Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров

Серия «Словотворцы магических миров»

Авторы

Александра Рау, Анна Щучкина, Борис Хантаев, Виолетта Орлова, Дария Эссес, Евгения Липницкая, Елена Михалёва, Мария Токарева, Оксана Токарева, Ольга Дехнель, Рия Альв, Саша Гран, Софья Соломонова, Эдди Кан, Юлия Макс, Яна Вуд

Иллюстрация на переплете Борзениной Алены (Tattoo Ramen)

© Рау А., Щучкина А., Итиль И., Хантаев Б., Эссес Д., Липницкая Е., Михалёва Е., Орлова В., Токарева М., Токарева О., Дехнель О., Альв Р., Гран С., Соломонова С., Кан Э., Макс Ю., Вуд Я.

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

Песнь сирены

Дария Эссес

Слегка зажмурившись, Кайл стоял на палубе, пока свежий морской ветер развевал его выжженные солнцем волосы, а соленые брызги орошали лицо.

Жизнь вне суши успела оставить на нем как моральный, так и физический след: загорелая кожа, мускулистое тело и взгляд, полный затаившейся тоски. В свои двадцать три года он уже знал, что значит потерять и жить с грузом вины.

Когда его корабль пришвартовывался в очередном порту, а Кайл отдыхал в одном из пабов, девушки не могли отвести от него глаз. Он был поистине красив – в какой-то грубой, дикой манере, что еще сильнее притягивало к нему женское внимание.

Вот только никто не пытался узнать его.

Кайл считал океан своей лучшей подругой, любовницей и даже матерью, но за его пределами он был... одинок. Поэтому отправился в вечное плавание по пенящимся волнам Теневого океана семь лет назад, когда разбойники забрали жизнь его матери – единственного человека, что был для него лучом света.

С тех пор Кайл и океан были неразлучны.

Но порой его одолевала щемящая тоска, прямо как сейчас. Он остался без семьи, дома и любимого человека, продав душу морскому богу. И так будет продолжаться до конца его дней? Пока вода навечно не заберет его в свои глубины?

– Ради чего я все это делаю? – прошептал он, смотря на залитый солнцем горизонт.

Летом прошлого года Кайл вошел в паб под названием «Морская бездна», и разговор с хозяином заведения до сих пор прокручивался в его голове. Это место он старался посещать хотя бы раз в несколько месяцев: запах свежеиспеченного хлеба смешивался с ароматом сливочного пива, что навевал на него приятные воспоминания о доме. За деревянной стойкой, до блеска натирая кружки, стоял владелец – крепкий мужчина с седыми волосами и добрыми, но усталыми глазами.

Это место стало его тихой гаванью.

– Кайл! – окликнул его хозяин, подозвав к стойке. – Как поживаешь? Давно мы тебя в наших краях не видели. Надолго ли?

– Привет, Том, – расплылся в улыбке Кайл, усаживаясь на барный стул. Этот мужчина всегда привлекал его своим радушием. – Собирался на восточное побережье, решил ненадолго заглянуть к вам. – Затем, на секунду задумавшись, спросил: – Ты слышал, что в тех краях обитают... сирены?

Томас приподнял бровь, пытаясь понять, не шутит ли его постоялец. Но когда осознал, что тот говорит всерьез, тихо засмеялся себе под нос. Однако Кайл заметил в его глазах некую настороженность.

– Сирены? И ты веришь в эти сказки, парень?

Кайл пожал плечами и взял протянутую кружку пива. Прикрыв глаза, он чуть ли не застонал, когда почувствовал на языке его вкус. Боковым зрением ему удалось заметить пару девушек, уже смотрящих на него с сердечками в глазах.

Но Кайла они не особо интересовали.

Как и все остальное в этом мире.

– Не знаю, но о них поговаривают моряки, – ответил он, поставив кружку на стол. – Помнишь Сэма? Его корабль затонул в прошлом году. Ходят слухи, в тот день кто-то слышал с берега женское пение. Говорят, сирены затянули команду на дно, а сами затопили корабль.

– Да-да, – весело фыркнул Томас. – Это всего лишь миф, которым вас хотят запугать, Кайл. Как думаешь, откуда слухи-то идут? Никто же не возвращается со дна морского, чтобы рассказывать об этом.

– Но что, если это правда? – пробормотал Кайл. – Я слышал, один моряк встретил сирену и нашел для нее жемчужину, способную вернуть той человеческое обличье. Девушка была готова исполнить любое его желание, поэтому он загадал ее. Они поженились и жили в любви многие годы, до самой смерти.

Томас нахмурился.

– Это не больше чем легенда. Ты же знаешь, что желания часто имеют свою цену.

– Знаю.

– А вторую часть легенды слышал?

Кайл отрицательно покачал головой.

– Сирены – это утопленницы, которые мстят за свою смерть. Раньше пираты часто творили с ними бог знает что. Брали на борт красивых девушек, насиловали их, избивали, а после сбрасывали в море, чтобы замести следы. Это не красивая сказка, Кайл. Поэтому отбрось даже мысль о поисках сирены.

Почему же Томас не верил в легенду, но так отчаянно защищал от нее Кайла? Это показалось ему странным, но он лишь кивнул и сделал очередной глоток пива.

Однако мужчина добавил чуть тише:

– Ты мне нравишься, парень. Будь осторожен. Эти создания могут быть не такими безобидными, какими кажутся на первый взгляд. Я знаю реальную историю, в которой сирена убила моряка, чтобы стать человеком.

Значит, это правда.

– Убила? – переспросил Кайл.

– Они одержимы жаждой свободы. А когда получают шанс стать людьми, то готовы на все, лишь бы добиться своего.

Вертя в руках кружку, Кайл задумался над словами Томаса. Он и раньше слышал об этих мифических существах от матери, но в ее рассказах они всегда были добры к незнакомым людям. Помогали морякам, заблудившимся в бескрайних водах, спасали тех, чьи корабли потерпели крушение.

Кому же верить?

– Береги себя, – попросил спустя пару мгновений хозяин паба. – И помни: некоторые тайны лучше оставить неразгаданными.

Стоя на носу корабля почти год спустя, Кайл тяжело выдохнул и провел ладонью по подбородку. Солнце неторопливо опускалось за линию горизонта, окрашивая небо в яркие оттенки желтого, алого и оранжевого. Корабль плавно рассекал волны и оставлял за собой белую пенную дорожку.

Вот уже год Кайл провел близ восточного побережья, но ничего в его жизни не изменилось. Его окружала лишь вода – и никаких сирен, способных исполнить желание.

Вдруг Кайл нахмурился.

Он сделал пару шагов вперед, прислушиваясь к звуку, который, казалось, исходил из самых глубин океана. Легкий, едва слышный, но такой... притягательный. Он напоминал трель птицы или звон колокольчиков, и только спустя пару мгновений Кайлу удалось различить в нем мелодичный женский голос.

Песня.

Это была песня, полная печали.

Поддавшись порыву, он подошел ближе к краю палубы. Кайл долго вглядывался в темную воду, пока не заметил внизу какое-то движение. Его дыхание перехватило. Океан начал мерцать, искриться, гудеть от неизведанной силы, и вскоре на поверхности показалась... девушка.

Она была прекрасна: длинные иссиня-черные волосы, напоминающие ночное небо, пронзительные голубые глаза и пухлые губы, сложившиеся в приятную улыбку. Кайл замер, не в силах оторвать от нее взгляда. Он никогда не видел никого красивее. Однако важнее было то, что между их сердцами протянулась невидимая нить. Едва осязаемая, но... он чувствовал ее.

– Помоги мне, – произнесла девушка сладким, будто мед, голосом.

Его сердце забилось с удвоенной силой. Кайл никогда до конца не верил в легенды о сиренах, сомневался в словах матери и Томаса, но сейчас, глядя в ее завораживающие глаза, не мог отрицать очевидное.

Это была она.

– Я знаю тебя, Кайл.

Он наклонился к воде, чтобы слышать каждое ее слово.

– Печальный потерянный мальчик, который жаждет вкусить счастье. Ты столько лет провел в одиночестве, но... – Сирена улыбнулась. – Я могу это исправить.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он охрипшим от эмоций голосом.

– Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, помоги мне найти жемчужину, которую я потеряла в глубинах океана. Ты знаешь каждый его затаенный уголок. В ответ я исполню любое твое желание. Одарю тебя богатством. Любовью. Здоровьем.

– Но где мне искать жемчужину, если океан не имеет конца и края? – спросил он, словно в тумане, не в силах отвести взгляда от ее прекрасного лица.

– Я была на западном побережье, когда она пропала, – протянула сирена. – Но будь осторожен, Кайл. Многие пытались найти ее, но обратно никто не возвращался. Найди жемчужину и принеси ее на это же место. Я буду ждать тебя здесь через месяц на рассвете.

Сирена начала исчезать под водой, но он выпалил:

– Как тебя зовут?

Взглянув на него из-под опущенных ресниц, она прошептала:

– Мия. – С этими словами сирена вновь погрузилась в океан, оставив Кайла одного на палубе.

Он смотрел, как ее силуэт исчезает в темноте волн, пока в его сердце разгоралось пламя.

Он понимал: это не просто поиски жемчужины – это возможность изменить собственную судьбу.

Собравшись с мыслями, Кайл взглянул на горизонт, где пылал ярко-алый закат.

– Мы еще встретимся, Мия.

* * *

Кайл тяжело сглотнул. Горло пересохло от волнения, когда его корабль «Ледяное Бедствие» приблизился к месту, где, по слухам, находилась подводная пещера. Он провел недели в поисках информации о ее местонахождении, спрашивая стариков в портах и слушая истории опытных моряков. Чтобы попасть в пещеру, нужно было как минимум не умереть от переохлаждения в водах западного побережья. Потому что она буквально находилась на дне океана.

Когда корабль достиг наконец пепельно-серых скал, Кайл почувствовал, что морской ветер становится холоднее на несколько градусов. Небо заволокли свинцовые облака, а вода вокруг была темной, словно желая утянуть путников в свои глубины.

Вооружившись лишь кинжалом, Кайл сделал глубокий вдох и спрыгнул в воду.

Каждая мышца в теле напряглась от холода, а в ушах тут же зашумело. Однако когда он открыл глаза, любая мысль перестала иметь значение. Взгляду предстало удивительное зрелище – коралловые рифы, искрящиеся под светом пробивающегося солнца, и стаи рыб, сверкающие, как драгоценные камни.

На короткое мгновение Кайла накрыла волна неуверенности. А что, если все происходящее приведет его к чему-то непоправимому? Ведь не просто так Томас предупреждал его не совать нос не в свои дела. Однако Кайлу тут же вспомнилась Мия, ее нежный взгляд и улыбка, что снилась ему по ночам.

Волнение отступило, и он продолжил погружаться все ниже и ниже.

Ради нее он был готов на что угодно.

Найдя вход в пещеру, Кайл выплыл на поверхность и глотнул чистого воздуха. Темное пространство заливало едва заметное свечение, и он различил в углу жемчужину – небольшую, но сверкающую, словно утреннее солнце.

На лице Кайла появилась широкая улыбка.

Оглянувшись, он не заметил ничего подозрительного. Никого постороннего в пещере не было. Удивительно, почему Мия сказала, что отсюда никто не выбирался.

Вскоре Кайл двинулся в обратный путь, чувствуя, как сердце наполняется нетерпением. Ему хотелось как можно скорее вернуться к сирене и отдать ей найденную драгоценность.

Он уже знал, что попросит взамен.

Вернувшись на «Ледяное Бедствие», Кайл взял курс на восточные берега. Он понимал: впереди его ждет не только встреча с Мией, но и новая жизнь. Жемчужина в его руках была символом несбыточных мечтаний, и он был готов сделать все, чтобы превратить их в реальность.

* * *

Свет луны отражался в тихой водной глади, когда он увидел ее – свою прекрасную Мию. Длинные темные волосы струились по хрупким плечам, словно водопад, а глаза смотрели на него с надеждой и легкой печалью.

– Ты вернулся? – спросила она, будто не веря. – Нашел жемчужину? – Ее голос звучал как самая восхитительная мелодия.

Кайл даже не понял, как наклонился к воде и протянул жемчужину Мие.

– Я бы хотел... – Ему пришлось откашляться, потому что голос задрожал. – Чтобы ты осталась со мной. Вот мое желание. Мне не нужно богатство или что-либо еще. Пожалуйста, верни себе человеческий облик и останься навечно со мной.

– Конечно, – улыбнулась Мия. – Все, что пожелаешь. – Но почему-то она не смотрела в его глаза.

Совершенно не обращая на Кайла внимания, она протянула руку к жемчужине. Их пальцы соприкоснулись, и он отбросил желание потянуться за ней прямо в воду. Мия быстро забрала драгоценность и наконец подняла взгляд, но в ее глазах проскользнула странная эмоция.

– Спасибо тебе, Кайл.

Он не успел понять, что происходит. С неожиданной легкостью сирена схватила его за запястье и потянула за собой. В ее взгляде не было ни злобы, ни ненависти, только холодная решимость. Рывок – и он упал в воду. Легкие вспыхнули от нехватки кислорода, а конечности словно сковали в тиски.

Он не мог двигаться. Не мог дышать.

Кайл почувствовал, как жизнь медленно покидает его тело, пока сирена, с которой он хотел провести оставшуюся жизнь, затягивает новую песнь. Ту, что навечно лишала его сил. Ту, что превращала его в мертвеца.

Он даже не успел попробовать, каково счастье на вкус.

– Прости меня, – прошептала Мия, когда его глаза закрылись. – Я отомщу за своих сестер и убью каждого виновного. Каждого мужчину, что странствует по этим водам и несет за собой страх для невинных девушек и женщин.

Сирена – теперь уже человек – стояла на берегу, ощущая, как ветер ласково касается ее кожи.

Она вздохнула полной грудью, наслаждаясь свободой.

И двинулась в порт, мечтая утолить жажду мести.

Волчья тень

Анна Щучкина

Дом Элайзы Мэдоуз стоял на самом краю Блэкуотер Крик, там, где унылые, понурые поля поселенцев уступали темной стене леса. Здесь воздух пах иначе – не пылью и страхом, а влажным дерном, прелой листвой и травами, которые густо росли в небольшом, огороженном плетнем саду. Казалось, сама земля благоволила к Элайзе: пока посевы местных чахли под безжалостным солнцем, ее овощи наливались соком, целебные травы тянулись к небу пышными, здоровыми стеблями, а деревья цвели, как она сама – женщина с приятным округлым лицом, едва тронутым первыми морщинами.

Элайза как раз возвращалась из леса, ее корзина была полна кореньев и мха. Женщина шла быстро, низко опустив голову, чтобы не привлекать внимания тех немногих, кто мог оказаться на этой пыльной тропе. Но она чувствовала колючие, подозрительные взгляды из-за прикрытых ставней, слышала шепот, замолкавший при ее приближении.

Последние месяцы выдались тяжелыми. Небывалая засуха истощила ручей, давший название поселению, до тонкой грязной струйки. Мор напал на скот – коровы ложились и больше не вставали, их глаза мутнели от неизвестной хвори. Преподобный Крофт говорил о гневе Божьем, о грехах, но все чаще взгляды обращались к Элайзе, одинокой молодой женщине, знающей лес как свои пять пальцев, обладающей даром исцеления и, как теперь шептались, способностью проклинать.

Она знала об этих слухах. Чувствовала, как кольцо неприязни сжимается вокруг ее маленького дома. В уединении есть сила, но есть и уязвимость. Под внешней сдержанностью Элайзы скрывался страх – не перед лесом, который она понимала и любила, а перед слепой яростью людей, ищущих козла отпущения.

Заслышав голоса идущих навстречу соседей, Элайза покрепче сжала ручку корзины и ускорила шаг.

* * *

Прибытие магистрата Сайласа Торна в Блэкуотер Крик нарушило гнетущую рутину поселения. Он приехал на вороном коне, прямой, как стальной стержень, в простом темном камзоле. Лицо магистрата было непроницаемо, а глаза – серые, как зимнее небо, – цепко оглядывали убогие дома и съежившихся под строгим взглядом поселенцев. От Сайласа Торна веяло холодом власти и непреклонного Закона, столь чужеродного этому месту, погрязшему в суевериях и страхе. Миссия магистрата была известна всем еще до того, как он спешился у дома старейшины: расследовать козни дьявола, свившие гнездо в их богобоязненной общине.

На следующий день, когда солнце стояло высоко, хотя почти не грело промозглый воздух, Сайлас Торн появился у калитки Элайзы. Он не стал посылать констебля, пришел сам. Элайза как раз перебирала сухие пучки пижмы у порога.

– Элайза Мэдоуз? – бесстрастно спросил магистрат.

Она медленно выпрямилась, отряхивая пыль с фартука. Встретила его тяжелый взгляд.

– Магистрат Торн, – так же спокойно произнесла Элайза – без заискивания, без страха, лишь констатируя факт. – Вы нашли меня.

Он шагнул ближе, его тень упала на ее травы.

– Моя работа – находить то, что скрыто, мистрис Мэдоуз. И в этом поселении, полном слухов, ваше имя звучит чаще других. – Он обвел взглядом ее ухоженный сад, резко контрастирующий с вытоптанной землей вокруг. – Говорят, у вас особый дар взращивать жизнь... или отнимать ее.

Элайза чуть склонила голову набок.

– Люди говорят многое, когда боятся, магистрат. Страх – плохой советчик и еще худший свидетель. Я лишь разбираюсь в травах и слушаю землю. В этом нет колдовства, только терпение и уважение.

– Уважение? – Сайлас слегка прищурился, изучая ее лицо. – Закон требует уважения. Порядок требует уважения. А то, что происходит в Блэкуотер Крик, – болезни, неурожай, страх – это нарушение порядка. И мой долг – найти причину.

– Вы полагаете, причина стоит перед вами, в простом фартуке, с пучком сухой травы в руках? – Ее полные губы тронула легкая улыбка. – Ищите, магистрат. Но ищите правду, а не ведьму, которую вам так жаждут подсунуть.

Он молча посмотрел на Элайзу все тем же строгим взглядом. Было в ней что-то... странное. Не покорность запуганной овцы, не злоба затравленного зверя. Спокойная сила, глубоко укорененная, как старое дерево. Это вызывало у Сайласа неприятие, смешанное с невольным интересом.

– Правда – это то, что будет установлено судом, мистрис Мэдоуз, – отрезал он наконец. – А пока будьте готовы отвечать на мои вопросы. – С этими словами он развернулся и зашагал прочь от дома Элайзы, тут же почувствовавшей холодок в пальцах.

Она отложила травы и сделала глубокий вдох.

* * *

Хрупкое равновесие Блэкуотер Крик рухнуло через два дня. Утром по поселению пронесся вопль – пронзительный, полный ужаса вопль Гуди Харлоу. Ее маленькая дочь, Марта, билась в лихорадке: тело девочки сводили судороги, а на коже проступили темные пятна. К полудню перед домом старейшины, где временно расположился магистрат Торн, собралась взбудораженная толпа. В центре стояла растрепанная и заплаканная Гуди Харлоу, а рядом с ней, суровый и прямой, возвышался преподобный Крофт.

Когда из толпы вытолкнули Элайзу, бледную, но с высоко поднятой головой, Гуди Харлоу бросилась к ней, тыча дрожащим пальцем.

– Она! Это она сделала! Ведьма! – закричала женщина. Ее голос срывался от рыданий. – Вчера! Она дала Марте отвар от кашля! Сказала, лесной бальзам! А ночью Марта стала гореть огнем! Глаза закатились! Это был яд! Она прокляла моего ребенка!

Преподобный Крофт положил руку на плечо отчаявшейся женщины, обращаясь к толпе и к Сайласу Торну, вышедшему на крыльцо.

– Братья и сестры! Магистрат! Вы видите? Дьявол не дремлет! Он протягивает свои когтистые лапы к нашим детям через тех, кто отвернулся от света Господня! Эта женщина... ее травы... это не Божье благословение, а сатанинское зелье! Сколько еще знамений нам нужно? Засохший ручей! Больной скот! А теперь – дитя на пороге смерти! Это колдовство, явное и неоспоримое!

Толпа загудела испуганно и злобно.

– Ведьма! На костер!

Элайза шагнула вперед, и вдруг повисло напряженное молчание.

Она заговорила тихо, но отчетливо:

– Гуди Харлоу, я дала Марте отвар мать-и-мачехи с медом. Это верное средство от кашля, оно не могло причинить вреда. Болезнь пришла сама, не от моих рук. – Она повернулась к магистрату. – Сайлас Торн, вы и сами видите, что эти люди во власти страха и горя. Они ищут виновного, но я ни в чем не виновата.

