо шли навстречу, она не раз видела за последние годы, машины ехали мимо, водители не обращали на Сару никакого внимания. Свернув на улицу, ведущую к общежитию, она внезапно поняла, что идет против людского потока не одна.

Общежитие стояло посреди голого забетонированного пустыря, ветшающие дома вокруг давно распростились с изяществом и были отданы в рабство коммерсантам. В это время дня сюда приходили только немногочисленные женщины. Остальные работники, выйдя со службы, отправлялись домой и в другие общежития. Разыгралось воображение? Или Саре не показалось и следом за ней сюда кто-то свернул? Шагнув к металлической ограде входа в подвал, она нарочно споткнулась, уцепилась за перила и оглянулась через плечо. Все верно. К ней неторопливым шагом приближался мужчина. Его одежда и манера держаться не вызывали подозрений, но как он оказался здесь в это время дня? Сара вышла на забетонированную площадку и оглянулась – мужчина целеустремленно прошел мимо. Значит, ей просто мерещится всякое от усталости. У этого прохожего, вероятнее всего, нашлись вечером какие-то дела в одной из контор неподалеку.

После дневной жары в комнате было душно, и Сара, вытащив из-за подкладки статьи Джоан, бросила пальто на койку и распахнула окно. Легкий ветерок принес городские ароматы – прихотливую смесь из выхлопных газов и запаха нагретого бетона, которая заменяет городским жителям благоуханный сельский воздух. И Сара снова увидела того же мужчину: он бесцельно слонялся внизу; поспешно отпрянув от окна, она села на койку, напряженная как струна. Никакой ошибки. Он шел следом за ней. Почему? Думай. Ее разум не мог охватить всю картину целиком. Усталость сузила фокус, и Сара воспринимала только отдельные события. Видимо, женщины чем-то себя выдали. Но как? Думай. Успокойся, используй логику. Начни с газеты.

Сара поднялась и встала посреди комнаты, пытаясь навести порядок в мыслях, которые бесцельно скользили по событиям прошедших дней. Подошла к столу, где сидела и строила планы, которые когда-то были утешительными теориями, а не страшной реальностью. Начни с газеты. Она перебрала в уме все подробности, связанные с первым номером: как его напечатали, как распространили. Нет, там не было никаких зацепок, которые привели бы Стайнера к ней. Он мог бы добраться до нее по цепочке, но сегодня никого не арестовали. Она бы узнала. Значит, они прокололись либо во время спасательной операции, либо во время подрыва.

Уставившись перед собой, Сара принялась вспоминать, как подъехала в фургоне по пустой улице к стоявшей наготове Эли, как они беззвучно обошли здание, как Эли улыбнулась и показала на открытое окно (никаких следов взлома). Запахи, полироль и дезинфектант – так пахло в коридорах; они несли тяжелые баллоны, а потом по указке Эли расставили их в нужных местах. Сара вспомнила, как смотрела на большие белые морозильные камеры, где хранилась сперма, и гадала, сколько ужаса таят эти одинаковые безликие шкафы. Потом Эли потащила ее к двери, довольно кивнув на маленькую стеклянную колбу, тихонько шипевшую на одной из камер. Вернулись они без малейших затруднений. На пустынных улицах не было ни души. Потом пришлось ждать, бесконечно долго ждать взрыва, который должен был хоть ненадолго защитить женщин. Нет. Там тоже не осталось никаких зацепок, которые могли бы привести Стайнера к ней. Значит, спасательная операция. Если только... Сара подперла подбородок руками. Она так устала. Сейчас она мыслила не как Стайнер. Он бы проверил шесть женщин, которым удалось сбежать из больницы, проверил бы все их связи. Значит, и ее тоже, ведь она работала вместе с Джоан. Это обычная слежка. Не за кем-то конкретным, а за всеми сразу. На миг ее охватило облегчение, но потом она осознала возможные последствия.

Сара забрала из тайника статьи. Придется отменить печать. За кем еще следят? За всеми женщинами, которые жили в тех же самых общежитиях или работали в тех же самых конторах, что и те шесть. Но за кем именно? Нельзя ничего предпринять, пока она не знает наверняка. Сара снова подошла к окну и закрыла створки, под этим предлогом еще раз глянув на одинокого мужчину. Тот по-прежнему стоял и наблюдал, почти сливаясь с тенью от соседнего конторского здания. Нужно предупредить тех, за кем тоже установлена слежка.

Сара тихонько постучалась в дверь Стефани и быстро вошла в комнату, точь-в-точь напоминавшую ее собственную.

– Сара, ты как? – тут же спросила Стеф. – У тебя ужасно усталый вид. А женщины из больницы – они в безопасности?

– Да. С ними все будет хорошо. Ты слышала про банк спермы?

– Так это была ты!

– Мы с Эли.

Стефани поставила перед Сарой неизбежную чашку кофе, ожидая подробностей.

– Стеф, за мной следят, – выпалила Сара и торопливо продолжила, заметив, как переполошилась подруга: – Нет, не волнуйся. Это дежурная проверка – следят за всеми, кто пересекался с теми шестью. Но нужно предупредить остальных. Они могли не заметить хвоста. Три женщины из больницы входили в твою цепочку. Кто-нибудь из них может привести к тебе?

– Нет, – без раздумий ответила Стефани.

– Значит, нужно предупредить их знакомых. И остальные – одна из цепочки Эли. Ее связных тоже нужно предупредить.

– Я этим займусь, – заверила ее Стеф. – А женщины из цепочки Джоан?

Сара посмотрела на Стефани. На нее столько всего свалилась в последнее время, а Сара знала, что Стеф хуже других справляется с напряжением.

– Я собиралась встретиться с ними вечером, но теперь не смогу. – Разом приняв решение, Сара наклонилась к невысокой Стефани. – Сможешь сегодня связаться с Энн?

– Да, между девятью и десятью.

– Хорошо, постарайся как можно раньше и передай ей вот это. – Сара вручила Стеф тоненькую пачку статей, помявшихся за подкладкой пальто. – Тут записка, в ней все есть, в том числе – где найти женщину, заменившую Джоан. – Прочтя удивление в лице Стефани, Сара осеклась – ее охватило нелепое желание оправдаться. – Ее пришлось заменить срочно. Ни одна из нас не может позволить себе стать незаменимой.

Стефани молча взяла статьи, и Сара продолжила:

– Пусть Энн поговорит с этой женщиной и проверит, не связаны ли те, кто занимается газетой, с женщинами из больницы. Если да, их нужно предупредить, им это теперь нельзя. Пусть те, на ком нет подозрений, печатают сегодня ночью, как и было условлено.

– Ну почему? Номер должен выйти только через неделю.

Из-за усталости Сара злилась, и в ее голосе явственно прозвучало раздражение:

– Да в курсе я, Стеф, но станок надо разобрать как можно скорее. Они знают, что делать. Все спланировано давным-давно.

– Энн должна помочь с печатью?

Сара задумалась – перед ней всплыло лицо женщины с почтамта, которую она назначила вместо Джоан. Сара ведь даже не спросила, как ее зовут. Женщина держалась прекрасно и действовала умело. Сара снова вспомнила, как та, не моргнув глазом, приняла бланк от незнакомки и мгновенно разобралась в ситуации.

– Нет. Скажи ей, чтобы передала мое сообщение, а дальше пусть они сами. И нужно устроить завтра собрание, чтобы у нас был отчет о том, как все прошло с печатью.

– А газеты? Где мы будем их прятать?

Думать Саре не хотелось. Она пока не понимала, как спрятать номера, но знала, что ясно мыслить сможет, лишь когда поспит.

– Скажи им, пусть оставят там до завтрашней ночи. А я пока придумаю, куда их деть. – Стефани смотрела с сомнением, – очевидно, ее тревожили эти вроде бы поспешные решения. – Не волнуйся, Стеф. Я и планировала печатать сегодня. Все готовы. Ничего не изменилось, разве что я не смогу прийти.

Сара медленно поднялась: решения были приняты, и на нее снова навалилась усталость. Она была даже рада, что по воле обстоятельств вынуждена бездействовать. По крайней мере, сможет поспать.

– Когда будешь выходить, увидишь его, – объяснила она Стефани уже от двери. – Невысокий, лет сорок, в темно-синем костюме. Когда я последний раз его видела, стоял у входа в соседнее здание, в тени. Вряд ли ты его заинтересуешь.

Сара медленно вернулась к себе. Казалось, она все сейчас делала медленно. Снова подойдя к окну, она задернула занавески, будто отгораживаясь от чужого взгляда. Газету сегодня напечатают, а станок разберут. Завтра она решит, где спрятать номера. Сара снова вспомнила о мужчине снаружи. Интересно, сколько продлится слежка? Он и в субботу будет за ней ходить? Тогда она не сможет встретиться с Карлом. Сара нахмурилась, предчувствуя разочарование. Откуда вдруг разочарование? Она же собиралась лишь расспросить, как там дела у его постоялиц. Сара тяжело опустилась на краешек койки и вспомнила загородный домик: бардак на кухне, теплую уютную гостиную, пляшущие на стенах отсветы пламени и приятное чувство в полусне, когда Карл коснулся ее щеки. Конверт. Со всеми утренними перипетиями она совсем забыла про конверт. Он так и лежал там, где она его спрятала, вернувшись после своей вылазки с Эли.

Сара подошла к полкам, вытащила из-за книг конверт и наконец его вскрыла. На нее смотрели два ее портрета. Она внимательно взглянула на первый лист: серые волосы, забранные в тугой пучок, губы плотно сомкнуты, четко очерченные скулы, хорошо вылепленные брови, глаза... Сара содрогнулась от потрясения, взглянув на эти глаза. Большие, ясные, серые, но совершенно лишенные выражения. Не просто лишенные выражения – пустые. Такой ее видел Карл? Такой ее видели все остальные? Сара снова посмотрела в эти глаза – она их не узнавала, это не ее глаза. Почему в них не отражалось то, что происходит у нее внутри? Как могли глаза скрывать всю неуверенность и сомнения, отражать лишь пустоту? Она совершенно не видела в них себя, и это пугало. Сара перевернула наброски, не желая знать, какой представлял ее Карл, торопливо разделась, накинула шершавый серый халат, взяла полотенце и мыло. Сейчас душ, скорее всего, не занят, а потом она поспит. У двери Сара нерешительно остановилась и оглянулась на наброски; перед ее внутренним взором все еще стояли пустые серые глаза. Если Карл видит ее вот такой – что ж, она тоже вполне способна взглянуть. Внезапно решившись, она снова взяла листы, подошла к зеркальцу, посмотрела на эти пугающие рисунки, потом на свое отражение. Из зеркала на Сару смотрело то же самое лицо, но глаза сомневались, пытливо изучали. Она попыталась вернуть ощущение пустоты, как во время рабочего дня, но пустота развеялась, не дойдя до глаз. Сара сердито отложила этот набросок и взялась за другой. Опять ее лицо, но на этот раз живое. В нем было столько жизни, что дух захватывало. На губах блуждала улыбка, волосы свободно падали на плечи, а глаза светились счастьем и чистой радостью жизни.

Почему Карл изобразил ее такой? Это тоже не она. Сара снова посмотрелась в зеркало. Нет, не она. На этом эскизе Карл сделал ее прекрасной, но ничего такого она не видела. Руки медленно поднялись, развязали тугой узел на затылке, и волосы рассыпались по плечам. Но глаза остались неподвижными, по-прежнему сомневались. Накрутив на палец густую прядь, Сара неожиданно вспомнила свое замешательство, когда Карл разбудил ее и она поняла, что его мимолетная приятная близость не привиделась ей во сне. Однако ничего приятного в этом замешательстве не было. Сара не понимала чувств, которые тогда испытала. Когда на секунду сжалась от страха, хотя бояться было нечего; когда чего-то ждала, но сама не знала чего; когда всего лишь сказала, что ей пора, а ее при этом охватило смутное волнение. Сара вспомнила, как вся оцепенела от его прикосновения, и сейчас ее рука медленно дотронулась до локтя, словно она желала снова почувствовать это касание, прямо здесь, прямо сейчас. Сара стояла посреди комнаты: маленькая серая фигурка, со всех сторон окруженная серым – шершавый серый халат, бесцветная мрачная комнатушка, – и пыталась отстраниться от этой серости, и не понимала, что происходит, потому что это не поддавалось логике.

Она отвернулась от зеркала, легла на койку и поглядела в потолок, пробежалась взглядом по знакомому рисунку трещин в краске, а в голове всплыл разговор, который произошел у них с Мэри много лет назад, вскоре после их знакомства. Тогда Сара успела проработать около полугода, и воспоминания об особой школе были еще очень свежи. Ее, как сейчас Эли, снедал жгучий гнев, ее ненависть требовала возмездия. Именно тогда у Сары впервые появилась мечта низвергнуть Горстона. Она хотела выяснить все и о нем, и о том обществе, которое наделило его властью. Она желала изучить врага, чтобы лучше его понимать, чтобы выявить все его слабые места. Когда Горстон пришел к власти, Мэри была замужем, у нее был ребенок, и Сара с типично юношеской бестактностью спросила тогда, почему ее муж и все остальные мужья позволили Горстону принять этот закон. Она помнила, как разозлилась, когда Мэри начала оправдывать мужчин, как не желала слушать то, чего не понимала. В конце концов Мэри увидела, что им не достучаться друг до друга, и положила руку Саре на плечо. Сара отчетливо это помнила – перед ее мысленным взором до сих пор стояло печальное, обреченное лицо.

– Он отнял у тебя больше, чем ты думаешь.

Тогда Сара не поняла и очень разозлилась: она ведь вела внутреннюю борьбу, чтобы сохранить личность, ей удалось не поддаться на многолетнюю школьную обработку, и она не желала поступаться своим успехом.

– Ничего он у меня не отнял. Он отнял мою свободу, но здесь, – она сердито показала на свою голову, – я свободна. Внутри этой скорлупы я осталась прежней. Он отнял у меня внешнее, но внутри оно мне и не нужно – я могу выжить и так.

Ее устами говорила узколобая высокомерная юность.

– Нет, девочка. Отнял. Ты победила его и сохранила в неприкосновенности свой разум, но он отнял у тебя эмоции. Точно так же твое тело осталось неприкосновенным, но по милости Горстона ты отчасти лишилась тела.

Тогда Саре не хотелось понимать эти странные слова. Не хотелось признавать малейшую победу за человеком, воплощавшим собой все, что она так ненавидела в обществе. Но вдруг Мэри была права? Она снова заговорила об этом тогда, в подвале, рассказывая об изувеченных студентах. Может, какую-то часть Сары Горстон и впрямь уничтожил? Или эта часть просто надежно спряталась, а сейчас запросилась на волю?

Сара встала и снова подошла к зеркалу – распущенные волосы лежали на плечах, в серых глазах отражения застыли вопросы, но Сара не могла на них ответить. Она расстегнула халат, и он соскользнул на пол, когда ее рука медленно коснулась локтя там, где до него дотронулся Карл. В животе тихонько заворочался страх. Пальцы медленно очертили линию груди, серые глаза внимательно за ними следили. Как сказала Мэри? Ты отчасти лишилась тела. Эта грудь никогда не выкормит ребенка. Внезапно Сара замерла, страх разросся, она вгляделась в собственные глаза и неожиданно поняла, каков ответ на их вопросы. Вот о чем говорила Мэри, вот что у нее отняли: путаницу чувств, робкие и несмелые желания тела, то неведомое, что жило в ней за пределами разума. Так вот что имела в виду Мэри тогда, в подвале, когда сказала, что иногда сердце заглушает доводы рассудка?

Сара резко отвернулась от предательского зеркала, торопливо натянула халат. Она не могла даже помыслить, что ее действиями будет управлять не только разум. До сих пор ей удавалось выжить исключительно благодаря ему. Разум все эти годы защищал ее от законов Горстона, а сейчас защищал и ее, и остальных женщин от Стайнера. Сердце – это для мирных времен, когда женщины победят и общество уже не сможет пользоваться слабостью сердца, чтобы сокрушать дух.

Глава шестнадцатая

Сара в тысячный раз выглянула в окно. Соглядатай никуда не делся. Таскался за ней вот уже несколько дней, неприметный, кропотливый, внимательный. Но уже заскучал. Она это чувствовала. Это было ясно по тому, как он непрестанно переминался, – в первые дни он терпел долгое ожидание со слепой безропотностью. Сара неотступно следовала своему графику, надеясь усыпить его бдительность. Если слежку не снимут в ближайшие сорок восемь часов, придется как-то его стряхивать.

При этой мысли сердце взволнованно екнуло. Всего через сорок восемь часов они проверят на прочность планы и мечты, на которые ушло семь лет. Внутри всколыхнулись старые страхи. С тех самых пор, как Сара впервые заметила соглядатая, она не связывалась с остальными – только со Стефани, и ей отчаянно хотелось попасть на последнюю перед Восстанием встречу. Эти пять дней тянулись бесконечно долго; она выполняла свои обязанности в конторе, потом в одиночестве возвращалась в общежитие, ни на минуту не забывая о своей неотступной тени. Окрыленная внезапной мыслью, Сара вскочила. Нужно занять себя чем-то, каким-нибудь немудреным делом – чем угодно, лишь бы не думать. Сара решила устроить Стеф сюрприз и что-нибудь приготовить. Уже скоро подруга придет с регулярного собрания женщин из ее цепочки. Разум упорно не желал отвлекаться, в голове снова и снова прокручивались следующие два дня. Все было проговорено и подготовлено уже очень давно. Оставалось только наладить небольшую радиостанцию (над этим работали Эли и ее женщины) да еще разнести газету. С газетой не все шло гладко. Ее удалось напечатать без проблем, станок разобрали, но сами номера до сих пор лежали в том же месте. Саре не удалось устроить так, чтобы их перепрятали. У многих женщин из-за слежки Стайнера связаны руки, общежития слишком часто обыскивали без предупреждения, поэтому Сара не могла распределить газеты, как планировала изначально. Снова и снова она просчитывала вероятность провала. Пока что газеты в безопасности, но ведь изначально она собиралась использовать это место только ночью. А номера и сейчас лежали там, совсем рядом с теми, кто туда заходил.

Сара целеустремленно направилась к шкафчику – без толку бояться, страхи нужно выкинуть из головы. Если она сейчас же чем-нибудь себя не займет, ее одолеют бессмысленные опасения, а в таком настроении она начинала сомневаться в своих замыслах, в своем праве подстрекать женщин к Восстанию. Сейчас этого нельзя допустить. Это все клаустрофобия после многодневной неотступной слежки. Сара машинально глянула в окно. Каждый раз при виде терпеливого соглядатая она ощущала присутствие Стайнера.

Достав из шкафчика несколько консервных банок, она саркастически улыбнулась. Блеснуть кулинарными талантами перед Стеф не удастся. Сара принялась стряпать что-то совершенно банальное, время от времени поглядывая в окно – не идет ли Стефани, и тщательно избегая смотреть туда, где укрылся человек Стайнера. Но вот наконец и Стефани торопливо прошла по бетонному двору. Сара быстро накрыла на стол, поджидая подругу.

– Сара, что-то неладно. – Стеф вошла, даже не постучавшись, – она слегка запыхалась, и в ее взгляде была тревога. – Общественный туалет закрыт.

Сара тоже встревожилась.

– Одна из моих женщин заметила с час назад и сообщила мне, – продолжала Стеф. – Хотя она, конечно, не знает, насколько это важно.

Что случилось? В это время дня туалет никогда не закрывали. Старушка, которая там дежурила, открывала дверь в девять утра и сидела до десяти вечера.

– Я отправила двоих выяснить, что случилось. Мы встретимся в магазине на углу через пятнадцать минут.

– Может, она просто заболела, – предположила Сара.

– Я тоже так подумала. Если это не очень серьезно, всего на денек, ей не станут искать замену. Тем более в субботу. Она же из цепочки Джоан?

Сара с отсутствующим видом кивнула. А если женщина не заболела? Если Стайнер каким-то образом выследил их и старушка теперь в главном управлении на допросе? Тогда Восстанию конец. Сара пока не могла допустить даже мысли об этом. Сначала выясним, что случилось.

– Можешь быстро связаться с Энн или Эли? – спросила она.

– С Энн смогу связаться где-то через полчаса. Но сначала нужно встретиться с моими.

Сара поглядела в окно на мужчину, который терпеливо ждал на крыльце конторы напротив. Она ничего не могла. Оставалось только полагаться на других и ждать, когда они все выяснят.

– Встреться со своими, а если им не удалось ничего разузнать, как можно скорее свяжись с Энн. Передай, пусть свяжется с женщиной, заменившей Джоан, и проверит, не знает ли кто-то из ее цепочки, что стряслось.

Стефани молча развернулась и вышла, а Сара осталась в комнате, снедаемая страхом и злостью. Если Стайнер нашел газеты, он знает про Восстание. Она заставила себя мыслить ясно. Что он сделает в первую очередь? Сломит сопротивление старушки и вытащит из нее всю информацию о женщинах из ее группы. Арестует их, начиная с той, что заменила Джоан... Господи, Сара до сих пор не знает ее имени. И выйдет прямиком на предводительниц. Нет. Сначала он выйдет на Энн и Сару. Только с ними и была связь у цепочки Джоан. Но Стефани, Эли и Мэри не справиться в одиночку. К тому же, хотя другие женщины не знали подробно, что должно произойти утром в понедельник, они знали обо всем остальном.

Сара принялась в нетерпении расхаживать по комнате. Мыслить ясно не удавалось. Если бы Стайнер заполучил газеты, он узнал бы о Восстании. Узнал, сколько женщин замешано, и тут же приступил бы к арестам, брал бы всех скопом. Но нет. Про аресты она бы услышала. Значит, газеты не у него. Может, отчаянная надежда не напрасна. Может, старушка и правда просто заболела.

Сара подошла к окну и увидела Стефани – та торопливо шла к общежитию с полным пакетом в руках. Сара повернулась к двери, ожидая, когда подруга поднимется по лестнице и войдет. Страх нарастал, дышать было больно.

– Ну и?

– Она умерла. Старушка умерла. – Стеф запыхалась и еле переводила дух.

Страх отступил, Сара забрала пакет с покупками и подвела Стефани к койке.

– Садись и рассказывай. Потихоньку.

Близкая к панике, Стефани тряслась, и Саре, как обычно, захотелось защитить подругу от всех напастей.

– Одна из моих побеседовала с дворничихой. – Стефани умолкла, пытаясь справиться с дрожью в голосе, и Сара погладила ее по руке. – Произошла авария. Сегодня около девяти утра. Старушка переходила дорогу, и возле туалета ее сбила машина. Она погибла на месте. С тех пор там никого не было. Туалет стоит закрытый.

Значит, Стайнер пока не узнал. Вздохнув с облегчением и стараясь не выдать взбудораженной подруге своих чувств, Сара направилась к плитке. Руки двигались сами собой, машинально заваривая кофе, а Сара прокручивала в голове, что нужно сделать в следующие несколько часов. Старушке найдут замену и направят в туалет новую дежурную – никак не выяснить, кого именно. Нужно убрать оттуда газеты, и поскорее. Она поставила перед Стефани чашку. Эли, ей нужна Эли. Они вытащат газеты точно так же, как и раньше. Только на сей раз придется делать это средь бела дня, а туалет закрыт.

Глава семнадцатая

Стайнер сидел в кабинете, невидящим взглядом уставившись в никуда. Прошла уже неделя с тех пор, как из больницы бесследно исчезли шесть женщин, и почти две недели с тех пор, как появилась газетенка, а он все еще не взял след. Его люди прочесали десятки общежитий, пока работницы были на службе, около пятидесяти серых находились под постоянным наблюдением, и все равно ничего. На лице Стайнера мелькнуло раздражение, когда он вспомнил свой разговор с Горстоном. Если бы ему удалось забрать еще шесть, как он и намеревался, сегодня вечером все зачинщицы уже были бы схвачены. Но Горстон зациклился на том, что программа должна запуститься по графику, и, несмотря на все увещевания Стайнера, не соглашался возобновить подготовку лаборантов. Горстон считал, что никакой подготовки и не требуется. Пока что марионетка Стайнера все еще действовала самостоятельно.

Комиссар снова открыл папку, нашел результаты химической экспертизы. В лаборатории почти на всех экземплярах газеты обнаружили следы гермицида. Это о чем-то говорило. Но о чем? Его люди проверили все возможные места, где могли бороться с заражением, но он что-то упускал. Уже совсем скоро в расследовании должна всплыть новая, ключевая зацепка, но времени у Стайнера не было. Женщины написали, что выпустят новый номер через две недели, а две недели заканчивались в среду.

На столе тихонько звякнул телефон.

– Да.

– Сэр, случилось нечто важное, – сказал в трубке голос Эрлинга.

– Уже еду.

Его люди что-то обнаружили. Возможно, в броне женщин образовалась первая трещинка. Стайнер сунул папку обратно в кейс, внезапно уверившись, что встреча с той, которая осмелилась бросить ему вызов, случится уже совсем скоро.

Он вышел в коридор и застыл, увидев на пороге комнаты напротив женщину. Она с опаской смотрела в его бесстрастное лицо. Высокая, стройная, классическая красавица, платье подчеркивало ее стать и осанку, а еще она очень боялась человека, который сейчас разглядывал ее, и, казалось, не могла отвести глаз. Еще мгновение тянулась пауза, потом Стайнер отвернулся, скривившись в брезгливой злости. Нужно принять меры, она слишком небрежна. Ей предоставили право заниматься домом, она пользовалась определенной свободой и могла развлекать своих жалких подружек. Единственное, что от нее ожидалось, нет, требовалось, – сделать так, чтобы Стайнер никогда не встречался с детьми, которых по закону обязан был произвести в браке, и чтобы ему никогда не приходилось видеть или слышать ее. Нужно напомнить об их соглашении, хотя даже это больше не доставляло ему удовольствия. Ему было скучно.

В приемной Стайнера уже поджидал Эрлинг, и вместе они прошли в пустой кабинет.

– Сэр, поступило сообщение из центра. Сегодня утром произошла авария, пострадала старушка, которая дежурила в общественной уборной для работниц в Грин-парке. Туда послали замену, новая дежурная доложила, что, когда она подошла к туалету, там были мусорщицы. Она утверждает, будто заметила у них что-то подозрительное, а потому доложила начальству.

– Где она?

– Я велел доставить ее сюда.

– Вы знаете, что она увидела? – Голос Стайнера не выдал его волнения.

– Нет. Когда в полиции ее стали допрашивать, она перепугалась и начала лепетать что-то невразумительное.

– Сообщите мне, когда ее доставят. И, Эрлинг, пусть там все тщательно обыщут.

Конечно же, подумал Стайнер, гермицид. Общественный туалет. Он встал и быстро подошел к окну; внутри поднималось ликование. Вот та трещинка, которую он искал, во всей своей красе. Он вернулся к рабочему столу и представил стоящую перед ним серую. Сначала он приведет ее сюда. И посмотрит, как она запоет, когда увидит, насколько беспомощна. Когда ей совершенно откроется, какая участь ей уготована. Интересно, какое у нее лицо. Она молода? Может, это пожилая женщина, которая до сих пор помнит прежнюю жизнь. Такой легче было бы противостоять обработке. Стайнеру никогда не нравилась экспресс-программа, которую запустили, когда Горстон принял свой первый закон. Комиссар хотел ввести систему повторных курсов для женщин постарше, но президент отмел эту идею, сочтя ее напрасной тратой времени и денег. Но хватило бы пожилой женщине энергии и силы воли бросить ему вызов? Стайнер снова вспомнил статьи. В них чувствовался почерк идеалистки, непрактичной мечтательницы.

– Она здесь, сэр, – доложил Эрлинг.

– Пусть ее допросит Стедмен. Я желаю знать все, что там произошло. Все, что она видела: внешность женщин, все до единой мысли, которые возникли у нее в голове. И мне нужен рапорт о результатах обыска, как только его доставят.

– Предварительный рапорт вот-вот будет, сэр.

– Принесите мне, как только его напечатают.

Нетерпение росло, хотя на бесстрастном лице никак не отражалось; Стайнер прошел через стеклянные двери в свой сад.

– Сэр?

Стайнер забрал у Эрлинга рапорт и быстро проглядел страницу. Значит, они действительно напечатали газету там. В уборной обнаружили частички вещества – по всей видимости, чернил, лабораторный анализ должен это подтвердить; в одной кабинке поцарапана стенка – вероятно, там двигали что-то тяжелое; в каморке дежурной нашли остатки изолирующего материала. Они не печатали газету в шумном месте, чтобы заглушить печатный станок. Они его просто-напросто звукоизолировали. Вероятно, печатали ночью, когда туалет был закрыт. Но – станок, печатный станок. Неужели рискнули оставить его там после первого номера? Печатали, очевидно, в каморке дежурной, а станок, судя по царапинам, держали в кабинке. Довольно смело. Но можно было повесить на дверь табличку «Не работает» – уборная предназначалась для работниц, которых специально обучали не задавать лишних вопросов, а значит, риск был небольшой. Станка нет. Выходит, второй номер уже отпечатан. Три дня. У Стайнера оставалось всего три полных дня, а потом, если верить их обещаниям, должен выйти второй номер.

Он сидел на скамейке в маленькой, увитой зеленью беседке, машинально обрывал листья и бросал их на землю. По всей вероятности, они собирались хранить номера в туалете до самого конца, а потом уже распространить, но старуха попала в аварию, и им пришлось действовать в спешке. Куда они отвезли газету?

– Сэр. – Перед ним снова стоял Эрлинг. – Эта женщина, сэр. Она что-то рассказала Стедмену, но он полагает, что не все.

Вспыхнула досада. Стедмен лучше многих умел проводить допросы. Почему же он не смог вытащить информацию из перепуганной старухи, которую специально обучали подчиняться любому приказу мужчины?

– Она насмерть перепугана, сэр. Стедмен думает, что-то ее пугает больше, чем он.

Стайнер встал и вернулся в кабинет. Что может быть страшнее Стедмена?

– Приведите ее сюда. Я сам с ней побеседую.

Женщину под локоть ввел в кабинет полицейский в форме. На вид ей было лет семьдесят; морщинистое лицо перекосилось от ужаса, жидкие волосенки в беспорядке падали на глаза, огрубевшие руки, прижатые к груди, тряслись, на старческой пятнистой коже ярко алели маленькие ожоги.

– Имя? – спросил Стайнер.

Она молча шевелила губами, и жилка на тонкой шее спазматически дергалась. Стедмен просто дурак. Слишком надавил. В таком состоянии она ничего не скажет. Стайнер легонько кивнул на свободное кресло и подождал, когда полицейский усадит старуху.

– Похоже, мои люди порядком вас перепугали, – спокойным и ясным голосом сказал Стайнер. – Я с ними разберусь. – Он подался вперед и посмотрел женщине в глаза, не давая отвести взгляд. – Не надо меня бояться. Я же сказал, что накажу тех, кто дурно с вами обошелся. – Он обернулся к полицейскому. – Принесите кофе. Вы же наверняка выпьете кофе... Боюсь, я не расслышал ваше имя.

– Лолер, сэр, – прошептала она.

– Лолер, прекрасно. И прихватите мазь от ожогов.

Стайнер сел в кресло и взглянул на перепуганную женщину. Ее руки тряслись от ужаса. Нужно действовать аккуратно, если он хочет прямо сейчас что-то у нее выведать. Что могло ее напугать больше, чем Стедмен? Он глянул в листок с ее показаниями. Мусорщицы выносили мешки с мусором из комнаты дежурной, один мешок упал, из него что-то вывалилось. Старуха поняла, что это газеты. Мешок был набит газетами, и она увидела фотографию на первой полосе.

Стайнер дождался, когда она глотнет кофе, а потом написал коротенькую записку Эрлингу и вручил ее стоявшему навытяжку полицейскому. Пусть всех, кто был связан с погибшей дежурной, немедленно отправят на допрос. Она тоже была старухой, то есть жила в общежитии поменьше, из тех, что предназначались для женщин старше шестидесяти, в общественном туалете работала весь день до самой ночи и вряд ли общалась с кем-то за пределами общежития. Но как могла такая вот старуха связаться с мятежницами? Неудачно, что ее сбила машина.

Лолер допила кофе, и Стайнер махнул на тюбик с мазью, появившийся на столе.

– Помажьте ожоги. Мазь снимет боль, а потом я отправлю вас к врачу.

Она сделала, как было велено, а он внимательно наблюдал. Старуха уже почти не дрожала.

– Вы сразу заметили, что с этими мусорщицами что-то не так. Расскажите. Почему у вас возникли подозрения?

Она несколько раз открыла и закрыла рот, потом наконец хрипло прошептала:

– Мистер Шайрер, мой начальник, дал мне ключи – отпереть уборную, но я пришла, а она была открыта, и женщины выносили мусор. – Стайнер молчал, вынуждая ее продолжать. – Они сказали, что, когда пришли, уже было открыто, но я работаю в общественных туалетах с шестидесяти лет и знаю, что мусор никогда не вывозят по субботам.

Стайнер ободряюще кивнул.

– А потом одна уронила мешок. И там лежали вроде как газеты. Не старые – новые.

– И вы хорошо их разглядели?

Старуху снова охватил страх. Стайнер ясно видел это по глазам.

– Не очень.

– Но разглядели фотографию?

– Да. Несколько женщин, пять или шесть.

Те шесть, которые исчезли из больницы. Они напечатали статью о спасательной операции. Старуха очень перепугалась. Стедмен прав, она видела что-то еще, но не говорит что. Заголовок над фотографией? Скорее всего, что-нибудь об искусственном осеменении. Но не могла же она решить, что программа затронет и ее, в таком-то возрасте?

Стайнер решил отвлечь старуху от того, что так ее напугало.

– Как выглядели эти женщины? Сколько их было?

Она явно перевела дух.

– Я видела только двух, но, может, еще одна сидела в грузовике – водительница. Те две – им под тридцать или, может, чуть за тридцать. В комбинезонах мусорщиц. – Она умолкла, поразмыслила, что бы еще рассказать. – Больше я ничего особенного не заметила.

– Ну конечно. Трудно описывать работниц. Они ведь все на одно лицо, да? – И Стайнер продолжил тем же ровным голосом: – А какой был заголовок над фотографией?

Старуха мгновенно сжалась. В глазах паника, руки трясутся.

– Я... Я не видела заголовка, сэр.

Значит, он прав. Все дело в заголовке. Искусственное осеменение? Вряд ли она бы так перепугалась. Чего она боится? Подставиться сама? Но она не связана с мятежницами, иначе не стала бы докладывать о своих подозрениях. Заголовок был как-то связан с ним, со Стайнером? Логично, пожалуй. Старуха побоялась бы говорить, опасаясь его гнева. Стайнер продолжил, подпустив в голос ласкового упрека:

– Но ведь это не все? Вы видели заголовок, но не хотите сказать, что там было написано. Очень глупо. Боитесь, что я рассержусь? Ну полноте, неужели я вас так напугал?

Пауза затянулась, лицо у старухи сделалось нерешительным. Стайнеру почти удалось. Она уже раздумывает, не сказать ли ему. Помолчит еще чуточку, а потом решится. Он бережно поправил розы в вазе.

– Там... – прошептала она едва слышно; слова застревали у нее в горле.

Стайнер ждал.

– Там... Там было про президента.

Не про него. Про Горстона. Неудивительно, что она так перепугалась.

– И что же там было написано про президента? – мягко спросил Стайнер.

Старуха склонила голову на грудь, избегая смотреть ему в глаза; руки у нее ходили ходуном.

– Там было написано...

Стайнер видел, как запульсировала жилка у нее на шее, когда она попыталась это выговорить.

– Там было написано, что владычеству Горстона пришел конец.

Вот оно. Это не кучка недовольных, которые печатают всякую изменническую чепуху. У них боевая группа. Такой заголовок мог означать лишь одно. Они собираются убить Горстона.

Стайнер с отвращением посмотрел на старуху.

– Уберите ее отсюда, – холодно приказал он.

– Она под арестом, сэр? – после секундного раздумья неуверенно уточнил полицейский. – Что с ней сделать?

– Мне плевать, делайте что хотите. Уберите ее отсюда.

Владычеству Горстона пришел конец. Конец. Газета выйдет через три дня. То есть покушение должно состояться в ближайшие три дня, а Стайнер все еще не вышел на них.

– Эрлинг, вы задержали старух из общежития?

– Да, сэр. Скоро будут здесь.

– Допросите их о женщине, которую сбили сегодня утром. Узнайте, известно ли им что-нибудь о ее связи с мятежницами.

– Сэр, – промямлил голос Эрлинга в трубке, – двум женщинам уже за восемьдесят, они не встают с постели.

– Их везут?

– Да, сэр. На «скорой».

– Так в чем проблема?

На мгновение в трубке воцарилась тишина.

– Ни в чем, сэр.

– И еще, Эрлинг, уже доставили рапорт из мусороуборочного центра?

– Да, сэр. Тамошний управляющий уверен, что сегодня ни один грузовик не брали.

Стайнер проглядел рапорт Стедмена. Старуха была совершенно уверена, что это был настоящий мусоровоз, упомянула городской герб на дверце.

– Привезите его сюда. Возможно, он врет. Постарайтесь вытрясти из него правду. Отправьте патрульных опросить людей. Кто-то наверняка заметил мусоровоз – по субботам их не бывает. И, Эрлинг, мне нужно расписание президента на следующие три дня.

Глава восемнадцатая

Черт побери, почему она не пришла? Карл трясся в машине на изрытой колеями дороге и досадовал на собственное разочарование, сердился на самого себя за то, что, даже сообразив, что она не придет, прождал у реки еще почти час. Он сразу уловил ее сомнения, но, когда Хиллард согласилась, был уверен, что она придет. Почему же не пришла? Его присутствие будоражило ее, Карл это понимал. Он ясно помнил, как странно она откликнулась на его случайное прикосновение. Вся закаменела. Что это – страх, отвращение, что?

Он свернул на шоссе к дому, и неожиданно на него навалилась усталость: придется опять как-то общаться с женщинами. Они пробыли у него почти неделю и, за исключением Бартлетт, в основном его избегали и сидели в амбаре. Хотелось прорваться через их страх и недоверие, но, изредка заговаривая с кем-нибудь из них, в ответ он неизменно получал вежливое безразличие, которое так шокировало его при первой встрече с Хиллард. Как нелепо, что до сих пор приходится звать ее Хиллард. Карл спросил у Бартлетт, как ее зовут, а та устремила на него темные глаза, такие же пустые, как у Хиллард, и сказала:

– Просто Хиллард.

Карл не поверил, как не верил, что сама она просто Бартлетт. Как будто, скрывая имена, они защищались от общества, жили своей тайной жизнью под покровом безымянности.

За эту неделю он кое-как наладил отношения с Бартлетт, и оказалось, что ее почему-то проще расспрашивать, чем Хиллард. Карл запомнил их беседу, когда Бартлетт мыла за женщинами тарелки и на кухне воцарилось почти дружеское молчание.

– Почему вы постоянно прячетесь за этими пустыми лицами? – Вопрос выскочил у него сам собой, эхом повторил его мысли.

Бартлетт взглянула на Карла, и где-то за этой завесой пустоты промелькнула веселая насмешка.

– Почему вы думаете, будто мы что-то прячем? Может, кроме пустоты, ничего и нет.

Карл понимал, что Бартлетт над ним потешается, но еще понимал, что и это тоже ее защита. Он снова подумал о Хиллард – как она сидела на берегу реки и пыталась справиться с воспоминаниями, которые захлестнули ее по его милости. Удастся ли ему однажды убедить ее, что от него не нужно защищаться?

Карл свернул с шоссе на извилистую дорожку к домику, и неожиданно мысль о том, что придется еще один вечер провести в этой напряженной атмосфере, его ужаснула. Сами женщины никаких трудностей ему не доставляли. Бартлетт взяла на себя каждодневные хлопоты – готовила для них, мыла посуду и иногда даже готовила ему. Но Карла угнетало, что эти человеческие существа так близко и одновременно совершенно вне досягаемости. Ему требовалось общество, веселая необременительная компания.

Он въехал в ворота и удивился, увидев на подъездной дорожке трех женщин.

– Как она там? – По обыкновению, говорила за всех Бартлетт.

Карлом овладело непонятное раздражение. Беспокойство за Хиллард ненадолго пересилило их антипатию к нему. Он сразу же понял, что ведет себя по-детски, и от этого разозлился еще сильнее.

– Она не пришла. – Карл мимо них направился в домик, надеясь избежать расспросов: ответить ему было нечего.

Он собирался помыться, переодеться и на вечер куда-нибудь уехать. Нужен перерыв. К тому же, подумал Карл с издевкой, без него женщинам будет спокойнее.

Когда он вышел с ключами от машины в руках, перед домом все еще стояла Бартлетт:

– То есть Хиллард не явилась?

– Именно. – Он прошел мимо нее к машине, слегка стыдясь собственной сварливости. – Поеду на вечер в город. Позовите женщин в дом – может, захотят проигрыватель послушать. Буду поздно. Подумываю заглянуть в Оперу.

Карл выехал на тихую дорожку, и предвкушение приятного вечера полностью развеяло его плохое настроение. Он отужинает в том же ресторане – еда и обслуживание там просто первоклассные. Поворачивая на шоссе, Карл достал из кармана бумажный прямоугольничек и перечитал надпись. Странно как-то у них организован ночной клуб. Метрдотель сказал, что, раз Карл приезжий, карточка действует в течение месяца. Наверное, клуб очень популярный, раз приходится изобретать такие сложности с билетами, чтобы контролировать количество посетителей.

Он опустил стекло, наслаждаясь короткой поездкой. Нужно будет еще раз уточнить дорогу. Карл вспомнил страшную сцену на тихой ночной улочке, когда он искал Оперу в прошлый раз. Тот дом, перед которым он на миг погрузился в чужие страдания и ужас; отвращение, которое он испытал, когда Хиллард рассказала ему, почему нужно прятать женщин. Здешнее общество нездорово, и управляет им нездоровый человек. Но без народной поддержки Горстон не задержался бы у власти. Каким болезненным людским пристрастиям он потакал? Почему здесь расчеловечивают самых разумных представителей социума лишь потому, что те женщины? И чего все так зациклились на деторождении? Кое-что ему удалось вытянуть из Бартлетт. Женщины становятся либо женами, либо работницами. Жены выходят замуж в восемнадцать лет и должны рожать по ребенку в год, пока сохраняют фертильность. Контрацепция официально запрещена – так тут толковали Закон Божий и гласил закон человеческий. Это общество мужчин, созданное мужчинами для мужчин. Но даже для них действуют некие ограничения. Они должны жениться в двадцать лет и... Карла поразила неожиданная мысль. Если к двадцати годам все уже замужем или женаты, а жены постоянно ходят беременными, откуда такой ажиотаж с ночным клубом? Может, это какая-нибудь дискотека для подростков? Вот уж куда ему совсем неохота. Нет, вряд ли. Метрдотель явно понял, что требуется Карлу: приятная утонченная обстановка, приятная утонченная компания, желательно женская, умные привлекательные женщины, на которых приятно смотреть, с которыми есть о чем поговорить и, может... Перед его внутренним взором внезапно возникли большие серые глаза, опасливые, скрытные, хотя время от времени в них проглядывала личность. Нет, он устроит себе приятный беззаботный вечер. Карлу надоела эта неловкость, эти женщины, все эти ужасы, ему нужен перерыв от них, в том числе и от Хиллард.

Еда оказалась такой же вкусной, как он помнил, официанты неотступно и услужливо маячили поблизости, роскошный интерьер вселял благодушие, а метрдотель сочувственно выслушал историю о том, как гость заблудился, и снова скрупулезно объяснил дорогу.

Зорко глядя по сторонам, Карл проехал по главной улице и свернул в плохо освещенный переулок, где узенькими рядами тянулись дома ленточной застройки. Вот здесь он, наверное, в тот раз и напутал. Сбросив скорость, он сосчитал повороты, а потом вырулил в тот же новый район. Или, может, все-таки другой. Они все походили друг на друга. В конце улицы Карл свернул налево и уперся в темный тупик. Это здесь? Он четко следовал указаниям метрдотеля. В неподвижном теплом воздухе звенело церковное пение – хор мальчиков, высокие дисканты взмывали и падали прекрасными переливами, какие удаются лишь кристально чистым, юным мужским голосам. Карл остановился, завороженный этой красотой. Видимо, где-то рядом располагалась церковь, но на темной улице ничего не было видно, только несколько брошенных пустых домов, а прямо перед ними высокая ровная стена. Ни машин, ни пешеходов, никаких признаков жизни и никаких звуков, кроме потрясающего хора; старомодные фонари заливали мостовую тусклым светом, и от этого тени казались еще темнее. Похоже, Карл опять потерялся.

Он вышел из машины и зашагал на звуки пения. Пели как будто за стеной. Где-то здесь наверняка есть дверь. В тупике обнаружились ворота, большие и двустворчатые, а за ними парковка, наполовину заставленная автомобилями, – там суетились двое дежурных, преисполненные, как все мелкие служащие на всем белом свете, собственной важности.

– У вас нет машины? Тогда пройдите вон в ту дверь, пожалуйста, сэр.

– Нет. Извините. Я ищу Оперу.

Дежурный был занят – он помогал кому-то парковаться и явно досадовал, что Карл его отвлекает.

– Все верно. Я же говорю, вон в ту дверь.

Он обогнул машину, громко выкрикивая совершенно излишние указания, а Карл остался стоять, сердитый и недоумевающий. Не может быть, что это ночной клуб, разве что за этой дверью переход в основную часть. Может, тут у них черный ход с парковки.

– Пожалуйста, сэр, ваш билет.

– Я ищу Оперу, – объяснил Карл.

Мужчина весело ухмыльнулся:

– Все верно, сэр. Прямо по этому коридору. У вас есть билет?

Карл, все еще недоумевая, вручил ему билет, но коротышка уже занялся другими посетителями. Наверняка черный ход. Вероятнее всего, на улице проблема с парковкой и завсегдатаи заходят в клуб прямо отсюда. Карл споткнулся в темном коридоре – лампы светили еле-еле. Странно, что не позаботились об освещении, если клиенты пользуются этим входом как основным. Какое необычное место для ночного клуба. Пение слышалось все отчетливее. Наверное, церковь совсем рядом. Карл снова споткнулся, на сей раз о ступеньку в конце коридора, и пришлось схватиться за ручку двери, чтобы не упасть. Раздражение мигом угасло, когда он, поднявшись по лестнице, открыл дверь и увидел внизу большой зал с высоким потолком. Темноту подчеркивали причудливые световые узоры – это сотни поющих мальчиков несли в руках свечи. Карл оказался на галерее (там огни не горели, но снизу дотягивался свет) и с трудом различал силуэты других мужчин, которые выстроились вдоль балюстрады, вперившись в калейдоскоп огоньков внизу и совершенно не замечая друг друга.

Наверное, он все-таки не там свернул. Очевидно, здесь проходила репетиция какой-то важной церковной службы. Карл снова посмотрел вниз; детские дисканты звенели торжествующими колокольчиками, и звук эхом отражался от стен. Хористы шли медленно, с горящими свечами в руках, отсветы этих свечей нимбом обнимали их головы, творя иллюзию дивной ангелической красоты под стать ангельскому пению. Уже не замечая, до чего грязен и обшарпан зал, Карл облокотился на перила, захваченный красивым спектаклем.

– Скоро уже священники, – приглушенно зашептались остальные мужчины, и Карл понял, что слышит финальное крещендо хвалебного гимна.

Он повернулся к соседу, собираясь спросить, где же здесь все-таки ночной клуб, но не спросил, заметив устремленный вниз жадный взгляд. Соседа так поглотило зрелище, что он не видел и не слышал ничего. Карл заметил, как тот взбудоражен, и огляделся в поисках кого-нибудь еще. На всех этих почти невидимых в полумраке лицах читалось то же напряженное предвкушение. Тут сосед Карла задышал отрывисто, словно ему не хватало воздуха, и Карл снова посмотрел вниз. Ничего не изменилось. Свечи все так же плыли во мраке, а мальчики выстраивались огромным треугольником, и торжествующий гимн летел ввысь.

Карл снова оглянулся на мужчин, и внезапно ему захотелось уйти, очутиться подальше от этой смеси красоты и... Он сам не знал чего. Было в этом что-то нездоровое. Что-то ужасно неправильное. Напряжение и ожидание сгустились почти осязаемо, сомкнулись, удушали. Внизу по-прежнему виднелись только живописные огоньки свечей, слышалась только величественная церковная музыка. Но вот-вот что-то случится. Карл не сомневался в этом ни секунды и не хотел оставаться и выяснять, что же это будет. Хотелось уйти. Карл попятился к двери и тихонько повернул ручку – что-то помимо разума говорило, что надо бежать, не привлекая к себе внимания. Дверь была заперта. Он дернул сильнее, поднажал. Ничего. Карла заперли в этом дурдоме.

– Как отсюда выйти? – спросил он ближайшего мужчину, от досады позабыв про вежливость.

В звенящей тишине его голос прозвучал громко. Ответа Карл не получил, и тут по толпе мужчин, неотрывно глядящих вниз, словно прокатилась волна. Проследив за их взглядами, он понял, что пение смокло и возле вершины треугольника из хористов неподвижно стоят трое людей в блистающем церковном облачении. В огромном зале воцарилось безмолвие, и вместе с остальными Карл смотрел, ожидая развязки этого дикого спектакля.

Тишина все тянулась, а затем фигуры в блестящих мантиях развернулись и медленно взошли на помост, размахивая кадильницами, из которых неторопливыми струйками поднимался благовонный дым. Мальчики со свечами расступились, и между двумя шеренгами образовался темный коридор, обрамленный мерцающим светом. Что-то мелькнуло у дальней стены, и Карл сощурился, пытаясь различить, кто там, во мраке.

Господи, это женщина. Теперь свечи бесстрастных хористов осветили ее лицо: глаза распахнуты, губы шевелятся, но с них не срывается ни звука, руки и ноги в ужасе дергаются, но тщетно – двое мужчин выволокли несчастную вперед и бросили под ноги священникам.

Тишину нарушали лишь прерывистое дыхание распростершейся на полу женщины да металлическое позвякивание качающихся кадильниц; но вот стоявший в центре священник шагнул вперед.

– Помолимся, собратья. – Такой величественный в своем церковном облачении, он простер руки в молитве и глубоким мелодичным голосом начал: – Господи, ниспошли нам силу нынешней ночью, дабы мы могли наставить эту женщину и увести ее с пути порока, дабы наставления наши открыли ей зло, которое она свершает, дабы, сознавшись в грехах, она принесла своим сестрам истинное покаяние.

– Покайся в грехах, – грянуло эхом во всем зале, и все до единого мужчины, не отрываясь, смотрели вниз.

Карл отступил от перил, озираясь в поисках другого выхода. Надо выбираться отсюда. Краем уха слыша, как монотонно гудит мелодичный голос, Карл вернулся к двери и отчаянно подергал ручку, больше не заботясь о скрытности.

– Покайся! – снова грянуло в зале.

Еле сдерживаемая истерика грозила вот-вот вырваться на волю. Карл развернулся и протолкался в другой конец галереи. Должна быть еще дверь. Он пробирался мимо мужчин, но они его не замечали.

– Покайся!

Напряжение вокруг закручивалось, сжималось, стремилось к крещендо; Карл наконец одолел галерею и в конце действительно обнаружил еще одну дверь.

Молитвенные речитативы прервал крик, и Карл снова посмотрел вниз – на этот внезапный тошнотворный звук откликнулся каждый нерв в его теле. Женщина была обнажена, ее разорванная одежда валялась на полу, кровь сочилась из алеющей на груди раны. На глазах у застывшего Карла кнут медленно поднялся, и на запрокинутом лице женщины – ее держала за волосы мужская рука – отразился животный ужас.

– Покайся! – снова зазвучал со всех сторон истерический вопль, богохульный отклик на богохульную молитву, и снова опустился кнут, и крик эхом отразился от стен.

– Да, да! Я каюсь. Каюсь! – кричала она, захлебываясь словами, так что уже ничего было не разобрать, а Карл все смотрел на серые волосы в мужской горсти.

По толпе на галерее пронесся вздох; все зашевелились и уже теснили Карла, проталкиваясь ближе к двери и к нему.

– Я нечиста.

Мужской голос был спокоен, лишен эмоций. Женский прерывался, она глотала слова, отчаянно торопясь успеть до неизбежного удара кнутом.

– Я скверна земная. Я сосуд зла. Мое тело несет в себе семя погибели для всех мужчин. Только через боль и мучения надеюсь я спасти свою душу.

Мужчины вокруг Карла напирали все сильнее, притискивая его к двери, и тут она распахнулась, и его понесло вместе с толпой вниз по лестнице; он задыхался, его мутило от вони похоти, которая исходила от них всех, его корежило от отвращения и ужаса в предчувствии грядущей сцены. Неожиданно лестница закончилась, и они вбежали в зал прямо за спинами священников; хористы шагали вереницей, вдоль стен ставили свечи, и те озаряли все вокруг приглушенным трепещущим светом. Женщина стояла – ее держали за волосы; глаза у нее были закрыты, она тихо стонала, а позади нее стояли другие женщины. Карл видел гримасы ужаса; несчастные сбились в кучу, кто-то не сводил взгляда с мужчин, другие локтями прикрывали лица.

Священник воздел руки, и все затихли, воцарилась полная предвкушения тишина, и по всему залу пронесся зычный голос:

– И услышал я иной голос с неба, говорящий: выйди от нее, народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее. Ибо грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее. Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое воздайте ей по делам ее; в чаше, в которой она приготовляла вам вино, приготовьте ей вдвое^[2].

Мужчины напружинились, застыли, а трое священников медленно прошествовали по залу, миновали перепуганных женщин, не глядя, будто те пустое место. Колеблющееся пламя свечей играло на металлических нитях вышивки на их одеяниях – такая неуместная здесь роскошь. В дальней стене беззвучно распахнулись и так же беззвучно закрылись за тремя фигурами двойные двери. Еще один бесконечный миг в воздухе висела напряженная тишина, а потом мужчины хлынули толпой, пихаясь и сквернословя. Каждый в нетерпении пробивал себе путь к женщинам: блестели глаза, шевелились губы, гремела непристойная брань, порожденная бешеной похотью. Карл отвернулся, чувствуя во рту сладкий тошнотворный привкус, желудок свело от ужаса, разум пытался отстраниться от этого шума, от запаха, от царившего вокруг ада. Нужно выбираться. Прорваться через этот кошмар к дверям в дальнем конце зала.