Толпа вновь зароптала. Сайлас смотрел на Элайзу, затем – на обезумевшую от горя мать, на проповедника с фанатично горящим взглядом, на готовых к расправе поселенцев. Лицо магистрата оставалось непроницаемой маской, но в серых глазах мелькнуло сомнение. Он видел истерию, видел поиск легкого выхода из сложной ситуации. Но он также видел ребенка, лежащего при смерти. И не имел права бездействовать.

– Тишина! – рявкнул Сайлас. – Закон не вершится криками на площади! Гуди Харлоу, ваши показания будут записаны. Преподобный, ваши опасения приняты к сведению. Элайза Мэдоуз... – В голосе магистрата зазвенел металл. – В свете тяжести обвинений и для предотвращения самосуда я вынужден взять вас под стражу до завершения расследования. Констебль Хиггинс, проводите мистрис Мэдоуз в сторожку. Обеспечьте охрану. Никто не должен приближаться к ней без моего прямого приказа.

Элайза не сопротивлялась – она лишь бросила на Сайласа тяжелый взгляд. Констебль повел ее, не склонившую головы, сквозь расступившуюся толпу. Истерия в Блэкуотер Крик подошла к точке кипения, и магистрат Торн только что взял ситуацию под контроль... или начал терять его, сам того не подозревая.

* * *

Дни тянулись медленно, наполненные страхом и ожиданием. Сайлас Торн методично вел расследование, вызывая свидетелей в дом старейшины – единственное место в Блэкуотер Крик, где еще сохранялось подобие порядка. Но каждый допрос лишь глубже погружал магистрата в вязкую трясину суеверий, личной вражды и откровенной лжи.

Гуди Харлоу – ее глаза все еще были красными от слез, но теперь в них горел и мстительный огонь – путалась в показаниях.

– Она всегда была странной, магистрат! Птицы ели у нее с руки! А когда мой забор покосился, она просто посмотрела на него, и он рухнул! Я сама видела!..

– Видели ли вы, как Элайза Мэдоуз добавляла в отвар мать-и-мачехи что-то кроме меда?

Гуди замялась.

– Не видела... но она ведьма! Она могла сделать это взглядом! Чарами!..

Преподобный Крофт был непоколебим в своей уверенности.

– Закон Божий и закон человеческий должны идти рука об руку, магистрат! Эта женщина – язва на теле нашей общины. Ее связь с лесом – не от Бога. Вспомните Писание: «Ворожеи не оставляй в живых»! Признаки налицо: неурожай совпал с ее появлением здесь пять лет назад, мор скота начался после того, как она лечила корову старейшины...

– И корова старейшины выжила, преподобный, в отличие от остальных, – холодно заметил Сайлас, делая пометку в записной книжке. – А засуха, как мне известно, затронула весь край, а не только Блэкуотер Крик.

– Дьявол хитер, магистрат! Он может и исцелить, чтобы глубже заманить душу в свои сети! – не сдавался Крофт.

Допросы Элайзы проходили в холодной, сырой сторожке у старого амбара. Единственное окно было забито досками, свет давала лишь оплывшая свеча на грубо сколоченном столе. Но даже в этой убогой обстановке Элайза держалась с удивительным достоинством.

– Мистрис Мэдоуз. – Сайлас внимательно смотрел на нее. – Люди утверждают, что вы разговариваете с животными, что ваш сад цветет вопреки засухе, что вы можете наслать болезнь одним взглядом.

Элайза пожала плечами.

– Животные не боятся меня, потому что я не причиняю им зла, магистрат. Мой сад растет, потому что я знаю землю, знаю, когда полить той малой водой, что еще осталась, когда укрыть от палящего солнца. Это не колдовство. Что до болезней... страх – вот истинная зараза. Он застилает людям глаза.

– Но девочка, Марта Харлоу, больна. И она заболела после вашего отвара.

– Я дала ей лекарство от кашля, магистрат. Безвредное. Возможно, у нее другая хворь, более серьезная. Разве вы не послали за лекарем из города?

– Послал. Но он будет здесь не раньше чем через несколько дней. – Сайлас помолчал. – Говорят, у вашего дома находили странные знаки, начертанные на земле.

– Дети иногда играют у моей калитки. Или ветер рисует узоры на пыли. Вы ищете доказательства колдовства, магистрат Торн, но находите лишь домыслы и слухи. Неужели этого достаточно, чтобы отнять у человека жизнь?

В тот же момент по крыше сторожки забарабанил дождь – внезапный сильный ливень, хотя небо весь день было ясным. Порыв ветра задул свечу, погрузив комнату во мрак. Сайлас чертыхнулся, чиркая кремнем, чтобы снова зажечь фитиль.

Когда пламя разгорелось, магистрат увидел, что Элайза сидит так же спокойно, лишь слушает шум дождя за стеной.

– Странная погода, – заметил Сайлас как можно более ровным голосом.

– Природа живет своей жизнью, магистрат, – тихо ответила Элайза. – Иногда она плачет, иногда гневается. Мы лишь песчинки под ее стопами.

Допрос был окончен. Выйдя из сторожки под холодные струи дождя, Сайлас чувствовал, как его уверенность в виновности Элайзы тает, уступая место растущему убеждению, что он стал инструментом в руках озлобленной, обезумевшей от страха толпы. Он видел перед собой не ведьму, а жертву. И это знание тяжелым грузом ложилось на его совесть.

Сайлас стал заходить в сторожку чаще, чем того требовало формальное расследование. Он приносил скудную еду – кусок хлеба, кружку воды, иногда даже яблоко – под предлогом продолжения допроса или проверки условий содержания. Но дело было в другом. В удушливой атмосфере Блэкуотер Крик, пропитанной страхом и злобой, часы, проведенные с Элайзой, казались глотком свежего, чистого воздуха, пусть и в затхлой каморке.

Магистрат наблюдал за Элайзой. За тем, как она осторожно смахивала паутинку с единственного уцелевшего стула, не трогая паука. За тем, как ее пальцы перебирали сухой стебелек мяты, который ей чудом удалось пронести в кармане фартука, словно черпая в нем силы. За тем, как стойко она встречала взгляд Сайласа, без тени подобострастия или вызова.

– Почему вы остались здесь, в Блэкуотер Крик? – спросил он однажды, когда долгая пауза в их разговоре стала почти осязаемой. – Это не самое приветливое место, особенно для... женщины с вашими знаниями.

Элайза подняла на него взгляд.

– А куда мне было идти, магистрат? Моя мать умерла, когда я была девочкой. Она знала травы, как и я. Ее тоже... не любили. Я искала место, где смогу жить тихо, помогать тем, кому нужна помощь, и не мешать остальным. Думала, здесь, на краю света, меня оставят в покое. – Она горько усмехнулась. – Я ошиблась.

– Помогать? – Сайлас ухватился за слово. – Но люди говорят, вы приносите несчастья. Они боятся вас.

– Они боятся того, чего не понимают. Леса, болезней, самих себя. Легче найти ведьму, чем признать собственное бессилие или жестокость. Разве ваш закон не должен защищать от ложных обвинений, магистрат? Или он служит лишь для того, чтобы узаконить страхи толпы?

Ее слова ударили точно в цель, задев растущие сомнения Сайласа. Он видел лицемерие обвинителей, их мелкую зависть и суеверный ужас. И видел ее – спокойную, знающую, стойкую перед лицом ненависти. Это была не ведьма из страшных сказок. Это была женщина, загнанная в угол.

– Закон основан на фактах и доказательствах, мистрис Мэдоуз, – сказал он, но слова прозвучали менее уверенно, чем хотелось бы. – Пока я не нашел неопровержимых доказательств вашей вины.

– А доказательств моей невиновности? – Она смотрела на него прямо, испытующе. – Или в Блэкуотер Крик презумпция виновности, если ты не такой, как все?

Сайлас отвел глаза. Он чувствовал, как рушатся барьеры его должности, его строгости. Он видел не подследственную, а умную, сильную женщину, попавшую в беду. И ощущал к ней нечто большее, чем простое сочувствие. Это было опасное, запретное притяжение, которое росло с каждым днем, с каждым разговором, ставя под угрозу его долг, его положение и, возможно, его жизнь. Сайлас встал, чувствуя необходимость прервать беседу, пока она не зашла слишком далеко.

– Расследование продолжается, – бросил он сухо и вышел из сторожки, оставив Элайзу одну в полумраке, но унося с собой ее образ и тяжесть невозможного выбора.

Его долг требовал найти ведьму, но сердце и разум все громче шептали, что ведьмы здесь нет.

Глубокой ночью, когда Блэкуотер Крик погрузился в беспокойный сон, а луна спряталась за плотными облаками, к сторожке бесшумно приблизилась тень. Сайлас Торн. Он сам отодвинул тяжелый засов, который констебль Хиггинс «по забывчивости» не запер до конца, и скользнул внутрь. Элайза сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене, но глаза ее были открыты – она будто ждала.

– Элайза, – тревожно прошептал Сайлас, – времени почти не осталось. Завтра утром преподобный Крофт и старейшины потребуют начать официальный суд. Настроения в поселении ужасны. Болезнь Марты Харлоу не проходит, и каждый стон девочки – еще один гвоздь в... в крышку твоего гроба, как бы чудовищно это ни звучало.

Она медленно подняла голову. В полумраке ее лицо казалось вырезанным из слоновой кости.

– Завтра начнется суд? Или ритуальное жертвоприношение страху, магистрат?

Сайлас подошел ближе.

– Лекарь наконец добрался до Марты. Он считает, что она больна болотной лихорадкой, редкой, но известной в здешних краях. Никакого яда, никакого колдовства. Но он боится сказать это Крофту и толпе. Они его не послушают.

– И вы пришли сообщить мне это? Чтобы я встретила приговор с чистой совестью? – В ее голосе звучал не сарказм, а бесконечная усталость.

– Нет. – Сайлас опустился перед Элайзой на одно колено, посмотрел прямо в лицо. Он видел в ее глазах не только страх, но и несломленную гордость. – Я пришел, потому что больше не могу быть частью этого безумия. Я пересмотрел все показания, все улики. Это фарс, Элайза. Сеть лжи и суеверий. Я не нашел ни единого доказательства твоей вины. – Он запнулся. – Я вижу лишь женщину, которая знает лес и не боится быть собой. И поэтому они хотят тебя убить.

Их взгляды встретились. Тишина в сторожке стала густой, наполненной невысказанным. Сайлас медленно, почти неосознанно протянул руку и коснулся щеки Элайзы. И словно обжегся. Это было нарушение всех правил, всех границ его должности и ее положения. Запретный, невозможный жест.

Элайза не отстранилась. Она лишь на мгновение опустила веки, будто принимая это хрупкое, опасное тепло.

– Сайлас... – прошептала она, открывая глаза. В них стояли слезы, но она не плакала. – Что ты собираешься делать?

– Я не могу допустить этого суда, – твердо сказал он, убирая руку, но их связь уже была установлена, невидимая нить протянулась между ними. – Хиггинс поможет. Через час, когда сменится караул у реки, дверь окажется открыта. За лесом, у старой ивы, будет ждать лошадь. Скачи на север, не останавливайся, пока не окажешься в большом городе, где легко затеряться. Я дам тебе немного денег.

– Побег? – выдавила она. – Но это будет равносильно признанию! А ты? Что будет с тобой, когда они обнаружат мое исчезновение? Тебя же...

– Я найду способ все объяснить. Или приму последствия, – решительно ответил Сайлас.

Он сделал свой выбор. Закон, который он поклялся защищать, здесь превратился в орудие убийства.

– Есть вещи, Элайза, которые страшнее потери должности или даже свободы. Жить, зная, что я позволил злу свершиться, – вот что невыносимо.

В этот момент сквозь щель в заколоченном окне пробился бледный луч. Лунный свет упал на засохший прутик, валявшийся в углу. И на мертвой ветке набухла и раскрылась одна-единственная неестественно белая почка. Ни Сайлас, ни Элайза не проронили ни слова, но оба увидели это тихое чудо, знак жизни посреди отчаяния. Природа слышала их.

– Иди, Элайза, – сказал Сайлас, поднимаясь. – Живи.

* * *

План рухнул еще до рассвета. Когда Элайза, закутанная в темный плащ, почти достигла условленного места у реки, из теней выступили двое – констебль Хиггинс, бледный как полотно, и преподобный Крофт с факелом в руке. Хиггинс, сломленный страхом перед вечным проклятием, предал своего магистрата.

К утру весть облетела Блэкуотер Крик. Сайласа Торна, столп закона и порядка, доставили в дом старейшины уже не как следователя, а как обвиняемого. Толпа, еще более многочисленная и разъяренная, чем прежде, ревела у окон.

– Ты был послан искоренить зло, магистрат! – гремел голос Крофта, когда Сайласа ввели в главную комнату, где уже сидели старейшины с каменными лицами.

Элайзу держали у стены двое ополченцев.

– А вместо этого ты пал жертвой его чар! Ты пытался освободить ведьму! Помочь ей бежать от правосудия! Не ты ли говорил нам о порядке? О законе? Какой же закон ты защищал, когда тайно пробирался к ней в камеру, шептался с ней, готовил побег?!

Сайлас стоял прямо, хотя руки его были связаны за спиной. Взгляд блестел не от страха, а от ярости и презрения.

– Я пытался предотвратить убийство, Крофт. Убийство невиновной женщины, которое вы собираетесь совершить, прикрываясь именем Бога и страхами этих несчастных людей. Лекарь подтвердил – Марта Харлоу больна лихорадкой! Никто эту девочку не проклинал.

– Лекарь – чужак! Он не знает путей Господних и козней дьявольских! – отмахнулся Крофт. – Мы видели знаки! Мы слышали показания! А теперь мы видим и твое предательство! Ты вступил в сговор с ведьмой! Возможно, она обещала тебе мирские блага или плотские утехи? Признайся, магистрат, как глубоко ты пал?

– Я пал бы гораздо глубже, если бы позволил вам растерзать ее, – процедил Сайлас, его взгляд метнулся к Элайзе.

Она стояла молча, с непроницаемым лицом, и смотрела на него без отрыва.

Суд прошел очень быстро. Показания Хиггинса, слова Крофта, гневные выкрики из-за двери – все это слилось в обвинительный вердикт.

Старейшина зачитал приговор дрожащим голосом:

– Элайза Мэдоуз, обвиняемая в колдовстве, нанесении вреда и сговоре с темными силами... и Сайлас Торн, обвиняемый в пособничестве ведьме, предательстве долга и оскорблении общины... приговариваются к смертной казни через повешение. Да свершится правосудие и очистится Блэкуотер Крик от скверны. Казнь назначить на завтрашний полдень.

В наступившей тишине Сайлас вновь посмотрел на Элайзу поверх голов стражников и судей. Во взглядах приговоренных читалось все: его отчаяние из-за провала, ее тихая скорбь, их общая обреченность и та запретная, роковая связь, что привела обоих на порог смерти.

* * *

Полдень одарил Блэкуотер Крик свинцовыми тучами и ледяным ветром, завывающим, словно плакальщик. Поспешно сколоченный помост с виселицей скрипел на небольшой поляне у края леса – в том месте, которое Элайза считала своим убежищем. Вся община собралась здесь. Лица людей были бледными, глаза горели смесью страха и жестокого любопытства.

Элайзу и Сайласа вывели из сторожки, их руки по-прежнему были связаны. Сайлас шел твердо, без всякого выражения на лице, лишь желваки ходили на скулах. Элайза казалась хрупкой, но несломленной. Когда их оставили у подножия виселицы, их взгляды встретились в последний раз.

Преподобный Крофт взошел на помост и воздел руки к небу.

– Да свершится правосудие Господне! Да очистится эта земля от скверны колдовства и предательства! Да будет этот день уроком для всех, кто посмеет отвернуться от света истины и заключить сделку с тьмой!

Они начали с Сайласа. Когда палач накинул грубую веревку ему на шею, магистрат не дрогнул. Лишь едва заметно шевельнул губами, словно произнося чье-то имя.

Элайза застыла, ее дыхание прервалось. Она смотрела, как опора уходит из-под ног Сайласа, как тело дергается и замирает. Сдавленный стон сорвался с ее губ, потерявшись в порыве ветра. Она не отводила глаз, словно пытаясь удержать ускользающую душу магистрата.

И в этот самый момент небо раскололось. Тьма обрушилась на поляну так внезапно, будто солнце погасло. Ветер взвыл с новой силой, швыряя в лица людей ледяную крупу. Стая черных воронов, каркая, закружила над виселицей. Люди в ужасе закричали, закрывая головы руками.

А потом из чащи леса, из непроглядной тени между стволами, выступил он – огромный волк, крупнее любого, какого когда-либо видели в этих краях. Иссиня-черная шерсть словно поглощала свет, а желтые глаза горели неживым огнем, и взгляд их был прикован к Элайзе. Она не видела в нем звериной ярости, лишь бездонную боль и узнавание.

Волк сделал несколько шагов вперед, не обращая внимания на крики и панику толпы. Люди шарахнулись назад, крестясь и бормоча молитвы.

– Дьявол! Это он! Пришел за своей слугой! – выкрикнул кто-то.

Даже преподобный Крофт отступил от края помоста, съежившийся от суеверного ужаса.

Страх перед сверхъестественным оказался сильнее жажды крови. Никто не смел подойти к виселице, никто не смел тронуть Элайзу, пока черный волк стоял на краю поляны.

– Прочь ее! Изгнать! Пусть хозяин забирает ее! – раздался голос из толпы, и его тут же подхватили другие.

В панике палач перерезал веревку, державшую Элайзу, и ее грубо вытолкнули из круга факелов, прочь из поселения, в сторону леса, где ждала ее волчья тень.

* * *

Годы текли вперед без оглядки, подобно ручью Блэкуотер Крик. Элайза постарела, но время не смогло согнуть ее спину и погасить свет в глазах. Сад мистрис Мэдоуз продолжал благоухать дивными травами, а в окне лесной хижины всегда теплился огонек – путеводная звезда для заблудших душ. Лишь теперь Элайза понимала истинную цену своей жизни, купленную чужой жертвой.

Бессонные ночи наполнялись тяжелыми раздумьями. Лежа на жестком тюфяке, Элайза вслушивалась в размеренные шаги большого волка, что бесконечно бродил вокруг дома. Иногда он замирал у порога, и сквозь щели в ставнях она видела его горящие глаза – два раскаленных уголька во тьме. В такие минуты сердце сжималось от невыносимой боли: ведь именно Элайза последним отчаянным заклятьем привязала душу Сайласа к этому миру. К себе.

Одной зимней ночью, когда метель буйствовала вовсю, молодая семья заблудилась неподалеку от дома Элайзы – их повозка увязла в глубоком сугробе. В полуночной тишине раздался осторожный стук в дверь – на пороге стоял изможденный мужчина с двумя детьми. «Ваш... хранитель привел нас, – рассказал он, когда Элайза накормила их горячей похлебкой. – Без него мы бы замерзли насмерть».

Глядя на спокойно спящих детей и принимая благодарность родителей, Элайза внезапно осознала весь ужас своего поступка. Она использовала любовь Сайласа, превратив его благородную жертву в вечное проклятие. Горячие слезы покатились по морщинистым щекам.

С тех пор все переменилось. Элайза больше не прибегала к колдовству, только лечила травами и добрым словом. По вечерам часто сидела у очага, разговаривая с черным волком, который теперь нередко переступал ее порог.

– Прости меня, Сайлас, – шептала она, глядя в огонь. – Я обманула тебя. Я струсила.

Волк всегда молча наблюдал за ней нездешними глазами. Но однажды, когда рыдания особенно терзали ее душу, он неожиданно положил голову Элайзе на колени – первое проявление чувств за долгие годы.

Так они и жили – словно две тени, оберегающие лес и его обитателей. Постепенно люди перестали бояться одинокую женщину и ее верного спутника. Теперь они сами приходили за помощью, зная, что найдут приют и исцеление. Из символа страха черный волк превратился в добрый знак для путников.

Когда пришло ее время, Элайза почувствовала это заранее: в воздухе повисла особая тишина и птицы замолкли в чаще. Старый волк вошел в дом. Его горящие глаза потускнели, а дыхание стало едва различимым.

– Пора, любимый, – прошептала Элайза, поглаживая густую шерсть.

Их жизни угасли одновременно. Но в ветвях, сплетающихся над хижиной, шепотом ветра прозвучали два голоса – мужской и женский. Теперь они стали равны – оба свободны, оба прощены. Вместе. Их силуэты растворились в золотистом свете засыпающего леса, оставив после себя лишь легкий шорох листвы.

Родник жизни

Саша Гран

Говорят, в дремучих лесах иногда можно услышать тихое пение, которое эхом разлетается среди темной дубравы. Испокон веков жители окрестных пристанищ считали этот голос добрым. Когда в лесу терялся забредший слишком далеко дровосек или собирающий цветы маленький ребенок, этот прекрасный голос выводил их обратно, помогая избежать встреч с диким зверем или неведомой тьмой.