Он снова повернулся и начал протискиваться сквозь бурлящую толпу, замечая, что она постепенно убывает. Мужчины волокли женщин по одной, по две к дверцам, опоясывающим зал, и приглушенные рыдания то и дело прерывались криками ужаса. Пробиваясь сквозь свалку, Карл старался смотреть под ноги, чтобы не видеть лиц, которые наделили бы этот ужас человеческими чертами. Он почти добрался до двери, когда прямо перед ним сбили с ног рыдающую женщину; отчаянно пытаясь избежать столкновения, Карл пошатнулся и замахал руками. А спустя миг уже смотрел в перепуганные умоляющие глаза, видел руки, тщетно пытавшиеся прикрыть огромный живот. Господи. Она беременна. Карл подал ей руку, помог подняться, не замечая жалких попыток сопротивления. Куда ее спрятать? Ему ни за что не удастся вывести ее через главный вход. Он потянул ее к одной из маленьких дверей, торопливо дернул ручку, втолкнул женщину в скудно освещенную комнатку и захлопнул дверь. Все это происходило не на самом деле. Не по-настоящему. Карл привалился спиной к двери.

Постоял немного, а потом шагнул к женщине, сжавшейся в комочек в углу; ее всхлипы вырывались из груди сухими резкими вздохами, а когда Карл коснулся ее, она тихо вскрикнула.

– Пожалуйста, не надо. Я не причиню вам вреда.

Его слова не пробили завесу страху, окутавшую ее разум. Карл придвинулся ближе, и она еще дальше забилась в угол.

– Пожалуйста, послушайте. Я не причиню вам вреда. – Он опустился на колени и нерешительно дотронулся до ее руки, пытаясь достучаться. – Я привел вас сюда, чтобы защитить. Слышите? – Он повторил медленно, так, чтобы она поняла: – Я не причиню вам вреда.

А потом сел на пол под стенкой рядом с женщиной и подождал, когда выровняется ее прерывистое дыхание, – может быть, если не двигаться, она успокоится. Как вытащить ее отсюда? Он прислушивался к звукам в зале, но там было тихо – слишком тихо. Почему не слышно других мужчин? Карл оперся рукой на стену, чтобы встать, и так получил ответ. Комната была звукоизолирована. Неожиданно его придавило тишиной, зловещей и скрытной, страшнее гвалта в зале.

– Что вы хотите, чтобы я сделала? – едва слышно прошептала женщина.

– Ничего. Я ничего от вас не хочу. Хочу вытащить вас отсюда.

Она медленно повернула голову и в первый раз посмотрела на Карла, и в ее глазах он прочел ужас, готовый снова на нее обрушиться.

– Я не причиню вам вреда, поверьте мне, – повторил он. – Я ничего от вас не хочу. Как нам отсюда выбраться?

Она смотрела на него без тени мысли.

– Вы же хотите отсюда уйти? Мне нужна ваша помощь.

Ее взгляд выбивал из равновесия. Может, у нее шок и она не в состоянии говорить, но без ее помощи Карлу не найти пути прочь из этого кошмара.

– Я не могу отсюда уйти, – прошептала она.

– Нет, можете. Я помогу. Мы выберемся вместе.

– Это тюрьма.

Карл снова встал перед ней на колени и поглядел в застывшее лицо. Она сама понимает, что говорит? Он медленно и легонько накрыл ладонью ее руку – отчаянно хотелось успокоить ее, унять сотрясавшую ее крупную дрожь.

– Не понимаю. Это не тюрьма.

А что тогда? Женщины так боялись – совершенно очевидно, что они очутились здесь не по своей воле. Тогда почему они здесь?

– Тюрьма.

Она смотрела ему в глаза, в ее взгляде читались страх и изумление, но паника отступала. Карл совсем запутался. Женщина, похоже, знала, о чем говорит.

– Простите. Я все равно не понимаю.

Теперь в ее взгляде было недоверие.

– Вы правда не понимаете, где находитесь?

Реальность размывалась, расплывалась.

– Послушайте. Я в этой стране чужой. Пришел сюда, потому что искал ночной клуб.

Она смотрела непонимающе.

– Ночной клуб. Такое место, где можно выпить, потанцевать, найти хорошую компанию. – Какая-то вялая банальщина. Что она может знать о таких безобидных развлечениях? – Давайте выбираться.

Она потрясла головой – она тоже старалась понять:

– Это женский исправительный центр. Меня приговорили к четырем неделям.

– Но... – Карл махнул рукой на дверь, имея в виду творившийся там ужас.

– Они приходят сюда три раза в неделю, – медленно сказала женщина. – Это тоже такое наказание. Они наказывают нас за наши преступления.

Карл вскочил на ноги, обвел взглядом комнатушку и лишь теперь заметил матрас на полу и аккуратно разложенные на полках предметы.

– Но что вы такое сделали?

– Я... Я украла кольцо. – Она отвернулась, Карл молчал, и женщина снова посмотрела на него. – Ненастоящее. В смысле, недорогое. Настоящее я бы красть не стала. – Ее голос стал еще тише. – Просто дешевое колечко, но оно было такое красивое. Я его взяла, и меня поймали.

– И вас привезли сюда из-за колечка?

Все это не укладывалось в голове.

– Всех арестованных женщин отправляют в такие вот места.

– А мужчины? Кто они такие?

Мозг работал медленно, никак не желал понимать, принимать.

– Просто граждане. Каждому мужчине раз в три месяца полагается один билет. Они приходят три раза в неделю, но к ним выводят разных женщин. Иногда женщины слишком больны, и их долго не выводят. Это мой первый раз. Еще где-то неделю меня не будут выводить.

Карл уперся локтями в стену, уронил голову на руки. Что делать? Он заперт в крошечной комнатушке посреди сгущающегося кошмара вместе с беременной женщиной, которая рассказывает такое, чего просто не может быть. Он снова посмотрел на нее. Он даже ей не может помочь. Не может вытащить ее отсюда. Сегодня обошлось, но что с ней будет через неделю?

– Я могу помочь? – взмолился он, изо всех сил желая, чтобы она рассказала ему, как остановить этот ужас.

– Нет. Вы были ко мне очень добры. Теперь можете идти. Сегодня ко мне больше никто не придет.

Она просила его уйти. Как и в тот раз. Карл вспомнил женщину, истекавшую кровью на бетонной дорожке, и как ее подруга просила его уйти. И он ушел. Ушел, отвернувшись от их горя, и точно так же уйдет сейчас. Он как будто только и делал, что поворачивался спиной к чужим страданиям.

– А власти знают, что тут творится? Может, обратиться к кому-нибудь... К министру юстиции? – Карл знал, что вопрос нелеп, и прочел ответ в ее ошеломленном лице.

– Вам лучше уйти.

Она хотела, чтобы он ушел. Все равно боялась его, боялась, что Карл внезапно поведет себя как все прочие мужчины. Он снова протянул к ней руку, не находя слов. Карл ненавидел себя за беспомощность – ненавидел, потому что понимал, что сейчас уйдет от нее, как ушел от той избитой. Она все сидела скорчившись в углу и глядела с опаской, хотя во взгляде уже не было прежнего глубинного ужаса. Его рука безвольно упала. Карл молча посмотрел на женщину, а потом резко отвернулся, вышел в опустевший зал, выбрался на невзрачную улочку и отправился искать автомобиль, который увезет его подальше отсюда.

Глава девятнадцатая

Карл мчался по пустеющим улицам и никак не мог стряхнуть с себя ужас последних часов; глядя на попадавшихся навстречу мужчин, он гадал, не наведывались ли и они в это жуткое место.

Женщины. В своем потрясении Карл совершенно позабыл про женщин. Он ведь сказал Бартлетт, что едет в Оперу. Внезапно он с тошнотворной уверенностью понял, что, когда вернется, женщин в амбаре уже не будет. А еще понял, что, если их поймают, они окажутся в этом чудовищном зале. Стоя на перекрестке, Карл изнывал от нетерпения; дальше начиналось шоссе из города, и он грубо подрезал замешкавшуюся машину, перестроился в скоростной ряд и вдавил педаль газа в пол. Может, они не успели уйти. Но нет, он обманывает сам себя. Они наверняка ушли сразу же после его отъезда. Почему они не сказали ему? Почему не сказала Хиллард? Если она готова была доверить ему женщин, он имел право знать, что́ с ними сделают в случае ареста.

Дорога в свете фар тянулась бесконечным призрачным конвейером, и Карл все ждал, когда же покажется неприметный съезд, за которым лабиринт дорожек поведет его к дому. Резкие повороты он проходил, не сбавляя скорости, рискуя столкнуться со встречной машиной на тихих пустынных дорогах. Скорее, скорее домой.

Когда он влетел в ворота, в окошках горел свет; не выключив двигатель, под лучами фар, уставленными на пустынный сад, Карл бросился к дому. Внутри никого. Он побежал к амбару, грохнул тяжелой дверью, щелкнул выключателем. Пусто. Снова метнулся в сад, но тут силы неожиданно его покинули, и он медленно побрел к машине. Из теней выскочила чья-то фигура, кинулась к открытым воротам, и тело Карла снова очнулось. Он закричал, сам не понимая что, и рванул вперед. Женщина. Он догнал ее, схватил за руку, открыл было рот, чтобы успокоить, разубедить. Она забилась, замахала руками и ногами. Больно пнула его по голени, а спустя секунду ее ногти вонзились ему в щеку, Карл инстинктивно схватил ее за запястья. В его ладонь тут же впились зубы, и он отшатнулся, потерял равновесие и упал на гравийную дорожку, утащив женщину за собой. Перекатился, придавил ее к земле, а она дралась и билась. Прижав ее руки к бокам, Карл лежал сверху и пытался отдышаться. Перед ним была Бартлетт, и теперь она замерла.

– Послушайте же меня! – закричал он. – Я не знал.

Она не шевельнулась. Карл чувствовал, как она напружинилась, но это было внутреннее напряжение – она вся как будто съежилась внутри. И больше не защищалась. Карл помог ей подняться, но все еще удерживал за локти.

– Слышите? Я не знал, что́ там. – Он заглянул в застывшее лицо, пытаясь разглядеть хоть какую-то реакцию, и от раздражения легонько встряхнул девушку. – Господи, поверьте мне. Я не знал.

В его голосе отчетливо пробивалась мука. Позарез надо, чтобы она поверила. Пусть это не сотрет из памяти ужасные воспоминания об Опере, но Бартлетт должна ему поверить.

– Я думал, там ночной клуб, обычный ночной клуб. Метрдотеля я спрашивал про клуб, а он отправил меня туда.

Бартлетт стояла неподвижно, не пытаясь вырваться, и молчала. Внезапно перевела взгляд на его руки, потом снова посмотрела ему в лицо.

– Можете меня отпустить, – сухо сказала она.

– Нет. Не отпущу, пока не скажете, что верите мне.

– Я верю вам.

Ее слова Карла не убедили.

– Можете отпустить. Я не сбегу. Я вам верю.

Он убрал руки, но смотрел с опаской, ожидая, что она вот-вот бросится наутек. Однако Бартлетт не двинулась с места.

– Женщины – где они?

– В лесу.

– Они вернутся?

– Я поговорю с ними. Они вернутся, когда я все объясню.

Карл все равно сомневался. На лице Бартлетт не было ни малейшего признака эмоций – ни злости, ни негодования, вообще ничего. За этой бесстрастной маской могла скрываться ложь.

– Не знаю, можно ли вам верить, – сказал Карл. – По вам ничего не поймешь.

На невозмутимом лице на мгновение как будто промелькнула улыбка, но тут же исчезла.

– Если поможете мне найти очки, я отведу вас к женщинам.

Они вдвоем шли по темной дорожке; Карл держался поближе к Бартлетт – его все еще одолевали сомнения. Дорожка свернула, освещенный домик скрылся из виду, их окутала темнота, и Бартлетт превратилась в смутную тень. Внезапно она шагнула на узенькую изрытую тропинку в гущу леса, и Карл поспешил следом, чтобы не отстать.

– Куда ведет эта тропинка? – спросил он.

– В лес и к болоту. Вы сюда никогда не ходили?

– А женщины там?

– Да.

Карл споткнулся о глубокую рытвину, оставленную трактором, ухватился было за невидимые в темноте ветви, но промахнулся. И Бартлетт тут же пропала. Он отчаянно заозирался, высматривая темный силуэт среди других теней, но ее и след простыл. Она беззвучно слилась с темно-синим мраком. Карла охватили злость и гнев. Как же он не понял, что она врет. В отчаянии он позабыл про осторожность. Нужно отыскать Бартлетт. Она не могла уйти далеко. Он бы услышал, как трещит сухой подлесок.

– Бартлетт! – Крик поглотила густая чаща. – Бартлетт!

– Я здесь. – Голос прозвучал совсем рядом с тропинкой. Но Карл ничего не видел. – Вот так мы можем поговорить, мистер Толланд. Не пытайтесь идти на мой голос. Между нами колючая проволока, в темноте вы ее не увидите. Только поранитесь.

Услышав это, Карл почувствовал, как печет длинная царапина на щеке; пощупал – она все еще кровоточила.

– Я не сдвинусь с места, – пообещал он. – Просто выслушайте меня.

Бартлетт не ответила, и он торопливо продолжил:

– Я говорю правду. Я думал, это ночной клуб. – На него снова обрушился весь пережитый ужас. – Бога ради, вы же не думаете, что я поехал бы туда, если б знал? Это же какой-то кошмар: крики, женщины, а я ничем не мог помочь. Пришлось уйти и бросить ее там. – В его голосе отчетливо слышалась боль, но Бартлетт молчала. – Послушайте, недели полторы назад я ужинал в ресторане и попросил тамошнего метрдотеля порекомендовать хороший ночной клуб. Он посоветовал Оперу. Говорю же, я думал, это обычный ночной клуб. – Карл понимал, что повторяется, но она все молчала, доводя его до отчаяния. – Бартлетт, умоляю, поверьте мне. Вам негде больше спрятаться. Вас поймают. И вы окажетесь в этом аду. – Он услышал, как что-то зашуршало среди деревьев, испугался, что она совсем исчезнет в дремучем лесу, и крикнул: – Постойте, Бартлетт! Выслушайте меня! Бартлетт, вы еще здесь?

– Здесь, мистер Толланд. – Она стояла рядом на тропинке – появилась из ниоткуда так же внезапно, как до того исчезла. – Я отведу вас к женщинам.

– Вы мне верите?

– Да.

– Вы уже это говорили.

– Мне нужно было все обдумать, – без обиняков ответила она. – Когда вы сказали, что едете в Оперу, я испытала потрясение. Это совсем не вязалось с тем, что я узнала о вас за прошедшую неделю. Вы сказали, что не догадывались, что там. И мне нужно было время, чтобы решить, можно ли вам верить.

Она говорила так невозмутимо, что Карла охватил гнев.

– А теперь вдруг решили, что я не врал?

Бартлетт смерила его спокойным взглядом, и вспыхнувший гнев утих.

– Простите, мистер Толланд. Мне нужно было удостовериться.

* * *

После всего, что произошло в следующие несколько часов, чудовищные воспоминания временно померкли. Непросто было убедить женщин довериться ему и вернуться, и Карл дивился, слушая, как с ними разговаривает Бартлетт. Словно говорил совершенно другой человек – красноречиво, убедительно, логично. Впервые Карл уловил отблеск острого ума, скрывавшегося за невыразительной внешностью. И на его глазах другие женщины, позабыв про него, тоже ожили, и Карл поражался, как они умудрялись так искусно прятаться от всех, кроме друг друга.

Теперь беглянки снова устроились в амбаре, а он сидел дома у камина, и в голове его опять теснились образы. И невозможно было их изгнать, и никак не удавалось переключиться.

– Нужно обработать вашу царапину.

Карл не слышал, как Бартлетт вошла в дом.

– Как такое могли допустить? – сердито спросил он.

Ужасные воспоминания так захватили его, что он не мог даже принять помощь Бартлетт. Та подошла к свободному креслу и впервые за эту неделю села в присутствии Карла.

– Чтобы понять это, сначала надо понять, как устроено общество Горстона.

– Я не могу понять, как устроено это общество. Хиллард кое-что рассказывала, но это все чушь какая-то.

– Она бы все объяснила гораздо понятнее. Хиллард лучше меня разобралась, как это произошло. Я знаю, как обстоят дела сейчас, но она копала гораздо глубже. Выясняла, как так вышло и какое общество можно было бы построить, если бы мы научились жить вместе.

Карл внезапно вспомнил, какое лицо было у Хиллард, когда в тот день у реки она вглядывалась в него. «Может ли жизнь быть такой прекрасной?» Вот что она увидела в его фресках. Воплощение своих грез и надежд. Почему же она не рассказала еще тогда? Карл снова увидел искаженное мукой лицо, когда она пыталась объяснить ему систему отбора работниц, и ответ пришел сам собой.

– Нет, я не могу ждать, пока все расскажет Хиллард. Мне нужно знать прямо сейчас.

Он хотел переварить то, что видел сегодня. Бартлетт внимательно смотрела на него и словно спорила сама с собой.

– Пожалуйста, Бартлетт.

Она сидела в мягком кресле очень прямо, такая сдержанная, спокойная, лишенная эмоций.

– Горстон пришел к власти около тридцати лет назад. Хиллард наверняка вам рассказывала.

– Да, а еще говорила, что экономика тогда была в упадке.

– Все верно. Вот уже много лет ее лихорадило и росла безработица. Церковь в нашей стране влиятельна, поэтому всегда был высокий уровень рождаемости, и экономика не справлялась. Традиционным решением издавна была эмиграция. Но в тот момент во всем мире началась рецессия, рабочих мест за границей не стало, и с работой резко сделалось хуже. Поскольку здесь принято заводить большие семьи, четверть всего населения была младше двадцати пяти лет, так что, сами понимаете, в ближайшие годы безработица могла только расти с ужасающей скоростью. И тогда поднялось волнение среди мужчин. – Бартлетт умолкла и долго смотрела в огонь, а потом снова оглянулась на Карла. – Эту часть объяснить сложно, потому что нужно оценивать ее с учетом тогдашней ситуации. – Она подалась вперед. – За много веков сложившееся общество ущемляло права женщин. Не так явно, как сейчас. Просто разные мелкие несправедливости, воспринимаемые как нечто само собой разумеющееся. Писали законы, определяли экономику и структуру общества всегда мужчины, и делали они это, имея в виду мужчин. Если законы защищали собственность, это была собственность мужчин, и женщины тоже считались их собственностью. Если женщина по какой угодно причине уходила от мужа и вступала в отношения с другим мужчиной, ее бывший муж мог потребовать у того мужчины возмещение ущерба за «украденную собственность». И так во всем. У женщины не было законных прав, она не считалась личностью – лишь собственностью отца или мужа. В результате мужчины, разумеется, почитали за непреложный факт, что женщина – второсортное создание. Хиллард считает, они так долго сами себе промывали мозги, что сами же себе поверили. – Бартлетт снова умолкла и посмотрела на пламя в камине. – Я что-то сомневаюсь. Не понимаю, как умный человек может питать столько предрассудков и сам этого не сознавать. А вы?

Карл смотрел на Бартлетт, и внутри у него зрело тошнотворное осознание. В ее рассказе угадывалось что-то очень знакомое.

– Короче говоря, в такой ситуации и начались волнения среди мужчин. Они заявляли, что женщинам нельзя позволять работать, когда нет работы у мужчин. Женщины должны сидеть дома, рожать детей и заботиться о мужьях. У них нет права на работу. Некоторые (и мужчины, и женщины) утверждали, что основная проблема экономики – слишком высокий уровень рождаемости. Экономика у нас всегда была аграрная, поэтому никакого подлинного экономического роста случиться не могло. Вмешалась церковь и поддержала мужчин. Священники заявили, что главная цель женщины – рожать детей и любить мужа, контрацепцию называли смертным грехом, потому что ребенок – дар Божий. А потом на сцене появился Горстон, который согласился и с церковью, и с мужчинами. Пообещал им все, чего они так желали: больше рабочих мест, стабильную экономику, запрет на работу для женщин. Вероятно, он был очень харизматичным лидером. Народ потребовал, чтобы Горстон встал во главе государства, и фактически сделал его диктатором. Сразу же после его прихода к власти случилась, видимо, чистка, потому что все, кто критиковал высокий уровень рождаемости, исчезли, а вместе с ними и почти вся тогдашняя интеллигенция.

Карл откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Все это было знакомо. Он видел новостные репортажи, в которых мужчины утверждали нечто подобное; он слышал, как священники проповедуют, что «место женщины – дома»; он даже сам участвовал в беседах, где высмеивали женщин, ненавязчиво подразумевая, что они в некотором роде уступают мужчинам, не настолько важны, на них можно легко махнуть рукой, их вклад ничтожен и ограничивается половым актом. Перед его мысленным взором возникло лицо зеленоглазой красавицы, и Карл вспомнил их последний разговор. Его рассмешило, что она хочет работать. Такие личико и фигура – любой мужчина с удовольствием взял бы ее на содержание. Так он ей и сказал. И она накричала на него: «Я тебе не комнатная собачка». А он посмеялся, восхищаясь ее красотой и твердо веря, что ярость пройдет, едва они окажутся в постели. Но девушка ушла, и он так и не выяснил, куда она делась.

Дождавшись, когда Карл откроет глаза, Бартлетт продолжила:

– Придя к власти, Горстон почти сразу обнаружил, что экономика не может нормально функционировать без работающих женщин. Им всегда платили меньше, чем мужчинам, работодатели не хотели увеличивать зарплату, а мужчины не хотели работать за гроши. Тогда Горстон внедрил отбор и запустил программу воспитания. В возрасте десяти лет девочек разделяли на потенциальных работниц и жен. Учредили специальные школы, где девочек готовили к будущей жизни, и там внушали, что женщины хуже мужчин и должны им прислуживать. Мальчиков учили, что женщина – порождение зла, ее главная цель – погубить мужчину, уязвить его мужественность, отвратить его от Господа.

Теперь Карл понимал. Страшно маленький шажок отделяет все это от того, что он всегда считал основополагающим законом жизни. Недавно пережитый ужас заставил его по-новому оценить собственные взгляды. Все, что Хиллард рассказала Бартлетт, было правдой. Он всегда твердо верил, что чем-то превосходит женщин. Что главное их предназначение – развлекать его. И до сего дня сам этого даже не сознавал. Карл полагал себя либеральным и просвещенным и однако, подобно всем мужчинам, которых знал, мыслил именно так. Итак, берем исконные предрассудки, подкрепляем их навязчивой программой воспитания, ставим во главе общества религиозного фанатика, обеспечиваем (хотя бы поначалу) поддержку церкви, подавляем сексуальность, опираясь на извращенные религиозные взгляды, – и вот она, Опера, а с ней и другие ужасы.

– Неужели никто не пытался его остановить? – спросил Карл. – А как же родители? Родители тех детей, которых забирали в специальные школы? Они же наверняка пытались.

– Я же говорю, у нас тут большие семьи. Так было всегда. Чаще всего детей слишком много – лишние рты, и всех нужно кормить. А власти пообещали родителям, что выберут одну или двух самых умных девочек, дадут им специальное бесплатное образование, и родители ни о чем не спрашивали. Радовались, что ребенку повезло. Почти такая же удача, как попасть в церковную школу или монастырь. А ведь это тоже часть традиционной культуры. Когда выяснилось, что именно подразумевается под специальным образованием, было уже слишком поздно.

– Ладно. Допустим. А сейчас как? Неужели и сейчас никто не пытается это остановить?

– Нет. Время от времени возмущается кто-нибудь из интеллигенции, но в основном их беспокоит то, что уровень умственного развития в стране понизится, потому что пятнадцать процентов самых умных женщин не могут иметь детей, а поскольку женщины вынуждены рожать уже не молодыми, растет риск генетических заболеваний среди младенцев. Тогда Стайнер арестовывает кого-нибудь, и протесты прекращаются.

– Стайнер?

– Глава тайной полиции.

Карла захлестнула беспомощность. Он сидел в своей уютной комнате, смотрел в бесстрастное лицо Бартлетт, которая объясняла устройство этого нездорового общества, и все казалось нереальным. А женщины? Бартлетт, остальные, которым приходится как-то существовать? Женщины из амбара? И эта отчаявшаяся, перепуганная женщина, которую он бросил в Опере? Нельзя просто сидеть и ничего не делать.

– Бартлетт, я должен что-нибудь предпринять. Не могу я просто сделать вид, будто ничего такого не видел. В Опере была женщина. Беременная, месяце на седьмом. Она была там, Бартлетт, а мне пришлось уйти и бросить ее. – Он вскочил. – Я должен что-нибудь сделать!

Бартлетт наблюдала, как он расхаживает по комнате, невозмутимая пред лицом его ярости.

– А что вы можете сделать? – тихо спросила она.

Карл остановился и посмотрел на нее. Внутри у него теснились отчаяние, злость, негодование.

– Не знаю. Можно спалить эту чертову Оперу. Можно уехать отсюда и привлечь внимание общественности по всему миру, заставить политиков надавить на местные власти.

– На все это нужно время. Как думаете, что будет здесь, если другие страны заинтересуются и захотят вмешаться? Хиллард говорит, что Горстоном движет страх перед женщинами. Ее доводы вполне логичны. Если его сильно припугнуть, он не успокоится, пока не уничтожит всех нас.

Ярость Карла обратилась против этой спокойной и рассудительной женщины.

– А вы что предлагаете? Сидеть сложа руки, пока это продолжается? Неужели Горстон настолько проштамповал вам мозги, что вы согласны жить вот так, пока он не выдумает очередной закон, который изведет вас всех?

Бартлетт очень долго молча смотрела на кипящего от злости Карла. Наконец она сказала:

– Мы кое-что делаем.

Карл понял, как пугающе важны эти слова; он снова сел, не сводя с нее глаз.

– Я расскажу, потому что мне кое-что от вас нужно, а еще – чтобы вы не наделали глупостей и не пустили прахом наши планы. – Бартлетт умолкла, подбирая правильные слова. – Мы собираемся устроить мятеж, уже совсем скоро. Участвуют почти все работницы. Именно поэтому нас так быстро вытащили из больницы. Наша сеть охватывает весь город.

– Но как? Как вы раздобудете оружие? Кто будет вам помогать? – Все это взволновало Карла, однако поставило в тупик.

Бартлетт посмотрела на него в легком недоумении:

– Никто не будет нам помогать.

– Но вы не сможете сами захватить целое государство. Вы же все женщины.

Его слова повисли в тишине.

– Да, мы все женщины. И мы не будем пользоваться оружием.

Карл разозлился на себя из-за этих своих слов, и тем сильнее ему захотелось доказать, насколько безумна их затея.

– Вы спятили? Чего вы рассчитываете добиться без оружия? Что собираетесь делать? Уговорить Горстона уйти с поста президента?

Ему показалось, что во взгляде Бартлетт промелькнул гнев. Она встала.

– Будет восстание, без оружия, без никакой поддержки. И мы верим, что у нас все получится.

Карл тоже встал и подошел к ней:

– Послушайте, простите, я неудачно выразился, но без оружия вам Горстона не победить. Вас перебьют, или же вы остаток дней проведете там, где я побывал сегодня.

Лицо Бартлетт стало бесстрастным, и Карл мысленно проклял свою неловкость. Она снова от него отгородилась.

– Мы все знаем, что будет, если наша попытка провалится, и на этот случай тоже подготовили план. Я сказала, что мне от вас кое-что нужно. Отвезите меня в город.

– Но вам же туда нельзя. Вас ищет полиция.

Да что с ней такое? Хиллард подставилась, чтобы вытащить Бартлетт из больницы, а та преспокойно собирается поехать в город и рискнуть собственной шкурой и жизнью Хиллард.

– Мне туда необходимо. – Бартлетт была непреклонна. – Если вы меня не отвезете, пойду пешком. У меня есть карта. Вы поэтому меня и поймали – я вернулась за ней.

Карл еле подавил внезапное желание схватить ее и хорошенько встряхнуть. Бартлетт снова смотрела на него как на пустое место.

– Зачем вам возвращаться? Может, я съезжу вместо вас?

Она молча посмотрела на него, потом сказала:

– Я волнуюсь за Хиллард. Она не пришла на встречу с вами, а говорила, что придет. Возможно, она попала в беду.

Карла охватил страх, и в эту минуту он внезапно постиг, насколько важна для него Хиллард. Бартлетт говорит, в этом безумном восстании принимают участие почти все работницы. И Хиллард тоже? Он никак не мог заставить себя спросить прямо.

– Из-за вашего побега из больницы? Но она сказала, что ее невозможно вычислить.

– Нет, не думаю, что дело в побеге.

– Тогда в чем? – И сам удивился, когда с его губ слетел вопрос, ответ на который он не хотел знать: – Она же не участвует в этом вашем восстании?

Бартлетт надолго умолкла, сверля его взглядом, и взгляд этот уже не был бесстрастен.

– Это она его спланировала.

Глава двадцатая

– Остановитесь возле следующего конторского здания. Оттуда я срежу дорогу и выйду прямо за общежитием.

Бартлетт рассказала Карлу, как Хиллард тайком выбирается из общежития, и сама собиралась залезть к ней в комнату так же. Карл ушам не поверил. Эти женщины лазают через окно, ведут себя как заправские шпионки – какая абсурдная мысль. Он был уверен, что Бартлетт просто потешается над ним в отместку за его оскорбительную оговорку. Хиллард была права: он и сам не замечал, насколько укоренились в нем глупые предрассудки.

– Вы точно справитесь? Как-то рискованно. Я по-прежнему считаю, что пойти следует мне.

Бартлетт вела себя с ним свободнее, и время от времени в ее голосе проскакивали живые интонации. Вот и теперь, когда она его перебила, в ее тоне чувствовался холодок.

– Мы это уже обсуждали. Вы можете перепутать комнату.

Карл подъехал к тротуару, и Бартлетт выскользнула из машины. На улице не было ни души, тускло светили фонари, женщина мгновенно растворилась в тени, и Карл остался один.

Пока они ехали по городу, Бартлетт рассказывала, какова роль Хиллард в грядущем Восстании, и страх нарастал. Хиллард арестовали? И поэтому она не пришла на встречу? Карл снова в красках представил Оперу. Если сейчас удастся разыскать Хиллард, он серьезно поговорит с ней, убедит, что их Восстание обречено на провал, будет умолять, чтобы она его отложила, – надо ведь все организовать как полагается. Но все зависело от того, найдет ли ее Бартлетт. Может, Хиллард уже арестовали. Карл сгорбился за рулем и смотрел на пустую дорогу. Если ее арестовали, он попытается ее вызволить.

– В комнате ее нет. – Бартлетт внезапно и неслышно возникла за окном машины. – Все нормально, не обязательно случилось что-то плохое. Я заглянула в комнату другой женщины из нашей организации, и ее тоже нет. Возможно, у них собрание.

– Тогда поедем туда.

Бартлетт задумалась:

– Я не уверена, но мне показалось, что возле общежития дежурит мужчина. За тем поворотом. Я пешком дойду до следующей улицы, а вы объедете квартал. Встретимся на углу.

Карл уже чуточку научился распознавать напряжение по ее едва заметным жестам, – очевидно, Бартлетт волновалась сильнее, чем хотела показать.

– Бартлетт, вы правда думаете, что она на собрании?

– Не знаю. Возможно. Просто как-то странно, что она рискнула отправиться на встречу, если знала о слежке. – Бартлетт явно не терпелось отойти от машины подальше: она то и дело косилась на поворот, за которым скрывался неведомый соглядатай. – Присмотритесь, когда поедете мимо. Может, я ошиблась.

Карл отъехал от тротуара и в зеркале заднего вида заметил, что Бартлетт снова растворилась в тени, будто ее и не было никогда. Он ехал на средней скорости, чтобы не привлекать внимания, и оглядывал улицу и темные закутки. Бартлетт была права. У крыльца конторского здания стоял мужчина со стаканчиком и термосом в руках, а рядом на парковке ждала машина. Карлу несколько полегчало. Если за Хиллард следят, значит ее, вероятно, не арестовали. Но радовался он недолго. За поворотом им снова овладела тревога. Если за ней следят, значит, видимо, подозревают. Он притормозил, и на заднее сиденье скользнула Бартлетт.

– Да, вы правы. Там дежурит мужчина – похоже, устроился на всю ночь. А Хиллард всегда выбирается ночью по пожарной лестнице?

– Да.

– Может, она не знает, что за ней следят. Может, ей просто повезло, что пожарную лестницу ему не видно.

Бартлетт несколько раз скомандовала, куда поворачивать, и только потом ответила:

– Нет, она наверняка заметила. Это-то меня и беспокоит. Должно быть, случилось что-то очень серьезное, раз она все равно рискнула устроить собрание.

Про себя Карл добавил вариант, о котором Бартлетт благоразумно умолчала. Она же заглянула в комнату другой женщины, и там тоже было пусто. Возможно, Хиллард арестовали, а мужчина следит за другой женщиной. И после ареста Хиллард женщины созвали бы собрание, наплевав на риск. Ощущение нереальности грозило вот-вот поглотить его целиком, и он попытался встряхнуться, припомнив тот день, когда явился в контору Несбитта, рассчитывая получить место, и увидел серые глаза, которые привлекли его, озадачили и даже напугали. С тех пор его все глубже затягивало в кошмар, и вот он уже разъезжает тайком по городу, будто преступник, помогает женщине забраться в чужое окно и обсуждает свержение правительства.

– Остановитесь здесь, – внезапно велела Бартлетт. – Дальше я пешком.

Они затормозили на углу целой улицы пустующих домов. Очевидно, этот район предназначался под снос: от некоторых зданий уже остались только руины.

– Дальше машина будет слишком бросаться в глаза, – прервала Бартлетт эти размышления. – Лучше останьтесь здесь. Если кто-нибудь подойдет, скажете, что двигатель заглох.

Карл понял, что спорить бесполезно, и, когда Бартлетт уже шагнула было прочь, торопливо прошептал:

– Бартлетт, если Хиллард там, я хочу ее увидеть.

Она посмотрела на него, взвесила и кивнула:

– Я ей передам. Я быстро.

Карл следил, как она торопливо шагает пустынной улицей и скрывается из виду. Найдет ли она Хиллард? Его мотало между страхом за Хиллард и злостью на ее нелепый план. Каким образом эти женщины планируют победить в противостоянии с Горстоном, если они не готовы сражаться? Бартлетт отказалась объяснять, хотя Карл отчаянно пытался вызнать хоть что-нибудь. Даже не сказала, на какой день назначено Восстание. Нужно поговорить с Хиллард, втолковать ей, что она загубит свою жизнь – и не только свою. Она просто не обдумала все толком. И это было странно. Карл мало ее знал, но у него сложилось впечатление, что она мыслит ясно, рассуждает логически и вообще не из тех, кто поступает опрометчиво под давлением обстоятельств. Он подумал о невообразимых зверствах, которые открылись ему за последние несколько часов, и попытался представить, как под давлением таких вот обстоятельств повел бы себя сам. Наверняка наступает момент, когда проще решиться на что угодно, чем терпеть дальше. Может, для женщин этот момент уже настал. Карл повторил это слово: «женщины». Занятно. Теперь на ум приходили совсем не те ассоциации, что прежде. Надо же, он только сейчас мысленно признал их революционерками. В других странах слово «женщина» означало... Карл оборвал себя. Опять двадцать пять. Он использовал слово «женщина» как эпитет, а не как существительное. Что там говорила Хиллард? Мы все склонны видеть вместо других людей свои иллюзии, как бы ни старались.

– Вы хотели меня видеть.

Как будто Карл вызвал ее из темноты силой мысли. При виде Хиллард, которая, засунув руки поглубже в карманы, стояла возле машины, ему несказанно полегчало. С последней их встречи она как будто еще больше похудела, и Карлу внезапно захотелось обнять ее, увести подальше от опасности. Он заговорил, и облегчение ясно угадывалось в его голосе:

– Мы с Бартлетт... Мы думали, вас арестовали.

– Она сказала. – Лицо без малейших эмоций, тело неподвижно; Хиллард стояла и смотрела на него через открытое окно.

– Мы можем поговорить?

На Карла неожиданно напала нерешительность. Почему всякий раз, когда он думал о ней, ему представлялось живое и открытое лицо, – и тем сильнее накатывали потрясение и замешательство, когда он видел скрытую реальность?

– Только быстро, – согласилась она. – Мне нужно возвращаться.

Пригласить ее в машину? Хиллард говорила, что ей нельзя находиться в закрытом пространстве ни с одним мужчиной. Но потом пришла к нему в дом. И к тому же опасно вот так стоять посреди улицы.

– В машине?

Хиллард без раздумий уселась сзади, и, глядя на нее, Карл внезапно понял, что не знает, с чего начать и что говорить.

– Бартлетт упомянула, что вы были в Опере, – сказала она наконец.

– Я думал, это ночной клуб.

В памяти снова всплыл кошмар, женщина, которую он затащил в комнатушку, пытаясь вызволить из зала, где бранились, хватали, тащили.

– Постарайтесь не думать об этом, – прервал воспоминания голос Хиллард. – Скоро всему этому придет конец.

Она что – пытается его утешить? Удивленный Карл поискал в ее лице издевку. Какая нелепица. Это Хиллард угрожала опасность, это она страдала от несправедливости.

– Бартлетт рассказала мне про Восстание. Насколько я понял, вы против открытого столкновения.

– Нет. Открытое столкновение будет. Мы против убийств.

Карл начал было возражать, попытался облечь в слова свой страх за нее и остальных женщин, свою уверенность в том, что бескровное восстание обречено на неудачу, но Хиллард его перебила:

– Бартлетт пересказала мне вашу точку зрения, но мы с вами не согласны. – В ее голосе не было враждебности или негодования, только спокойная уверенность. – Мы планировали очень тщательно и очень долго. И считаем, что, если добьемся своего силой, нам и дальше придется действовать силой. И мы построим очередное общество, в котором сильные терроризируют слабых. Мы считаем, что существует другой, лучший способ. Потребуется больше времени, но мы выучились терпению. И не желаем заменить одну власть, зиждущуюся на страхе, другой такой же. Мы хотим создать общество, где все равны. Равны в свободах, в возможностях, в праве на счастье и удовлетворении потребностей.

– Но это утопия. Вам никогда не построить такое общество.

– Мы намерены попытаться. До сегодняшнего дня мужчины всегда решали все проблемы мужскими способами, а главный мужской способ – это сила, физическая сила. Таков был ваш выбор. И вы до сих пор не видите никакого другого. У силы много лиц, и мы воспользуемся другим лицом.

Долгое мгновение Карл смотрел на нее. Хиллард чуть ослабила защиту, и он чувствовал в ее словах веру, убежденность. Ему не удастся поколебать ее, но он обязан попытаться.

– Изменить общество мирным путем можно только в демократиях. А у вас диктатура. Она построена на страхе и полном пренебрежении к человеческой жизни. Единственный способ победить – стать сильнее их. Вам придется сражаться с ними и уничтожить их, или они уничтожат вас. Попросту убьют.

– Все это правда. Мы будем сражаться с ними и уничтожим их. Но не вашим оружием. Если мы потерпим неудачу, нас убьют, все верно. Но с любым оружием без риска не обойтись.

Карл вспомнил про соглядатая, дежурившего в тени общежития.

– Но вас уже подозревают. За вашим общежитием следят.

Однако и тут она не дрогнула:

– Это рутинная слежка, и им она уже порядком наскучила. Я смогу стряхнуть шпика, если понадобится.

Карл развернулся к ней и сердито сказал:

– Вы не в игры играете. – Он повысил голос. – Вы сражаетесь с диктатором. С режимом, который поддерживает тайная полиция, – с совершенно беспощадным режимом. Вы понимаете, что рискуете не только собственной жизнью, но и жизнями всех остальных женщин? – В нем волной поднималась ярость, подогреваемая тревогой за эту неподвижную серую женщину, тихо устремившую на него глаза, и по ним ничего невозможно было прочесть, но они как будто видели все. – И эти люди ничем не побрезгуют. Казалось бы, уж вы-то должны понимать. Ваша смерть не будет легкой и чистой. Вы имеете дело с больными людьми. Это будет настоящий ад.

Зря он так. Хиллард наверняка уже думала о том, что случится с ней и другими женщинами, если их поймают. Ей это, конечно, известно гораздо лучше, чем Карлу.

– Мы все знаем, что будет, если нас поймают или мы потерпим неудачу. – Она словно озвучила его мысли. – Я постаралась раздобыть достаточно яда для всех женщин, которые пожелают воспользоваться им в случае ареста. У нас должна получиться «легкая и чистая смерть».

Потрясенный Карл лишился дара речи. Как Хиллард может вот так сидеть в его машине и рассказывать спокойно и отстраненно, что подготовила самоубийство десятков, а может, сотен женщин? Внезапно грядущее Восстание надвинулось вплотную и неотвратимо. До этой минуты Карл будто отговаривал ее от некоего интеллектуального упражнения, но это хладнокровное заявление выбросило их из области теории в кошмарную реальность. Он с безоговорочной уверенностью осознал, что женщины поднимут бунт, как и собирались. И он никак не может это остановить. А когда их планы пойдут прахом, они убьют себя, чтобы не попасть в руки врага. Хиллард убьет себя.

Карл все глубже увязал в черном кошмаре, беспомощно летел вниз в неизбежную пропасть, где уже случилось ее самоубийство. Теперь он понимал, как Хиллард для него важна, как ему хочется вывезти ее из этого серого мира, показать, какой прекрасной может быть жизнь, и понимал, что ничего этого сказать ей не может. Она уже разрушила ту непрочную связь, что установилась между ними, и как будто отправила Карла в архив. Необходимо было выяснить, на какой день назначено это Восстание, но Карл боялся спрашивать. Он внезапно заподозрил, что все произойдет очень скоро.

– Когда?

Между ними повисла тишина.

– Послезавтра.

Карл закрыл глаза, словно так ее слова могли потерять силу, и его снова охватило знакомое чувство беспомощности.

– Я чем-то могу помочь?

– Нет. – Хиллард покачала головой. – Все планы составлены. Стайнер знает о нашей организации, но не знает, сколько нас и что мы планируем. Если в течение следующих сорока восьми часов нам удастся сделать так, чтобы он это не выяснил, все будет в порядке.

– И поэтому за вами следят? Он подозревает, что вы имеете к этому отношение?

– Нет. Это обычная процедура – следят за всеми, кто связан с женщинами, которые сбежали из больницы, – уверила его Хиллард. – Мы с Бартлетт работаем в одной конторе. – Она открыла дверцу машины. – Мне пора.

Карл чувствовал, что сейчас она уйдет из его жизни, что он больше никогда ее не увидит, и не мог придумать, как ее удержать. Хиллард уже стояла на мостовой, а он по-прежнему не находил слов.

– Хиллард.

Она наклонилась к окну машины.

– Женщины в Опере – их содержат там же?

– Нет, в здании на другом конце улицы. Их приводят в Оперу по вечерам. – Она внимательно посмотрела на него. – Постарайтесь об этом не думать. Скоро все изменится.

Она выпрямилась и отвернулась.

– Хиллард. Я не знаю, как вас зовут.

Засунув руки в карманы и слегка сгорбившись, она уставилась себе под ноги, а потом снова посмотрела ему в глаза, едва заметно пожала плечами, и Карлу показалось, что на ее лице промелькнула тень сожаления.

– Просто Хиллард.

А потом она зашагала прочь мимо полуразрушенных домов.

Хотелось уехать из этих заброшенных трущоб, подальше от гибели и запустения. Слишком похоже на руины после битвы: зияют провалы в разрушенных зданиях, повсюду валяются обломки камней и осколки стекла. Карл был уверен, что женщин, укрывшихся где-то в этих домах, ожидает гибель еще страшнее. По обыкновению внезапно появилась Бартлетт и тихо уселась в машину. Карл переключил передачу и поехал к шоссе из города; оба молчали. Хиллард ушла из его жизни. Он понимал, что больше ее не увидит. Во вторник она примет яд, чтобы не сдаваться в плен, и он ничего не может поделать, чтобы это остановить. Карла неожиданно возмутило, что в его машине сидит Бартлетт. Он бы предпочел, чтобы там сидела Хиллард. Карл взглянул в зеркало заднего вида на женское лицо в мелькающих отсветах фонарей за окном и отбросил эту мысль подальше. Он видел, как напряжено это лицо, и неожиданно понял, каково сейчас Бартлетт. Она долгое время помогала планировать Восстание, а теперь вынуждена оставить этих женщин, своих подруг, перед лицом опасности. Карл перебрал в уме все, что говорила Хиллард. Он по-прежнему не верил, что у нее есть шанс на победу, зато верила она. Если бы только Хиллард рассказала ему, что́ они планируют. Наверняка он мог бы как-то помочь. Карл подумал о соглядатае. Что бы она там ни говорила, ее точно подозревают. Как она сказала? Если в течение следующих сорока восьми часов Стайнер не узнает об их планах, все будет в порядке. Карл попытался систематизировать те крохи информации, которые у него были.

– Бартлетт, а как Стайнер узнал о вашей организации? – Его громкий вопрос нарушил мрачную тишину.

– Мы напечатали газету. А потом, конечно, побег из больницы. А позже две женщины взорвали банк спермы, чтобы замедлить образовательную программу.

Неудивительно, что Хиллард не стала ничего объяснять, когда Карл заявил, что, вытащив женщин из больницы, они не решили проблему. Уже тогда она, видимо, знала о готовящемся взрыве.

– Но у Стайнера есть доказательства, что это все дело рук женщин? Или он просто подозревает?

Вот теперь Бартлетт отвлеклась от своих мыслей и посмотрела на него испытующе:

– Он явно не знает, кто именно это сделал, иначе бы уже начались аресты. Но очевидно, что замешаны женщины. Больше никто в этом так не заинтересован.

– Значит, он лишь подозревает. Предположим, что-нибудь случилось бы и у него появились бы веские доказательства, что виновен мужчина. Что бы он подумал тогда?

Карл наконец-то понял, что́ ему следует сделать – и ради себя самого, и ради Хиллард.

Вот теперь Бартлетт не сводила с него взгляда. Подавшись вперед, она пыталась в тусклом свете салона различить выражение его лица.

– Карл, что вы задумали?

Он, не отрываясь, глядел на светлую ленту дороги.

– Насколько я понимаю, Стайнер подобрался к Хиллард довольно близко, пусть она этого и не признает, а Хиллард возглавляет Восстание, вы сами сказали. Если внушить Стайнеру, что он шел по неверному следу, он ослабит давление на женщин. Тогда у них будет чуть больше шансов на успех. Вы согласны?

– Да, – с сомнением проговорила она.

– Ну и вот. – Карл старался говорить спокойно и как бы между прочим. – Я спалю Оперу, причем так, чтобы они поняли, что это сделал мужчина.

– Но...

– Нет, не спорьте, – перебил Карл и улыбнулся ей в зеркало заднего вида. – Я должен сделать это не только ради женщин, но и ради себя. И в нынешних обстоятельствах это совершенно логично. – Его улыбка сделалась шире. – Не только женщины, знаете ли, могут рассуждать логически.

Глава двадцать первая

Карл припарковался подальше от Оперы и осторожно вытащил с заднего сиденья хозяйственную сумку. Из нее торчали горлышки бутылок характерной формы – все из-под спиртного известных марок. Случайный прохожий решил бы, что Карл собрался на вечеринку и намеревается хорошенько покутить. Низенькие дома ленточной застройки распахнули окна, тщетно надеясь на глоток свежего воздуха на этих гнетущих, душных улицах. До Карла долетали звуки чужой жизни, и от этого все казалось еще нереальнее. Рубашка под пиджаком намокла от пота и липла к спине между лопатками, влажная ладонь едва удерживала ручки сумки. Собирался дождь. Весь день жара постепенно нарастала, и зной висел над каменным городом еще долго после заката. Такое аномальное пекло неизбежно закончится грозой. Карл перехватил сумку другой рукой, взглянул на сердито нахмурившееся небо и не без иронии усмехнулся. Боги готовили достойный фон для грядущих событий.

Бартлетт сказала, что Опера открывается в десять, и Карл рассчитывал, что служащие – или как они себя величают – начнут собираться только к половине десятого. Перед его внутренним взором все еще стояли трое мужчин в церковном облачении и ангельский хор мальчиков, взирающих на всю эту мерзость. Сегодня они явятся и увидят, что их ад пожрало пламя.

На улице не было ни души. Карл завернул за угол, и перед ним вновь предстали слепые брошенные дома и грозная, непроницаемая стена. Он ускорил шаг – мягкие подошвы бесшумно ступали по растрескавшемуся асфальту. Как он и ожидал, ворота были заперты. Карл достал из кармана бечевку, один конец надежно привязал к ручкам хозяйственной сумки, другой продел в кольцо брелока для ключей и зашвырнул ключи повыше, через тридцатисантиметровые шипы, торчащие на гребне стены. Действовал он быстро и уверенно, снял обвязанную вокруг талии веревку и, удерживая ее за концы, накинул на стену. Удостоверившись, что веревка надежно зацепилась за шипы, Карл натянул ее, окинул взглядом пустую улицу, а потом вскарабкался на шестиметровую стену; в основном пришлось подтягиваться на руках – ноги лишь бесполезно скребли по кладке в поисках опоры. Кое-как умостившись на гребне и пристроив ноги между страшными шипами, Карл медленно втянул наверх хозяйственную сумку и спустил ее на другую сторону. Потом вытянул веревку, проворно спустился по ней на пустую парковку и на секунду замер, прислонившись к холодной каменной стене, пытаясь отдышаться и унять легкую дрожь страха пополам с предвкушением. Замкнутое пространство парковки создавало иллюзию безопасности; Карл направился к грязным окошкам. Так забраться внутрь проще всего. Выбить стекло – и он окажется в длинном обшарпанном коридоре. Звон бьющегося стекла мог привлечь внимание, но Карл готов был рискнуть.

Когда он влезал в окно, стараясь не зацепиться за торчащие осколки, ему на спину упали первые крупные, ленивые капли дождя. Карл миновал узенький коридор, затем галерею, где витали воспоминания о потных, пялящихся вниз мужчинах, и спустился по лестнице в зал. Луч фонарика выхватывал грязный пол, заляпанные деревянные панели на стенах, аккуратно сложенные свечи. На долгое мгновение Карл замер посреди пустого зала, вдыхая не развеявшийся еще запах фимиама и свечного воска вперемешку с застарелым запахом пота, а потом быстро двинулся вперед; он открывал дверцы, поливал бензином из бутылок обшитые деревом стены, прокладывал бензиновые дорожки к центру зала, где сложил свечи. Помещение не проветривалось, поэтому запахи чувствовались еще острее. Карл медленно поднялся на галерею со свечой в руке, перегнулся через перила и посмотрел вниз, в темноту, которая скоро вспыхнет и сгинет, озарив ночные небеса; ему вспомнились три фигуры в церковном облачении и до смерти напуганная женщина. Священникам тоже стоило бы сгореть, подумал он, достал из сумки последнюю бутылку, вытянул руку, и бензин тоненькой струйкой полился по стенке в темноту. Теперь Карл действовал не спеша, осторожно, предчувствуя близкую развязку. Затеплил свечку, поднял ее повыше, чтобы оглядеться здесь в последний раз, а потом неторопливо поднес огонь к бензиновому ручейку. Вспыхнуло голубоватое пламя, под зачарованным взглядом Карла устремилось вниз по стене, лизнуло деревянные панели, разрослось, окрепло и рвануло прямо к центру зала. Карл не стал медлить – выбежал в коридор, бросился к выбитому окну, и тут позади взревел огонь, и все осветилось, будто вспыхнуло яростное солнце. Карл торопливо пролез между осколками, не замечая, как они раздирают его пиджак и кожу, кинулся к свисавшей со стены веревке. Под летним ливнем она намокла, заскорузла и врезалась в руки, когда он карабкался наверх; ноги еще больше скользили, еще труднее было найти опору. В считаные секунды волосы намокли, и Карл мельком отметил бледно-розовую струйку, стекающую по тылу ладони, – дождь преувеличивал трагедию крошечного пореза. Карл уже почти влез на гребень, и тут с улицы донеслись голоса – заполошные выкрики, приказы. На одну бесконечную секунду он завис на веревке, прислушиваясь к этим голосам и гудению автомобилей, а позади все ярче разгорался пожар – огонь уже вырывался из окон. Карл спрыгнул обратно на парковку и отчаянно заметался в поисках другого выхода, но вокруг были только стены и горящее здание. Он нерешительно замер под дождем, до него дотягивался жар пламени. Карл хотел, чтобы власти узнали, что Оперу сжег мужчина, собирался показаться им на глаза, а потом сбежать. А вот попадать им в лапы совсем не собирался. Большие ворота уже отпирали, и он ринулся через парковку, торопливо вскарабкался на какие-то бочки для бензина, а с них перебрался на боковую стенку. Одна створка ворот начала открываться, и Карл в отчаянии спрыгнул в следующий дворик – точную копию парковки.

В груди бешено колотилось, и он оперся о стену; после прыжка с такой высоты ноги пронзала боль. Карл огляделся, и сердце его упало. С трех сторон дворик окружали такие же стены, с четвертой стояло еще одно высокое здание. Отлепившись от стены, Карл бросился к зеленой дверце в углу. За ней обнаружился пустой обшарпанный коридор – один в один тот, который теперь пожирало пламя. Карл остановился и принялся лихорадочно растирать онемевшие ноги.

В коридоре царила относительная тишина, где-то вдали ревело пламя, приглушенно звенели колокола пожарных машин. Казалось, вокруг нет ни души. Карл на цыпочках крался по коридору, уходя все дальше от пожара, мимо одинаковых закрытых дверей, ничем не выдававших человеческого присутствия. Коридор закончился в вестибюле, откуда поднималась лестница, а еще один коридор вел куда-то в глубину здания. Там должен быть выход.

Внезапно по деревянным ступенькам застучали подошвы – вниз бежали двое мужчин в форме; взбудораженные пожаром, они ничего вокруг не замечали. Карл инстинктивно отпрянул обратно в коридор, а потом решил блефовать. Расправив плечи, он изобразил начальственный вид и закричал:

– Скорее! Там все горит!

Только тут мужчины его заметили; едва взглянув на растрепанного незнакомца, они ускорили шаг, ведь их столько лет учили слепо повиноваться приказам начальства. Карл посмотрел, как они заворачивают за угол: опрятные коричневые мундиры, кожаные кобуры, крепко обнимающие табельное оружие. Видимо, он вломился в полицейский участок. Карл постоял в коридоре, пытаясь привести в порядок мысли и справиться с подступающей паникой. Вероятно, он залез в надзирательскую – здесь работали те, кто сторожил женщин. Бартлетт что-то такое говорила, мол, надзиратели там поблизости, но Карл предполагал, что охрана дежурит там же, где держат женщин, в дальнем конце улицы.