Да, в лесу жили не только волки: очевидцы рассказывали, что иногда, когда ночь опускалась на землю, темные силуэты начинали рыскать туда-сюда, словно искали себе жертву на съедение. Никто не знал, был ли это какой забредший человек, лишившийся разума, или же потусторонняя сила, для которой жизнь смертных была пустым звуком, а возможно, даже мстительный дух.

В народе две этих странности называли «светом» и «тьмой», которые жили бок о бок друг с другом.

И все же люди, несмотря на опасность, продолжали наведываться в лес. Причина была в спрятанном глубоко внутри роднике, вода из которого была настолько чистой и свежей, что ходили слухи о ее магических целебных свойствах.

В одной из деревень вода из родника спасла умирающего ребенка от его недуга.

В городе неподалеку вода помогла женщине разродиться двумя малышами.

Люди, слышавшие о чудесах, толпой стремились в лес, но не каждый мог выйти, поэтому люди придумали байку о магическом роднике:

– Какая глупая песня, – заявил насмешливый голос. Изящная рука махнула над цветочной поляной, и та вмиг увяла, пожелтев и осыпавшись.

Вдалеке слышались песни людей, праздновавших день сбора урожая. Лес вторил им в ответ, шелестя листвой, а затем, стоило фигуре пройти мимо, замирал в ожидании или даже засыпал вечным сном.

Темная фигура огляделась, словно искала кого-то, а затем увидела светлую, которая сидела перед родником и тихо подпевала людям.

– Сестрица, – вздохнула девушка с черными волосами. – Что в этой песне такого? Она же глупая.

Девушка со светлыми волосами обернулась и улыбнулась.

– Не ворчи, Эмбер. Разве люди не прелестны тем, что могут создавать такие песни?

– Не вижу ничего прелестного.

Тень и Свет из людских историй на самом деле приходились друг другу сестрами. Они не знали наверняка, кем были на самом деле – дочерями богини или же ангелами, сброшенными на землю. Зато они прекрасно знали, в чем заключался их долг.

Старшая сестра – Мэй, называлась жрицей жизни. Стоило ей начать петь своим ласковым искрящимся голосом, как мир вокруг оживал: цветы распускались, трава зеленела, ручьи текли и все благоухало.

Младшая же сестра – Эмбер, была жрицей смерти. Всего одного ее взгляда янтарных глаз хватало, чтобы все похолодело и поникло в ожидании, когда на землю сойдет зима.

Каждый год сестры по очереди преображали лес, и эта магия распространялась на весь мир, запуская таким образом смену сезонов.

Пока люди не обжились в этих краях, все было спокойно. По крайней мере, Эмбер чувствовала себя так. Но с годами смертные населили близлежащие территории и начали проникать в лес, что ей не особо нравилось.

Но Мэй была другого мнения. Кажется, люди ей нравились, раз она продолжала помогать им и даже...

Эмбер уставилась на родник и нахмурилась.

– Он стал еще меньше, сестра. Пожалуйста, не позволяй людям забирать из него воду, иначе ты...

– Ничего страшного от пары людей не будет, – покачала головой Мэй. – Раз эта вода может помочь исцелить их, почему бы ею не поделиться? Ее же много!

– Это глупо, сестра! – Эмбер не собиралась поддерживать ее мнение. – Нельзя спасти всех ценой своей жизни! Кроме того, с каждым годом людей становится все больше и больше! Рано или поздно от родника ничего не останется!

Но ответом, как и всегда, было молчание. Мэй лишь мягко улыбалась, глядя в пустоту, а ее сестра, пылающая от злости и обиды, вновь быстро развернулась и умчалась в глубь зарослей.

– Глупая сестра! Почему?! Почему ты продолжаешь любить людей, если в ответ они лишь топчут нас?! Что в них такого, раз ты постоянно наблюдаешь за ними?!

Рядом послышались шорохи.

– Я тебе говорю, этот родник особенный! Вот увидишь, вода точно поможет!

Несколько крупных мужчин показались неподалеку, и Эмбер, и так разозленная из-за ситуации, обратилась черной тенью и приблизилась к ним.

– С... стой! Это!.. Это же!.. – Один из мужчин побледнел, увидев надвигающийся черный туман. – Спасайся!

Они тут же сбежали подальше, забыв о роднике.

Эмбер вновь приняла свой обычный облик и вздохнула.

– Как глупо. Люди ужасно жадные, а она этого не понимает. Дай им палец, они откусят по локоть! Как их вообще можно любить?

Она пробиралась сквозь чащу леса, погрузившись в свои беспорядочные мысли, когда поняла, что вышла на окраину, где стояла ближайшая деревенька.

На поляне, прилегавшей к лесу, играли маленькие девочки. Они бегали друг за другом, весело смеялись и кричали что-то.

Эмбер замерла и молча наблюдала за ними. Каким-то образом... они напоминали ей ее сестру. Такие же веселые и энергичные. Такие же солнечные и прекрасные.

Она поджала губы.

– Я... должна понять почему.

* * *

Холодный ветер казался настолько сильным, словно мог сдуть с ног любого. Эмбер всю жизнь жила в лесу, поэтому не знала, насколько мощными могут быть потоки воздуха. Ее черные волосы развевались высоко над землей, пока она аккуратно спускалась с пригорка.

Она молча смотрела на юбку своего нового платья, которое она сделала из пожелтевшей листвы. Она постаралась сделать его похожим на то, что носили женщины в этой деревне, и надеялась, что никто не заподозрит ее.

Внезапно она поскользнулась и покатилась кубарем вниз, не успев даже охнуть.

– Ай-ай-ай... – прошептала она, потирая голову.

Все перед глазами кружилось, но вдруг она услышала голоса.

– Ой, ты в порядке?! Девочки, идите сюда, тут какая-то тетенька вышла из леса!

Эмбер тут же пришла в себя и уставилась на маленькую девочку, которая стояла перед ней с растерянным выражением.

Она подскочила и сделала несколько шагов назад.

– Ой, прости, я напугала тебя! – Девочка замахала руками.

В это же время к ним подбежали другие дети.

– Кто ты, тетенька? Мы раньше тебя не видели. Ты потерялась в лесу?

– А... м-м... да, я пришла далеко отсюда. – Эмбер заранее придумала себе историю и просто вторила им.

– Наверное, тебя вывел добрый голос! – воодушевилась девочка с двумя косичками. – Я как-то раз собирала грибы и потерялась. А голос меня вывел!

Услышав это, Эмбер слегка нахмурилась, но быстро собралась с мыслями и кивнула, подтверждая ее догадку.

– Вау! Сестрица, у тебя такие красивые глаза! – заметила девочка поменьше ростом. – Они словно вот этот листочек!

Она показала Эмбер красивый оранжевый лист, и та смутилась.

– Ну... э-э-э... правда?

– Да! Ты очень красивая!

– Ой, у тебя волосы такие длинные, но растрепались! Можно мы расчешем их?

Дети быстро окружили ее, и Эмбер успела испугаться. Но...

Такие маленькие и слабые люди, наверное, не причинят ей вреда?

Совсем скоро они уже устроились на поляне, и девочки прыгали вокруг Эмбер, собирая ее волосы в большую косу.

– Жаль, что цветы уже отцвели. Иначе можно было бы украсить твои волосы! – вздохнула самая старшая из девочек – Анна.

– Ну и ладно! Волосы сестрицы и так очень красивые!

Эмбер не понимала, чего они так бегают вокруг нее и пекутся о ее внешности, и ответила:

– Мои волосы и глаза не такие красивые. У моей сестрицы красивее.

– Правда? А какая твоя сестрица? – спросила девочка с косичками – Лили.

– У нее очень красивые светлые волосы, словно солнце, и зеленые глаза, словно молодая листва, – ответила Эмбер, с улыбкой вспоминая внешность Мэй.

– Ой, она наверняка красавица! Вот бы увидеть! – улыбнулась самая младшая девочка – Мэри.

– А мне кажется, что ты, сестрица, тоже очень красивая! Мне нравятся твои черные волосы, – улыбнулась Анна. – У моей старшей сестры такие же... но сейчас они уже не так блестят на солнце, как у тебя. – Она заметно расстроилась.

– Почему? – спросила Эмбер.

– Сестра очень сильно заболела... с каждым днем ей все хуже и хуже... – Руки Анны задрожали, пока она пыталась заплести маленькую косичку сбоку.

Другие девочки тут же подбежали к ней и обняли со всех сторон.

– ...она может умереть? – догадалась Эмбер.

Стоило Анне это услышать, и из ее глаз полились слезы. Она молча кивнула.

Эмбер уже слышала от Мэй раньше. Люди боятся смерти. И боятся потерять близких.

Люди не понимают, что смерть – это начало. Эмбер – жрица смерти и, как никто другой, знает, что, лишившись жизни, существо даст возможность следующему поколению появиться на свет.

Вечный поток жизни и смерти не должен останавливаться.

Поэтому Эмбер и была против того, чтобы люди использовали силу родника жизни, – смерть не обманешь.

– Ты этого не хочешь, да? – спросила жрица смерти.

– Конечно, нет, – покачала головой Анна. – Разве кто-то хочет, чтобы его любимые умерли?

Стоило Эмбер это услышать, и в ее голове возник образ Мэй.

И правда... никто не хочет...

– Почему бы не воспользоваться водой из родника? – спросила она.

Но Анна не ответила на вопрос. Возможно, и она сама не знала почему.

Они посидели в тишине еще какое-то время, пока Мэри не подскочила.

– О, я знаю! Давайте соберем старшей сестрице красивых листьев и отнесем! Она ведь уже давно не выходила из дома, ей наверняка будет приятно!

Девочки сразу же оживились. Эмбер молча наблюдала за ними, погруженная в тяжелые мысли.

– Сестричка, ты сможешь вернуться домой? – через некоторое время, когда солнце начало уходить за горизонт, спросила Анна.

Эмбер поднялась с земли и посмотрела на них.

– Конечно. Ни о чем не бойтесь и идите.

– Мы еще встретимся? – спросила Мэри.

– Кто знает? Возможно, в будущем, – неоднозначно ответила жрица смерти. – Идите домой. Вас ждут родные.

Девочки помахали ей на прощание и убежали туда, где начинали зажигаться фонари. Эмбер же смотрела на них еще какое-то время, а затем развернулась и направилась обратно в лес.

– Кажется... стоит наблюдать за людьми, прежде чем прогонять... – сделала она вывод.

По крайней мере, она начала понимать Мэй намного лучше.

А между тем годы шли, поселения приумножались, а истории о роднике распространялись все дальше и дальше...

* * *

Говорят, в дремучих лесах когда-то можно было услышать тихое пение, которое эхом разлеталось среди темной дубравы. Но теперь этот лес стих. Черные деревья и густой туман стали причиной, почему многие люди не смогли вернуться, и теперь любой, кто заходил сюда, шел по пути из костей.

История о чудодейственном роднике привела к тому, что люди полностью осушили его, не оставив ни капли. С тех самых пор весна ушла из этих мест, словно проклятие настигло жадных смертных.

И все же не так давно один мужчина, отчаявшийся найти лекарство для больной жены, забрел в другую часть леса, где нашел похожий родник. Вода из него действительно исцелила женщину, и люди с новой силой начали вторгаться в лес, чтобы добыть ее.

По лесу шла девушка, облаченная в темную накидку. Она со страхом озиралась по сторонам, боясь, что черная тень придет по ее душу, когда вдруг путь из костей привел ее к тому самому роднику из слухов.

Это место казалось мрачным. Кристально чистая вода стекала по черным камням вниз, в небольшой пруд с черными кувшинками.

Туман окружил пруд, будто преграда, которая должна помешать добраться до воды.

Девушка сглотнула и сделала несколько шагов вперед.

Дрожащими руками она достала стеклянную бутылочку и собиралась набрать воды, когда вдруг за спиной послышался голос:

– Не трогай ее, Анна.

От испуга девушка уронила бутылку в пруд, и та тут же исчезла в глубинах.

Анна обернулась и увидела прекрасную, но бледную женщину с черными волосами и потухшими янтарными глазами.

– Сестрица? Это ты? – удивилась Анна. – Что ты?.. Как?..

Она начала догадываться, что девушка перед ней далеко не человек. Сама же Эмбер смотрела на подросшую Анну так, словно отчаялась.

– Не трогай эту воду. Она не спасет никого.

– Но... дядя Сэм спас свою жену! А я!.. Мэри и Лили!.. Они заболели неведомой болезнью, сестрица! Их кожа покрылась черными пятнами, и они не просыпаются!

– Я знаю. Поэтому и говорю. Эта вода не спасет никого. Жена этого человека умрет, как и все, кто коснется ее. Потому что это источник смерти.

Анна замерла.

– Источник смерти?.. Тогда – ты?..

– ...тот источник, который люди знали, иссох. Источник жизни уже давно... иссох. – Лицо Эмбер стало еще печальнее, словно она пребывала в еще более глубоком отчаянии. – Остался лишь этот. И... осталась я.

Анна не понимала, о чем говорит жрица.

– То есть... если девочки выпьют эту воду... они все равно умрут?

– ...да. Как и все, кто прикоснется к воде или к ним, – вздохнула Эмбер и подошла ближе. – Анна. Я помню, какими вы были в детстве. Поэтому и предостерегаю тебя. Лучше уходи. Жизнь уже покинула эти земли, навсегда ушла в небытие. Осталась лишь смерть. Смерть без начала.

Повзрослевшая девушка не могла не понять, что имеет в виду Эмбер.

– Значит... все наши беды из-за того, что люди иссушили родник... тогда... та сестра, которую ты тогда упоминала?..

Она посмотрела в лицо жрицы и поняла все без лишних слов.

– Ты ненавидишь людей, да? – сделала вывод Анна.

– ...да. Я бы уже давно уничтожила вас всех, но... ты, Лили и Мэри...

Они стали причиной, почему Эмбер продолжала молча защищать свой источник от людей. Она хотела верить, что люди никогда не придут сюда вновь.

– Я дала себе зарок. Если они, как и раньше, покажут свою жадность, я не стану их останавливать. И тогда этот источник уничтожит их всех. Это будет месть за мою Мэй, которая любила вас и хотела помочь.

Эмбер вновь посмотрела на Анну.

– Уходи. И больше никогда не возвращайся сюда.

Анна опустила глаза на воду.

Все беды произошли по вине тех, кто хотел спасти своих родных... или тех, кто использовал родник в корыстных целях?

Есть ведь разница, правда?! Так почему Эмбер не понимает этого?!

Хотя... для нее разницы наверняка нет. В корысти или из добрых побуждений... люди все равно использовали родник, расходуя жизнь ее сестры.

И теперь в этих землях не останется ничего.

Анна поджала губы.

– Сестрица... можно мне остаться?

– Зачем?

– Там не останется никого, кто мне дорог. Если они все умрут... то какая разница, вернусь я или нет?

Эмбер промолчала.

– Нет, Анна. Разница есть. Ты все еще можешь выжить и идти дальше. Ты будешь помнить этот урок и, возможно, спасешь людей от этой ошибки. Так что просто покинь это место.

– Ха-ха, ты все еще хочешь спасти хоть кого-то? Ты... добрая, сестрица.

Эмбер непонимающе посмотрела на нее.

– Я? Добрая?

Понятия «добро» и «зло» остались лишь в детских книжках.

В жизни они не работают.

Анна с грустной улыбкой смотрела на Эмбер, и та лишь вздохнула.

– Иди, Анна. Пусть хотя бы ты обретешь счастье.

Девушка кивнула и побрела прочь из умирающего леса.

А жрица смерти еще долго смотрела на свой родник, пребывая в тяжелых мыслях, вспоминая прошлое.

Ее бледные губы бессильно двигались, пока она нашептывала знакомые мотивы:

Кровь ее – бирюза

Рия Альв

«Хуже всего умирать весной», – так она думала, лежа на иссохшей земле и глядя в пылающее небо. И все же даже мертвая природа пустыни в хонсу^[1], казалось, оживала. А она собиралась умереть, обессилев после бесконечного перехода по пескам. Кожа ее была сожжена, ноги стерты до крови. Не осталось сил даже чтобы перевернуться и не глядеть больше на выжигающее глаза солнце.

Смерть подступала, неотвратимая, как песчаная буря, как еженощный спуск Ра в Дуат^[2]. И пустыня, огромная и древняя, словно Апоп^[3], проглотила ее жизнь, едва заметив.

Ей казалось, что она почти дошла до города. Она не знала, помогли бы ей там. Она не знала, куда шла на самом деле. Не знала откуда. Не знала зачем. Не помнила даже своего имени. Но она шла сквозь пустыню, пока не упала, когда солнце пронзило ее одним из своих лучей. Она останется здесь. Ветра обглодают ее кости. Пески укроют то немногое, что от нее останется.

Смерть подступала, нависла над ней черной тенью. Странница вгляделась смерти в лицо, та посмотрела в ответ золотом глаз с тонким вертикальным зрачком.

– Верни меня в долину тростника, – попросила Странница у Смерти, – верни меня домой.

Смерть кивнула ей. И не было никого прекраснее ее Смерти. И золотой диск солнца покоился на голове ее между острых ушей.

* * *

– Яхмос! Ты там умерла, что ли?! – раздался раскатистый женский голос.

Яхмос потянулась, разминая затекшую от долгого сна спину, и сладко зевнула. Ей снилось что-то приятное, но она не смогла вспомнить что. Она потянулась еще разок. Погода для середины шему^[4] выдалась на удивление приятная, солнце не успело еще раскалить землю, а ветра не сбивали с ног, раня лицо песком.

Яхмос потерла глаза, думая, не понежиться ли ей на мешках со льном еще немного.

Ткацкий челнок, прилетевший точно в затылок, нарушил ее планы. Яхмос ойкнула и скривилась. Потерев голову, взъерошив коротко стриженные белоснежные волосы, Яхмос бросила недовольный взгляд в окно, из которого в нее бросили челнок.

Пусть Мэат часто говорила, что уже на полпути к Дуату, бросок у нее что надо.

– Тебе Себек^[5] ноги и руки поотгрызал? – недовольно спросили из дома.

Яхмос потянулась еще раз, с показательной внимательностью оглядела себя от ладоней до плеч и от стоп до бедер. Отметила, что с начала перета^[6], кажется, еще немного выросла, хотя и так была выше большинства местных женщин.

– Вроде бы нет! – бодро крикнула она в ответ.

– Тогда почему ты, дрянная девка, валяешься на этих мешках, если они давно уже должны быть перетащены в мастерскую?! – Мэат наконец сама показалась в окне.

Седеющие брови нахмурены, лоб пошел морщинами, чуть сгорбленная от долгой работы за ткацким станком фигура, а сама угрожающе стоит, уперев руки в бока. Пусть Яхмос иногда называла ее старухой – в ответ на «дрянную девку», – Мэат была весьма крепкой для своих почтенных лет. Сколько же ей? Яхмос склонялась к тому, что она застала еще древних чудовищ, ходивших по земле. Сейчас пустыня пересыпала песком их кости, а Мэат жила. Поэтому Яхмос предпочитала ее не злить и покорно взвалила два мешка на плечи. Это были последние, что у них остались с прошлого шему, сейчас они надеялись на новый обильный урожай.

– Не надорвись, – бросила Мэат.

– Да я и тебя в придачу могу поднять.

Мэат покачала головой, оправила ровно остриженные по плечи волосы. Яхмос ей широко улыбнулась. Она была высокой, нескладной, но жилистой. Силы в ее нелепом теле было предостаточно. Именно поэтому три года назад Мэат и ее муж Сатни подобрали Яхмос. Им, давно потерявшим сына и не заведшим больше детей, на старости лет нужна была помощь, а Яхмос – дом. У нее получалось зарабатывать на жизнь воровством, но все же лучше коротать холодные пустынные ночи и жаркие дни под крышей.

Сначала Яхмос помогала только по дому и на пивоварне вместе с работниками, а потом, явив скрытые таланты, взялась за счета и торговлю. На семейной пивоварне Яхмос и нашли, когда она, переоценив силы, упилась краденым и уснула. Несмотря на то что Мэат любила браниться, добрые все же были люди. Иные бы на месте убили.

Яхмос быстро перетаскала все мешки, чтобы не раздражать старуху больше. Пристроив их рядом со станком, она и челнок вернула на место. Потыкала пальцем разноцветные натянутые нити, потянула одну и отпустила, позволив вибрировать.

– Куда руки тянешь? Это тебе не арфа! – прикрикнула на нее Мэат.

Яхмос отскочила от станка. В первый год Мэат пробовала обучить ее ткацкому ремеслу, но оказалось, что «от кошки в этом деле толку больше, чем от тебя, пустоголовая». Яхмос не сильно расстроилась. Она могла часами сидеть и смотреть, как цветные нити свиваются под руками Мэат в узоры, но у нее самой не хватало внимательности и усердия. Хотя если дело доходило до письма и счета, проблем не возникало. Еще ей удивительно хорошо удавалось приготовление целебных снадобий, хотя Яхмос не помнила, чтобы кто-то ее этому учил.