Назад нельзя – путь к бегству отрезан. Идти за этими двумя по коридору – тоже. Карл осторожно зашагал вверх по лестнице, прислушиваясь к звукам с верхних этажей, но тут в коридоре внизу что-то загрохотало. Быстрый топот, громкие приказы. Он резко обернулся, успел заметить бегущих к нему людей и рухнул под градом ударов. Ушибся поясницей о ступеньку, съехал вниз, перед самым лицом возникла рукоять пистолета, ближе, ближе, все внимание Карла было приковано к этому пистолету, а потом в голове беззвучно полыхнуло и мир исчез.

* * *

Во рту ощущался привкус рвоты. Голову, словно раскаленным иззубренным прутом, пронзало болью, снова и снова, в тошнотворном ритме, и эта боль поглощала все внимание, затмевала все вокруг, а остальных частей своего тела Карл не чувствовал. Медленно, неохотно он ощутил под бедром жесткий пол, под ладонью холодный бетон, а во всем теле – ноющую боль, которая тоже все настойчивее требовала внимания. Карл опасливо открыл глаза, боясь, что из-за света в голове грянет оглушительное крещендо, но вокруг царила почти кромешная тьма. Он лежал и пытался вспомнить, где находится, пока глаза приспосабливались к темноте. Пожар, битое стекло, удары, пистолет у самого лица, все ближе, ближе. Карл попытался встать, и на него разом нахлынули воспоминания, а с ними и очередная волна тошноты. Попался.

Он кое-как дополз до стены, прислонился к ней и осторожно ощупал себя, проверяя, нет ли серьезных травм; поморщился, когда пальцы коснулись ребер, а затем левого бедра. Ничего не сломано. Карл ощупал голову – рука тут же сделалась влажной и липкой, и так же влажно и липко было на шее. Видимо, пока он валялся на полу, по шее медленно стекала кровь. Сидя под стенкой, Карл попытался навести порядок в мыслях, понять, что творится за пределами его крошечной камеры. Пиджака на нем не было, значит они нашли его документы. И знают, кто он такой. Что там говорила Бартлетт? Вроде она собиралась уехать из домика во вторник утром. Сейчас вторник? Карл даже не понимал, сколько уже здесь пробыл. Он заставил себя вернуться к тому моменту, когда его схватили. Нужно подумать. Он сжег Оперу вечером в понедельник. Мозг не хотел концентрироваться, каждую мысль твердил снова и снова, словно Карл был пьян; надо заставить себя вспомнить, восстановить последовательность событий. Видимо, сейчас ночь понедельника или раннее утро вторника. Голова еще кровоточит. Там, где его ударили пистолетом. Они поедут к нему домой прямо ночью? Вроде особо незачем. Его-то схватили. Зачем отправлять наряд среди ночи? Нет, они пошлют полицейских утром. Но когда должна уехать Бартлетт? И как же другие женщины? Мысли ускользали. Сосредоточиться не удавалось. Другие женщины не собирались уезжать. Они будут там, когда явится полиция, даже если Бартлетт уже уедет. Они все знают про Восстание. Их заставят рассказать.

Вокруг смыкалась соблазнительная чернота, и Карл не хотел больше с ней бороться. Что там говорила Хиллард? Она сказала ему, когда начнется Восстание, но Карл забыл. Перед глазами ясно встало ее лицо, большие серые глаза, улыбающиеся, счастливые. А потом этот образ унесла темнота.

В замке загрохотал ключ, и этот звук выдернул Карла из прерывистого сна; двое мужчин подхватили его под руки и подняли, разогнав последние обрывки столь желанного беспамятства. Ни слова не говоря, охранники потащили его к двери, словно неодушевленный предмет, и внутри у Карла мгновенно полыхнул гнев. Он дернулся в этих по-хозяйски вцепившихся в него руках.

– Куда мы идем? – спросил он и сам услышал, как хрипло и неразборчиво прозвучали слова.

– Да у нас тут крепкий орешек, – раздался над самым ухом издевательский голос охранника, в котором тем не менее сквозила скупая похвала. – Тебя так славно вчера отделали, а ты еще интересуешься, куда мы идем.

Карл сосредоточился на кремовых стенах – длинных, бесконечных. Только глядя на них и можно было определить, бредет ли он еще или медленно оседает на пол. Карл аккуратно переставлял ноги, не понимая, где пол, – тот раскачивался, словно палуба суденышка на волнах.

– Сюда, – проворчал один охранник.

Карл беспомощно ввалился в дверь, и его тут же ослепил резкий свет, в голове зазвенело от боли, и эта боль не утихла, даже когда луч света вновь уставился в деревянную столешницу. Карла подвели к стулу, и он попытался разглядеть человека за столом, в тени, за пределами яркого круга.

– Мистер Толланд, нам нужны от вас ответы на несколько вопросов. – Человек говорил отрывисто, четко, совершенно бесстрастно. – Боюсь, вечером мои люди слегка перестарались, иначе мы бы уже с этим разобрались.

Карл смотрел на ухоженные руки, лежащие поверх чистого листа бумаги, на хрусткие манжеты, прикрытые форменными рукавами. Тщательно выстроенная мизансцена. Карл не видел сидящего – только его руки. Вспыхнувшее возмущение заглушило тошнотворный страх и пульсирующую боль. Если они решили запугать его такими вот театральными эффектами, то, черт побери, просчитались. Карл резко подался вперед и дернул лампу, направляя луч света прямо на человека напротив. Немолодой мужчина, седой, с чисто выбритым подбородком и совершенно непримечательным лицом, как у тысячи других чиновников. Карла рывком усадили обратно на стул, и он подавил всхлип боли.

– Всегда приятно видеть, с кем имеешь дело. – Карл поразился, как спокойно прозвучал его голос.

Отрадно было на миг увидеть замешательство на лице сидящего напротив, прежде чем оно снова скрылось в тени.

– Мистер Толланд. – Его собеседник мигом взял себя в руки, но теперь в его холодном голосе все-таки сквозила злость. – Мы должны прояснить несколько вопросов. Нас интересуют имена ваших сообщников и мотивы, побудившие вас поджечь женский исправительный центр. Начнем с имен. – Авторучка в круге света выжидательно замерла. – Ну же, мистер Толланд, я не могу тут с вами весь день сидеть.

Карл попытался упорядочить мысли, но им снова овладел страх. Сколько сейчас времени? Господи. Он-то намеревался помочь женщинам, отвлечь от них внимание, а вместо этого подверг опасности все Восстание. Карл не питал иллюзий и понимал, что не выдержит допроса. Оставалось только надеяться, что удастся продержаться подольше.

– Извините. Я вынужден отказаться отвечать на ваши вопросы, пока мне не предоставят адвоката. – И снова он удивился собственному голосу.

Пальцы стиснули авторучку.

– Мистер Толланд, вы, по всей вероятности, не понимаете, в каком положении оказались. Вчера вечером вы пытались уничтожить женский исправительный центр. Нам нужны имена ваших сообщников, причем немедленно. У нас нет времени миндальничать. Вам не предоставят никакого адвоката, и вы очень обяжете меня, если ответите на мои вопросы. – Голос снова звучал совершенно невозмутимо, и в этой невозмутимости было гораздо больше угрозы, чем в откровенном запугивании.

– Я понятия не имею, о каких сообщниках вы толкуете. Как вам хорошо известно, я только недавно вернулся на родину, и меня поразило тошнотворное зрелище, которое я наблюдал в здании, именуемом у вас Оперой. Такую гнусность необходимо было изничтожить. Я и сам, безо всяких сообщников, способен понять, что такую дрянь может породить лишь больное общество.

Из тени в круг света вынырнуло лицо, самодовольное, скучающее, напрочь лишенное эмоций.

– Вы лжете, мистер Толланд. Но это не важно. Мы знаем, как действовать в подобных ситуациях. Быть может, вам нужна небольшая демонстрация? – Мужчина коротко кивнул двоим охранником и нажал кнопку на столе.

Руки Карла заломили за спину, отчего он инстинктивно задергался; запястья стянули веревками – его привязывали к стулу. Язык во рту сделался неповоротливым и сухим. Долго ли он сможет выдерживать пытку? Карл постарался отодвинуть то, что ему было известно о женщинах, подальше на темные задворки разума, позабыть, что он вообще их встречал.

– Я сказал вам правду. – Он пытался справиться с дрожью в голосе. – Несколько дней назад я попал в Оперу по ошибке. Это было отвратительное зрелище, и я решил, что нужно что-то предпринять.

В коридоре затопали, шаги затихли прямо за дверью.

– И все равно, мистер Толланд, нам этого мало. Имена, будьте любезны.

В дверь отрывисто постучали, и Карл услышал, как она открылась. Нужно убедить их, что он действовал в одиночку. Он собрался с силами, не зная, чего ожидать; позади послышалась какая-то возня, затем он мельком увидел охранников. Допросчик медленно поднялся, лицо его оставалось в тени.

– А теперь, инспектор, будьте добры, ваш пистолет тоже. – Голос был женским.

На глазах у опешившего Карла дрожащие руки выложили на стол револьвер. Веревки на запястьях ослабли. В круг света ступила женщина.

– Вы серьезно ранены? – Ему в лицо тревожно вперились голубые глаза.

Серая, но цвет волос – не липа. Судя по морщинкам и дряблой коже, лет ей уже немало.

– Пойдемте. Немного приведем вас в порядок.

Карл непонимающе уставился на нее и едва заметил, как трое мужчин с поднятыми руками молча вышли в коридор, подгоняемые другими женщинами.

– Все хорошо, – сказала голубоглазая. – Мы запрем их вместе с остальными.

– Вы кто такая?

Неужели ее послала Хиллард? Но Хиллард не знала, что он здесь. С чего вдруг эта благодушная старушка в полицейском участке так запросто рассказывает ему, что заперла всех полицейских?

– Хиллард вчера мне о вас рассказала, – объяснила она.

– Но она не зна...

– Нет, о том, что вы собираетесь сжечь Оперу, не знала. Она сказала нам, что вы прячете женщин из больницы. А сегодня утром я явилась на службу, и выяснилось, что вы сидите в камере в ожидании допроса. – Бережно, но настойчиво она помогла ему встать и отвела в примыкающую комнатку, которая походила на лабораторию и выглядела весьма зловеще. – Я промою вашу рану. Она довольно глубокая.

– Но что вы здесь делаете? – изумленно спросил Карл.

Точными уверенными движениями она очистила рану на голове, смыла запекшуюся кровь, убрала спутанные волосы.

– Хиллард рассказала вам, что́ случится сегодня? – Женщина испытующе вгляделась в его лицо.

– Да. Но я не был уверен, что это сегодня. Потерял счет времени.

– Мы здесь работаем: уборщицы, машинистки, телефонистки.

Карл кое-как обернулся к ней:

– Так это оно? Началось?

– Нет. Для нас первая половина дня должна была проходить как обычно, но нельзя было не вмешаться, иначе бы вас пытали. – Довольная своей работой, она отступила, и еще одна женщина сунула Карлу в руки чашку с кофе. – По-хорошему, нужно наложить швы, но пока, боюсь, обойдемся без них. А в остальном как вы себя чувствуете?

– Болит, просто ноет, и все. – Карл поморщился, когда она ощупала его бок. – Что нам теперь делать? Если это не планировалось, что нам делать?

– По-моему, у вас сломано несколько ребер. Нужно наложить эластичный бинт.

Карл беспокойно ерзал на стуле, пока вторая женщина осторожно снимала с него разодранную рубашку: он волновался, что их непродуманный поступок может погубить все Восстание.

– Послушайте, если Восстание начнется только после полудня, как мы продержимся до тех пор?

Женщина накладывала ему повязку.

– Первый этап Восстания начинается сегодня в десять. В нем участвуют только несколько человек. Остальные дожидаются трех часов – тогда станет понятно, нужно ли действовать нам. Пока не получим сигнал в три часа, нельзя, чтобы власти поняли, что здесь происходит.

Внутри у Карла снова заворочался страх.

– Среди этих нескольких и Хиллард?

– Да.

– Сколько сейчас времени? – торопливо спросил он; Хиллард начнет действовать уже скоро, а полиция наверняка обнаружила женщин в домике. – Вы не знаете, они отправили наряд в мой дом?

– Сейчас полдевятого утра, а когда мы узнали про вас, патрульная машина уже выехала. Нам не удалось ее вернуть. Мы пытались.

Карл видел, что в глубине ее глаз притаилась тревога, которая резко контрастировала со спокойным тоном и уверенными движениями.

Превозмогая боль, он встал со стула:

– Свяжитесь с ними. Отзовите их. Могу я, если нужен мужской голос.

– Нет, дело не в этом. Они просто не отвечают на вызов. Оператор все еще пытается пробиться.

– А что они сделают с женщинами, когда схватят?

– В обычной ситуации их привезли бы сюда оформлять. Но сейчас действует приказ всех арестованных серых сразу же отправлять в главное управление. Полицейские просто доложат сюда, что обнаружили нескольких женщин, а потом повезут их прямо к Стайнеру. Остается надеяться, что, когда они будут докладывать, нам удастся убедить их сначала заехать сюда. Это может случиться в ближайшие полчаса, если раньше не достучимся.

Она права, подумал Карл. Они сделали все, что могли. Оставалось только ждать и надеяться.

– Вы знаете, когда должны были забрать Бартлетт? – спросил он.

– В половине девятого. Как раз сейчас. Но я не удивлюсь, если Хиллард приехала чуть пораньше.

Карла прошиб озноб.

– Ее должна забрать Хиллард?

Женщина молча кивнула. Господи, какой кошмар. Из-за него полицейские отправились прямиком туда и застанут там Хиллард. Она попадет прямо им в руки. А если ее арестуют, убьет себя. Как и Бартлетт. У всех ли женщин в его домике есть яд? Перед глазами возникла жуткая картина: тихий сад, яркие цветы, тишина, нарушаемая лишь жужжанием вечных трудяг-пчел, и женщины...

Его локтя коснулась рука.

– Нам нужно собраться и все продумать. Нельзя, чтобы власти узнали, что творится здесь нынче утром. По возможности нам понадобится ваша помощь. – Она направилась к двери. – Вы в состоянии помочь?

Благодаря повязке боль в боку заметно утихла, но в голове по-прежнему монотонно и тупо пульсировало. Предводительница отвела Карла в большое помещение, где ждали женщины, человек двенадцать. Все они были серыми: серые бесформенные платья, волосы, выкрашенные в неизбежный серый цвет. Но глаза живые. Когда Карл вошел, по комнате пробежал взволнованный шепоток, а потом возобновились тихие оживленные разговоры. Его спутница вышла на середину комнаты и обратилась ко всем:

– А теперь нам нужно, чтобы никто не усомнился, что здесь все идет своим чередом. По крайней мере, в ближайшие несколько часов. Все полицейские из дневной смены заперты в камерах, никаких визитов на сегодня не запланировано. Значит, остаются те, кто придет без предварительной записи, и телефонные звонки.

– А может, сошлемся на неисправный коммутатор? – предложила одна.

– Нет, тогда пришлют ремонтную бригаду.

Карл оглядел собравшихся. Они вели себя так, будто речь шла о домашних неурядицах, а не об измене родине, за которую их могли уже через несколько часов запытать и убить.

– Послушайте, – нетерпеливо вмешался он, – вы сказали, что вам нужна моя помощь. Значит, у вас есть план.

– Да, – ответила предводительница по-прежнему невозмутимо и деловито. – Нам очень пригодится мужской голос. Если кто-нибудь позвонит и попросит к телефону конкретного полицейского, мы скажем, что он занят, и перенаправим звонок вам. Все вместе, – она рукой обвела комнату, – мы предоставим вам всю информацию.

Ее план был нелеп, как и само Восстание. Им ни за что не удастся такое провернуть. Пожилая женщина взглянула Карлу в глаза, и он еще сильнее поразился несоответствию. С такой внешностью ей бы с внуками в парке гулять, а не рассуждать о революции. Словно прочитав его мысли, она мягко заговорила – она все делала мягко:

– Возможно, мистер Толланд, это не лучший план, но другого у нас нет. Если нас раскроют в ближайшие три часа, это может погубить Восстание. Наш блеф должен сработать.

Карл снова оглядел женщин и подумал, что все это безнадежно. Они верят в Восстание, которое придумала Хиллард. Верят в свою победу. Это видно по глазам – никогда раньше Карл не замечал в глазах работниц такого огня. Даже если Хиллард больше ничего не добьется, ей удалось хотя бы ненадолго вернуть этих женщин к жизни, и нужно продлить это время, насколько возможно. А вдобавок это он виноват, что они угодили в такой переплет.

– Хорошо, попробуем. Но тогда поскорее введите меня в курс дела.

Словно возражая на его слова, на коммутатор поступил первый звонок. Карл машинально шагнул вперед, сам не понимая, что собирается делать, и столкнулся со стройной девушкой, которая тоже двинулась к щитку.

– Вы оператор? – спросил он.

Девушка кивнула, широко распахнув глаза, – прямая спина напряжена, руки замелькали над коммутатором. Но голос прозвучал спокойно и деловито:

– Доброе утро. Мужской исправительный центр.

Все замерли, уставившись на щиток, и в комнате воцарилась почти осязаемая тишина.

– Минуточку, пожалуйста. Его линия сейчас занята. – Она щелкнула переключателем и посмотрела на столпившихся вокруг женщин. – Главное управление полиции, просят инспектора Брэди.

– Это который меня допрашивал? – спросил Карл.

Она кивнула. Карл вспомнил голос, ровный, бесстрастный; удастся ли ему такой изобразить?

– Рано или поздно попробовать придется, – решил он.

Рядом с ним уже стояла пожилая предводительница:

– Аппарат на столе, говорите оттуда.

Карл кивнул телефонистке, посмотрел на женщин и выдавил улыбку:

– Да, Брэди слушает.

Из динамика на столе донесся металлический голос:

– Доброе утро, инспектор. Моя фамилия Берлиц. Как там поживает сторож? Которого забрали из мусороуборочного центра?

Прямо перед Карлом возникла женщина, покачала головой и нацарапала на клочке бумаги: «Плохо».

– Ну-у, – протянул Карл, – вообще-то, он неважно. – Он не сводил взгляда с женщины; та закивала. – А что?

– Комиссара Стайнера вполне устраивает его история, так что можно выпускать. Но если он не в форме, лучше подержать его еще пару деньков.

Карл прочитал следующее послание на клочке бумаги, который сунули ему прямо под нос: «Допуск, письменный».

– Хорошо, – сказал он. – Подержим до четверга. Можете отправить допуск по почте.

– Отлично. Пошлем сегодня же.

Берлиц повесил трубку, и долгое мгновение Карл и женщины смотрели друг на друга, а потом громко возликовали. Получилось. Все столпились вокруг Карла, говорили разом, поздравляли, улыбались, и он почувствовал, как ему передается их воодушевление. Им удалось провести полицейского из главного управления. Может, несколько часов они и сумеют продержаться.

Но потом воодушевление схлынуло, и Карл отвернулся, чтобы они не видели его лица. Разум подсказывал ему, что Восстание обречено. Можно разве что отсрочить неизбежное. Хиллард, вероятнее всего, уже мертва, и эти женщины тоже скоро умрут. Его пронзила боль. Хиллард мертва. Ну к чему им эта безнадежная затея? Почему Хиллард его не послушала? Он бы как-нибудь вывез ее из страны. Отвез куда-нибудь, где она бы ожила. Показал ей красоту, которую она искала. Да? Или нет? Он вспомнил большие серые глаза, которые видели в нем те же недостатки, которые Хиллард хотела искоренить в других. Пусть не такие явные, не такие извращенные, не такие чрезмерные, но в нем она подмечала ту же слепую убежденность в том, что женщины неким образом хуже мужчин. Нет, он не смог бы показать ей красоту, которую она искала, но они могли бы поискать эту красоту вместе. Навалилась боль утраты, бесконечная пустота; хотя бы на краткое мгновение нужно уйти подальше от этих радостных, уверенных, обреченных женщин.

Снова кто-то коснулся его локтя, и Карл обернулся к пожилой предводительнице, а та указала на дверь. В пустом коридоре она сказала:

– Мне нужно идти. У меня дело.

Внезапно время дрогнуло, замедлилось: ее слова были простыми, но такими несоразмерно важными. По ее лицу Карл понял, что речь идет о жизни и смерти.

– Куда? Куда вам нужно?

Она покачала головой и спросила:

– Вы останетесь и поможете?

– Ну разумеется. Какое у вас дело? Это как-то связано с Хиллард?

Карл тут же понял, что тревога его выдала. Во взгляде женщины промелькнуло понимание.

– Она вам небезразлична?

Какое облегчение: наконец-то можно кому-то рассказать.

– Да. Но она об этом не знает.

Предводительница очень ласково погладила его по щеке:

– Хиллард так долго продержалась, потому что она очень осторожна. Возможно, она забрала Бартлетт раньше, чем планировалось.

Карл не желал ее глупых утешений и разозлился.

– С чего бы ей торопиться, – огрызнулся он, – если она собиралась приехать туда в полдевятого?

И снова его поразила мука во взгляде этой женщины. Что она от него утаила?

– У нее важное дело в половине одиннадцатого. Она постарается не опоздать.

Женщина уже шагнула было к двери, и Карлу внезапно очень захотелось ей помочь, разделить знание, которое так давило ей на плечи.

– А вы? Куда вы идете?

Она скупо улыбнулась:

– Помочь Хиллард. Не только вам она небезразлична.

Эта улыбка, это понимание задрожали ниточкой между ними. Пусть она не хочет говорить ему, куда идет, но... Он посмотрел на женщину, которая избавила его от пыток, действовала решительно, чтобы спасти и его, и Восстание, и взял ее за руку.

– Я не знаю вашего имени.

– Мэри, – тихо ответила она. – Меня зовут Мэри.

Глава двадцать вторая

Лицо обдувал свежий прохладный ветерок, залетавший в открытое окно фургона. Накануне вечером была гроза, и теперь погода стояла прекрасная, Сара была полна сил, до домика оставалось всего несколько миль. Она успеет вернуться в город к девяти, а в четверть десятого уже будет в Народном дворце. Все еще не верилось, что настал день, который она планировала почти всю свою взрослую жизнь, – приходилось постоянно напоминать себе, что это происходит взаправду, и Сара для верности поглаживала тяжелый пистолет, неудобно оттягивающий карман. Она еще раз прокрутила в уме последние приготовления. После непредвиденной спасательной операции в больнице и взрыва в банке спермы все шло гладко и по плану. Газеты раздали разносчицам, и после полудня они разложат номера по почтовым ящикам. Эли дежурит возле маленькой радиостанции, а ее женщины заняли позиции по всему городу. Маленькая группка Стефани готовит центр первой помощи. Сара посмотрела на мирные поля и про себя взмолилась неведомой силе: пусть помощь Стефани никому не понадобится.

Она поставила тяжелый фургон на заросшей травой обочине. Домик казался пустым, автомобиля Карла перед ним не было. Занавески на крошечных окошках задернуты. Сара вылезла из фургона и поразилась умиротворяющей красоте пейзажа. Хорошо бы пожить в таком вот месте, если сегодня она не погибнет. Рука сама собой дернулась к полоске пластыря, приклеенной за ухом, незаметной под волосами.

– Ты рано, – сказала Джоан, выйдя навстречу, и в ее взгляде мешались тревога и воодушевление.

– Да. Ночью в городе много всего произошло, поэтому я выехала пораньше.

– Слышала что-нибудь про пожар в Опере? – быстро спросила Джоан.

Сара удивленно посмотрела на нее, не понимая причин такой тревоги, и молча кивнула.

– Она сгорела?

– Да, дотла. Но тебе что об этом известно?

Джоан даже не пыталась скрыть волнение:

– Это Карл. Он уехал вчера и до сих пор не вернулся.

Хиллард вспомнила их разговор: Карл спросил, содержат ли женщин прямо в здании Оперы. Следовало догадаться, что, побывав в Опере, он не сможет оставить это просто так. Но где он сейчас? Если все прошло удачно, Карл должен был вернуться давным-давно. Пожар начался где-то в девять вечера...

Сара схватила Джоан за руку и потащила к амбару.

– Выходите все. Быстро. Нужно убираться отсюда. – А затем кинулась к фургону, забралась в кабину, развернулась на узенькой дорожке. – Бегом.

Женщины вскарабкались через откидной задний борт, прикрылись брезентом; Сара переключила передачу, и фургон двинулся по извилистой дорожке прочь от дома.

– Если его поймали, полиция приедет обыскивать дом.

Все молчали, ее слова повисли в тишине. Если его поймали. К горлу подкатила тошнота, руки на руле повлажнели. Если его поймали. Что ему известно о Восстании? Что она успела ему рассказать? Карл знает, что оно должно начаться сегодня, знает двух предводительниц, знает, что участвуют многие работницы и некоторые замужние женщины. Он все выдал? Его наверняка пытали, а под пытками говорят все. Перед глазами всплыло то, что описывала Мэри, – Сара представила Карла, лежащего посреди пустого коридора, изломанного и искалеченного. Она тихонько застонала, стараясь отогнать эти мысли подальше, вернуться в неотложное настоящее.

– Может, его и не поймали. Может, он где-то спрятался, – предположила Джоан.

Хиллард посмотрела на нее сверху вниз, отчаянно выискивая во взгляде подруги уверенность, которая убедила бы и ее.

– Да, – согласилась она. Но не поверила.

– Все готово?

– Да, – серьезно ответила Сара на этот бесполезный вопрос, благодарная за то, что Джоан пытается отвлечь ее от страшных мыслей. – Я высажу тебя, и вы встретитесь с Энн. Остальные могут отправиться к Стефани. Пусть побудут там, пока все не закончится.

– И все равно я не понимаю, почему ты не можешь поехать с нами.

Сара снова ощутила тяжесть пистолета в кармане и сказала как можно ровнее:

– Я уже говорила. Мне нужно еще кое-что проверить.

Она переключила передачу на крутом повороте, и прямо им навстречу выехала патрульная машина. Спустя миг автомобили разминулись – полицейские не выказали к фургону никакого интереса. Сколько их было? Сара попыталась воскресить в памяти только что промелькнувшую картинку. Двое. Всего двое. На заднем сиденье никого. Его схватили, но про женщин он не рассказал. Если бы они узнали, отправили бы больше машин, больше людей. До трех часов она ничем не сможет ему помочь, а потом, вероятнее всего, будет уже слишком поздно. Сара оглянулась на остальных. Они полицейскую машину не видели. Вывернув на шоссе, она поехала к городу. Не пройдет и двух часов, как Горстон умрет, погибнет от ее руки. Не впервые всплыла эта мысль: что она почувствует, если выберется живой из Народного дворца? Каково это будет – жить, зная, что хладнокровно прикончила человека? Но Горстон должен умереть. Женщины приняли ее предложение и согласились, что его следует посадить в тюрьму, но Сара понимала, что им не победить, пока он жив. Она покосилась на Джоан, тоже погруженную в собственные мысли. Джоан верит, что Горстона посадят в тюрьму? Или догадывается о планах Сары, но сама себе не признается, избегая ответственности?

– Джоан, – сказала Сара будничным тоном, – копия предложений у тебя с собой?

– Да.

Они как раз въезжали в город: совсем скоро женщин можно высадить.

– Когда доберетесь до ратуши, дай мне пятнадцать минут. Если не приду, начинайте без меня. Я должна появиться там вскоре после тебя, но если вдруг задержусь...

– Но это же твои предложения, – возразила Джоан.

– Нет, не мои. – Сара нервничала, и тон вышел сердитым. – Это предложения всех женщин. И тебе это тоже прекрасно известно. Необязательно дожидаться меня, чтобы начать переговоры. Ты знаешь все подробности. – Она свернула на улицу вдоль канала и тихонько окликнула остальных женщин: – Через несколько минут я вас высажу. Идите к пункту первой помощи, это недалеко, и расскажите Стефани, что произошло. Оставайтесь там до трех часов дня – будем надеяться, ваша помощь не понадобится. – Она свернула на тихую пустынную улочку. – Вот здесь.

Женщины быстро перелезли через задний борт и разошлись, а Сара снова нажала на газ.

– Сколько времени?

– Без пяти девять.

Атмосфера сгустилась: обе женщины ушли в свои мысли и переживания. Сара смотрела на спешащих куда-то пешеходов и дивилась, как обыденно выглядит город. Шагали на службу работницы – безропотно, ничем не выдавая чувств, уступали дорогу обычным гражданам; по этим женщинам никак не угадаешь, что сегодняшний день отличается от прочих. И тем не менее в нынешних событиях участвуют восемьдесят три процента работниц. Сара заметила нескольких женщин, спешивших спозаранку за покупками, – интересно, они причастны к творящейся сегодня истории? В организацию удалось завербовать очень мало замужних, потому что с ними трудно было контактировать, но Сара знала, что значительная часть важнейшей информации поступила как раз от них – они по крохам собирали ее, подслушивая разговоры своих мужей.

– Все эти женщины, – проговорила она вслух.

– Да уж.

Долгие годы они слушали Сару, соглашались с ней и сегодня были готовы рискнуть всем, чтобы заявить о своих правах. Успех всего предприятия зависел от силы нескольких женщин. Сара вспоминала всех тех, кто работал с ней вместе, чтобы этот день настал, кто в следующие несколько часов победит или проиграет, сражаясь за остальных. Все они были сильными, целеустремленными и сплоченными.

– Сара, капсула у тебя?

– Да.

Джоан и Сара думали об одном и том же. Если в следующие два часа что-нибудь, хоть что-нибудь пойдет не так, единственным выходом для них будет капсула. Сара спросила себя, как она поступит в подобной ситуации. Так легко тянуть время, надеясь, что подвернется какая-нибудь возможность, а потом может быть уже слишком поздно.

– Поворачиваем, – сказала она, глядя сверху вниз в бледное лицо подруги. И ободряюще улыбнулась. – Сегодня мы сожжем эти мерзкие одежки.

Джоан, пригибаясь, перелезла на пассажирское сиденье, и Сара дождалась самого последнего момента, чтобы сказать ей то, о чем заставляла себя молчать всю дорогу до города:

– Джоан, если переговоры пройдут успешно, а меня по-прежнему не будет, как можно скорее отправь кого-нибудь в мужской исправительный центр. Карл наверняка там.

Она ударила по тормозам, перегнулась через Джоан, распахнула пассажирскую дверцу и вытолкнула подругу, не успела та ничего сказать. Потом Сара рывком переключила передачу, мельком глянула в зеркало заднего вида на торопливо уходящую Джоан и поехала туда, где собиралась оставить фургон. Среди недостроенных конторских зданий в ближайшие несколько часов его никто не заметит.

Потом она отправилась по знакомому маршруту в контору, куда ходила последние четыре года, и взбежала по ступеням, держа ключи наготове. Две минуты – открыть кабинеты, чтобы ни у кого не возникло вопросов, пять минут, чтобы дойти до Народного дворца. Через восемь минут она окажется на галерее. Сара на автопилоте прошла по знакомым коридорам, мимолетно спросила себя, когда явится на службу Несбитт. Пока он не придет, ее не хватятся.

Она закрыла за собой парадную дверь, не запирая, и влилась в поток торопливых пешеходов. Тело двигалось словно само по себе, Сара шла сквозь утреннюю толпу. В тот день, когда она шагала от конторы к Народному дворцу в прошлый раз, она впервые увидела фрески Карла. Сара вспомнила, как в огромном вестибюле ее охватила необоримая паника, какой незначительной и беспомощной она себя почувствовала. Это общество создавалось, чтобы внушать ей именно такие эмоции, и на несколько секунд Сара им поддалась. Утратила уверенность, которую мучительно взращивала долгие годы, – уверенность в том, что она личность, отдельная, неповторимая, а не кусочек целого, слепленный по общему лекалу. Тогда она взглянула на уходящий ввысь потолок Горстонова дворца, представила, как будет стоять на далекой галерее, такая ничтожная в этих гигантских декорациях, и это лишило ее веры в себя. Но теперь Сара была уверена, твердо знала. Она снова подумала о Карле, и внутри опять заворочалась боль. Карл показал ей, что, несмотря на все усилия, она не была цельной. Несмотря на ее сопротивление, общество уничтожило ту ее часть, о существовании которой Сара даже не догадывалась. Но теперь Сара знала о ней, как знала и то, что при мысли о Карле, запертом в исправительном центре, внутри остро болит, а при мысли о том, что она больше никогда его не увидит, накатывает одиночество. Перед ней возвышалась громада дворца, реяли на ветру флаги, повсюду были цветы и гирлянды, с неизбежного гигантского портрета на нее смотрел Горстон. Скоро она с ним покончит.

Сара незамеченной прошла сквозь собиравшуюся толпу – люди уже стекались к дворцу на празднество – и свернула к неприметной дверце. Сломанный замок уже заменили, но у Сары был дубликат нового ключа – его, разумеется, прислали Несбитту. Открыв дверцу, Сара постояла в полумраке, чтобы после яркого утреннего света глаза привыкли к темноте. Ее окутал холод камней, и она содрогнулась. Видимо, сама не сознавала, до чего напряжена, однако нутро не сжималось от страха – никаких чувств, лишь спокойная уверенность.

Сара тихонько поднялась по винтовой лестнице, касаясь рукой грубой холодной стены, уже что-то различая в полумраке. Горстон появится в половине одиннадцатого утра, будет стоять перед толпой, один посреди помоста. Тщеславие не позволяло ему ни с кем делиться первыми восторженными криками. Министры не показывались на глаза и выходили на сцену, только когда он сам великодушно их призывал. Сегодня он умрет, так и не узнав, что министры не явились.

Сара вышла на длинную галерею, откуда открывался вид на помост и весь огромный зал, разукрашенный, увешанный флагами, пустой, ждущий. Она медленно двинулась вдоль каменной балюстрады, не сводя взгляда с микрофонов на сцене, ожидающих речи, которую Горстон так и не произнесет, и встала на выбранное место, откуда было видно лучше всего. Пальцы скользнули по камню, наткнулись на что-то мягкое, и Сара замерла, воззрившись на маленький кусочек такой несообразной красоты. Медленно подняла его, и время остановилось. Цветок лежал в ее горсти, источая розовый аромат.

– Вижу, вы нашли мой подарок.

Он стоял позади, очень близко, и Сара не могла заставить себя обернуться. Как? Что пошло не так?

– Хиллард, верно? Я так и думал.

Она помнила этот ровный, холодный голос. Надо обернуться и посмотреть ему в лицо. Разум отказывался понимать, что именно означает эта встреча, лишь твердил, что ее поймали, что она не сможет убить Горстона. Сара положила розу на балюстраду и повернулась, натянув бесстрастную маску, тщась не выдать взглядом страх, который зрел внутри.

– А теперь отдайте-ка, пожалуй, пистолет.

Позади кто-то двинулся. В тени караулили его люди.

– И не дурите. Мои люди искалечат вас, а вы даже не успеете прицелиться.

В полумраке галереи было толком не разглядеть его лица, но в его голосе звенела едва сдерживаемая радость. Сара медленно достала из кармана пистолет и поняла, что не сможет вот так просто его отдать – это было бы равносильно унизительному поражению. Оружие тяжело оттянуло руку, но Сара знала, что выстрелить не успеет; она глянула на пустой помост внизу, перегнулась через перила и бросила пистолет в темноту. Он с грохотом упал на каменный пол, и по огромному залу разлетелось эхо.

– Не хотел, чтобы вы попусту теряли здесь время, поджидая президента.

Стайнер опять с ней играет. Нужно воспротивиться ему, пусть даже эта попытка, вероятно, и обречена на провал.

– Какая напрасная трата сил. Поздравляю вас. Отлично спланировано. Но все зря, потому что сегодня утром у президента случился сердечный приступ.

Он врет. Играет в свои извращенные игры. Неожиданно страх ушел, и Сару охватила жгучая ненависть к этому невозмутимому человеку, который глумился над ней, прячась в тени.

– Я вам не верю, – сказала она и сама удивилась, какой твердый у нее голос: ни малейшего следа слабости, сковавшей тело.

– И однако, это правда. Приступ был очень серьезный, и врачи полагают, что он умрет.

Стайнер легонько повел ладонью, и Саре выкрутили руки за спиной. Острая боль пронзила их до самых плеч.

– Мы с вами побеседуем, когда я вернусь из Резиденции.

Сара заставила себя замереть, когда он внезапно шагнул к ней, вгляделся в лицо, будто силясь прочесть ее мысли. Взгляд его как будто сделался задумчивым; комиссар посмотрел на своих людей, а потом снова уставился на нее:

– А с другой стороны, пожалуй, вам стоит встретиться с президентом. Вы заслуживаете того, чтобы увидеть человека, которого собирались убить.

Он говорил ровно, бесстрастно, но на краткий миг Сара уловила в нем нерешительность. Он это всерьез? Он и правда собирается отвезти ее к Горстону? Разум снова лихорадочно заработал, отвлекая от боли в вывернутых руках; понукаемая полицейскими, Сара спустилась по винтовой лестнице следом за элегантным и подтянутым Стайнером. Что ему известно? Он упомянул только покушение на Горстона. Знает ли он о похищенных министрах? Оставалась вероятность, что не знает, а его самого не похитили лишь потому, что он отправился сюда караулить ее. Надо было пристрелить его, пока у нее еще был пистолет. Есть шанс, пусть и небольшой, что женщины, как и планировалось, захватили министров, но, если Стайнер останется на свободе, их замысел окажется под угрозой. Надо было его убить.

Запнувшись о порог, Сара шагнула на яркое солнце. Стайнер стоял возле машины, придерживая дверь; он махнул рукой, и Сару неумолимо подтолкнули к нему.

– Ненадолго заедем в Резиденцию, а потом вернемся к нашей беседе, – спокойно пояснил он.

В машине Стайнер сидел так близко, что Сару мутило. Ее мир сузился до салона, отделанного кожзаменителем и деревом, и двух мужских загривков (один, пунцовый, так и выпирал из форменного воротничка), и Стайнера совсем рядом, и спрятанного под волосами пластыря. Если Стайнер соврал и ее везут в главное управление полиции, Сара проглотит капсулу и умрет еще до прибытия. Странно: теперь, когда все уже почти сбылось, она ничего не чувствовала.

Преодолев широкий мост, машина ровным ходом въехала в парк при Резиденции. Стайнер не соврал или это все-таки какая-то извращенная шутка? Автомобиль остановился у широкого помпезного крыльца, Стайнер вышел и подождал Сару. Когда он шагнул к ней и пристально, холодно посмотрел в глаза, в ней снова властно зашевелился страх.

– Я очень долго предвкушал эту встречу, – прошептал Стайнер. – В ближайшие дни мы хорошо узнаем друг друга.

Сара подавила приступ паники, заставляя себя сконцентрироваться на ближайших секундах. У нее есть капсула.

Стайнер развернулся и прошел мимо отдавших честь караульных в широкие двери; Сару полицейские толкнули следом. Их было только двое. Наверняка можно что-то сделать. Но мозг отказывался думать – лишь фиксировал смутные очертания длинных, устланных коврами коридоров, по которым все дальше и дальше в недра дворца уходила их маленькая процессия. Стайнер действительно вел ее к Горстону? А если так, что делать? Сара остановилась позади него перед двойными дверями, едва замечая почтительно отступивших караульных, и внезапно они оказались в огромном покое. Ноги утопали в толстом мягком ковре, у дальней стены возвышалась исполинская кровать, и в ней под прозрачным балдахином едва угадывалась лежащая фигура. Горстон. Стайнер не обманул.

Сару вернул к реальности чей-то шепот, она обернулась и увидела пожилого человека, который спорил со Стайнером.

– Нет, – говорил этот человек. – Я его врач, и я запрещаю. Он слишком слаб.

Сара прислушалась, но слов было не разобрать – комиссар отвечал приглушенно, холодно и слишком тихо, – и в конце концов пожилой человек уступил и отвернулся, беспомощно пожав плечами, а Стайнер направился к кровати. Про Сару он словно позабыл – сейчас его интересовали только едва различимая фигура Горстона да зажатый в руке листок бумаги. Сара огляделась: позади у дверей молча стояли двое полицейских, но, кроме них и врача, в этой несоразмерно гигантской комнате был кто-то еще.

Мэри!

Сама не понимая, что делает, Сара шагнула к женщине, которая беседовала с пожилым доктором. Женщина стояла к ней спиной, и разум твердил Саре, что это ошибка. Не могла Мэри оказаться здесь, у постели больного Горстона. Сара внимательно всматривалась в знакомый силуэт, пока наконец под ее пристальным взглядом доктор не поднял глаза. Женщина обернулась, и вот уже Сара смотрела в лицо той, кого почти всю свою взрослую жизнь считала подругой.

Холод объял Сару. Мэри явно чувствовала себя здесь как дома. Она не задержана. Устремившись к больному, Стайнер на нее даже не глянул. Стайнер, который поджидал Сару в галерее. Нет, невозможно. Она попыталась выбросить эту мысль из головы. Мэри работала, строила планы, страдала вместе с ними. Но вот она стоит здесь, в Резиденции, свободная, не под конвоем, а Стайнер поджидал Сару в галерее.

Сара ринулась к этим двоим, не обращая внимания на двух караульных. Ей нужно знать. Она видела, как побелели костяшки у Мэри, когда та схватила пожилого врача за локоть, как она вся напряглась и замерла. Сара услышала, как дернулись позади полицейские, а врач двинулся им наперерез, но все это словно расплывалось: не осталось ничего, кроме необходимости знать.

– Зачем ты здесь? – спросила она отрывисто, и, когда взгляд Мэри заметался, подозрения окрепли. – Стайнер знал, где я.

Эти слова прозвучали как обвинение, но Мэри поняла не сразу.

– Сара, – прошептала она, но ее нерешительность придала решимости Саре.

– Ты нас предала.

Взгляд Мэри сделался потрясенным.

– Нет, Сара.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Они обе не обращали внимания на встревоженного врача, который вернулся и теперь топтался подле Мэри.

– Поверь мне, Сара, я пришла помочь – тебе и всем женщинам.

– И как же ты собиралась помочь? Попросить больного раскаяться в грехах и исправить содеянное зло? – Сара видела муку во взгляде Мэри, но отчаяние не давало ей задуматься о причинах.

Когда пожилая женщина наконец ответила, голос ее звучал спокойно:

– Я пришла сюда, чтобы тебе не пришлось убивать Горстона.

– И отправила Стайнера в Народный дворец арестовать меня. А остальные – их тоже арестовали? Ты рассказала Стайнеру о наших планах?

Взгляд Мэри метнулся к кровати: Стайнер склонился над больным и что-то тихонько шептал.

– Стайнеру я ничего не сказала. Я вообще впервые увидела его, когда он пришел сюда с тобой. Я подождала вместе с остальными, убедилась, что министров увезли, а потом отправилась сюда убить Горстона.

Сара молча таращилась на нее, ярость и ненависть угасали, а на смену им пришло недоумение: суть происходящего, похоже, ускользала от нее.

– Ты хотела убить Горстона? Почему? И почему ты пришла сюда?

– Доктор Вернер меня знает. Мы знакомы уже очень давно. Я ждала в парке, когда Горстона повезут на церемонию, и видела, как он упал на крыльце. Его занесли обратно, а я осталась ждать в кустах, не знала, что предпринять. А потом доктор Вернер проехал мимо, к черному ходу, и я рискнула его окликнуть. Он сказал, что Горстон, вероятнее всего, скоро умрет, и провел меня сюда. Никто ни о чем нас не спрашивал.

– Но почему? – поразилась Сара. Она повернулась к молчаливому врачу, пытаясь понять, какое отношение он имеет к Мэри. – Почему вы привели ее сюда?

В его взгляде сквозило горе, какое всегда читалось во взгляде Мэри. Этих двоих что-то накрепко связывало, что-то неведомое, что-то из прошлого.

Она оглянулась на кровать, Стайнер подсовывал под ослабевшую руку какую-то бумагу.

– Блейк, – отчетливо долетело до них, а затем Стайнер повторил умирающему: – Блейк.

Почувствовав, что время почти на исходе, Сара развернулась к Мэри и врачу:

– Мэри, скажи мне, почему доктор Вернер привел тебя сюда? Почему ты хотела убить Горстона, почему не позволила мне? – Она сердито схватила пожилую женщину за руку. – Ты должна сказать.

На лице Мэри отразилась борьба, но в ее глазах по-прежнему теплилась глубокая печаль, как тогда в подвале, в ярком свете маленькой лампочки. Нервно прижав руки к груди, Мэри заговорила тихо и торопливо, будто спешила поскорее излить то, что так долго сидело у нее внутри:

– По слухам, в юности Горстон был священником и его соблазнила одна девушка. Этим всегда и объясняли его лютую ненависть к женщинам.

Сара молча кивнула, не желая прерывать поток слов.

– Это не совсем правда. Горстон действительно учился на священника, а потом встретил девушку, и они полюбили друг друга. Когда он выпустился из семинарии, они поженились. И сначала были очень счастливы, а потом родился ребенок. И постепенно Горстон начал меняться.

И тут Сара поняла, о чем эта история, и инстинктивно потянулась к Мэри, чтобы утешить, унять ее боль.

– Ты была его женой, – едва слышно прошептала она пересохшими губами.

– Да.

Перед глазами у Сары, как в калейдоскопе, замелькали воспоминания: неизменная печаль Мэри, и как она упрямо выстраивала барьер между собой и остальными, и как терзалась, рассказывая о пытках в исправительном центре. Она чувствовала вину. Ощущала себя отчасти ответственной за безумие Горстона – источник всех несчастий.

– Так ты поэтому хотела его убить? – прошептала Сара.

– Я никогда не хотела его убивать, как и ты не хотела его убивать.

Сара вгляделась в усталые глаза. Она и не подозревала в Мэри такой силы, такого таланта к пониманию.

– Это правда, – согласилась Сара. – Я не хотела отнимать ничью жизнь, но это было необходимо.

– И ты считала, что должна взять ответственность на себя. Что никому другому не под силу это пережить.

Сара кивнула, безмолвная пред лицом этой мудрости.

– Мы все пытаемся облегчить участь тех, кого любим, – сказала Мэри, легонько коснувшись Сариной руки, – но это, мне кажется, тоже в некотором роде гордыня. Я понимала, что это нужно сделать, и считала, что должна взять этот груз на себя. – Ее лицо было преисполнено глубокой, беспредельной скорби. – Потому что всегда чувствовала ответственность за то, каким он стал и что совершил.

– То есть ты хотела искупить свои грехи?

Сару снова охватила ярость. Ярость на себя за то, что усомнилась в этой женщине, ярость на Горстона. Не безличная ненависть, которую она всегда испытывала к всемогущему диктатору, разрушившему столько жизней, а гнев на конкретного человека, который принес столько горя в жизнь этой женщины.

– Здесь я свои дела закончил. Теперь мы сможем побеседовать. – Рядом уже стоял Стайнер, прямой и невозмутимый, и Сара непонимающе взглянула на него, а он тем временем повернулся к старому доктору: – Советую вам осмотреть пациента. Вероятно, ему недолго осталось.

И внезапно Сара перестала бояться Стайнера. Страх умер, заглушенный той ненавистью, которую она теперь питала к Горстону; сейчас рядом не было армии подчиненных, которые воздвигли для него царство ужаса, и впервые Сара разглядела в комиссаре обычного человека, увидела его тем, кого пыталась различить тогда в кабинете в главном управлении, – перед ней стоял просто человек, злобный, развращенный, но человек, с которым можно бороться и которого можно одолеть. Она обернулась на огромную кровать у дальней стены этой чудовищной комнаты и поняла, что ей нужно взглянуть в лицо умирающего – нужно воочию увидеть то, в чем уже убедился ее разум.

– Я хочу его увидеть, – твердо сказала она.

Ее большие серые глаза посмотрели в глаза Стайнера, и по его губам скользнула скупая улыбка, во взгляде промелькнула еле сдерживаемая радость. Он был абсолютно уверен в своей власти над ней, но при этом оставался просто человеком, просто мужчиной.

– Вам все кажется, что я пытаюсь вас обмануть, что там в постели не президент. – Он выдержал эффектную паузу, а потом насмешливо отвесил ей полупоклон. – Вы правы. Вам следует его увидеть. Вы это заслужили.

Сара едва слышала возражения Вернера, который твердил, что пациенту нужен покой, – все ее внимание сосредоточилось на Стайнере, а тот, не слушая старого доктора, поманил ее к кровати. Стайнер хотел, чтобы Горстон умер. Внезапно Сара отчетливо это поняла, поняла, что означал его шепоток: «Блейк». У Стайнера имелись собственные планы, и ему требовалась смерть Горстона – Горстон должен умереть, женщины должны быть повержены. Но он считал, что уже поверг женщин во прах.

Сара шла к кровати; теперь она заметила священника, который стоял наготове с отрепетированной речью о прощении и отпущении грехов; спешил к своему пациенту Вернер в сопровождении Мэри, хотя его хлопоты были пусты и бессмысленны; позади шагал Стайнер.

Кровать казалась поистине огромной, а лежавший в ней человек очень хрупким. Всю свою взрослую жизнь Сара жаждала уничтожить его и теперь вглядывалась в побелевшее лицо, ища в нем хоть что-то знакомое.

– Господин президент, – ровным голосом сказал Стайнер.

Веки умирающего дрогнули, но глаза так и не открылись.

– Господин президент, мы выследили мятежников, которые напечатали газету. Я арестовал их предводителя.

Глаза наконец открылись, больной подслеповато посмотрел туда, откуда доносился голос, пытаясь сфокусироваться на лице Стайнера.

– Хорошо, очень хорошо, – пробормотал он едва слышно, ничего толком не видя. – Знал, что вы быстро справитесь.

Он хотел казаться сильным, но тщетно.

– Господин президент, – не унимался Стайнер, – выяснилось, что заговор гораздо серьезнее, чем мы предполагали. Они собирались убить вас.

Сара увидела, как широко распахнулись глаза Горстона, и поняла, что Стайнер использует ее. Чтобы прикончить Горстона.

– Господин президент, я привел вам предводительницу.

Стайнер вытолкнул Сару вперед, чтобы блуждающий взгляд ее нашел. Губы умирающего зашевелились, но с них не слетело ни звука, руки судорожно ухватились за покрывало, и, пока Сара глядела в потускневшие испуганные глаза, вся ее ярость на этого человека улетучилась. Он отжил свое. Его царство ужаса закончилось, и скоро он оставит тот персональный ад, в котором так долго пребывал. Она взглянула в испещренное морщинами лицо – карикатуру на плакаты с его портретом; в ней не осталось ни ярости, ни сожаления. Горстон еще не умер, но уже ничего не значил. Не стоило больше тратить на него время. Он уже никак не мог навредить женщинам. Сегодня все беды закончатся – если ей хватит сил.

Сара повернулась к Стайнеру и увидела, как внимательно тот вглядывается в дергающегося на постели человека. Про нее Стайнер забыл: он с нетерпением ждал, когда же умрет его президент. Он воспользовался Сарой сейчас и воспользуется ею снова, чтобы узнать про остальных женщин, но пока что про нее можно забыть: она не важна.

Сара снова посмотрела на кровать, едва замечая склонившегося над умирающим Вернера, и вспомнила усталые перепуганные глаза, всего мгновение смотревшие на нее. Когда она взглянула в них, образ Горстона в ее голове окончательно распался. Но распадаться он начал, когда при мысли о страданиях Мэри полыхнула ярость – из этой ярости Сара почерпнула силы. А вот Стайнер... Он в плену у той иллюзии, которую воображал вместо Сары. Уничтожив иллюзию, она уничтожит и Стайнера. Если с таким тщанием изготовленная марионетка вдруг заживет собственной непредсказуемой жизнью, он не сможет перестроиться.

Перед глазами у Сары отчетливо возникла картина: Джоан и Энн ведут переговоры с министрами. Конечно же, как она раньше не поняла. Несомненно, переговоры пройдут успешно. Сара рассчитывала на солидарность женщин, на то, что, получив сигнал, они за несколько минут смогут заблокировать всю экономику в стране, но совершенно забыла про психологический эффект, про то, что́ почувствуют министры, когда навязанные обществом иллюзии вдруг осыплются и развеются и им станет не на что опереться. Радостная уверенность охватила Сару. Стайнер – последнее препятствие. Он все еще может победить, если предоставить ему свободу выследить женщин. Вот-вот ему доложат о пропаже министров, и тогда в главном управлении он выбьет из Сары информацию.

Ее мысли вернулись в настоящее, и она через кровать посмотрела на встревоженную Мэри. Мэри боялась за нее, но сама Сара больше за себя не боялась. Она знала, что делать. Сорвала кусочек пластыря за ухом и незаметно бросила на ковер. Этот способ больше не годится. Они со Стайнером должны схватиться – Сара понимала, что это логичный исход всех ее планов.

Она мягко улыбнулась Мэри. Мэри ничего не грозит. Стайнер не обратил на нее внимания – видел перед собой лишь безымянную серую, помощницу старого доктора. Снова нацепив бесстрастное лицо, Сара повернулась к Стайнеру:

– Я увидела достаточно.

Глава двадцать третья

Маршэм сумел совладать с эмоциями и теперь в сложившейся ситуации даже отмечал проблеск некоторой мрачной иронии. Один-единственный раз согласился на служебный автомобиль, хотя там могли быть установлены скрытые микрофоны, и вот вам пожалуйста.

Торопливо выйдя из дома и сев в машину, чтобы отправиться на церемонию открытия в Народный дворец, Маршэм не приглядывался к водителю. Слишком углубился в свои мысли, представляя, как будет скучать во время очередного Горстонова балагана, и совсем не обратил внимания, когда в конце улицы автомобиль притормозил. Но тут же вышел из задумчивости, когда на сиденье рядом скользнула серая с пистолетом в руке. Маршэм открыл было рот, но она качнула оружием, и он заглянул ей в глаза. Внезапно эти лишенные всякого выражения глаза работницы показались ему зловещими. По этому лицу не поймешь, что она собирается делать, не прочтешь никаких эмоций. Маршэм сидел в уголке и просто смотрел на нее, ожидая оглушительного выстрела и неминуемой боли.

Но машина плавно свернула в мощеный дворик ратуши и остановилась возле боковой дверцы. Если бы серая собиралась его убить, он уже был бы мертв. А может, его хотят пристрелить где-то в закоулках между многочисленными старинными зданиями, составляющими административное сердце города. Женщина распахнула дверь машины, и Маршэм услышал собственный задыхающийся голос, с которым никак не удавалось совладать:

– Вы собираетесь меня убить?