– Готовые одеяния возьми! – крикнула ей Мэат, когда Яхмос уже собиралась уходить.

– Откуда ты знаешь, что я в храм? – спросила она, но руки все же вытянула. На них тотчас аккуратной стопкой легли одеяния из светлого льна.

– У тебя лицо такое довольное, словно ты телегу фруктов стащила.

– Так, может, я фрукты воровать и иду? – весело оскалилась Яхмос.

И тут же получила легкий, особенно по меркам Мэат, подзатыльник.

– Беги уже. – Мэат развернула ее к двери и толкнула в спину. – Только возвращайся до вечера. Будет буря.

– Да ладно тебе, – бросила Яхмос через плечо. – Откуда ты?.. – Но осеклась, наткнувшись на строгий взгляд подведенных сурьмой глаз.

– Ах да, колени.

– Колени никогда не врут.

Возможно, Мэат тоже стоило заделаться жрицей и предсказывать погоду. Хотя жрецов Яхмос не любила.

Пообещав, что вернется пораньше, она выскочила на улицу. День стоял безветренный, и солнце успело нагреть воздух. Яхмос перебегала между тенями домов и раскидистых пальмовых листьев. Шему был в самом разгаре, и Нил, ласково обнимающий город своим телом, огромным, как у змея Апопа, еще не разлился. Не принес в Пер-Бастет^[7] толпы паломников, прибывающих к храму Бастет, что из земель, подвластных пер-а^[8], что из других, дальних и непонятных. Кожа этих людей была светлее, а волосы цвета льна или огня, они говорили на странном языке и звали Бастет Артемидой^[9]. Но и на них Яхмос не была похожа.

Хотя Мэат, расспрашивавшая их, говорила потом, будто далеко-далеко на севере, если верить чужим рассказам, живут люди, чья кожа и глаза еще светлее, а волосы – такие же белые, как у Яхмос. Но сама она, смуглокожая и темноглазая, была уверена, что и на них тоже ни капли не похожа. Да и если бы она приплыла сюда, случилось бы это во время ахета^[10], как бы она тогда оказалась в пустыне в шему? На беглую рабыню она ничем не смахивала. Те цветные одежды, в которых ее нашли, сейчас изорвались, но были достойны богатой госпожи.

Прожив в Пер-Бастете шесть лет, Яхмос изучила каждый его уголок, но так и не стала полностью своей. Из-за волос она всегда выделялась среди толпы, как луна на небе. Потому ей и дали имя Яхмос, лунное дитя, слишком звучное для простой бродяжки без прошлого.

Отвернув от Нила, Яхмос пошла вдоль одного из каналов, обнимавших храм с двух сторон и укрытых деревьями. Святилище Бастет – сердце города; из-за того, что он сам поднят насыпью, храм можно увидеть из любой части. Словно чтобы ты ни на мгновение не забывал о кошачьей богине. Широкую, опаляемую солнцем дорогу стерегли статуи божеств. Яхмос предпочитала не ходить там, чтобы лишний раз не попадать под их устрашающие взгляды. Преддверие храма возвышалось огромной стеной, изукрашенной барельефами. Казалось, даже если составить десяток домов друг на друга, они не достигнут его вершины.

Подходя к храму, Яхмос часто думала: в тот первый день, что заставило ее пересечь половину города, чтобы рухнуть рядом с храмом? Уж не желание ли укрыться в его тени, широкой, как Нил на разливе?

Сейчас в этой тени ее ждали. На фоне громадного, как сами боги, храма фигурка жрицы казалась совсем крохотной. Когда Яхмос приближалась со стороны рыночной площади, пройдя сквозь шум и толкотню, всегда чувствовала себя немного оглохшей и часто начинала выкрикивать приветствия, только завидев белый силуэт. За это ее всегда ругали. На самом же деле Яхмос вовсе не нужно было кричать, чтобы заявить о себе. Иринефер узнавала ее по шагам.

Кошачьи уши на ее голове дернулись, пушистый хвост качнулся из стороны в сторону, и Иринефер, как всегда погруженная в свои мысли, встрепенулась. Когда желтые глаза с сузившимся до тонкой, точно игла, щелки зрачком поймали взгляд Яхмос, на губах Иринефер уже играла приветливая улыбка.

– А ты никогда не носила никакой другой одежды? – спросила Яхмос, когда с приветствиями было покончено.

То была обязательная и не самая короткая часть разговора, ведь Иринефер считала своим долгом расспросить обо всех делах и здоровье Мэат и Сатни. Яхмос даже немного сердилась поначалу: про саму Яхмос она так не спрашивала. Иринефер, смеясь, отвечала, что в Яхмос здоровья хватит на десятерых.

И вот когда Яхмос в красках пересказала все сетования старухи про колени и с таким размахом изложила, как они со стариком и его работниками перекатывали на склад пивные бочки, будто событие это было сравнимо с одной из битв Сета с Гором^[11], тогда она передала одежды.

Семья Мэат занималась изготовлением одежды для жриц чуть не со времен сотворения мира. Другие заказы она могла доверить помощницам и ученицам, но для храма всегда шила сама. Яхмос считала, что это пустая растрата ее мастерства. Скучнее и проще одежд, что носили жрицы, придумать было нельзя. Прямой светлый кусок ткани без всяких узоров. Яхмос, чаще всего носившая свободную и яркую одежду, никогда бы не надела нечто подобное.

– Может быть, в совсем раннем детстве, которого я не помню, – ответила Иринефер. Задумавшись, она постучала заостренным ноготком по губам.

Иринефер нравилось иногда подкрашивать губы и подводить глаза. Жрицам же это было разрешено лишь по большим праздникам.

– А что бы ты хотела надеть?

– Мне нельзя надевать ничего другого.

– Я же спрашиваю, что бы ты хотела, а не что тебе можно.

– Какая разница, что я хочу, если все равно нельзя?

– Ну представь, что можно.

– Зачем, если я точно знаю, что нельзя?

Яхмос готова была взвыть. Иногда казалось, что они с Иринефер говорят на совершенно разных языках.

– Мне интересно знать, что тебе нравится! – Яхмос так распалилась, что ударила себя в грудь. Вышло больно.

– Зачем? – Иринефер непонимающе посмотрела на нее.

Захотелось пару раз удариться о храмовую стену, но уже головой.

– Потому что мы подруги и мне интересны о тебе разные вещи! – Яхмос научилась даже в пылу эмоций кричать одной интонацией, не повышая громкости голоса на самом деле.

Уши Иринефер были слишком чувствительными. Яхмос боялась, что сейчас придется объяснять, почему это подругам интересны всякие незначительные вещи друг о друге, но Иринефер сжалилась над ней и задумалась. Снова постучала коготком по губам.

– Я не знаю, – наконец сказала она, – сложно представить что-то другое, когда привыкла к одной одежде.

Яхмос вздохнула. Зверолюди считались ближайшими потомками богов, божественного дыхания в них – куда больше, чем в людях, оттого они малочисленны. И потому же их берегли, с самого рождения и до смерти, не выпуская из храма того божества, потомками которому они приходились.

Считалось, что даже земля за пределами храма не– достаточно чиста, чтобы любимые дети богов ступали по ней. Если зверолюди начнут жить в городах, заниматься тем же трудом, что и обычные смертные, тем прогневают богов, и падет их кара на весь Та-Кемет^[12].

Запрет этот подкреплялся не одной лишь угрозой. Шею каждого зверочеловека сковывал ошейник. Говорили, что он задушит отступника, стоит лишь отойти слишком далеко от храмовых стен.

Услышав об этом впервые, Яхмос подумала, что даже у презираемых рабов больше возможностей сбежать, чем у почитаемых всеми потомков богов. Иринефер строго запретила ей высказывать такие мысли, за них можно было лишиться головы.

Каждая часть жизни зверолюдей была подчинена строгим распорядкам. Стены храмов слышали их первый плач. Всевидящие глаза богов безучастно наблюдали, как их разлучают с родителями. Вся жизнь их проходила подле ног божественных статуй в молитвах за благополучие Та-Кемет и долголетие пер-а. Последнему их выдоху, с которым ка и ба^[13] покидали тело, тоже внимали лишь стены святилищ.

Крохотный мир божественного дома, который ты покинешь, лишь отправившись в далекий путь до Дуата. Яхмос охватывал ужас от одной мысли об этом.

– Бирюза, – вдруг сказала Иринефер, – если бы мне было дозволено, я носила бы бирюзу.

– Потому что в нее, пролившись, обратилась кровь Бастет? – без особого энтузиазма спросила Яхмос.

Иринефер помотала головой, черные волосы ее, ровно подстриженные по плечи, как и у всех жриц кошачьего храма, разлетелись вороньими перышками.

– Кости их – серебро, плоть – золото, а волосы – лазурит^[14], – произнесла она заученные слова о божественных обликах, – но все же мне больше... – она замялась, а потом будто вытолкнула из себя непривычное слово: – нравится бирюза.

– Я принесу тебе бусы из бирюзы, – пообещала Яхмос.

Глаза Иринефер удивленно расширились.

– И что я буду с ними делать?

Яхмос улыбнулась.

– Хранить, как самый страшный секрет.

* * *

Яхмос задумчиво повертела в руках усех^[15] – ворот состоял из более мелких вытянутых камушков бирюзы, крупные же свисали по краям. Такое украшение оживило бы даже унылые одежды храмовой жрицы. И все же оставалась одна проблема.

– Что же вас смущает, драгоценная госпожа? – Торговец хитро прищурился, глядя на Яхмос. – Вы выбираете украшение себе, разве может столь прекрасная девушка жалеть средств, чтобы подчеркнуть свою красоту?

Яхмос чуть не расхохоталась. Любому, кто сомневается в себе, воистину стоило пройтись по торговым рядам с тугим кошельком. Через некоторое время от похвал, сыплющихся со всех сторон, ощутишь себя подобным богам.

– Это в подарок, – сухо отозвалась она.

– Тем более, – сразу же переключился торговец, – выбираете подарок сестре или матери? Такое украшение сможет передать всю полноту ваших чувств.

Вздохнув, Яхмос подумала, что всю полноту ее чувств не передали бы и сокровищницы всех жен пер-а. Иринефер слишком много сделала для нее, чтобы это можно было оценить какой-либо вещью.

– Дело не в цене, – сказала Яхмос, и глаза торговца тут же жадно загорелись. – А в том, что это украшение должно быть удобно спрятать.

Иринефер нельзя будет показать подарок. Даже по праздникам им разрешалось надевать лишь определенные украшения, а любые подарки жрецам и жрицам были запрещены. Жрецы-зверолюди общались с людьми, но считалось, что им лучше бы не выделять никого и печься о благополучии всех в равной степени.

– Такое никуда не упрячешь. – Из-за спины торговца вынырнула девушка на пару лет младше Яхмос.

– Уйди, дочь, – шикнул на нее торговец, решив, что она сейчас прогонит покупательницу, но девушка шикнула на него ровно в той же манере.

– Подожди, отец! – Она вытащила что-то из небольшого мешочка и протянула Яхмос.

На ладонь опустилось странное ожерелье. На тонкой золотой цепочке висела фигурка, вырезанная из кусочка бирюзы. Яхмос сначала не поняла, что это, столь необычным было изображение: на лунном полумесяце, точно на судне с парусом, сидела кошка. Казалось, что они вместе, луна и кошка, плыли куда-то подобно Ра, совершающему свой ежедневный путь.

– Я увидела этот образ во сне, – продолжила девушка, – даже пошла в храм, чтобы мне растолковали, что я такое увидела. Добрая жрица Бастет сказала, что это к дальним странствиям. Я собиралась сделать богатый воротник, но сейчас думаю, что вам он подойдет в таком виде и очень понравится вашей сестре.

Яхмос быстро закивала. Искусно вырезанную фигурку не хотелось выпускать из рук, а вот расстаться с деньгами вышло очень легко.

– У вас так интересно волосы выкрашены, новая мода? – спросила дочь торговца, когда Яхмос уже собиралась уходить.

– Что? Где?

– Тут. – Девушка удивленно коснулась собственной головы чуть выше и левее виска.

Яхмос запустила руку в волосы и скосила глаза до боли. Все же смогла увидеть пробившуюся среди белых одну лазуритовую прядку.

* * *

По пути домой Яхмос думала о том, не посчитает ли Иринефер подарок более чем скромным. Она руководствовалась практическими соображениями, но все же Иринефер сделала для нее слишком много.

Первой, кого увидела Яхмос, придя в себя в храме шесть лет назад, была Иринефер. Жрица не отходила от нее, осторожно поила водой, бульоном и укрепляющим отваром, обтирала влажной тканью. И молилась, наверное. Яхмос почти не помнила тех дней, они слились в череду невнятных образов, где полутемные помещения храма тонули в бесконечных песках пустыни, пламя свечей обращалось алыми цветами и крыльями бабочек, тени жрецов и жриц принимали очертания будто знакомых, но забытых людей, а голоса их становились журчанием рек и рокотом водопадов.

Только голос Иринефер звучал спокойно и размеренно, умиротворял, погружая в сон, точно мурчание домашней кошки. Глаза ее сияли золотом солнца из-под ресниц. Яхмос заглядывала в них, говорила что-то и вновь проваливалась во тьму, где по бескрайним полям бродили тени и качался золотой тростник.

Лишь через полторы недели^[16] она почувствовала себя действительно лучше и полностью пришла в сознание. Чудо, что ей разрешили остаться в храме так долго. Иринефер как-то удалось убедить верховного жреца, что Яхмос привели к ним сами боги, а потому они не могут отпустить ее до полного выздоровления. Яхмос предполагала, что ей двигало не только милосердие, но и любопытство. Проведя всю жизнь взаперти, невольно начнешь цепляться за каждое событие. Но, к несчастью для них обеих, Яхмос не помнила совершенно ничего, даже собственного имени. Тогда Иринефер дала ей рен^[17], взамен открыв ей собственное полное имя, которое не знал никто более. Это было честно. Так они обрели власть друг над другом^[18].

Сколь ни была красноречива Иринефер, человеку, не посвященному в тайны жречества, не место в доме богов, потому Яхмос покинула один, чтобы начать скитаться по другому^[19]. Пер-Бастет не был к ней приветлив. По его узким улицам сновало множество таких же голодных беспризорников, как и она сама. Но Яхмос была умнее, ловчее и сильнее многих. Она быстро научилась воровать, нанималась на любую работу, чтобы получить плату хотя бы едой. Приметная внешность не помогала ни в том, ни в другом. Ее было легко запомнить и заприметить в толпе, а наниматели смотрели с подозрением. Она чернила волосы грязью и копотью, но почему-то от белоснежных прядей все отходило до странного быстро.

Но Яхмос выживала. Убегала от городской стражи и работорговцев, думающих, что из нее выйдет интересный товар. Пару раз чуть не была съедена крокодилом, нанявшись помогать рыбаку. Едва не замерзала до смерти, когда на город опускалась холодная ночь. Но если удавалось выкроить хоть немного времени между поисками еды и ночлега, она приходила к храму. Не для того чтобы жаловаться богам на судьбу или просить их о новой жизни, а потому что Иринефер вознамерилась сама создать для Яхмос эту новую судьбу.

– Опять все колени разбиты, – сетовала Иринефер, и хвост ее гневно качался из стороны в сторону. – И костяшки. А на скуле что? Тебя били?!

– Я дралась! – возражала Яхмос, гордо вскидывая голову. – С целой сворой мальчишек за совсем чуть-чуть заплесневевшую лепешку.

Глаза Иринефер в ужасе расширились, она закрыла рот ладонью.

– Да я же выиграла! – не поняла ее ужаса Яхмос.

– Иногда мне кажется, – качая головой, говорила Иринефер, – что тебе покровительствуют Сет и Сехмет.

Яхмос лишь хмыкнула. Возможно, в словах ее была доля истины, как иначе, если не с благословения Сета, она в одиночестве пересекла мертвые земли пустыни^[20]?

– Сиди здесь, – строго говорила Иринефер, оставляя Яхмос в глубокой, как воды Нила, тени от высоких храмовых стен. – Принесу целебного настоя, чтобы раны промыть, а потом будем повторять счет и скоропись.

Яхмос лишь кивнула. Ей самой идея учить бродяжку чтению, письму и счету казалась странной, но Иринефер была уверена, что с ее напором и полученными знаниями Яхмос обязательно перестанет скитаться и найдет себе достойное место. Так в итоге и получилось, за что Яхмос тоже будет благодарна Иринефер всю нынешнюю жизнь и позже, когда придет время отправляться в Дуат.

Потом Иринефер обмывала содранные в кровь колени и костяшки, накладывала мазь на лиловый синяк на скуле. Раствор жегся, а мазь холодила. Яхмос писала на песке, старательно выводя знак за знаком два разных текста.

– «Сестра на другом берегу, между нами река, и крокодил ждет на песке»^[21], – прочитала Иринефер начало фрагмента. – Лирику ты хорошо запоминаешь. Ты вообще быстро учишься, будто тебе и Тот^[22] покровительствует.

Она углубилась в чтение второго.

– Над начертанием стоит еще работать, – критично говорила Иринефер, – и ты два вида письма смешала. Я же объясняла, для описания деяний богов – один, для мирской жизни – другой^[23]. Что тут у тебя?

Глаза Иринефер заскользили по знакам, Яхмос мысленно повторяла про себя текст: «Позвал Сетх Гора отобедать в доме его. И ели они долго. И пили они долго. Утомились они и уснули. Но проснулся Сет и ощутил...»

Иринефер закрыла ладонью рот. Затем глаза. Лицо ее пошло пятнами румянца. Она стерла все написанное подошвой и только потом отвела ладони, чтобы посмотреть на Яхмос с гневом, достойным Сехмет.

– Я тебя такому не учила!

– Это рассказ о богах. Я пишу только правду. – Яхмос развела руками.

– Где ты слов только таких набралась! – Иринефер еще раз затерла уже и так нечитаемые символы.

– На улице.

– Их там что, на стенах пишут?!

– Были бы грамотнее, писали бы. – Яхмос разулыбалась. – Я написала пару раз.

Иринефер снова закрыла лицо ладонями и издала звук, похожий на тот, что можно услышать от кошки, которой наступили на хвост.

Тогда Яхмос усмехнулась. И незаметно стерла выступившую на ранах бирюзовую сукровицу. Так же как сейчас, придя домой, тайком взяла нож и, с трудом различая цвета в медном зеркале, срезала под корень лазуритовые пряди.

* * *

– Шему будет долгим и злым в этом году, – сказала Мэат с видом мрачной пророчицы.

Яхмос подняла голову от счетных записей. Она уже давно не путалась в типах письменности и считала без ошибок. Легко вычисляла любые попытки поставщиков обсчитать их, выбивала у заказчиков лучшую цену. Сама готовила лечебные мази и настойки. Иногда, конечно, таскала мешки и бочки, поскольку Мэат считала – женщина должна уметь все, а Сатни думал, что мудрее его жены разве что сам Тот, и потому всегда с ней соглашался.

– Опять колени? – спросила Яхмос с некоторой долей скепсиса.

Шему выдался на редкость прохладным, и сезон засухи словно бы грозил кончиться раньше срока и пролиться благодатными дождями, не дожидаясь выхода Сепедет^[24]. Быть может, в этом году служители смогли особо умилостивить богиню Тефнут^[25]?

– Не колени, – покачала головой Мэат, заканчивая дошивать новое храмовое одеяние. – Я видела змею, пытающуюся выбраться из корзины. И видела песчаную бурю, затмившую солнце. Когда пойдешь в храм, расскажи обо всем своей жрице^[26], и пусть она скажет, что это лишь опасение старой женщины, видевшей на своем веку много горя.

Яхмос поднялась, взяла жреческие одеяния и понесла их в храм вместе с тревожными снами и тяжелыми предчувствиями.

* * *

Пересекая рыночную площадь, Яхмос ощутила, что привычная шумная толкотня сегодня кажется ей не веселой и злой, а тревожной. Словно все по кругу обсуждают некую новость, известную многим, но никто не говорит ничего прямо.

Но шепотки расползались испуганными змеями.

– Так разве же он не прав? Разве же может быть он в чем-то не прав? Нет-нет, каждый шаг его угоден богам.

– А если все-таки...

– Тихо ты! Не заикайся о таком даже!

– Неспокойно все же.

– Молись богам усерднее, и тревог никаких не будет.

– Все равно от нас ничего не зависит.

Яхмос ускорила шаг, скрываясь от голосов, сжимавших иб^[27] ее тревогой. Проходя к храму по залитой золотом солнца дороге, она чувствовала на себе каменную тяжесть взора каждого божества.

«Ра, Исида, Нефтида, Осирис, Гор, Сет, Бастет...» – мысленно проговаривала их имена Яхмос, словно это поможет ей убедить богов в своей невиновности, как стражей на суде у врат Дуата.