Водительница тоже вышла, и теперь на Маршэма смотрели две пары бесстрастных глаз. «Бог мой, – подумал он. – Да это просто роботы какие-то». Он не чувствовал с ними ни малейших точек соприкосновения. Странная мысль. Он ведь вообще никогда не чувствовал ни малейших точек соприкосновения с работницами, но раньше и необходимости не было: работницы – просто безликие существа, обученные бездумно повиноваться приказам. И эти тоже выполняют приказ? Чей? Стайнер не стал бы использовать женщин, для такой работы у него имелись подготовленные люди. Тогда кто?

Подчиняясь безмолвному указанию, Маршэм вслед за водительницей вошел в дверцу; они шагали по коридорам, поднимались по бесконечным лестницам, и позади неотступно шла та, вторая, с пистолетом. Почему они молчат?

В Маршэме крепла уверенность, что его не собираются убивать – во всяком случае пока. А еще они точно действовали по приказу. Шестеренки в голове снова закрутились, и от этого привычного процесса спазм в животе отпустил. Маршэм перебрал в уме всех министров, отбрасывая одного за другим. Нет, за этим стоит кто-то другой. Интеллигенция? Стайнер таскал их на свои жуткие допросы; ходили слухи, что многие погибли. Может, они объединились и решили взять Маршэма в заложники. Но зачем им для этого работницы? Ерунда какая-то.

Сопровождающие остановились перед дверью, и из-за нее донеслись приглушенные голоса, хорошо слышные в пустом здании. Мысли снова уцепились за какой-то пустяк: почему в здании никого нет? А, ну да, Горстон обожает зрелища. Когда он появляется на публике, для государственных служащих всегда устраивают выходной. И обеспечивают тем самым вполне внушительную толпу.

Водительница распахнула дверь и жестом велела Маршэму войти, а голоса умолкли. Маршэм перешагнул порог и увидел затихших мужчин, сбившихся в кучку за дальним концом большого стола. Все здесь – за полированным столом жались друг к другу все до единого министры, и на их лицах читались растерянность, изумление, страх. Дверь позади закрылась, и Маршэм понял, что его конвоиры остались в коридоре. Господи, а они в себе уверены.

При виде Блейка, чье лицо побелело от неконтролируемого ужаса и блестело испариной, Маршэма внезапно охватила ярость, а застарелое презрение к этому человеку подсказало, куда нацелить эмоции.

– Что за чертовщина здесь творится? – гневно спросил Маршэм.

Он прошествовал к столу и уставился на затихших министров: в присутствии коллег к нему вернулась уверенность. Он знал этих людей, знал им цену. Сейчас они были в разной степени взволнованы и напуганы, но это все он наблюдал и раньше, причем не единожды, в присутствии Горстона. Знакомое зрелище его приободрило.

– Мартин, вот вы мне объясните. – Он взглянул на старинного друга и в его лице прочел тревогу, но не страх. Слава богу, страха не было.

– Прямо позади вас, Маршэм. Наши хозяева позади вас. – Мартин выдавил улыбку, словно потешаясь над собственной слабостью, и показал куда-то за спину Маршэма.

Тот обернулся и на фоне большого, ярко освещенного освинцованного окна увидел две фигуры. Две женщины, серые, безмолвные и безучастные, стояли и наблюдали за мужчинами.

Маршэм резко развернулся обратно к Мартину:

– Но их всего две, и это просто работницы. Почему вы здесь сидите?

– Мистер Маршэм, я рада, что вы пришли. Мы вас ждали, – прервал его бесстрастный уверенный голос, и две женщины заняли свои места за столом. – Присядьте, мистер Маршэм, и можем начинать.

В безучастных глазах за стеклами очков как будто что-то мелькнуло, но Маршэм не успел распознать эмоцию; не обращая внимания на женщин, он обратился к министрам:

– Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? Почему вы сидите как дураки и таращитесь на них? Это просто работницы, их только две. Они даже не вооружены.

– Мистер Маршэм, – снова прервал его бесстрастный голос, – каждого министра привели сюда две вооруженные женщины. Они ждут за дверью и явятся, если в этом возникнет необходимость. Но если вы будете так любезны и займете свое место, мы объясним, почему собрали вас здесь. Я уверена, что, выслушав нас, вы не решитесь прибегнуть к физической расправе.

Ее голос нервировал Маршэма. В нем чувствовались уверенность и авторитет, которые совершенно не вязались с этим бесстрастным лицом. Он взглянул на ее руки, застывшие на столе, а потом на руки министров – у каждого они по-своему нервно подергивались. Работница или нет, здесь верховодила она, во всяком случае пока.

Маршэм расслабился и включил обаяние, свою защиту и сильнейшее оружие. Он выслушает ее и, как только ситуация прояснится, будет действовать соответственно. Маршэм слегка поклонился сидящей женщине и нацепил привычную обезоруживающую улыбку:

– Прошу меня простить. Сами понимаете, это было целое приключение – как меня везли сюда.

Он сел и положил на полированную столешницу руки, такие же спокойные, как и у нее.

Женщина оглядела собравшихся (на мгновение ее взгляд задержался на соседке, которая аккуратно выкладывала на стол папки), а потом сказала:

– Господа, сегодня заканчивается правление Горстона.

Чего-то в таком духе Маршэм и ожидал, но это равнодушное заявление поразило его. Оно должно было прозвучать нелепо, мелодраматично, но нет. Эта женщина словно констатировала свершившийся факт, и даже не сделала на нем акцента – он был лишь вступлением. Серая хладнокровно продолжила, даже не сделав паузы, чтобы увериться в произведенном эффекте:

– На сегодняшней встрече решится, что станется со страной и ее жителями. Мы, то есть работницы, намерены вернуть демократию, устранить социальную несправедливость и сделать так, чтобы все до последнего граждане были равны де-факто и де-юре.

Маршэм вспомнил статьи из их газетки. Утопия. Им нужна утопия. Пьянящие фантазии мечтательниц – так в этом все дело? Выходит, все не так страшно. Подавшись вперед, он перебил:

– Прошу прощения, вы в несколько более выгодном положении. Я ведь не знаю вашего имени.

– Бартлетт, – ответила она. – Меня зовут Бартлетт. А что? Вы что-то хотели мне сказать?

Ее прямота лишила Маршэма преимущества, и он признал этот факт легкой ироничной улыбкой:

– Да, хотел. Вы заявляете, что президент Горстон отстранен от власти. Легко сказать, но можете ли вы это подтвердить?

– Нет, мистер Маршэм, не могу. Пока не могу. Я продемонстрирую вам многое другое, но предоставить доказательства того, что Горстон больше не у власти, смогу лишь позднее. – Она подняла руку, не дав Маршэму опять возразить, и на этот раз он ясно заметил промелькнувшую в ее глазах улыбку. – Именно поэтому, мистер Маршэм, за дверью все еще дежурят вооруженные женщины – чтобы вы уж точно выслушали нас и дождались столь желанных доказательств.

Она снова обратилась ко всем министрам сразу:

– Мы подготовили подробные планы реструктуризации правительства и график введения новых законов и отмены некоторых старых. А также анализ издержек, касающихся внедрения новой образовательной системы в течение ближайших трех лет. Но я напрасно теряю время. Господа, просто примите к сведению, что мы подробно распланировали те реформы, которые нужно будет произвести в течение последующих трех лет. Говоря очень кратко, эти реформы состоят в следующем. В конце года должны быть проведены свободные выборы. До того правительство будет функционировать, как и раньше, хотя в кабинете министров произойдут некоторые перестановки. К каждому министру будет приставлена группа женщин, которые помогут ему внедрить те реформы, за которые несет ответственность его ведомство. Тайная полиция должна быть распущена в течение следующего полугода, некоторые люди будут отстранены от власти прямо сегодня и помещены в тюрьму, а после проведения свободных выборов предстанут перед судом. Все законы, дискриминирующие женщин, будут отменены в течение полугода – некоторые необходимо отменить прямо сегодня.

– Бартлетт, Бартлетт, – самым чарующим своим тоном прервал ее Маршэм. – Неужели вы рассчитываете, что мы примем вас всерьез? Вы заявляете, что Горстон низложен, но не предоставляете доказательств. Требуете, чтобы мы согласились на реформы, но у нас нет ни единой причины даже их рассмотреть...

– Прошу меня простить, мистер Маршэм, – перебила она. На ее лице не было ни следа насмешки. – Я не рассказала о том, что произойдет в противном случае. – Серая снова оглядела собравшихся. – Если сегодня к трем часам пополудни вы не согласитесь на наши условия, мы остановим всю экономику в стране. Мы не просто маленькая группка женщин, как вы, я уверена, возомнили. Объединились все работницы, а также некоторое количество замужних женщин. Работницы составляют восемьдесят процентов всего персонала в розничной торговле, восемьдесят один процент всех служащих банков, сорок процентов всех фабричных рабочих, они обеспечивают функционирование общественного транспорта, телефонной связи, семьдесят процентов медицинского персонала в больницах – женщины. Если к трем часам пополудни вы не согласитесь на наши требования, все они прекратят работать. Страна погрузится в хаос. Не будет связи, перестанет ходить общественный транспорт, закроются все банки и магазины, не смогут функционировать правительственные учреждения и больницы. И вдобавок будут уничтожены все электростанции, а также некоторые другие стратегические объекты.

Она умолкла, и воцарилась тишина. Серая обвела взглядом притихших мужчин, словно проверяя, как они восприняли ее слова, и ее глаза остановились на Маршэме. Она как будто ждала, что он заговорит, но, не дождавшись, невозмутимо продолжила:

– Как вы понимаете, господа, в течение нескольких часов жизнь в стране полностью остановится.

Маршэм через стол переглянулся с Мартином и увидел, что тот верит ей безоговорочно. Серая говорила всерьез. Не блефовала. Бо́льшую часть рабочей силы в ключевых секторах экономики составляют женщины, это правда. Но ведь женщины не могут действовать настолько слаженно. Чтобы воплотить в жизнь и так ювелирно координировать такой масштабный план, потребовалась бы поистине огромная организация, административный центр.

– Бартлетт, вы пытаетесь внушить нам, что все работницы настолько организованы и вы моментально сможете осуществить свои угрозы? – Он с усилием подпустил в голос благодушной снисходительности, надеясь, что ее безмятежное лицо выдаст хоть какую-нибудь эмоцию. Маршэм никак не мог настроиться на эту женщину, не мог распознать, как она откликается на него.

– Разумеется, мы понимали, что вам понадобятся доказательства, поэтому подготовили демонстрацию. – Она по столу подтолкнула к Маршэму телефонный аппарат. – Не хотите ли куда-нибудь позвонить?

Бартлетт собиралась предоставить ему доказательства, которых он требовал, и внезапно Маршэму расхотелось их получить. Занеся руку над аппаратом, он силился прочитать эту серую, потом сердито схватил трубку, быстро набрал номер, дождался ответа телефонистки.

– Извините, какой номер вы хотите вызвать? – Голос обычный, ровный и безликий, как у всех телефонисток.

– Мне нужен номер в Вест-Сайде, – рявкнул он.

– Прошу прощения, сэр, в настоящий момент номера в Вест-Сайде не работают. Мы прикладываем все усилия, чтобы устранить неполадки.

Маршэм чувствовал на себе взгляды остальных министров; подавив раздражение, он попробовал еще раз:

– Хорошо, тогда соедините меня, пожалуйста, с Резиденцией президента.

Он уже знал ответ.

– Прошу прощения, сэр. Эти номера тоже в данный момент не работают.

– Вы услышите то же самое, какой бы номер ни вызвали, – объяснила Бартлетт, – но если желаете, попробуйте еще.

Не дожидаясь ответа, она встала, подошла к телевизору, и все взоры непроизвольно проследили за ней. На экране замелькали кадры: волнующаяся толпа, флаги, пробки на дорогах – мизансцены очередного Горстонова спектакля. Все как обычно. Что она хотела им показать?

Сняв трубку, Бартлетт коротко скомандовала:

– Эли, мы готовы.

Внезапно картинка исчезла, а затем с экрана на них воззрились пустые глаза серой. Никогда еще серых не показывали по телевидению.

– Мы прерываем эту программу экстренным выпуском новостей, – сказала она. – Из Резиденции только что сообщили, что сегодня в три часа будет сделано заявление государственной важности. Мы будем вести репортаж оттуда, чтобы вы услышали это заявление. – Пауза. – А теперь вернемся к трансляции с церемонии открытия Народного дворца.

На экране вновь замельтешили прежние кадры, и Бартлетт выключила телевизор.

– Как видите, мы можем в любой момент блокировать вещание Национальной телевизионной компании и пустить в эфир собственные программы – только, боюсь, уже не развлекательные, а исключительно новостные. Кроме того, как вы могли заметить, по телевизору до сих пор показывают толпу возле Народного дворца, хотя официальное открытие должно было начаться полчаса назад. – Она кивнула второй женщине, которая все это время тихо сидела за столом. – Если желаете еще каких-то доказательств, мы их предоставим. Однако нужно много всего успеть до трех часов, поэтому предлагаю внимательно ознакомиться с нашими предложениями.

Молчаливая женщина положила перед каждым министром папку и вернулась на свое место.

Маршэм небрежно открыл свою, мимоходом отметив, что на обложке аккуратно набрано его имя. Да, некоторые доказательства они предоставили. Разумеется, если серые могут вот так запросто блокировать телевизионное вещание, связаться с женщинами по всей стране им не составит труда. Маршэм пробежал глазами текст – поначалу машинально, затем постепенно вчитался. Кто бы ни писал эти отчеты, свое дело он знал. Маршэм не был уверен касательно остальных министерств, но информация о его ведомстве, статистика, прогнозы – все было исчерпывающим и точным. Откуда, черт возьми, они добыли данные? Он привычным жестом пригладил волосы. Разумеется, она же сама сказала. Все машинистки и служащие в конторах – женщины. Но теперь он вынужден был признать, что работницы – не безымянные роботы, какими их все считали. Они споро выполняли свои обязанности и при этом постоянно передавали информацию в какую-то центральную организацию. Господи. Они и впрямь сильны – она ничуть не преувеличивала.

Маршэм быстро пролистал до того места, где описывались предлагаемые реформы правительства и законодательства. Мятежницы способны выполнить свои угрозы, и организация у них работает как часы – это он уже понял. Пришло время взглянуть на их предложения.

– Да вы спятили. У вас ничего не выйдет, – нарушил тишину голос Блейка.

Маршэм поднял голову: руки перепуганного коротышки непроизвольно дергались, лоб лоснился – он готов был сорваться. Блейк вскочил, закусив удила.

– Да что вы смотрите на эти бумажки? У них ничего не выйдет. Пусть себе бастуют. Что им это даст? Стайнер вернет их на работу. Нас уже наверняка хватились. С минуты на минуту здесь будут люди Стайнера – они арестуют этих женщин.

Блейк был прав, а вот Маршэм и не заметил: Стайнера действительно в комнате не было, а если женщины его не схватили, мятеж долго не продлится. И тогда помоги им Господь. Жаль. Маршэм успел взглянуть на их требования лишь мельком, но они вовсе не показались ему такими уж абсурдными. Некоторые даже перекликались с его собственными замыслами. Ему было бы только на руку, если бы женщины сумели скинуть Горстона. Мозг Маршэма лихорадочно работал, подправляя планы, беря в расчет сегодняшние события. Сейчас женщины сильны, но эта сила подпитывается отчаянием. Надолго их сплоченности не хватит. Если устранить их основного врага, Горстона, и выполнить некоторые требования, организация посыплется, все вернется на круги своя, а страна окажется у него в руках. Разве что Стайнер помешает. Маршэм пригляделся к Бартлетт, пытаясь уловить в ней сомнение.

– Извините, мистер Блейк, – сказала она по-прежнему бесстрастно. – Вам не следует рассчитывать, что вас выручит глава полиции. Он также взят под стражу.

Маршэм с облегчением перевел дух. Нужно лишь найти к этим женщинам правильный подход, и тогда все сбудется.

– Вынуждена напомнить вам, господа, – продолжала тем временем Бартлетт. – Если вы не согласитесь с этими требованиями и в три часа следующий номинальный глава государства не объявит официально о немедленных реформах, женщины начнут действовать. Более того, если кто-то из вас полагает, что после начала забастовки нас сможет загнать обратно на работу тайная полиция, пусть возглавляемая и не Стайнером, вынуждена и здесь вас разочаровать. Женщины настроены весьма решительно. Если вы вынудите нас, мы пойдем до конца, презрев все риски. Если вы попытаетесь применить силу, то погубите всю страну, а нас умрут многие сотни. Мы подготовились к такому развитию событий. Я повторюсь. Если сегодня вы вынудите женщин покинуть рабочие места, они уже не вернутся. Они соберутся в подпольную армию, и в стране начнется гражданская война.

Блейк плюхнулся на стул, остальные министры обреченно переглянулись. Они безоговорочно ей поверили.

Маршэм снова обратился к документам. Похоже, они всё продумали. Сейчас на их стороне исключительная сила, но долго это не продлится. Прелесть ситуации состояла в том, что сегодня он мог воспользоваться их силой, а завтра – их слабостью. Они даже устранили Стайнера.

Глава двадцать четвертая

Стайнер невидящими глазами вперился в окно автомобиля. Он серьезно недооценил Хиллард и ее сообщниц. Сначала решил, что имеет дело с кучкой мятежниц, которые всего-навсего публиковали дрянную изменническую газетенку, потом понял, что они собираются убить президента. А вот теперь выяснилось, что похищены министры. Стайнера охватил холодный гнев. Чего они рассчитывают добиться? Неужели всерьез возомнили, что им это сойдет с рук? Он сердито забарабанил пальцами по сиденью, но быстро себя одернул. Получив сообщение в Резиденции, Стайнер отправил Хиллард вперед. Она ждет его в главном управлении. Он выяснит, где удерживают министров, и в ближайшие часы возьмет всех мятежниц под стражу. Хиллард нужно сломать быстро. Когда он разберется с этим, а Блейка признают преемником Горстона, останется еще куча времени, чтобы медленно и тщательно ею заняться. Пока что не до изящества.

Эрлинг уже стоял в приемной перед кабинетом, поджидая начальника.

– Она в камере предварительного заключения, сэр. Привести ее сюда?

– Нет. Отведите ее в допросную и отправьте туда Стедмена. Пусть не начинает, пока я не подойду.

Стайнер зашел в знакомый пустой кабинет, уселся за стол, вытащил из кейса листок и медленно развернул, словно хотел еще раз прочитать и насладиться. Вот она – подпись Горстона. Блейк станет следующим президентом и сделается еще покладистее, когда Стайнер его спасет. Пальцы Стайнера непроизвольно дернулись от отвращения. Каков дурак. Стайнер отчетливо представлял себе Блейка в плену у серых, насмерть перепуганного. Блейк боялся всего. Стайнер запер документ в ящике стола и пошел к лифту. Теперь важнее всего скорость. В ближайшие несколько часов надо представить народу Блейка в качестве преемника Горстона.

В блестящей белой плитке стен и пола отражался яркий свет; в этой безликой комнате Хиллард казалась маленькой и ничтожной. Стайнер взглянул на нее в потайное окошко, отметил руки, упавшие на колени, покорную позу и снова спросил себя, откуда она почерпнула силы и энергию, чтобы сподвигнуть женщин на это сумасшествие.

– Вы уже с ней побеседовали? – спросил он Стедмена.

– Нет. Оставил ее чуток попотеть. – Подле аккуратного Стайнера мускулистый здоровяк Стедмен казался просто гигантом. – Как мне с ней работать?

Стайнер мирился с этой отчасти развязной манерой. Стедмен допрашивал лучше всех и действовал искусно и точно, как машина.

– Быстро. Мне нужна от нее информация в ближайшие полчаса. Достоверная информация. Не хочу, чтобы она тянула время. – Стайнер нажал кнопку на панели. – Хиллард. – Его голос, холодный, бесстрастный и бестелесный, отдавался эхом в стерильной, залитой ярким светом допросной. – Сейчас у нас нет времени беседовать. Придется отложить на потом. Мне нужно только узнать у вас, где держат министров.

Она никак не показала, что слышит его, и Стайнер продолжил:

– Возможно, вам кажется, что вы сумеете промолчать, но поверьте, вам это не удастся. Совсем скоро вы будете умолять меня выслушать все, что вы знаете про вашу мятежную ячейку. Но сейчас у меня нет на это времени. Скажите только, где министры.

Он коротко кивнул Стедмену и приник к окошку, а здоровяк тихо вошел в камеру через дверь прямо позади неподвижно сидящей Хиллард. Стайнер снова нажал кнопку:

– Поднимите голову, Хиллард. Хочу видеть ваше лицо.

Она послушно подняла голову, и Стайнер увидел, что ее взгляд его ищет. Но этот взгляд по-прежнему оставался пустым. Ни следа эмоций – ни страха, ни малейшего отблеска личности. Стедмен тихо подошел к Хиллард, ухватил за плечи, что-то прошептал на ухо, и Стайнер заметил, как в серых глазах что-то мелькнуло. Она хотела было обернуться, но Стедмен резко сдернул ее со стула и молча со всей силы приложил о стену. От удара у Хиллард перехватило дух, но Стедмен держал крепко, не давая ей упасть. Он почти полностью загородил ее – Стайнер видел только потянувшуюся ей за спину ручищу, а затем по плечам рассыпались серые волосы. В смуглой мускулистой руке внезапно появился скальпель, лезвие медленно, почти любовно прошлось вдоль предплечья Хиллард, и серая ткань на рукаве разошлась, обнажая тонкую красную полоску, которая быстро налилась кровью. Стедмен отступил, и Стайнер увидел, что Хиллард стоит, прижавшись спиной к стене, – растопыренные пальцы распластались по холодной белой плитке, взгляд следит за Стедменом, с руки бежит красная капель. Лицо Хиллард превратилось в белую маску – вот теперь она боялась, и страх в настороженных глазах требовал выхода. Стедмен снова шагнул к ней, и Хиллард внезапно отмерла, проскочила под его рукой, ринулась к стулу. Стайнер наблюдал за этим безмолвным ужасным танцем. Ее защита рушилась. Хиллард отбивалась, как отчаявшийся загнанный зверь. Стайнер и не рассчитывал, что она сломается сразу. Это было бы подозрительно. Стедмен спокойно шагнул к ней, его туша надвинулась, Хиллард замахнулась стулом, но он легко перехватил его одной рукой и вырвал, а другой вцепился в длинные распущенные волосы. Стедмен притянул Хиллард поближе, и Стайнер услышал, как он что-то тихонечко шепчет ей на ухо, а потом громила одним непринужденным движением толкнул Хиллард на стул.

Тут ее боевой дух угас, и, словно осознав всю тщетность борьбы, она покорно застыла, а Стедмен взял ее окровавленную руку и чуть ли не с нежностью распрямил. Рана начиналась выше локтя, рассекала нежную кожу до запястья, и от красного ручейка притоками разбегалась сеть тоненьких струек. Хиллард дышала отрывисто, тяжело, серые глаза зачарованно, словно загипнотизированные, следили за маленьким блестящим скальпелем. Лезвие погрузилось в плоть повыше локтя, и раздался первый крик, короткий и хриплый, и она проглотила его, рывком отвернулась, плотно зажмурив глаза, словно не желала смотреть на этот ужас. Стайнер снова нажал кнопку:

– Не надо себя мучить, Хиллард. Расскажите все. Где министры?

Услышав его голос, она распахнула глаза:

– Хиллард.

Стайнер едва расслышал это слово, но верно ли расслышал? С чего бы ей повторять собственное имя?

И снова опустился скальпель, медленно, прицельно, и она дернулась всем телом, словно пыталась бежать от окровавленной руки, сдержать крик, который все-таки вырвался наружу, когда лезвие вошло глубже. Стайнер выждал несколько секунд, наблюдая, как серую фигурку сотрясает дрожь. Потом сказал:

– Хиллард, Стедмен – настоящий художник. Он знает, куда воткнуть нож, чтобы было больнее всего. Ну же, зачем вам все это терпеть, расскажите. Где министры?

Стайнер посмотрел на часы высоко на стене камеры. Стедмен работает всего десять минут, а она уже готова сломаться. И снова по камере, отражаясь от блестящих белых стен, разнесся его голос:

– Хиллард, посмотрите наверх. Прямо перед вами, повыше.

Стайнер удовлетворенно отметил, что она сразу послушно подняла голову.

– На часы, Хиллард. Смотрите на часы. Каждые тридцать секунд лезвие будет вонзаться в руку, в нервный узел, посылать сигнал страшной боли вам в мозг. Смотрите на часы, Хиллард. Потом вы расскажете мне, где министры.

Он отключил колонку, чтобы не слышать звуков из камеры. Хиллард неотрывно, с жуткой сосредоточенностью смотрела на часы. Ожидание боли сломит ее гораздо быстрее, чем сама боль, а вопли резали слух и доставляли Стайнеру мало удовольствия. Он остро ненавидел такие вот зверские сеансы.

Стайнер передвинулся, чтобы лучше видеть ее лицо. После утреннего ареста у него не было времени хорошенько ее рассмотреть. Ей лет тридцать. Одна из тех, что первыми прошли обработку полностью. Интересно будет узнать, как ей удалось противостоять промывке мозгов. Он посмотрел в серые, затуманенные от боли глаза и вспомнил их первую встречу, когда она пришла к нему в кабинет вместе с этим своим Несбиттом. Еще тогда Стайнер обратил внимание на эти примечательные серые глаза – очень большие, почти прозрачные. Что прячется за их пустотой? Хиллард очень умна – скармливала ему подсказки, точно знала, что́ он будет искать. Но недооценила его, когда решила прибегнуть к хитрости и взломала замок на двери в Народном дворце. Так он и вычислил в конце концов, что именно Хиллард будет ждать его на длинной галерее. Сначала Стайнер решил, что она не ориентируется в здании, что у нее нет туда доступа, но потом та старуха рассказала про заголовок в газете, и он перепроверил свои выкладки, как делал всегда. Внезапно веточки и сухие листья в галерее предстали в совершенно ином свете, и он заподозрил, что, возможно, замок взломали лишь для отвода глаз. А это могло означать только одно: у женщины был ключ. И когда проверили всех женщин, у которых был доступ к зданию, осталось всего три имени; просмотрев список, Стайнер уверился, что встретит в галерее именно Хиллард.

В конце расследования он всегда испытывал глубокое удовлетворение, а это расследование завершится совсем скоро. Он снова посмотрел на часы и изумился. Прошло почти десять минут. Она же не могла... Стайнер вновь сосредоточился на немой сцене за стеклом и включил колонку. Как будто и не было последних пятнадцати минут, и на всякий случай Стайнер снова сверился с часами. Ее глаза все так же неотрывно следили за стрелками, влажные волосы липли ко лбу, лицо исказилось от боли, застыло белой маской. Почему она еще не сломалась? Хиллард оказалась гораздо сильнее, чем он предполагал. Выкрутив звук на полную, Стайнер услышал, как Стедмен невозмутимо отсчитывает секунды:

– Двадцать семь, двадцать восемь...

Внезапно Хиллард вся напряглась, дернула головой, оглянулась на Стедмена, и с ее губ сорвался тихий стон, перебивший этот неумолимый отсчет. Стайнер наблюдал. Вот оно. Сломалась.

– Нет, не надо. Не надо больше! – еле слышно произнесла она.

Стайнер наклонился и сказал в микрофон:

– Хиллард, где министры?