«Я не убила и не повелела убить. Я не нарушила клятв. Но я крала хлеб и много болтала попусту»^[28].

Когда Маат положит на весы ее иб, окажется ли оно легче пера^[29]?

– Я не хотела говорить тебе, – вздохнула Иринефер, – но не думала, что весть распространится так скоро, а предчувствие беды проникнет даже во сны. Воистину говорят, что слухи быстрее пожара. – Иринефер замялась, подбирая слова.

Яхмос не торопила ее, лишь выжидающе сверлила ее взглядом.

– Все дело в деянии пер-а. – Иринефер вновь замолчала.

– Да скажи уже прямо, что он сделал! – не выдержала Яхмос. – Начал войну? Повелел возвести ему усыпальницу до небес из чистого золота? Отдать всех женщин ему в жены?

Иринефер замотала головой, черные пряди разлетелись по ветру. Она опустила глаза, сжала руками подол одеяния. Яхмос подумала, чего же она так боится и стыдится, что даже не может произнести?

– Он забрал жреца из храма Сета. Забрал одного из его потомков, – проговорила она странным голосом.

– Что? Как? Зачем? – Яхмос едва могла поверить.

– Чтобы он стал его личной игрушкой, как благословленный амулет на удачу, ведь люди считают, что лишь для того мы и годимся: молиться за них и приносить им милости богов! Нет никакой разницы, что поставить подле себя: статую бога или живого его потомка! – вскидывая голову, крикнула Иринефер так, что Яхмос едва не отшатнулась.

То, что она приняла за смущение, было гневом. Сдерживаемой годами яростью.

– Я... мне жаль... – Яхмос почувствовала, что теряется в словах точно так же, как когда Иринефер учила ее письму.

Но та вскинула ладонь с острыми ногтями, и Яхмос тут же захлопнула рот.

– Не ты. – Тон ее, непривычно жесткий, звенел железом и бронзой. – Ты не должна извиняться, я знаю, что тебя тоже возмущает это.

«Возмущает» было правильным словом, но не единственным.

Столь правильный для всех окружающих порядок вещей казался Яхмос противоестественным. Разве можно запереть мыслящих существ в неволе, оправдываясь тем, что делаешь все им на благо? Как сами боги могли терпеть то, что с их ближайшими потомками обращаются подобным образом?

– Боги не потерпят такого, – проговорила Яхмос, чувствуя странную уверенность в своих словах.

– С каждым днем мне все больше кажется, что богам нет до нас дела. – Пожар гнева в золотых глазах Иринефер угас. – Но если они правда нас слышат, я буду каждый день взывать к Бастет, чтобы она освободила своих потомков от этого. – Иринефер коснулась ошейника, царапнув его когтями.

– Я не буду просить. – Яхмос достала из мешочка небольшое ожерелье и вложила его в ладонь Иринефер, накрыв ее пальцы своими. – Я буду требовать. И боги меня услышат. – Пообещав это, она развернулась и побежала.

Сквозь безмолвные взгляды богов, слепящие солнечные лучи, тревожный ропот рыночной площади, узкие улицы, до самой пустыни, дохнувшей на нее золотисто-багряным жаром.

Глядя в бесконечные пески, что были древнее нее, древнее храмов и городов, в пески, что видели, как город этот возводился, в пески, что однажды погребут его под собой, Яхмос закричала:

– Разве ты не самый гордый из божеств?! Разве ты позволишь кому-то так насмехаться над своим потомком?! Разве может какой-то человек забрать себе того, кому покровительствует бог войны и пустыни?! Слышишь, Сет, я тебя спрашиваю!

Она кричала, ожидая, что пустыня вот-вот поднимется и поглотит ее, накроет песчаным барханом, точно штормовой волной. Но ничего не происходило. И она кричала, пока не сорвала голос, а на пустыню не опустилась ночь, посмотревшая на Яхмос белесо-синим глазом полной луны. Яхмос попросила ниспослать людям мудрости, надеясь, что Тот видит ее со своей ладьи^[30].

Несколько дней спустя было явлено чудо.

* * *

– Все говорят об этом, – объявила Яхмос вместо приветствия.

– И не боятся гнева пер-а? – удивилась Иринефер, в голосе ее появились отсутствовавшие ранее язвительные интонации.

– Боятся, конечно, – хмыкнула Яхмос, – потому говорят шепотом.

Яхмос помнила всего шесть лет жизни, но их с лихвой хватило, чтобы понять: страхом можно заставить замолкнуть громкие голоса, но испуганный шепот неистребим. Слухи летят, как ветра, накрывают города песчаными бурями. Именно из них Яхмос узнала, что жрец Хонсу-Тота^[31] из Уасета^[32] и жрица из храма Исиды в Филэ в один день изрекли: всем верховным жрецам был явлен сон, в котором боги говорили с ними и повелевали отпустить всех, кого люди называют божественными потомками, иначе придет кара на земли Та-Кемет.

Из всех верховных жрецов храбрости изречь божественную волю хватило лишь у двоих, остальные же боялись гнева пер-а больше, чем богов. Жрица и жрец немедленно отпустили всех зверолюдей, но те были схвачены. Бунтовщиков приказано было казнить, а зверолюдей вновь закрыть в храмах. Говорили, что приговор безотлагательно привели в исполнение, но после, если верить слухам, случилось странное: кто-то заявлял, что тела жреца и жрицы исчезли, а кто-то утверждал, что они растворились в воздухе до того, как их успели казнить.

– Мне не столь важно, правда ли это, – задумчиво сказала Яхмос, – хотя во вмешательство богов хотелось бы верить. Но если пер-а забрал зверочеловека из храма, а жрецы Хонсу-Тота и Исиды смогли отпустить, есть нечто, что заставляет ошейники работать. И это можно сломать или... еще как-то сделать так, чтобы оно не работало.

Иринефер задумалась.

– Говорят, что ошейники привязаны к камням храма и освященной земле вокруг него. Но я не могу добраться даже до конца дороги, за которой надзирают статуи. Хотя от других жрецов я слышала, что в храмах меньшего размера зверолюди могут доходить до конца подобных дорог и даже заступать в город.

– Значит, есть нечто внутри каждого храма, рассчитанное на одно и то же расстояние, – подхватила мысль Яхмос.

– Статуя божества? – Иринефер приложила коготок к губам и стала прохаживаться из стороны в сторону. – Нет, слишком большая.

– Думаю, это можно переносить, – продолжила Яхмос. – Наверняка, чтобы забрать жреца Сета, пер-а приказал создать второй подобный артефакт и перевезти его вместе со жрецом. И будет везде возить с собой, чтобы жрец не мог сбежать. Это не должно привлекать много внимания.

Они обе замолчали в задумчивости, а через некоторое время одинаково разочарованно выдохнули:

– Никаких идей.

– У меня есть очень старое воспоминание, – вдруг заговорила Иринефер после того, как они долго сидели в молчании, прислонившись спинами к храмовым стенам.

Воздух прогревался, становясь все суше и жарче. Клонило в сон, и мысли делались неповоротливыми и тяжелыми, как сытые крокодилы.

– Одна из жриц, когда мы тайком обсуждали, как же возможно избавиться от силы ошейников, сказала, что ее перевозили из одного храма в другой вместе со мной. Я этого не помнила раньше. Но теперь... теперь мне кажется, что я вспоминаю, как мы ехали через пустыню, как я бежала в пески за кем-то, а потом упала, потому что ошейник чуть не убил меня.

– Бежала? – удивилась Яхмос. – За кем?

Иринефер пожала плечами.

– Все так спуталось. – Уши поникли, а хвост нервно забил по песку. – Мне казалось, что я видела лазуритовый платок и кожу, загорелую до золотого цвета. Почти как у тебя в этом году.

Яхмос посмотрела на собственную руку. Хмыкнула. В прошлые года кожа ее загорала заметно сильнее.

– Еще мне кажется, что я видела, как вокруг меня вместо песков качается тростник. – Иринефер подняла голову, мечтательно улыбаясь всем богам сразу. – Не знаю, может, это был просто сон о том, что я могу быть свободной и бежать куда захочу, а может, я просто умирала^[33]. Но я хочу снова почувствовать себя такой же вольной. Я хочу сразиться за это.

* * *

Жара упала на город тяжелым пологом. Словно разгорелась огромная печь, прожаривая землю до хруста. Раскидистые листья пальм сворачивались, становясь похожими на тонкий желтый папирус. Всходы льна и ячменя иссыхали раньше, чем их успевали собрать. Раскаленным воздухом невозможно было дышать, и город вымер, прячась в тенях, не дававших и капли прохлады. Вторую неделю боги являли свой гнев.

Через несколько дней после изречения их послания на всех площадях, на рынках и улицах глашатаи выкрикивали слова пер-а, толпы же передавали из уст в уста:

– Разве может быть деяние пер-а неугодно богам? Я наместник богов, я потомок богов.

Слыша эти слова, Яхмос представляла, как пер-а произносит их, возвышаясь над толпой на такой высоте, что каждый человек кажется не больше песчинки. Пшент^[34] его сияет белым и алым, урей^[35] поднимает золотую голову кобры. Что он возьмет в руки? Нехех и хек^[36], чтобы показать, что он пастырь людей? Или уас и анх^[37], чтобы продемонстрировать единение с Сетом и другими богами?

– Я забрал потомка Сета из храма его, но то угодно богам. Сет страж богов, страж Та-Кемет и страж пер-а. И правильно то, что потомок его будет хранить меня, сопровождать в каждом походе и нести победы в войнах. То дела угодные Сету. Каждый, кто посмеет сказать, будто это не так, – отступник и предатель, подлежащий немедленной казни.

– Я не жрица, конечно, – Яхмос криво усмехнулась, – но сдается мне, пер-а неверно истолковал волю Сета.

Ответ бога пустыни был красноречив. Выглянув из окна, Яхмос видела песчаную бурю, идущую на город, такую черную, что днем стало темно почти как ночью. Ветер рвал полотна, натянутые между домами, сбивал людей, отрывая их от земли и бросая обратно. Слуги в панике сновали по дому, пытаясь подготовить его к бедствию.

– Посмотрим, чего люди испугаются больше, гнева пер-а или гнева богов.

– Ты что, веселишься?! – Мэат с такой силой дернула ее за плечо, что чуть не выбила его. – Что радует тебя в том, как мы оказались зажаты между змеями и крокодилами?

– Люди могут принять сторону богов, – ответила Яхмос.

– Что они сделают? Ворвутся в храмы и будут молиться в слезах? Пытать верховных жрецов? Никто не знает, как снять ошейники. – Глаза Мэат пылали такой яростью, что она сама стала похожа на разгневанную богиню.

– Пер-а должен знать, – попробовала возразить Яхмос, но Мэат тут же оборвала ее:

– Тогда им стоит пойти прямо к нему и требовать? Против его армии без оружия? Он прикажет убить каждого, только бы у него не отобрали игрушку, а воины его не пожалеют никого, потому что их выучили не чувствовать жалости.

– Тише, любимая, – попробовал утихомирить ее муж, но она отмахнулась от его слов и лишь сильнее вцепилась в плечи Яхмос.

– Наш сын был воином, лучшим из них, но посмел ослушаться приказа, посмел не убить по воле пер-а жреца, который отказался устанавливать в храме статую пер-а, что будет больше статуи Ра. Тогда его убили на месте, задавили числом, а тело выставили на обозрение. Солнце жгло его, а падальщики пожирали. И ни один бог не вступился за моего сына.

– Но если все...

– Все, но не ты? Почему не выступаешь ты?

Глаза Яхмос расширились.

– Она же просто девушка, – попробовал вступиться за нее Сатни.

– Не потакай ей! – Мэат бросила злой взгляд на мужа, а потом снова обратилась к Яхмос: – Ты можешь дальше срезать лазуритовые пряди. Можешь побриться налысо и носить парик. Можешь чернить золотую кожу и серебряные зубы. Но что ты сделаешь с глазами и кровью цвета бирюзы? Как ты продолжишь врать себе? Как долго ты будешь стоять в стороне?

Пальцы ее разжались, позволив Яхмос отшатнуться.

– Пер-а накажет людей за подчинение богам. Боги накажут за подчинение пер-а. Эта буря, – сказала Мэат, махнув рукой, – не уничтожит его дворец, не погребет под собой его армию, но убьет нас всех. И если ты можешь что-то сделать, так сделай. Если ждешь, что люди восстанут, подними голову первой. Но будь готова дорого за это заплатить.

Яхмос вновь посмотрела на бурю, закрывшую собой горизонт. У нее было золото, серебро, лазурит и бирюза – хватит ли этого, чтобы расплатиться за то, что она так желала получить?

* * *

Ноги скользили по плитам храма, Иринефер упиралась и вырывалась что было сил. Понадобилось четверо жрецов, чтобы сдержать ее. Слова верховного до сих пор отдавались у нее в ушах: «Вы отправитесь в Дуат, – говорил он, дрожа, – и будете слезно молить богов о нашем спасении».

Остальные жрицы не сопротивлялись, безропотно последовали в главный зал, только Иринефер упиралась, царапалась и кусалась. И словно поддавшись ее эмоциям, храмовые кошки зашипели, выгибая спины, начали бросаться на жрецов, но те, поглощенные страхом, отбрасывали животных, позабыв об их святости.

– Они просто убьют нас! – кричала Иринефер. – Убьют, чтобы самим выжить!

– Но буря убьет нас всех. Если все равно умирать, не стоит ли попытаться кого-то спасти, – возразила другая жрица. Старость уже согнула ее спину и затуманила глаза. Разум, наверное, тоже.

– Они могут просто отпустить нас! Исполнить волю богов! – закричала Иринефер, вырываясь.

Никто не внял ее словам.

Иринефер втащили в главный зал вместе с остальными. Бросили на колени под ноги статуе Бастет. Вскинув голову, Иринефер посмотрела в каменные глаза своей богине. Кошачья голова ее не выражала ни единой эмоции, лапы безучастно сжимали анх. Иринефер вспоминала слова, сказанные Яхмос, о том, что она хочет сразиться за свою свободу. Сейчас она казалась такой далекой, будто они стояли, разделенные рекой, на берегах которой ждали крокодилы. Но Иринефер хотела бороться. Больше ей все равно ничего не осталось.

Ритуальный кинжал вошел в грудь первой жрицы. Та приняла свою участь безропотно, даже не вскрикнув.

А Иринефер закричала:

– Они никогда не ценили нас! И при малейшей опасности готовы откупиться нами, чтобы не гневить пер-а, но умилостивить богов! Разве можно молить о благе для таких, как они?!

Ей заткнули рот. Она вцепилась в ладонь зубами, вгрызаясь до крови, чувствуя, как ломаются под зубами кости. Но удар наносил другой жрец.

И это он с размаху опустил кинжал ей на грудь.

Иринефер смотрела в глаза Бастет, и казалось, та смотрит в ответ. Каменный взгляд ее тяжел, как крышка саркофага. Анх в руке ее подобен петле ошейника, ломающего шею.

То, что есть в каждом храме. То, что есть и у пер-а. То, что можно возить с собой, не привлекая внимания.

«Я не буду молить, – мысленно произнесла Иринефер, обращаясь к богине, – но выбери меня, дай мне гнева Сехмет^[38], и я освобожу весь свой народ, прославляя имя твое».

Лезвие кинжала порвало одежду и отскочило. В прорези мелькнула бирюза спрятанной подвески. Тонкая пластинка не дала даже трещинки.

Одна из стоящих рядом жриц вдруг бросилась на тех, кто держал Иринефер, за ней – еще одна. Иринефер отшвырнула своих пленителей, оставив глубокие раны заострившимися когтями. Ринувшись вперед, она вспрыгнула на постамент и вцепилась руками в каменный анх. Она тянула и сжимала его изо всех сил, пока не потемнело в глазах, потому едва заметила, когда рядом с ее руками легли чужие руки. Распахнув глаза, Иринефер встретилась с взволнованным взглядом цвета бирюзы.

– Если я позову тебя с собой, ты пойдешь? – спросила Яхмос.

– Да, – ответила Иринефер так же, как уже отвечала, давным-давно, встретив Яхмос в песках.

Была ли она человеком или чьей-то ка, отправившейся в странствие? Неважно, ведь Яхмос пришла, чтобы освободить ее.

– Если я назову тебя сестрой...

– Я назову тебя сестрой в ответ.

Яхмос сильнее сжала анх, Иринефер потянула со всей силы. И он разлетелся на куски. Зазвенели упавшие к ногам ошейники.

– Я отправлюсь к пер-а! – провозгласила Яхмос, и голос ее эхом отдался от каменных сводов.

– Я доставлю тебя. – Иринефер сделала шаг с постамента и опустилась на пол мягкими лапами огромной львицы.

Когда они вышли из храма, боги взирали на них, а буря стояла над раскаленной докрасна пустыней. Мрачная кара Сета висела над их головами. И Ра глядел на них алым глазом солнца.

Иринефер хватило нескольких мощных прыжков, чтобы достигнуть столицы, словно сами боги уложили путь ей под лапы. Стражи пер-а не отшатнулись в ужасе при их приближении, они ощетинились хопешами^[39]. Иринефер рвала их когтями, разбрасывала в стороны лапами. Яхмос хлестала нехехом. Клинки вгрызались в их тела, и кровь, алая и бирюзовая, смешивалась, окропляя землю.

Когда они ворвались в покои пер-а, едва переставляли ноги. Иринефер казалось, что она видит, как вокруг качается тростник, будто ка и ба ее уже отделялись от тела. Пер-а с мольбой воззрился на юношу с красными змеиными глазами^[40]. Но он с безучастным видом отошел в сторону, даже не подняв оружие.

Тогда пер-а в жалкой попытке защититься взмахнул анхом. Острый край оцарапал Яхмос щеку.

Иринефер смотрела на жалкого человека, возомнившего себя великим. И на Яхмос. Кости ее – серебро. Плоть ее – золото. Волосы ее – лазурит. Кровь ее – бирюза.

Тот, кто назвал себя властителем Та-Кемет, тот, кого провозглашали наместником богов, рухнул к ее ногам, заливаясь слезами и моля о пощаде.

Тень Рофана

Юлия Макс

Мотор автомобиля тихо рычал на узких поворотах горной дороги. За окном пассажирского сиденья она видела Альпы и судорожно сжимала пальцами синий наполовину исписанный блокнот, боясь даже моргать. Горные хребты тянулись навечно застывшими великанами. Они казались тяжелыми, настоящими, как правдивые слова, которые все никак не решаешься записать.

На ее лице появилась счастливая улыбка, которая оказалась столь заразительной, что и мужчина за рулем не смог сдержать своей.

– Ты знаешь, что, как только видишь их, сразу становишься такой радостной, словно выиграла джекпот?

– Знаю. Каждый раз чувствую это, – не отрывая взгляда от каменных пиков, ответила она.

– Лина, ты уверена, что хочешь здесь побыть одна? Может, мне остаться?

– Я уверена. Мне это нужно, милый. Рукопись не клеится, а в горах я всегда ловлю вдохновение. – Она смешно скривилась. – И дедлайн на меня давит.

Они достигли поселка Штайнберг-ам-Рофан, который находился в южном Тироле, в получасе езды от озера Ахензее. Каролина Стинова специально выбрала отдаленную местность, чтобы можно было в одиночестве, а не в толпе туристов бродить среди гор.

– Веди себя хорошо, а то я тебя знаю! – пожелал ей муж и поцеловал на прощание. – Я вернусь через неделю.

Лина помахала рукой вслед отъезжающей серебристой «Тойоте».

Познакомившись с милой хозяйкой Дэнисой, Лина вкатила мятного цвета чемодан в свои апартаменты и осмотрелась. Все оказалось даже лучше, чем на фото: в ее распоряжении была отдельная спальня и просторная кухня с дубовым столом. Простая деревянная мебель на австрийский манер, на стенах висели фото гор. Из окон, насколько хватало взгляда, виднелись Альпы. Каролина надолго застыла, наблюдая, как облака словно целуют зеленый свежескошенный луг, а затем медленно и лениво поднимаются к вершинам.

Она улыбнулась, ощутив тот самый прилив мыслей и чувств, который следовало как можно скорее вылить в письменную форму. Быстро распаковав вещи, Лина переоделась и достала ноутбук.

Герои в рукописи двигались к последнему испытанию, и требовался яркий толчок, запустивший цепную реакцию, но Каролина никак не могла его нащупать. Она писала предложение, стирала и снова начинала заново.

Неужели спустя десять написанных романов, у нее начался творческий кризис? Еще и весной. Каролина всегда усмехалась, когда коллеги-писатели говорили о нем, считая это всего лишь удобной прокрастинацией, которой она никогда не страдала.

Каролина считала, что если хочешь писать, то нужно сесть и писать. Не ждать удобного момента, не создавать тысячи ритуалов, танцев с бубном у костра, свечей, расставленных на столе, жертвоприношений или специальных творческих ретритов.

Каролина могла писать везде: в машине, в автобусе, стоя в супермаркете в очереди, сидя на кухне, лежа в кровати. Могла. Раньше. С новой рукописью вот уже полгода не клеилось. Было ли дело в том, что после последнего оглушающе популярного романа она решила, что никогда не напишет лучше, или же просто «исписалась»? А может, утратила навык складывать буквы в слова, а слова в предложения? Каролина не знала, но хотела вернуть запал, и лучшего способа, чем попробовать дописать книгу в горах, на ее взгляд, не существовало.

Со вздохом она закрыла крышку ноутбука, когда сумеречные тени захватили почти все пространство стола.

Лина включила свет, выудила из рюкзака картонные карточки и разложила их на столе. Взяла ручку и принялась коротко описывать на них действия до последнего акта и саму концовку.

Каролина так увлеклась, что, когда глянула на часы, не поверила глазам. Была полночь. Карточки с описанием она оставила на столе, а сама отправилась в душ.

«Нужно быстрее лечь и заснуть, а то весь мой режим пойдет насмарку. И как теперь встать в шесть утра?»

Лина легла на мягкий, обволакивающий тело матрас, накрылась одеялом, набитым пухом, и заснула. Сон, сначала спокойный, размеренный, сменился сюжетом из книги, в котором она была одним из второстепенных героев.

Каролина шла по каменной улице, все вокруг казалось черно-белым и безрадостным. Появилось ощущение, что она подходит к центральной площади города в горах, где разворачивались основные события. Там, на серой площади, журчал фонтан и приносил запах мокрого камня.

Каролина во сне шла уверенно и гордо, чувствуя себя сильной, чувствуя себя на своем месте. Возле фонтана она остановилась, чтобы посмотреть, как брызги воды окропляют пространство за его пределами.

– Я заставлю демона в тебя вселиться! – раздалось сбоку от нее.

Пожилой мужчина в рясе смотрел в упор, взглядом обещая ей все страдания мира. Каролина показала ему средний палец, целиком уверенная в себе и в том, что никакому демону не под силу овладеть ее телом. Она поднесла руку к груди, для большей уверенности сжала серебряный крестик, а затем произошло то, что перевернуло сознание и дало отмашку дальнейшим событиям.

Мужчина сказал:

– Давай!

И Каролина отчетливо ощутила, как что-то вошло в нее, да так, что ей самой осталось мало места. Стало жарко, душно, сердце застучало с такой силой, словно она резко начала карабкаться вверх. Казалось, она сейчас взорвется от этой наполненности, от чужого злого разума, от осознания того, что никакая вера и ее символы не спасут от зла.

Преследуемая чужой сущностью и ярким приступом паники, Лина с криком проснулась. Глаза в темноте уловили неясное смазанное движение. Чувствуя, как кожа покрывается мурашками, она приподнялась на локтях и вытянула шею. Что-то мелкое забежало за приоткрытую створку двери. Только вот показалось ли?

– Твою мать! – выругалась она громким шепотом.

Каролина встала с кровати и приложила руку к груди в попытке унять бешено бьющееся сердце. Такого яркого и запоминающегося сна она никогда в жизни не видела. Включив везде свет, Лина обошла апартаменты, при этом все время ежась от страха.

«Кажется, пора завязывать писать про демонов. Иначе так можно сойти с ума. Особенно ощутив, как демон вошел в мое тело».

Оставив включенную лампочку в коридоре, Каролина попробовала вновь лечь и заснуть, но больше у нее этого не получилось. Скрипели деревянные половицы в зоне кухни, чудились чьи-то легкие шаги, направляющиеся к дверям в спальню.

«Черт-те что!» – мысленно сокрушалась она. А если это будет каждую ночь? Как ей спать?

Глаза медленно закрылись, и Лина начала погружаться в сон, пока снова не услышала скрип половиц возле спальни. Сон моментально и окончательно ее покинул. Каролина с тяжелым усталым вздохом встала. Зажгла свет в спальне. Осмотрелась и, никого не увидев, пошла за ноутбуком. Если она не спит, то и времени зря терять не станет.

«Страшное оставлю на день, а сейчас пропишу сцену взаимной ненависти между персонажами», – подумала Лина и погрузилась в свой выдуманный, но одновременно с этим такой реальный мир.

Ровно до пяти утра ее пальцы порхали над клавиатурой, двигая историю и персонажей вперед. В пять минут шестого Лина поняла, что должна прилечь хотя бы на чуть-чуть, иначе весь день будет нервной от недосыпа. Так она и поступила.

Однако выспаться ей было не суждено: забыв выключить интернет на мобильном, сквозь дрему она слышала непрекращающуюся вибрацию входящих уведомлений. Зевая, Лина сонно потянулась и мельком взглянула на экран.

Большая часть висящих сообщений оказались важными и касались издания книги, которую Каролина должна была закончить еще два месяца назад. Ей пришлось встать. Когда она прошла на кухню, чтобы выпить по меньшей мере две большие чашки кофе с молоком и сладкими вафлями, то мельком взглянула на стол и лежащие на нем карточки. Что-то было не так. Лина точно подписала десять кусочков картона, а на столе лежали всего семь, и не в том порядке, какой она оставила перед тем, как лечь спать.

В мыслях снова возник ее сон и то, что было после. Закусив губу, она упрямо заставила себя включиться в работу.

Большинство людей, не причастных к издательскому бизнесу, романтизировали писательский процесс. Каролина согласилась бы с тем, что создание новой истории и правда сродни чуду, когда ты и твой мир были только вдвоем – просто чистая магия, однако продвижение, стратегия, позиционирование книги и многое другое являлось каждодневной упорной работой.

Через несколько часов Каролина выпрямилась на стуле и с чувством удовлетворения от того, что все дела сделаны, выключила интернет.

Телефон завибрировал входящим звонком от мужа.

– Привет, родной.

– Привет, моя писательница. Как спала?

– Хорошо, – соврала Лина. – Здесь такой воздух вкусный.

– Если вдруг что, сразу звони, хорошо?

– Не волнуйся, хоть я и плохо ориентируюсь на местности, я не заблужусь. Не буду далеко заходить, и у меня есть бумажная карта.

– Целую. Позвоню после работы.

Каролина внимательно рассмотрела облака, которые уходили с небосвода, освобождая место яркому солнцу, а затем поспешила одеться: футболка, мембранная куртка, лосины, высокие носки, ботинки для хайкинга. Она захватила туристические палки и, конечно же, не забыла и походный рюкзак.

Штайнберг-ам-Рофан находился на высоте одного километра над уровнем моря, а горы, окружавшие это место, высились на целых три. Свежий, наполненный ароматами трав и деревьев воздух прояснил голову, и Каролина зашагала бодрее, наслаждаясь видом вокруг. Мысли о ночном происшествии словно смазались и стали неважными. Сейчас она думала лишь о горах и своей незаконченной рукописи. Преодолев хайк длиной в десять километров, Каролина дошла до горной хижины, где находилась смотровая площадка.

– Вы журналистка? – приветливо спросила у нее хозяйка хижины, заметив, как Лина достала блокнот и делала заметки прямо во время еды.

– Писательница, – с улыбкой ответила она.

– Тогда вы их тоже услышите, а может, и увидите. Говорят, писатели очень тонко чувствуют окружающий мир.

– Услышу кого?

– Сильванов. Горных духов, – серьезно произнесла женщина. – Но будьте осторожны, если услышите шепот – не отвечайте.

Каролина растерялась, не понимая, шутит ли хозяйка хижины или же действительно верит в каких-то своих духов, поэтому ограничилась лишь неуверенным кивком.

Перекусив, она устроилась на камнях над крутым обрывом и, достав блокнот, писала от руки ту самую страшную сцену, которую не решилась начать ночью.

Через час, не без труда оторвавшись от своего занятия, Каролина начала спуск к отелю. Горные вершины постепенно выпроваживали солнечный свет, дав сумеркам вольготно расположиться в долине. Плотные серые облака сползали с верхушек, чтобы скрыть поселок от чужих глаз. В лесу, через который проходила туристическая тропа, Каролине показалось, что в клочьях тумана она кого-то увидела. Подумав про таких же, как и она, любителей засидеться наверху допоздна, Лина тем не менее непроизвольно прибавила шаг.

Сумерки принесли напоминание о сне. Она поежилась. Хрустнула ветка совсем рядом, и Каролина остановилась, силясь разглядеть, что это было или кто.

– Кара, – прошептали у нее над ухом.

Каролина взвизгнула, дернулась и бросилась бежать вниз по тропе, пока не зацепилась за корень и не рухнула на колени.

– Кара. Повернись. – Тихий, но властный шепот заставил ее замереть на коленях.

«...если услышите шепот – не отвечайте», – вспомнила она совет хозяйки горной хижины.

«Я просто повернусь. Отвечать не стану».

Лина обернулась и на расстоянии нескольких метров увидела, как из-за валуна выходит высокое худое существо с непропорционально длинными руками, словно отливающей серебром кожей и абсолютно симметричным вытянутым лицом. Его глаза, размером больше человеческих, были насыщенного фиолетового цвета. Тело укутывала коричнево-зеленая туника, будто сшитая из опавших листьев и сосновых веток. Неужели это и есть сильван?

– Кара, ответь мне, – потребовало существо. Голос у него оказался ломким, словно оно не могло определиться, как нужно звучать: грубо или бархатисто.

Но Каролина, сдерживаясь, чтобы не закричать, покачала головой и встала на ноги, чтобы тут же начать пятиться, увеличивая расстояние между ними.

«Ты ведь хочешь дописать свой роман? Ответь мне, и у тебя это получится», – теперь он говорил с ней мысленно.

Лина удержалась и даже мысленно ничего не сказала. На свой страх и риск она повернулась к нему спиной и побежала что есть сил. Минут через десять, когда дыхание сбилось, а легкие, казалось, разорвутся от жара, она поняла, что за ней никто не гонится.

Спустившись в долину и выйдя из облаков, она подумала, что сходит с ума. В ее жизни вдруг стало слишком много мистики. Может, нужно было перейти работать в другой жанр? Например, в любовный роман? Тогда при помешательстве ей бы привиделось, что за ней гонятся сексуальные мужчины, а не горная хтонь.

Вечерний звонок мужу она отбыла как данность, потому что не хотела врать, а рассказать, что с ней произошло, не могла. Попытка написать дальнейший сюжет не увенчалась успехом, но она перенесла в основной файл рукописи текст, написанный в блокноте на смотровой площадке горы Рофан.

Она легла в постель, и снова все повторилось. Едва Каролина закрыла глаза, как начался кошмар, и она очнулась. Что-то скреблось под деревянными половицами. Она встала, на часах мигнуло два тридцать ночи. Лина включила свет и села за ноутбук.

– Такое впечатление, что вчерашний день мне приснился, – сказала она вслух. – Может, и правда это все был один затяжной сон?

Текст снова не шел. Каждое вновь написанное предложение она стирала, печатала новое, еще более нелепое, и снова выделяла его и нажимала кнопку «удалить».

– Что со мной не так? – всхлипнула она и запустила руки в волосы. – Я же могу создавать истории. Так почему в этот раз не выходит?

Предприняв еще одну попытку, Каролина расплакалась. Она положила голову на сложенные руки, да так и заснула прямо за столом, с включенным экраном.

* * *

Проснувшись в шесть, Лина с трудом разогнулась. Настроение осталось такое же упадническое, какое поселилось в ней с ночи. Не умываясь, не завтракая, она разблокировала экран и замерла перед последними написанными строками, которые перенесла с блокнота. Перечитав их с десяток раз, занесла пальцы над клавиатурой, но снова не набрала ни слова. Чувство бессилия и собственной никчемности добавилось к уже имеющемуся страху больше никогда не написать ни одной книги.

На столе завибрировал телефон.

– Привет, родная! – раздался в трубке бодрый голос мужа. – Как ты?

– Все хорошо, – радостно ответила она, поражаясь тому, как ловко у нее получается врать самому близкому человеку.

Она просто не представляла, как объяснить ему все так, чтобы он поверил ей, поэтому даже не стала пытаться.

– Слышу по голосу, что рукопись полетела?

– Не то слово. Сегодня опять пойду в гору. Наверху мне пишется лучше.

– Я рад, что ты снова много пишешь. Ты пойдешь той же тропой?

– Да. Не волнуйся, она средней сложности, и вчера я уже ее преодолела.

Каролина быстро перевела разговор на мужа, проявив наигранный интерес и расспросив, как дела на работе и дома, а затем попрощалась:

– Милый, не обижайся, но мне уже нужно выходить.

– Все-все! Собирайся. Целую.

У нее осталось четыре дня в горах, чтобы закончить черновик. Иначе издатель повесит крупный штраф за несоблюдение дедлайна, ведь гонорар за эту книгу Каролина уже потратила на покупку новой «Тойоты».

Приняв душ, она решила, что перекусит уже в хижине. Наскоро покидав самое необходимое в рюкзак, она снова вышла на уже знакомую тропу. Погода с каждой минутой портилась, и на смену легким облакам пришли тяжелые, полные дождя тучи. По пути она пробовала крутить концовку своей книги в голове, но такое впечатление, что даже то, что было запланировано, давным-давно улетучилось из мыслей. Каролина не могла вспомнить, как хотела закончить историю, словно кто-то вырезал из нее это знание. Зато вчерашнюю встречу на тропе она не забыла и все чаще и чаще возвращалась к ней.

А что, если ей ответить? Если она снова встретит сильвана? Может, это поможет? Если бы существо хотело ее убить, то сделало бы это еще вчера в сумерках на безлюдной тропе, ведь так?

На сей раз подъем занял куда больше времени. Она шла и шла в гору, но хижины все не видела, как не видела больше и полос – красно-бело-красных, – которые обозначали главную туристическую тропу. Вокруг были низкие кусты, справа от тропы огромные белые валуны, а дальше лес, слева – пропасть над долиной. Поселок внизу не просматривался, потому что в преддверии дождя и грозы все вокруг заволокло туманом.

– Кара. – Неясный шепчущий голос снова позвал ее из-за груды камней. – Ты вернулась, потому что согласна ответить?

Каролина сжала челюсти, но уже не сдержалась, не промолчала.

– Ты это со мной сделал? Ты забрал мои знания о книге?

Его смех раздался у нее в голове.

«Не специально. Они лежали на поверхности, ну а мы, помимо прочего, питаемся мыслями, воспоминаниями».

– Верни их!

Сильван медленно вышел из-за камней.

– Раз ты ответила мне, – сказал он и растянул рот в гримасе, которая была похожа на улыбку лишь отдаленно, – так и быть, получишь награду. Только если сама этого хочешь.

В его исполнении «награда» прозвучала так жутко, словно он говорил о проклятии.

– Ты обещал, что я смогу дописать книгу. – Каролина подумала, что раз уж торговаться с сильваном, так по-крупному.

Он прищурил фиалкового цвета глаза:

– Да. Тебе лишь нужно подпустить меня к себе и обнять, как... – он, казалось, задумался, подыскивая ассоциацию, – как обнимаешь мужа. – Говоря это, он ступил на тропу и медленно приблизился к Каролине.

Сильван пах горами: нагретой после солнечного дня хвоей, пряными травами, мокрым и холодным после дождя камнем.

«Почти сделка с дьяволом», – хмуро подумала Лина и сделала один-единственный шаг ему навстречу.

Сильван протянул к ней длинные руки и заключил в объятия. Ощущение было сродни тому, как если бы ее обнял камень: твердое тело, без намека на жизнь.

В горах громыхнула молния, озаряя их вспышкой. Послышался грохот. Разреженный воздух всколыхнулся от резкого порыва ветра.

«Ты должна меня обнять, Кара», – сказал сильван мысленно, и она, нервно сглотнув, послушалась.

Казалось, ее кошмар повторился наяву. Каролина ощутила, как что-то вошло в ее тело, распирая, наполняя, пробуя уместиться в ней.

«Иногда, Кара, чтобы создать шедевр, нужно поддаться искушению и перейти на другую сторону мира».

Жар и теснота мешали дышать, и она хватала воздух открытым ртом. Сильван отстранился первым, и ощущение прошло.

– Возвращайся в отель, Кара. И спасибо. Твоя история удивительная.

Каролина ничего не ответила, оглушенная, стала спускаться, надеясь перегнать дождь. Чувство дежавю не отпускало. Она не могла понять – откуда оно. Такое уже с ней происходило или она это написала? А может, видела во сне? Может, она и сейчас спит?

Каролина запуталась в себе, в мыслях, в воспоминаниях, в собственных выдуманных историях.

Промокшая, потерянная, она добралась в отель вечером. Приняла душ и посмотрела на оставленный ноутбук. Включив свет во всех помещениях, Лина села за рукопись.

Слова, сначала неуверенные, полились из-под пальцев, словно мелодия начинающего пианиста. После трех предложений ее пульс ускорился, она полностью утонула в своей истории, судорожно набирая текст, буквально просивший, чтобы его написали.

Прошла ночь. Каролина как заведенная создавала музыку последнего акта своей книги. Клавиши издавали неравномерный стук, и он казался самым восхитительным звуком в ее жизни.

Так прошло четыре дня. Она не сомневалась в себе. Каждое утро она завтракала. Принимала душ. Смотрела на отражение в зеркале. Звонила мужу. Взбиралась туда, где падала тень горы Рофан, сидела около часа, а затем возвращалась и продолжала историю. Каролина больше не спала. Времени на сон не осталось.

Наступил день отъезда. В файле рукописи она напечатала «конец», сохранила документ и выключила ноутбук, чтобы положить его в уже приготовленную сумку.

Серебристая «Тойота» припарковалась у отеля. Муж крепко обнял Каролину, потянулся к ней, чтобы поцеловать, и она с жаром ответила.

Он отстранился и улыбнулся, а затем удивленно спросил:

– Лина, что с твоими глазами?

– А что с ними?

– Мне показалось, что они отливают фиолетовым.

– Я купила линзы. Красивые, правда? И знаешь, зови меня Кара. Мне теперь так больше нравится.

Сердце набито мягкой травой

Софья Соломонова

Первый раз я увидела Машу в кафе в начале марта. Она сидела одна за столиком в самом дальнем углу, такая потерянная. Мне сразу бросилось в глаза ее маленькое плюшевое сердце, утыканное булавками.

Эта способность появилась у меня после смерти Вити. Когда на третий день после похорон я наконец стянула с большого зеркала в коридоре ненавистный черный саван, я впервые увидела его. Свое сердце. Оно висело у меня на груди, как брошка. Маленькое, плюшевое и изодранное в клочья. Я даже не испугалась. У меня тогда не было сил бояться. Вообще ни на что не было сил.

Когда спустя месяц я кое-как вернулась на работу, я заметила, что плюшевые сердца теперь есть и у других людей. У кого-то – ярко-розовые, пушистые, а у кого-то – скукоженные и темные. У некоторых они были надорваны, у других из них торчали булавки. Однажды в кафе пришла беременная девушка – у нее на груди было два сердца, и большое материнское как бы обнимало маленькое детское.

Но мне еще не доводилось видеть сердец, так исколотых, как сердце Маши. Оно было будто подушечка для булавок. Ужасное зрелище на груди ребенка лет двенадцати.

Когда выдалась свободная минутка, я обогнула стойку и подошла к ней.

– Привет. – Я плохо умела разговаривать с детьми, но не могла оставаться в стороне. – Все в порядке? Может, тебе принести чего-нибудь?

Девочка подняла на меня большие красные от слез глаза. В ней я как-то сразу узнала себя в те первые недели, когда все мое естество будто кричало от боли. Я тотчас поняла, что она кого-то потеряла.

– Можно я просто тут посижу? – Голос ее звучал тихо, сдавленно.

Я опустилась на стул напротив.

– У тебя что-то случилось?

Несколько мгновений девочка смотрела на меня, сдерживаясь. Ее верхняя губа чуть дрожала. А потом она все-таки разрыдалась.

– Папа, мой папа умер!

Девочка плакала, а я держала ее за руку, и мне самой хотелось разрыдаться. У меня тоже умер. Только не папа. А мой любимый, единственный, невероятный муж. Человек, с которым я планировала прожить до старости.

Девочка продолжала плакать. Ее лицо совсем раскраснелось, а на кончике носа то и дело появлялась капля, которую она машинально стирала рукой.

Ее маленькое исколотое сердце болезненно пульсировало.

Мною вдруг овладело странное желание выдернуть одну из булавок. Сама эта мысль показалась мне глупой. Это же ее душа. Что я могу сделать? Но внутренний импульс был сильнее, и я осторожно протянула руку. Девочка не обратила на это внимания.