Стедмен развернул ее голову так, чтобы она смотрела на невидимого Стайнера, и тот увидел, как зашевелились бледные губы. Зажмуренных глаз она не открывала.

– Не слышу, Хиллард.

– В ратуше, – обреченно пробормотала она, и Стайнер возликовал.

С ней кончено. Он ее сломал.

– Ратуша большая. Где именно?

Хиллард тихонько покачала головой, неопределенно взмахнула здоровой рукой:

– Я не знаю.

Стедмен молча приложил скальпель к ее локтю, предостерегая, и она съежилась, а потом тихонько залепетала:

– Я там не ориентируюсь. Была только один раз... Ночью... Я... Я могу вас отвести... Не знаю, как объяснить.

Так даже лучше. Женщины увидят, что их предала собственная предводительница, очень символично.

– Сколько там женщин? – спросил Стайнер.

– Две. – Голова Хиллард безвольно упала бы на грудь, но Стедмен удерживал ее за подбородок.

– Две? – не поверил Стайнер. – Две женщины похитили девять министров?

– Да, у них оружие, но оно не заряжено, – затараторила она. – Министры думают, что женщины вооружены!

Заговорщицы блефовали. Эти идиоты перепугались двух серых, им не хватило храбрости пойти против двух незаряженных пистолетов. Пустые угрозы, чистый блеф. Позже Стайнер выяснит, чего они добивались. Он снова наклонился к микрофону:

– Стедмен, пусть ее приведут в порядок и через десять минут доставят в приемную. Вы хорошо поработали. – Он нажал кнопку на телефоне. – Эрлинг, через десять минут подайте мою машину и вызовите еще три.

– Да, сэр. Вам нужны еще люди?

Стайнер снова посмотрел на маленькую сломленную женщину и подумал о двух таких же, вооруженных незаряженными пистолетами. Он в очередной раз уверился, что ни одна из них никогда не сможет полностью вырваться из-под его власти.

– Нет, Эрлинг. Четверых полицейских вполне достаточно!

Глава двадцать пятая

Никем не замеченная вереница автомобилей ехала по улицам, вдоль которых от самого Народного дворца выстроились толпы. Люди до сих пор ждали появления Горстона, хотя Стайнер видел, что они уже нетерпеливо переминаются с ноги на ногу и неуверенно озираются. Через пятнадцать минут он доставит во дворец министров и объявит о кончине Горстона, а также о том, что перед смертью президент назначил своим преемником Блейка, – можно сделать это на той самой сцене. Стайнер уже успел распорядиться, чтобы для Блейка написали благодарственную речь и прислали ее прямо во дворец. Разум выплюнул эту картину: толстенький коротышка Блейк, после пережитых испытаний бледный как полотно, запинаясь, читает эту речь. Толпа оценит – его волнение припишут скорби о смерти возлюбленного вождя.

Отвернувшись от окна, Стайнер вгляделся в белое лицо сидящей рядом женщины. Ее неплохо удалось отмыть, серые волосы снова стянуты в тугой пучок на затылке. Она смотрела прямо перед собой, во взгляде ни малейших следов недавно пережитых эмоций. О ее страданиях свидетельствовали только мертвенная бледность и рука, которую она старательно прятала в кармане бесформенного пальто. Зачем она ступила на эту тропу безумия? Для женщины Хиллард достигла невероятных результатов, но неужели она правда верила, что сумеет победить? Стайнер начнет работать с ней завтра, потихоньку пробьется через эту бесстрастность, выяснит ее цели и устремления.

Неожиданно она медленно повернула голову, впервые взглянула ему в глаза, и этот спокойный взгляд шокировал Стайнера. Встревожил. В этом взгляде не было ни воспоминаний о боли, ни ужаса, ни вины перед подругами, которых она вот-вот предаст. Глаза были равнодушными, как у мертвеца, но Стайнер чувствовал, что она читает его мысли. Он поспешно отвернулся.

Преодолев крутой подъем, машина поднялась к ратуше. Укрытие для пленных министров было выбрано удачно, согласился про себя Стайнер, когда четыре полицейских автомобиля въехали между большими каменными колоннами в огромный мощеный двор. Там не было ни души, и едва двигатели заглохли, навалилась зловещая тишина. Стайнер вышел, тихо и отрывисто раздал приказы, потом нарочито любезным жестом распахнул дверцу машины для Хиллард. Уже совсем скоро он арестует мятежниц и полюбуется, как они воспримут ее предательство.

Бледная и молчаливая, рядом с высокими мужчинами она казалась карлицей.

– Ну, Хиллард, показывайте дорогу, – велел Стайнер. – И не пытайтесь поднять крик и их предупредить – тогда женщин точно перебьют.

Все сильнее ликуя, он смотрел, как Хиллард покорно шагает через двор к дорожке, которая огибала главные корпуса и вела к старинным постройкам административного центра. Хиллард тихо открыла боковую дверь между мусорными баками, вошла в длинный узкий коридор. Стайнер коснулся ее руки и почувствовал, как от его прикосновения ее передернуло.

– Далеко отсюда?

Хиллард не взглянула на него – поникнув плечами, она смотрела прямо перед собой, сломленная.

– Наверх, потом еще пройти. Я помню дорогу.

Голос мертвый, как и глаза. Маленькая процессия проследовала за ней по коридорам, в которых гуляло эхо, вверх по каменным лестницам. Хиллард шла уверенно, не вынимая изувеченной руки из кармана и стараясь не касаться этим плечом стен. На площадке второго марша перед входом в длинный коридор, точную копию предыдущих двух, она остановилась и указала на небольшую арку:

– Туда. По-моему, третья дверь.

Стайнер кивнул стоявшим наготове полицейским, и те неслышно достали револьверы.

– Они вам не понадобятся. По ее словам, оружие у женщин не заряжено, и я склонен ей верить. Если все же будете стрелять, женщин не убивайте. Они нужны мне живыми.

Стайнер достал свой маленький аккуратный кольт, снял с предохранителя и повернулся к Хиллард:

– Показывайте дорогу, только тихо, и не ошибитесь дверью.

Она взглянула на него в упор, и Стайнер снова прочел в этих обескураживающих глазах лишь пустоту. С Хиллард не будет проблем. В белой допросной она растеряла весь свой пыл.

– Там две комнаты, – безжизненным голосом сообщила она. – Первая проходная. Они во второй.

Стайнер отступил, Хиллард медленно прошла по коридору, свернула в арку и остановилась перед тяжелой полированной дверью. Мужчины замерли, Стайнер прислушался. Все было тихо, и он махнул одному рукой, приказывая открывать. Тишина давила со всех сторон. Ручка медленно пошла вниз, дверь бесшумно отворилась, и двое полицейских перешагнули порог. Никого. В ответ на вопросительный взгляд Стайнера Хиллард молча показала на дверь напротив, устремилась туда и распахнула створки. Стайнер мельком увидел в дальней комнате мужские фигуры и рванулся следом за Хиллард. Она вышла на середину комнаты и развернулась в тот миг, когда комиссар ввалился в дверь, а его люди столпились сзади. И тут Стайнер увидел направленное прямо на него смертоносное дуло пулемета системы «СТЭН», который держала женщина рядом с Хиллард. Мысли лихорадочно запрыгали: Хиллард в ярко освещенной белой камере, ее окровавленная рука, ее дрожащий сломленный голос, который говорит, что оружие у женщин не заряжено. Он шагнул вперед.

– Нет, Стайнер. Стоять, – приказала она.

Услышав этот спокойный властный тон, Стайнер испытал потрясение и оглянулся на своих полицейских. Ему устроили ловушку! Его люди подняли руки и ошарашенно озирались на шесть вооруженных женщин, появившихся у них за спиной.

– Дураки! – закричал Стайнер. – У них нет патронов!

Полицейские не поверили, и тогда Стайнер снова повернулся к Хиллард, медленно поднял кольт и прицелился в нее.

– Мне что, пристрелить вас, чтобы доказать моим людям, что ваше оружие бесполезно?

Рядом с ней встали еще две женщины, а сама она шагнула вперед, бросая ему вызов.

– А почему вы решили, что оно бесполезно? – В ее взгляде была насмешка. – Если помните, я также сказала вам, что женщин только две. Но если вы потрудитесь посчитать, то насчитаете целую дюжину. Боюсь, нажав на спусковой крючок, вы так и не узнаете, попали в меня или нет. Эли, например, уже много лет мечтает вас прикончить.

Стайнер перевел взгляд на крупную женщину рядом с ней и заметил, как привычно та держит пулемет. Рука твердая, палец спокойно лежит на спусковом крючке. Стайнер взглянул ей в глаза, надеясь увидеть там страх или колебания, но увидел только ненависть.

– Стайнер, пожалуйста, не надо их провоцировать! – на всю комнату взвизгнул Блейк. – Они настроены серьезно. Эти женщины явились сюда буквально только что, и я слышал их разговоры. Та, что с пулеметом, грозилась убить вас! По вашей милости нас всех пристрелят! – Его голос сорвался на истерически высокую ноту.

Все в комнате застыло, а Стайнер перевел глаза на Хиллард. И увидел перед собой вовсе не ту сломленную серую, которая привела его сюда. Пустота в глазах рассеялась; неуловимо переменилась даже манера держаться. Перед Стайнером был другой человек. Хиллард смотрела с вызовом и не отводила взгляда. В ней не было страха, только уверенная сила. И внезапно страх охватил Стайнера. Он отвел глаза и услышал ее голос, отрывистый и жесткий:

– Эли, забери у него пистолет.

Стайнер безропотно отдал кольт; голова отказывалась работать как следует. Хиллард его провела. Она соврала не только про количество женщин в ратуше и незаряженное оружие – она соврала про себя саму.

– Вот так, Стайнер. – Хиллард словно прочла его мысли. И шагнула ближе, не сводя с него властного взгляда. – Все кончено. – Говорила она тихо, но Стайнер уже не мог отвести глаз. – Вам не удалось бы победить, потому что вы не знали своего врага. Видели перед собой лишь безымянных угнетенных существ, которых называли работницами, не способных самостоятельно действовать, мыслить, рассуждать. Но они, Стайнер, существовали лишь у вас в голове. И в головах остальных мужчин. Они не имели никакого отношения к реальности. Вы напрасно тратили время и силы, сражаясь с собственными иллюзиями, и так и не увидели истинного противника. Именно поэтому они согласятся на все наши требования. – Она кивнула на мужчин, которые замерли за столом, внимательно смотрели и слушали, и на их лицах отражались замешательство и страх в разных пропорциях. – Они не смогут возразить против наших требований, потому что лишились своих иллюзий, а с тем, что возникло вместо них, иметь дело не готовы. – Хиллард говорила жестко, и ее голос сочился горьким презрением.

Стайнер попытался стряхнуть с себя ощущение нереальности:

– Но у вас ничего не выйдет. Скоро мои люди меня хватятся. Эрлинг знает, где я. Вас очень мало. Вам не под силу захватить всю страну.

Собственные слова показались ему бессвязными, путаными.

– Даже не пытайтесь, Стайнер. – Серая фигурка притягивала все взгляды в комнате. И снова Хиллард будто прочитала его мысли. – Вы все еще сражаетесь с вашей реальностью. Но это бесполезно. Ее не существует. Женщины – совсем не то, чем вы их всегда считали. И нас много. Половина взрослого населения. Мы уже доказали им, – она оглянулась на стол, – что можем парализовать экономику страны. Прервать телефонную связь, захватить радио и телевидение, остановить работу в семидесяти пяти процентах компаний. Закроются банки и все правительственные учреждения, не откроются магазины. – И она снова уверенно ему улыбнулась. – Мы – армия, которая подпирала ваше общество, а вы этого даже не понимали. Мы и сами поняли далеко не сразу, потому что верили в вашу пропаганду. Но теперь с этим покончено, как покончено с Горстоном и вами. – Она резко отвернулась и посмотрела на женщину за столом. – Джоан, сколько времени?

– Почти полдень.

– Как я понимаю, они осведомлены, в каком положении оказались? – На министров, о которых шла речь, она даже не посмотрела.

– Да, они согласились. Мы обсуждаем детали.

Хиллард ласково похлопала по руке крупную женщину с пулеметом.

– Я очень рада, что ты так быстро сориентировалась. – Она широко улыбнулась. – Мэри-то не поняла, что я затеяла.

Стайнер видел, что они обращаются друг к дружке по-приятельски. Крупная женщина улыбнулась в ответ:

– Что? И это после всех наших споров о «мужском способе решать проблемы»? – Неожиданно она посерьезнела. – Я поняла, чего ты от меня хочешь. Только гадала, как именно ты его сюда притащишь. Мэри была уверена, что тебя повезли в пыточную. Мы решили выждать еще десять минут, а потом устроить налет на главное управление.

– Ну ты и балда, Эли, тогда бы ты точно все испортила! – шутливо пожурила ее Хиллард.

Подошли другие женщины – они тревожились за Хиллард. Хотя бы в этом Стайнер оказался прав: она действительно была предводительницей. Это явствовало из их поведения, из разговоров. У нее очень естественно получалось быть лидером. Теперь он понимал, как ей удалось привести женщин к нынешней победе.

Хиллард, спокойная и уверенная, оборвала их тревожные расспросы:

– Ну хватит, у нас еще полно работы. За три часа нужно обо всем договориться.

И на глазах у изумленного Стайнера она машинально заняла место во главе стола. Ни следа той серой, которую он изучал, выслеживал, а потом пытал. Хиллард говорила авторитетно, легко перехватила инициативу в дискуссии, а Стайнер так и стоял посреди комнаты, всеми забытый, слушал, но не разбирал слов. Он посмотрел на министров. Даже Блейк, побледневший и издерганный, теперь старательно на него не смотрел и жалко, мелко кивал Хиллард. Стайнер оглянулся на женщину, которую называли Эли, – она так и не выпустила из рук пулемет, но теперь уже держала его небрежно, и Стайнер понял, что она единственная смотрит на него – и смотрит с насмешкой. Он читал эту насмешку во взгляде. Эли шагнула к нему и показала на дверь:

– Пошли. Запру тебя с остальными.

Стайнер оглянулся на Хиллард и вышел. Молча проследовал той же дорогой, какой сюда явился. Произошедшее по-прежнему не укладывалось в голове. Он посмотрел на шагавшую рядом женщину. Серая одежда, серые волосы, но она совершенно не походила на тех серых, которых он сам создал и долгие годы доводил до совершенства. Она взялась за ручку двери и тихонько усмехнулась, а Стайнер вздрогнул.

– А Сара была права.

– Сара? – переспросил он.

– Тебе она известна как Хиллард, – явно веселясь, ответила Эли. – Сара всегда говорила, что насилие – это мужской способ решать проблемы, уж в этом мужчины спецы. И что прибегнуть к тому же оружию – безумие. Единственный способ победить – использовать оружие, с которым мужчины обращаться не умеют. И она была права!

Сара. Ее зовут Сара. Стайнер снова, как наяву, увидел белую комнату: влажные волосы липнут ко лбу, она шепчет свое имя. Нет, не свое имя – то имя, которым ее называл он. Стайнер начал понимать, что именно она имела в виду, когда говорила об иллюзиях.

– И какое же оружие, по ее мнению, вам следовало использовать? – вяло спросил он.

– Да самих себя – неизвестную величину!

Теперь она уже открыто над ним потешалась. Над ним никто и никогда не потешался. Стайнер попытался сохранить среди этого кошмара хоть какие-то крупицы, хоть что-то. Эли открыла дверь и взмахом руки велела ему заходить. Он показал на ее пулемет:

– Но в итоге вы все-таки прибегли к насилию.

– А, это? – Придерживая дверь, женщина небрежно прислонила «стэн» к стене. – Он не заряжен. Единственное оружие здесь, которое заряжено, мы забрали у тебя и твоих людей.

Глава двадцать шестая

Сара прошла мимо стоявших навытяжку караульных и спустилась с крыльца в затихший парк, который окружал официальную резиденцию главы страны.

Дело сделано.

Горстоновы министры приняли их предложения, и в три часа об этом официально объявили в прямом эфире, чтобы женщинам, которые ждали сигнала, не пришлось поднимать открытый мятеж и устраивать неизбежную кровавую баню. Когда Стайнера увели и продолжились переговоры, Сару удивило поведение Маршэма. Она не ожидала, что он будет так деятельно подбивать остальных согласиться с требованиями женщин. Перед внутренним взором кристально ясно, как бывает во сне, предстала комната, где они говорили. Сара подмечала малейшие детали, но все они лишь подчеркивали главное, как будто все чувства странным образом обострились до предела. Она сидела, молча слушала, как Маршэм разливается соловьем и переубеждает тех немногочисленных мужчин, которые готовы были устроить кровопролитие, и гадала, почему он так себя ведет. В конце концов, пользуясь вновь обретенной уверенностью, Сара спросила его прямо. Спросила, почему, если Маршэм согласен с требованиями женщин и считает их справедливыми и разумными, он безропотно служил Горстону. И внимательно наблюдала за ним, когда он отвечал, – уши слушали его слова, а глаза подмечали жесты и ужимки. Затем вспомнила, как Стефани рассказывала ей, что среди мужчин готовится мятеж, и поняла, что за этим мятежом стоял Маршэм. Он решил воспользоваться женщинами, воображая, что их сила – штука непостоянная, что они – всего лишь средство для исполнения его собственных замыслов, что в минуту отчаяния они объединились, но их организация непрочна. На мгновение Сара испугалась. Сегодня пришел конец Горстону и его иллюзиям. Первоначально Сара и ее соратницы собирались заменить Горстона Маршэмом, пока не пройдут свободные выборы, но у Маршэма, как выяснилось, имелись собственные иллюзии и собственное ви́дение – не такие бескомпромиссные, гораздо менее явные и оттого гораздо более опасные. После бесчинств, которые творились при Горстоне, легкое пренебрежение приняли бы с благодарностью или вообще не заметили бы. Сара молча выслушала сладкие речи Маршэма, его скользкие комплименты, которые, хоть он того и не сознавал, многое говорили о его отношении к женщинам, а потом, пристально глядя ему в глаза, перегнулась через стол и назвала всем имя человека, которого женщины требовали поставить вместо Горстона. Блейк. В тот миг Маршэм ее понял – увидел наконец не иллюзию, а ту, кем Сара на самом деле была, и принял молчаливый вызов. Саре удалось нарушить его планы, но Маршэм был весьма в себе уверен. Предрассудки твердили ему, что солидарность женщин пойдет на спад, что скоро их мощь иссякнет, и Сара понимала, что предстоит долгая изнурительная борьба, для которой сил потребуется даже больше, чем для того, что они уже совершили.

Она видела, как в городе зажигаются огни, бледные в летних сумерках; она шла по прохладному парку, подмечая темные силуэты, сливавшиеся с тенями, – под деревьями мирно щипали травку олени. Джоан, Эли и остальные уже наверняка собрались у Стефани; они проговорят всю ночь, будут обсуждать замыслы и идеи, вспоминать события прошедших суток. Она тоже обещала прийти, но сначала ей нужно было побыть одной, переварить перемены, произошедшие сегодня в обществе и в ней самой. Сара вышла из парка через главные ворота, свернула на улицу вдоль реки, миновала здания судов, где годами выносили столько несправедливых приговоров. Все выглядело так буднично – сразу и не поймешь, чего удалось сегодня добиться. Лишь приспущенные флаги да тупая пульсирующая боль в руке подтверждали, что все произошло взаправду. Странно: Сара совсем не замечала боли на переговорах в ратуше и потом, во время многочасовых дискуссий в президентской Резиденции. Был сформирован новый кабинет – по-прежнему все министры мужчины, вполне приемлемо для широкой общественности. Но теперь за каждым из них стоит группа женщин, которые будут внедрять реформы, устранять несправедливость, реструктурировать образовательную систему. Через год впервые за тридцать лет пройдут всеобщие выборы. Сара полагала, что хотя бы нескольким женщинам удастся избраться, пусть даже за них проголосуют только другие женщины, но теперь вдобавок понимала, что следующий год – самый опасный период для всех надежд и чаяний. Ей нужно удерживать женщин вместе, раскрывать им глаза, если их попытаются загнать в новые рамки, и помогать им сохранить самосознание, которое они так долго и с таким трудом обретали. Если женщины будут сильны, постепенно, через много лет мнимые препятствия исчезнут, а люди поймут, что все они, по сути, просто человеческие существа, что мужчины и женщины – лишь части целого, которые создают баланс, дополняют общее.

Сара остановилась на широком, запруженном народом мосту, посмотрела на огромный Народный дворец, возвышающийся в центре города, и уверенно зашагала туда. С этим мрачным мавзолеем у нее столько всего было связано.

Плакаты и растяжки убрали. Остались только флаги, безжизненно обвисшие, приспущенные. Огромные двери стояли нараспашку, у крыльца выстроились грузовики подрядчиков, а рабочие разбирали сцену, на которую так никто и не взошел. Сара тихонько проскользнула в огромный вестибюль и остановилась – любопытно, что она ощутит при виде этих убегающих в вышину колонн и далекой, едва различимой галереи. Печаль. Но почему? Печаль переполнила ее, излилась наружу и поглотила. Такая маленькая печаль в таком гигантском пространстве. Личная, внутренняя. Сара вспомнила тот день, когда стояла здесь и боялась, – тот день, когда впервые увидела фрески Карла. Ей рассказали, что случилось в мужском исправительном центре, как Карла избили и как потом он водил за нос власти, пока в три часа не прозвучало судьбоносное объявление. Но потом он ушел. Женщины не знали, где он. Внезапно Сара поняла, что ей бы хотелось разделить торжество этого дня с ним.

Переступая через спутанные провода от микрофонов и колонок, она прошла через вестибюль во внутренний зал. Слишком темно. В тускнеющем вечернем свете не различить полных жизни фресок, которые помогли ей преодолеть собственную слабость. Сара подошла к стене, нежно погладила ее, вспоминая, как взмывают ввысь горы и ветер гнет к земле гибкие деревья.

– Я надеялся, что в конце концов вы сюда заглянете.

Он стоял подле нее, и в полумраке отчетливо белела повязка на голове.

– Весь день пытался вас разыскать, выяснить, живы ли вы. – Усталый голос звенел напряжением. – Пошел в ваш пункт первой помощи, но женщина, которая там командовала, ничего про вас не знала. В конце концов она мне сказала, что переговоры должны продолжиться в Резиденции. Тамошние идиоты отказались меня пускать. Никто не понимал, что творится. Так что я пришел сюда. Подумал... – Его тон внезапно сделался нерешительным. – Подумал, что, если с вами все хорошо, может, вы тоже придете.

Сара едва понимала, что он говорит, – такое ее охватило облегчение. Карл и впрямь особо не пострадал. Уверения подруг, что раны у Карла несерьезные, убедили ее не вполне, и теперь она стояла, смотрела и от радости не могла вымолвить ни слова.

– Хиллард, с вами же все хорошо? До меня дошел слух, что вас схватил Стайнер.

Ее здоровая рука инстинктивно дернулась к раненому предплечью.

– Да, – наконец произнесла она. – Все хорошо. А Стайнер мертв.

– Мертв?

– Самоубийство.

Сара вспомнила, что́ почувствовала, когда на выходе из ратуши Эли отвела ее в сторонку и сообщила о его гибели. К смерти он подошел так же скрупулезно и аккуратно, как подходил ко всему в жизни. Глядя на неподвижную фигуру в кресле, Сара даже не сразу поверила, что он умер, и недоверчиво повернулась к Эли.

– Да-да, вот этим воспользовался.

Сара посмотрела туда, куда указывала Эли: под безвольно свисающей рукой на ковре валялся длинный заостренный кусок проволоки. Эли с кривой ухмылкой пожала плечами:

– Профессионал, что тут скажешь? Хорошо разбирался. Кто-то из его людей в последний момент заметил и пытался его остановить, но было уже слишком поздно.

Сара стряхнула с себя воспоминания. Следовало догадаться, что Стайнер предпочтет смерть.

– Хиллард, – прервал ее размышления Карл, – пойдемте уже отсюда. Совсем темно. И нас здесь в конце концов запрут.

Она тихонько рассмеялась и, перехватив его удивленный взгляд, пояснила:

– Это не страшно. Ключ еще у меня.

Она первой зашагала по огромным залам, где гуляло эхо, спустилась с крыльца на пустую улицу и обернулась, поджидая Карла. Лицо у него осунулось, а на лестнице он прихрамывал. Догнал ее, подошел ближе, вгляделся.

– У вас получилось, – сказал он.

На мгновение в ней крошечным огоньком вспыхнули прежние страхи и сомнения, но она решительно погасила этот огонек.

– Да, но это только начало. Сегодня была драма – грянул гром, а теперь начнется затяжной ливень. – Сара направилась по улице мимо пустых магазинов по направлению к Грин-парку и общежитию, а Карл зашагал с ней в ногу. – Сегодня мы уничтожали. А завтра начнем строить.

– А вы? – спросил он. – Вероятно, снова займетесь планами – своими бесконечными, логичными, тщательно выверенными планами.

Карл подтрунивал над ней, но он был прав. Тихий-мирный загородный домик, цветочки и птички – все это еще долго будет Саре недоступно. Сначала нужно справиться с Маршэмом и всеми, кто мыслит так же, как он.

Огибая сквер, Сара вдруг остановилась и сошла с тротуара на пустую дорогу.

– Здесь погибла женщина, – сказала она. – Нет, Стайнер ни при чем – была авария. Ее сбила машина. – Сара посмотрела на серую мостовую, будто пытаясь разглядеть следы этой маленькой личной трагедии. – Старушка, одна из нас, жила в вечном страхе, что ее арестуют. Но желание вернуть себя оказалось сильнее страха. – Сара снова шагнула на тротуар и направилась к общежитию. – Сегодня мы лишь создали возможность для свободы. За саму свободу придется долго бороться.

– И женщинам, и мужчинам.

Сара удивленно повернулась к Карлу, но потом снова вспомнила фрески в Народном дворце.

– Надо было мне понять, что вы тоже это знаете, – сказала она.

Они остановились посреди мрачного забетонированного двора перед общежитием. Поразительно: все до единого окна были освещены и оттуда доносились музыка, смех, обрывки разговоров. Сара посмотрела на Карла, напустив на себя привычную бесстрастность, за которой раньше пряталась сама, а теперь пыталась скрыть колебания. В его глазах мелькнуло замешательство: Карл силился что-нибудь прочесть по ее лицу.

– А, вот ты где. Мы тебя ждали. С тобой точно все хорошо? Я не поверила, когда все уверяли, что ты цела и невредима. – Подошедшая сзади Стефани дала волю своим материнским чувствам и теперь бурлила радостью пополам с тревогой. – Ты такая бледная. Наверняка не все ладно. Пошли наверх – еда готова. А у меня для тебя подарок – помнишь, я обещала, что к Восстанию закончу.

Сара шутливо закрылась от этого потока нежности, а потом порывисто обняла улыбающуюся Стеф. Милая Стефани, она уже приняла все то, что подарил сегодняшний день, без колебаний и страха.

– Стеф, это Карл, – представила Сара.

– А я знаю. Мы познакомились в пункте первой помощи. – И Стеф улыбнулась, на сей раз им обоим.

Сара помешкала, а потом все-таки решилась:

– Я как раз собиралась пригласить его к нам на ужин. – И засмеялась, увидев его лицо. – Надо бы представиться как положено. Это Стефани, – она протянула ему руку, – а я Сара.