Двумя пальцами я схватилась за круглую головку ближайшей ко мне булавки. Я была уверена, что ничего не выйдет. Сколько я ни пыталась потрогать свое собственное плюшевое сердце, пальцы находили лишь пустоту. Но в этот раз я ощущала булавку так явно, будто она была настоящей.

Я потянула. Почувствовала сопротивление, словно булавку посадили на суперклей. Но интуиция подсказывала мне, что сдаваться нельзя. И я попробовала еще раз. И еще раз. Пока, наконец, булавка не поддалась. Когда она вышла из сердца девочки, мне показалось, что я услышала легкий звон.

Я несколько секунд смотрела на зажатую в пальцах булавку. Она выглядела такой настоящей. Я не знала, что с ней делать. Мне просто хотелось, чтобы она исчезла, перестала ранить сердце бедного ребенка. Эта мысль захватила все мое существо. Звуки окружающего мира отошли на второй план. Даже плач девочки будто затих.

И тут булавка начала рассыпаться. Как сгоревшая сигарета, только по инерции державшая форму, булавка рассыпалась в прах и исчезла. В память о ней осталось лишь покалывание в пальцах и легкое головокружение.

Девочка напротив меня вдруг перестала плакать. Смутилась. Отняла руку.

– Мне, наверное, пора, – пробормотала она, вставая.

Я понимала, что не должна ее останавливать. И все же...

– Подожди. – Я тоже устала. – Как тебя зовут?

– Маша.

– А меня Люба. Будем знакомы. – Я постаралась улыбнуться так дружелюбно, как только могла.

Девочка лишь кивнула, быстро развернулась и юркой мышкой выбежала из кафе.

А я так и осталась сидеть за столиком. Меня обуревало странное чувство удовлетворения. Я давно не чувствовала ничего такого. С тех самых пор, как сердце Вити перестало биться. Мне нерационально казалось, что я сделала что-то хорошее. Что каким-то мистическим образом я сейчас помогла Маше прожить небольшую толику горя. И от этого мне и самой необъяснимо стало легче.

Вечером я, как обычно, закрыла кафе и вернулась домой. Скрипнул ключ в замке, открылась дверь в темную квартиру. Я никак не могла привыкнуть к той затхлости, которая наполняла мой дом за день. Раньше, когда я возвращалась, в квартире всегда горел свет и пахло едой – Витя готовил ужин к моему приходу. А теперь его не было, и дома ничего не напоминало о нем. И в то же время все напоминало: коврик, который мы выбирали вместе, оторвавшийся крючок, который он так и не прикрутил, вторая связка ключей на ключнице. Почувствовав, как горло сдавливает спазм поступающих слез, я силой воли заставила себя перестать думать о Вите. Навык, которым за последнее время я отлично овладела.

Я разогрела сэндвич, который принесла из кафе, и быстро съела его, почти не чувствуя вкуса. И так же, как каждый вечер, села за рабочий стол. Там меня ждал наполовину готовый плюшевый медвежонок.

Я любила шить с самого детства. Вечно мастерила игрушки и платья для них. И это увлечение осталось со мной и во взрослом возрасте. Весь наш дом был просто завален игрушками, которые я сшила за этим столом.

Когда я унаследовала от бабушки видавшее виды кафе, Витя придумал оформить его в стиле моего хобби. Он все шутил, что просто хочет уменьшить концентрацию плюша в нашей квартире. Так появился «Плюшевый мишка». Прозвище, которым я ласково звала мужа, стало названием моего кафе. Мы сделали ремонт, украсили все моими игрушками. Придумали красивую легенду про то, как мы с бабушкой вместе шили в детстве.

И теперь, когда Вити не стало, только это кафе и мои плюшевые зверушки и удерживали меня на плаву. Весь день я работала, стояла за стойкой, лишая работы собственных бариста, а потом вечером садилась за стол и шила до тех пор, пока глаза не начинали саднить и слипаться. Только это и позволило мне продержаться. Не впасть в отчаяние от осознания, что больше я никогда не увижу моего Витю.

Но сегодня все было как-то иначе. Я вспоминала Машу и ее горе, думала о том, как еще помочь девочке, если она снова придет в кафе. Вроде она и была мне совершенно чужим человеком, но теперь, когда я знала, что могу выдернуть булавки из ее сердца, мне очень хотелось облегчить ее боль.

Я посмотрела на плюшевого медведя, над которым работала. Приятного кремового цвета, с акцентами темного шоколада. Длиной чуть больше ладони. Сидит смотрит, лапки раскинул, будто хочет обнять. Я планировала сшить для игрушки аккуратное платье и шляпку.

Что-то в медвежонке почему-то напомнило мне Машу. И в этот момент я решила, что подарю девочке игрушку, когда она в следующий раз придет в кафе. Ей сейчас нужен был кто-то, кого можно обнять в минуту отчаяния.

Я закончила шить уже за полночь. Размяла затекшие плечи и пошла в ванную готовиться ко сну. Из зеркала на меня взглянула уставшая женщина лет тридцати с чем-то, хотя мне не так давно исполнилось двадцать семь. Волосы собраны в простой хвост, под глазами синяки, кожа явно нуждается в увлажнении.

Но мое внимание привлекло не это. А мое сердце. Мое изорванное в клочья сердце, на котором появилась парочка швов. Я глазам своим не поверила. Я подолгу разглядывала свое сердце и знала каждый разрыв, каждый клочок набивки, торчащий наружу. И я точно знала, что с утра никаких швов на моем плюшевом сердце не было. А теперь кто-то грубо прострочил несколько разрывов толстыми желтыми нитками. Это выглядело странно и неаккуратно, но все же сердце стало целее.

Я еще долго стояла перед зеркалом, разглядывая изменения, но так и не могла понять, как такое могло произойти. Оставалось только принять это и пойти наконец спать. До открытия кафе оставалось не так много времени.

* * *

Маша снова появилась в кафе только через два дня. Я сразу заметила ее: такую же потерянную и кажущуюся меньше, чем на самом деле. Маша вновь заняла самый дальний столик в углу и просто сидела там.

Я подумала, что ей точно не помешает чашка горячего какао, тем более что на улице было пасмурно и промозгло, как и всегда в марте.

– Привет. – Я постаралась улыбнуться, когда ставила на столик перед девочкой чашку, одетую в своеобразный вязаный свитер.

Ответом мне стал испуганный взгляд расширившихся глаз.

– За счет заведения, – спохватилась я.

Маша сразу расслабилась и протянула руки к чашке.

Я заметила, что на полу рядом с ее стулом стоит школьный ранец.

– Ты здесь учишься где-то неподалеку?

Девочка кивнула, делая глоток какао с маленькими зефирками.

– Заходишь после уроков?

Девочка снова кивнула, и я поняла, что она не настроена на разговор.

Через полчаса я вернулась за опустевшей чашкой.

– Вкусное какао?

– Да, спасибо.

На душе стало радостно оттого, что Маша что-то сказала. Почему-то мне казалось, что для нее это тоже большой шаг. Возможно, она стала немного доверять мне.

Забирая чашку, я как бы невзначай подцепила пальцами еще две булавки, протыкающие Машино сердце. Они снова поддались с трудом, мне пришлось напрячь пальцы, и я переживала, что Маша что-то заметит, но она была погружена в свои мысли.

Когда булавки все-таки поддались и я вновь силой мысли обратила их в прах, Маша подняла на меня глаза:

– Вы так добры ко мне. Почему?

Я вздрогнула от этого вопроса. Могла ли я поделиться с ребенком, пережившим утрату, своей болью, или было неправильно класть такой груз ей на плечи? И все же в больших глазах девочки я прочитала острую потребность в искренности.

Я опустилась на стул напротив, обеими руками сжимая пустую чашку.

– Я тоже недавно потеряла близкого человека, поэтому я понимаю, каково тебе сейчас.

Мне показалось, что в выражении лица Маши я увидела удивление или даже замешательство, но все же девочка спросила:

– А кого?

– Мужа. Его сбила машина.

Несколько секунд (а может, и минут, в этом странном разговоре время текло тягуче, как мед) Маша смотрела прямо на меня.

А потом вдруг коснулась своей рукой моих пальцев, до побелевших костяшек сжимающих чашку, и сказала только:

– Простите. – И она тут же встала, схватила ранец и пулей вылетела из кафе.

А я осталась сидеть за столиком, сама толком не понимая, что чувствую. И именно в этот момент вспомнила, что не подарила Маше медведя. Он остался одиноко сидеть на полке с чаями.

Звонок входной двери выдернул меня из этого странного состояния раздрая. Как бы то ни было, нужно работать. Привычно задвинув все переживания на задворки сознания, я натянула дружелюбную улыбку и вышла к гостям.

* * *

Тем вечером я впервые с тех пор, как не стало Вити, почувствовала желание полежать в ванне. Раньше я очень любила это и делала для себя целый ритуал. Подобрать соль или бомбочку, зажечь свечи или благовония, включить музыку, может, даже налить бокал вина. Но после смерти Вити мне стало страшно. Страшно так надолго остаться один на один со своими мыслями и чувствами, с этим пронизывающим чувством пустоты в душе и жгучего одиночества.

Я боялась, что чувства переполнят меня и разорвут на части.

Но в тот день все было иначе. Что-то внутри меня подсказывало, что можно и я справлюсь. И я решила не сопротивляться, впервые за долгое время немного отпустить контроль и поплыть по течению, туда, куда меня вели чувства.

Нашла в шкафу завалявшуюся бомбочку в виде рожка мороженого с легким запахом ванили. Наполнила ванну обжигающе горячей водой. Включила любимый плейлист. Приглушила свет. И погрузилась в благоухающую ванну. Приятная расслабленность прокатилась по телу, конечности стали тяжелыми, и я хотела было положить голову на бортик и погрузиться в негу, но мое внимание привлекло какое-то движение.

Опустив глаза, я увидела свое плюшевое сердце. Оно висело как раз над поверхностью воды, отражаясь в розоватой глади.

И на нем сами собой появлялись швы. Будто кто-то орудовал невидимой иголкой: осторожно заправляя набивку внутрь, клал грубые стяжки уже знакомой мне толстой желтой нитью. Я не могла поверить своим глазам. Впервые я испытывала это чувство с тех пор, как подобная способность появилась. Неужели я наблюдала сейчас процесс своего исцеления? Все это было сложно осмыслить. И я вдруг решила не делать этого. Просто позволить процессу быть. Пусть я и не могла его понять. В тот день я решила плыть по течению и просто откинулась на бортик и закрыла глаза, наслаждаясь теплом, расслабленностью и музыкой.

* * *

Когда через несколько дней Маша снова появилась в кафе, я сразу обратила внимание на изменения в ее облике. Она выглядела увереннее, держала спину ровнее, больше не казалась прячущейся по углам серой мышкой. Она даже села не в самый дальний угол, а ближе к центру зала. А потом Маша достала из ранца альбом и пенал. Я решила не мешать ей и понаблюдать, что будет дальше. К тому же на дворе была пятница, и в кафе было относительно многолюдно.

Обслуживая других клиентов, я краем глаза посматривала на Машу. Какое-то время она просто сидела с альбомом на коленях и смотрела перед собой, но потом взялась за карандаш и начала что-то рисовать.

В первую же свободную минуту я сделала лимонад и подошла к девочке.

– Привет!

Маша подняла на меня глаза, и в этот раз они оказались живыми и заинтересованными.

– Здравствуйте. Ничего, что я тут рисую?

– Конечно. Хочешь лимонад?

– Спасибо.

– Покажешь, что получается?

Маша повернула альбом в мою сторону. Я присела на корточки рядом с ее столиком, чтобы лучше все рассмотреть. Шершавая белая страница была покрыта набросками людей. Я узнала их. Девушка в спортивном костюме с маленькой собачкой, которая забегала за кофе. Мужчина в строгом пиджаке, который долго выбирал, какую булочку взять. Парочка подростков, которые взяли один латте на двоих и долго ворковали, обнявшись на диванчике в углу. Рисунки были довольно простыми, но идеально захватывали образ каждого гостя.

– Ничего себе! Да у тебя талант.

– Вы думаете? – смутилась Маша.

– Ты, должно быть, занимаешься в художественной школе?

– Нет. Мой папа был художником, это он меня научил. – Голос Маши немного дрожал, но все-таки она не заплакала.

– Здорово, что ты продолжаешь его дело.

– Я тоже так подумала... – Маша помолчала несколько мгновений, а потом все же произнесла: – Я думала, я больше не смогу рисовать после... после... ну, вы понимаете. Но я посмотрела на вас, как вы продолжаете работать здесь, улыбаться, несмотря ни на что. И я решила, что тоже смогу.

Я не знала что сказать. Все эти месяцы после смерти Вити мне казалось, что внутри я медленно умираю сама. Но я продолжала работать. Для меня это было отдушиной. Если я не могла быть счастлива сама, я могла хотя бы сделать других капельку счастливее, будь то благодаря вкусному кофе или теплой улыбке. И так, сама того не подозревая, я стала для Маши примером стойкости. Хотя сама в эту стойкость не верила.

Молчание затягивалось, а слов у меня так и не было.

В этот момент мой взгляд упал на сидящего среди банок с чаем плюшевого медведя.

– Кстати, у меня для тебя кое-что есть! – воскликнула я, резко вставая, и под недоуменным взглядом Маши метнулась к стойке.

Медведь встретил меня осуждающим взглядом глаз-бусинок. Я сгребла его с полки и поспешила вернуться к Маше.

– Вот, держи. Я подумала, сейчас тебе пригодится плюшевый друг.

Протягивая медведя, я заодно другой рукой подцепила еще несколько булавок, торчащих из Машиного плюшевого сердца, и со всей силы дернула. В этот раз они поддались легче, и я заставила их исчезнуть, чтобы они больше не причиняли Маше боль.

Маша немного поколебалась, но все же взяла подарок. Некоторое время она разглядывала его со всех сторон, а я стояла рядом и почему-то переживала, как на просмотре в художественной школе.

– Вы сами его сделали? – округлила глаза Маша.

– Да.

– Поэтому «Плюшевый мишка»?

Эти слова отозвались в груди тянущей болью. Нет, не поэтому, а в честь моего плюшевого мишки.

Но Маше я ответила по-другому:

– Да. Это была идея моего мужа.

– Мне кажется, он вас очень любил, – почему-то сказала Маша, глядя мне прямо в глаза, а казалось, что прямо в душу.

– Да...

– Давайте договоримся?

Я в недоумении наклонила голову.

– Я буду рисовать, а вы – делать плюшевых медведей. И тогда память о папе и вашем муже будет жить. И мы будем радоваться, а не грустить.

Я пристально посмотрела на сидящую передо мной девочку. Ей все так же было лет двенадцать, а в больших серых глазах все так же плескалась грусть. Но было в них и кое-что еще. Душевная мудрость, полученная дорогой ценой.

– Хорошо. Договорились.

– Считается только на мизинчиках.

Я протянула Маше мизинец, и она зацепилась за него своим. Мы пару раз тряхнули руками и отпустили.

– Вот так. – Маша улыбнулась.

Впервые я увидела, как Маша улыбается. Ее улыбка оказалась такой открытой и лучащейся.

И в тот момент в первый раз в этом году искристое весеннее солнце заглянуло в окно кафе. И впервые с тех пор, как Витя покинул меня, я ощутила, что жизнь все-таки продолжается.

И тоже улыбнулась.

Весна Кержака

Оксана Токарева

Ока несла свои воды, стремясь соединиться с Волгой и почти не уступая той по полноводности. Теплоход стоял у причала, туристы отправились на экскурсию. Члены команды, кроме подвахтенных, отдыхали и точили лясы на палубе.

– Ну и дырища! – вздохнул юный матрос Пашка, оглядывая набережную, на которой стояли старинные купеческие особняки, с каждым годом все больше превращавшиеся в руины. – И зачем сюда только экскурсии возят?

– Есть любители покопаться в старине, поворошить пыль веков, – философски заметил интеллигентный сотрудник круизной компании Серафим Федорович.

– Да и шоколад здесь вкусный, – добавила официантка Люся, собиравшаяся с подругой на берег – как раз чтобы нанести визит в фирменный магазин.

– Да и не только шоколадом и древними басурманскими могилами славен этот город, – присовокупил, подслеповато щурясь на солнце, пожилой моторист, отзывавшийся на погоняло Кержак. – Знали бы вы, сколько золота тут по берегам до сих пор зарыто.

– Да откуда ж тут взяться золоту? В средней-то полосе? – не понял Пашка, который только поступил в училище речного транспорта и отправился в свой первый рейс по Оке.

– Аффинажный завод, – подсказал Серафим Федорович. – В смысле предприятие по добыче драгоценных металлов из вторсырья.

– Из мусора, что ли? – удивился Пашка, насупив белесоватые брови на загорелом лице.

– Ну почему из мусора? – сверкнув золотым зубом, усмехнулся Кержак. – Из старой бытовой техники, всяких телевизоров, приборов.

– Но там же его – граммы, – недоверчиво глянул на собеседников Пашка.

– Так и в золотоносном песке его, на первый взгляд, крупицы, – ухмыльнулся Серафим Федорович.

– А откуда ж тогда золото взялось в земле, если его выплавляют на заводе? – не унимался юный матрос.

Кержак и его коллега с главной палубы переглянулись, и более старый и опытный моторист пояснил:

– В девяностые его с предприятия даже сотрудники вооруженной охраны выносили. В казино неслыханные суммы спускали.

– В городе настоящая криминальная война развернулась за контроль над этим незаконным оборотом, – добавил Серафим Федорович. – Столько людей полегло.

– Людей-то положили, а клады, до сих пор невостребованные, в земле зарытые, своего часа ждут, – жадно сверкнул глазами Кержак.

– Ну можно же их как-то разыскать? – предположил неуемный Пашка.

– Да в том-то и беда, что за золотом с металлоискателем не ходят, – развел руками Серафим Федорович.

– Есть одно средство, – напустил туману старый моторист. – Только его нужно сначала отыскать.

Юный матросик и сотрудник круизной компании сразу притихли, понимая, что сейчас будет история в духе тех, которые рассказывают попутчикам в поездах, зная, что с этими людьми никогда не встретишься. А может быть, и похлеще. И старик с гнилыми зубами и блатными татухами на жилистых руках не подкачал. Такого они еще не слышали.

– Я тогда работал на Азатовском аффинажном заводе, – начал Кержак. – Выносил под телогрейкой не больше, чем остальные. Всегда делился с друганами, помогавшими отвлечь охрану или перекинуть пару слитков через забор. Кислый и Прохор отлично справлялись. Как-то раз по весне на наши Сороки^[42], когда татары и другие басурмане отмечают свой весенний праздник Навруз^[43], мы пару килограммов решили прикопать на черный день. Времена наступили неспокойные. Рязанские теснили московских. Никто не мог понять, кому достанется город.

Пашка было присвистнул. Но Серафим Федорович ткнул его в бок, чтобы не отвлекал. О таких вещах чаще всего повествуют, лишь когда хотят облегчить душу.

А приблатненный моторист продолжал:

– Место выбрали на татарской стороне неподалеку от Старой мечети. Там, где, по легендам, еще со времен Азатовского ханства земля хранит тайны. Копали по очереди, пока лопата Кислого не звякнула о что-то твердое.

– Вы нашли сокровища азатовских ханов? – спросил Пашка.

– Да нет, – усмехнулся Кержак. – Мы обнаружили могилу Сююмбике.

– Этого не может быть! – не выдержал на сей раз Серафим Федорович. – Захоронение последней царицы Казанского ханства не могут найти уже несколько столетий. И вы никому не сказали? – догадался он. – Это же настоящая научная сенсация.

– А нам до этого какое было дело? – сварливо отозвался Кержак. – К тому же в те годы ученые, если тоже не воровали, едва концы с концами сводили. В краеведческом музее вон крышу до сих пор не могут прохудившуюся починить, хотя памятник царице поставили. А на реставрации торговых рядов кто-то так хорошо наварился, что предпочел их спалить, чтобы не сесть.

– И то верно, – стыдливо потупился Серафим Федорович, который диплом историка уже давно променял на зарплату сотрудника круиза. Хотя об этом и жалел.

– А как вы поняли, что это царское захоронение? – спросил Пашка.

– Да чего там не понять? – пожал сутулыми плечами Кержак. – В могиле лежали истлевшие останки в расшитом одеянии, поблекшие украшения... Я кое-как убедил подельников ничего не трогать. Но Кислый уже приметил необычный черный предмет у пояса скелета.

– И что это было?

– Обсидиановый кинжал, – усмехнулся щербатым ртом Кержак.

– От нечисти, что ли, отбиваться? – удивился Пашка.

– Да кто его знает? – вновь пожал плечами рассказчик. – Только как я Кислого ни убеждал положить от греха подальше находку на место, он меня не послушал. Себе на беду.

В реке плеснула рыба, на плесе прогудел, приветствуя команду теплохода, тащивший шаланду буксир.

Кержак вытер пот, поправил на шее старообрядческий крест и продолжал неторопливо:

– В общем, закопали мы золотишко в могиле, уже собирались разойтись по домам. Вдруг смотрим: возле мечети татарка стоит в дорогих шелковых одеждах. Платье все золотом расшито, на шее монисты в несколько рядов, на голове не калфак^[44], а украшенная каменьями корона наподобие шлема. Мы сразу поняли, что к нам явилась царица.

– Да ладно! – не поверил Пашка.

– Вот те крест! – сложив, как на старинных иконах, пальцы, истово перекрестился Кержак.

– Может быть, это был какой-то мираж? – предположил Серафим Федорович.

– Может быть, и мираж, – не стал спорить рассказчик. – Но только потребовала она, чтобы мы ее кинжал положили на место. А Кислый ее не послушал.

– И что потом случилось? – спросил Пашка.

Кержак ответил не сразу. Долго всматривался в берег, отыскивая между домами то ли аффинажный завод, то ли мечеть с потерянной могилой царицы.

– Поначалу нам везло, – сообщил он. – Более того, у нас отпала нужда подставляться, вынося золото с завода. Кинжал указывал нам на клады, которые другие закопали в земле. Однажды даже несколько слитков в реке на мелководье нарыли. Какой-то лох не нашел покупателя и решил просто утопить их. Только Кислому едва ли не каждую ночь являлась во сне царица. Угрожала расправой, требовала ее собственность вернуть. Говорила, что за кинжалом по следу идет какой-то Ледяной наг. Но Кислый был мужик упрямый. Когда понял, что дело пахнет жареным и скоро всю нашу лавочку с золотишком прикроют, решил избавиться от кинжала.

– Он его все-таки вернул царице? – уточнил заинтригованный Серафим Федорович.

– Если бы, – хмыкнул Кержак. – Поставил на кону в покер и сел играть с нашим инженером Игорем Родионовым. А тому в карты сам Полоз ворожил.

– Ну уж так-таки и Полоз, – усмехнулся Серафим Федорович.

– А кто, вы думали, всем золотом распоряжался? – строго глянул на него Кержак.

– Так и что этот Игорь Родионов? – предостерег от поворота разговора в совсем уж фантастическое русло Пашка.

– Знамо дело, выиграл, – как о чем-то само собой разумеющемся отозвался Кержак. – Я же говорил, ему Полоз ворожил.

– И как же татарская царица? – спросил Пашка. – Больше во сне не тревожила?

– Об этом Кислый не докладывал, – вздохнул Кержак. – Да только от нас с той поры удача отвернулась. Золото сбывать сложнее стало, рязанские нас прижали, пришлось на них горбатиться, потом их свои же за беспредел сдали, а на заводе вроде бы порядок навели, но мы с корешами этого уже не застали. Кислый вскоре после той истории в перестрелке погиб, Прохор сел и с зоны не вернулся. До меня тоже докопались за то, что мне пришлось у рязанских, чтобы спасти свою шкуру, шестерить.

– А что же стало с кинжалом? – спросил Пашка.

– Увез его Игорь Родионов, – пояснил Кержак, – куда-то в Москву увез. И там так глубоко залег на дно, что следов его ни я, ни кореша мои отыскать до прошлого года не могли.

– А что случилось в прошлом году? – спросил Пашка.

– Умер Игоряшка, земля ему пухом, – с торжеством проговорил моторист. – И все свое имущество, включая проклятую каменюку, племяннице завещал. И я буду не Кержак, если эту ее не добуду и свое не верну!

* * *

Зачем он это рассказал? Случайным людям, да еще и не блатным. На зоне-то он язык держал за зубами. А все равно его с потрохами сдали болотовским, которые в те годы вместе с рязанскими бабло пилили и кровавое золотишко сбывали. А у Петра Григорьевича Болотова хватка – хуже бульдожьей. Так и рявкнул: а ну, падла, показывай, где золото с корешами заныкал, иначе пасть порву.

Пришлось им про кинжал рассказать. Может, оно и к лучшему. Староват он на дело ходить в одиночку. А корешей старых он всех пережил. Да только западло ему было у Болотова шестерить. Кто такой этот Петр Григорьевич? Сам в былые годы под рязанских стелился.

Впрочем, с болотовскими он разберется потом. А пока неплохо бы девчонкой, той самой Игоряшкиной племянницей, заняться. Тут ведь она: на теплоходе путешествует. Переводчицей и секретаршей у арабского бизнесмена, который Азатовским аффинажным давеча интересовался.

Странный этот араб. Понятно, что шейх, они там все шейхи, ходят, в свои простыни замотанные, точно в бане, но не в этом дело. Мало того что глаза у него не черные, как у большинства арабов, а голубые, льдистые. Еще и смотрит так, будто не только хочет заморозить, но и в состоянии обратить всех в лед. Вон давеча, пока он спускался по трапу, под рубахой этой длинной, кандурой, она, кажется, называется, мелькнуло у него что-то слишком похожее на змеиный хвост.

Уж не тот ли это самый Ледяной наг, о котором предупреждала царица?

Впрочем, наг или не наг, а девчонку надо прощупать. Для начала неплохо бы выяснить, что она знает про дядин кинжал. Игоряшка был, конечно, не из болтливых. И золотишком не промышлял. Да и зачем ему, коли он все, что другие через проходную выносили, в покер взять мог. На квартиру в Москве таким образом и скопил. При том что на любые расспросы вечно делал постную мину. С этого святоши станется сдать потом и кровью добытое достояние в какой-нибудь пыльный музей. А оттуда кинжал добыть будет гораздо сложнее.

Возможность поговорить с девахой предоставилась на следующий день, когда теплоход стоял в Муроме. Девчонка, Лера вроде бы ее звали, сидела в салоне в ожидании приказаний от своего «работодателя». Когда Кержак подошел, она, понятное дело, испугалась. Он и в лучшие годы со своим щербатым ртом и перебитым носом у молоденьких девчонок популярностью не пользовался. Да еще на зоне его потрепало. Оно и к лучшему. Может, со страху что выболтает.

– Да не гоношись ты раньше времени, рыба! – «успокоил» ее Кержак. – Я тебя не обижу. Пока.

Зеленые глаза девчонки наполнились ужасом. Экая она чистенькая, гладенькая, костюмчик с иголочки. А шейка тоненькая, жилки так и трепещут. Но сейчас она нужна живой.

– Твой дядя присвоил одну нашу вещицу, – проговорил Кержак, рассказав про выигрыш Родионова.

– У вас есть доказательства того, что дядя Игорь играл нечестно? – нахмурив каштановые бровки, спросила Лера.

– Ишь ты какая! – уважительно протянул Кержак. – Доказательства ей подавай. Честно-нечестно, невелика разница! Любая игра – она от лукавого.

В общем, про могилу и призрак царицы Игоряшкина племяшка выслушала не моргнув глазом, но Кержак видел, что она заинтригована, хотя явно слышит эту историю впервые. Значит, есть шанс, что кинжал все еще на месте. Не с собой же она его таскает?

Только бы ее болотовские не взяли в оборот или тот же ее араб.

Ночью Кержаку явилась Сююмбике. Призрак плыл в темноте, шелковые одежды шелестели, золотые украшения мерцали.

– Оставь кинжал, – прошептала она. – Иначе умрешь страшной смертью. Он слушается лишь тех, кто чист душой или идет тропами Верхнего мира.

– Ты мне зубы не заговаривай, – хмыкнул в ответ Кержак. – В каком месте у Кислого душа была чистой? Знаешь, сколько крови у него было на руках?

– Так Кислый и кончил плохо, – печально улыбнулась царица. – Чуть лучше, чем я. А тебя еще более страшный конец ждет, коли не остановишься. Забирай золото из вашего схрона и уезжай.

Царица исчезла, оставив после себя запах тления и холод. А Кержак поспешил на вахту. Может быть, и впрямь стоило последовать совету Сююмбике? Золотишко, которое они заныкали в старой могиле, так и лежало на месте. Он проверял. Но что делать с Болотовым? Петр Григорьевич, конечно, не Ледяной наг, но он и на дне морском, если надо, найдет.

* * *

Болотовские следили за Лерой с самого момента ее возвращения в Москву. Как только она спустилась на берег, за ней увязались две группы крепких парней на черных джипах.

Кержак наблюдал за ними с борта теплохода и даже посочувствовал Лере, хотя трое мужчин, прибывших, чтобы ее встретить, тоже выглядели решительно. И по крайней мере у двоих карманы топорщились явно от пистолетов.

Каким образом болотовские девчонку упустили, Кержак не знал. Не его забота. По словам громил с тех джипов, ее водила сначала мотался по центру, потом петлял по стройкам реновации, где виртуозно сбросил хвост, проскочив перед выезжавшим из ворот строительным краном.

Трое суток братки рыскали по возможным адресам, проверяли старые связи Родионова, но Лера будто сквозь землю провалилась. Смогли только выяснить, что охраняют ее не деловые и вроде бы даже не совсем мусора, хотя один из ее спутников и служил когда-то в органах, а другой вообще приехал откуда-то с Ближнего Востока.

– Да куда она денется, – успокоил Болотова Кержак, когда тот потребовал добыть ему наследницу Родионова живой или мертвой. – Каменюка наверняка у нее в хате лежит.

Про себя он подумал, что с той квартирой что-то нечисто. Опытные медвежатники, которых Болотов отправил, чтобы забрать сокровище, не смогли вскрыть вроде бы не самые сложные замки. Дверь не поддавалась, словно была заговоренная. А из квартиры тянуло могильным холодом, хотя на дворе, умываясь кипенью яблоневого цвета, стоял май и было достаточно тепло.

Каким образом Петр Григорьевич узнал о том, что племяшка решила с хазы, на которой с подельниками скрывалась, вылезти и забрать дядино наследство, Кержак не спрашивал. Он успел запрыгнуть в машину к браткам, ехавшим на дело.

– А ты что там забыл, старик? – спросил громила с лицом, напоминающим раздавленный футбольный мяч.

– Я видел этот кинжал и смогу быстрее других его найти, – отозвался Кержак.

– И то верно, – согласились болотовские.

– План действий таков, – объяснял громила, когда они, прижавшись к стене лестничной клетки на пролет выше, поджидали хозяйку квартиры и ее спутников. – Ждем, пока поднимутся и откроют дверь, затем валим всех, кинжал забираем, остальное – по обстановке. Ты, Кержак, стоишь на шухере.

– Кажись, подъехали, – облегченно доложил фраерок, стоявший на стреме.

В самом деле вскоре на нужном им этаже громыхнули, открываясь, несмазанные двери лифта. Игоряшка жил в одном из старых спальных районов почти около МКАДа, капитальнного ремонта дом ждал около полувека. Зато дверь поставил покруче, нежели у иного сейфа. Хотя, возможно, дело было совсем не в замках. Когда Лера и двое мужчин из ее охраны вошли в квартиру, болотовские поспешили по лестнице вниз, передергивая затворы.

Но до перестрелки дело не дошло. Едва братки спустились на этаж, весь дом задрожал. На стенах проступил иней, температура резко упала, словно при разгерметизации самолета на высоте, тех из болотовских, кто выжил, защитила вылетевшая аж на лестницу бронированная дверь. Взрыв оказался таким мощным, что не только выбило рамы в самой квартире, но и вылетели стекла у соседей. Двое братков, включая командовавшего операцией громилу, просто превратились в сосульки.

Что произошло с наследницей и ее кинжалом, Кержак не знал. Он бежал. Сначала отсиживался на последнем этаже, наблюдая, как к дому подъезжают машины полиции и скорой, как коммунальщики убирают мусор, медики увозят пострадавших, а потом другие люди – тоже в белых халатах – выносят запакованные в полиэтиленовые мешки трупы.

Когда все уехали, Кержак осторожно спустился, заглянул в разгромленную, опечатанную квартиру, увидел кучу обломков мебели и закрученный узелком холодильник... и побежал, не разбирая дороги. Ноги подкашивались, в груди кололо, но страх гнал его вперед.

Он ворвался в квартиру, которую снимал, пока выслеживал Леру. Захлопнул дверь, навалился на нее всем телом, будто мог удержать то, что шло за ним. Затем в панике принялся тащить к входу все, что попадалось под руку: шкаф, тумбочку, оставшееся от прежних хозяев расстроенное пианино.

– Не войдет... Не войдет... – шептал он, чувствуя, как пальцы дрожат не только от усталости, но и от нарастающего холода.

Целую неделю Кержак отсиживался в своем укрытии, отключив мобилу и подъедая консервы и крупы, которыми успел затариться на случай, если придется затаиться. Отчаянно хотелось курить, да и голод изматывал, но он боялся высунуть носа из своей «раковины», хотя в глубине души понимал, что от силы, которая шла за ним по пятам, баррикада из подручных средств не спасет.

Он сидел на кухне и пил крепкий чай с сахаром (последнее, что у него осталось из припасов), когда увидел, что на поверхности чашки вместо пара образовалась ледяная корка, а окна покрылись причудливыми морозными узорами – тонкими, как паутина, переплетающимися в странные символы. Потом дыхание стало видимым – густым паром, клубящимся перед лицом. И наконец, он услышал – тихий, едва уловимый скрип, будто кто-то осторожно проводит ногтем по льду.

Кержак медленно обернулся. В комнате стоял Ледяной наг. Белоснежные арабские одежды казались сотканными из снега горных вершин. Длинный хвост, на который он опирался, змеился по комнате, свиваясь в кольца. Баррикада из подручных средств возвышалась на месте. Обладавшему магией искателю кинжала не составило труда ее преодолеть.

– Ты думал, убежишь? – Голос нага звучал так, будто тысячи крошечных льдинок звенели в унисон.

Кержак попятился в комнату, споткнулся о край кровати, упал. Ладонь судорожно потянулась к старому револьверу в тумбочке, но пальцы не слушались – они белели, коченели, кожа на них трескалась, как пересохшая глина.

Ледяной наг скользнул вперед. В руке у него сверкал не обсидиановый нож, а сияющий меч, сотканный изо льда. Лезвие клубилось морозной потусторонней голубизной.

– Глупый смертный! – выцедил наг. – Тебе следовало послушать предостережение старой царицы и не впутываться в эту историю. Твои подельники получили по заслугам. Теперь дошла очередь и до тебя.

– Я только хотел забрать то, что мне причиталось! – попытался возразить Кержак.

– Кинжал никогда тебе не принадлежал, – припечатал Ледяной наг. – Это мое сокровище, с помощью которого я когда-то спас свой народ. И я его верну, чего бы мне это ни стоило. А ты умрешь!

Кержак хотел закричать, но вместо звука изо рта вырвалось облако пара. Последнее, что он увидел, – клинок, плавно описывающий дугу в воздухе. И затем – тьму. Но не обычную, не теплую, уютную темноту, в которой можно затеряться. А вечную зиму. Бесконечный холод, в котором нет ни звуков, ни времени, ни даже страха – лишь лед.

Наутро в квартире нашли только иней на стенах да странную ледяную статую – фигуру человека, скрюченного в последней попытке защититься.

Вскрыть прошлое, запереть настоящее

Эдди Кан

Скрестив вытянутые ноги, Карен откинулась на спинку кресла в приемной директора, всем сердцем ненавидя первый день выпускного класса в новой школе. Рядом зашумели многочисленные брелоки на сумке и звучно щелкнула пудреница.

– Молись, чтобы мистер Санчес договорился с директором, – хмыкнула вторая виновница незапланированного похода в административный корпус. – У тебя это не получилось. – Откинув за плечи пышные локоны шоколадного цвета, Эллисон Томпсон оторвала взгляд от своего отражения в зеркале и уставилась на Карен большими синими глазами. – Из-за тебя я рискую оставаться после уроков целый месяц. Спасибо не скажу, Джойс...

– Я – Джонс. – Карен повернулась к королеве школы и сузила зеленые глаза. – Зато теперь ты знаешь, что ко мне лучше не соваться, – парировала она, наигранно улыбнувшись.

– Дамы, прошу! – протараторил мистер Санчес, выскакивая из кабинета директора с толстой папкой. – Вы снова ругаетесь! – воскликнул он, затопав ногами в начищенных туфлях, таких, что в их мысках Карен увидела свое отражение: бледную кожу, уставшие глаза и иссиня-черное каре с челкой.

– Вы будете наказаны за свое поведение. Следуйте за мной! – Взмахнув папкой, мистер Санчес зашагал вперед, игнорируя протестующие возгласы.

Корпуса новой школы Карен не успела запомнить, поэтому слепо шла за сопровождающим. Скоро множественные подъемы и повороты оборвались дверью, на которой красовалась табличка «Архив».

– Это, наверное, шутка... – невесело буркнула Эллисон.

– Я тоже так считаю. – Мистер Санчес открыл дверь в помещение, откуда вырвалось облако пыли и запах лежалой бумаги. – Потому что уборка в старом архиве – это меньшее, что вы заслужили. После вашей словесной дуэли сам Шекспир в гробу перевернулся!.. Поэтому прошу, эта работа будет вам по зубам! – Поручив разобрать документацию за последние несколько лет, мистер Санчес закрыл за собой дверь и удалился.

Карен махнула ладонью перед лицом, разгоняя пыль. Перебирать предстояло много... Судя по всему, архив еще ни разу не разбирали как следует, за исключением тех случаев, когда ученики отбывали здесь свое наказание – несколько коробок все же были заполнены и поставлены на стеллажи.

– Четвертый этаж... – буркнула Эллисон, глядя в окно. – Еще и дождь собирается.

– Не пытайся сбежать от работы, Томпсон. – Пододвинув к себе пирамиду из папок, Карен заправила волосы за уши и открыла пустую коробку.

– Не делай вид, будто бы ты не бунтарка, Джонс, – фыркнула Эллисон, но все-таки послушно взялась за пыльную стопку в противоположной части архива.

Часы монотонной работы клонили в сон. За окнами усилился дождь, по темному небу перекатывались раскаты грома, в коридорах смеялись и шумели ученики. Привалившись плечом к старому стеллажу, Карен сложила в бессчетную коробку очередную папку со старыми табелями и накрыла ее крышкой. Только собираясь задвинуть ту куда подальше, она увидела под последней полкой стеллажа еще одну пожелтевшую коробку. Нахмурившись, Джонс вытащила ее и стряхнула пыль с этикетки, но не смогла разобрать шрифт – чернила поплыли.

– Зачем хранить это старье? – пробормотала она.

– Вот и я задаюсь тем же вопросом, глядя на твои кеды, – невозмутимо отозвалась Эллисон.

Оставив колкость без ответа, Карен откинула крышку с коробки и с любопытством перелистнула несколько конвертов с письмами. Добравшись до самого последнего, Джонс нахмурилась и с трудом прочитала корявый почерк.

– Что бы ты там ни нашла, лучше не трогай это барахло, – буркнула ей Томпсон.

Карен, в отличие от Эллисон, поддалась интересу и, выложив ненужные конверты из коробки, вытащила заветный – последний. Пока Джонс внимательно вчитывалась в текст письма, Эллисон все же подошла ближе и с любопытством заглянула ей через плечо.

– Это чье-то дурацкое сочинение или правда в прошлом веке на этом месте была лаборатория, где ставили опыты на людях? – Карен подняла глаза на Томпсон, поскольку больше говорить было не с кем.

– Тогда я не удивлена, почему теперь на этом месте школа, – хмыкнула Эллисон.

Карен заглянула в конверт и увидела в нем какой-то небольшой предмет.

– Тут еще что-то лежит... – Она перевернула конверт, и ей на ладонь выпал ржавый ключ.

Не успела Джонс его рассмотреть, как вдруг ударила яркая молния, и по небу прокатил мощный раскат грома, отчего задрожала оконная рама.

Моргнули люстры над головами, со стеллажей посыпалась пыль. Вскрикнув от неожиданности, Эллисон схватилась за Карен, когда пол под ногами тряхнуло. Казалось, что непогода за окнами и землетрясение пытаются расплющить архив, как консервную банку! Мир сошел с ума, и вдруг все прекратилось. Люстры моргнули пару раз, одна погасла. Стеллажи перестало мотать, пол не уходил из-под ног. За окнами было все еще темно из-за непогоды и шел дождь. Но чего-то недоставало.

– Ты слышишь? – прошептала Карен, подмечая детали.

– Мой внутренний голос вопит, и я вместе с ним! Ты об этом говоришь? – огрызнулась Эллисон.

– В коридоре слишком тихо.

Карен перешагнула через разбросанные коробки с папками и вышла из архива. От увиденного в школьном коридоре по спине побежали мурашки.

– Эй, Джонс, ты специально меня пугаешь? – без издевки спросила Эллисон, и Карен услышала ее шаги. – Что ты увид... – Не договорив, Томпсон прижала ладони к губам, озираясь по сторонам.

Коридор выглядел так, словно стены царапал ужасный зверь, около потрескавшихся плинтусов лежали груды песка, штукатурки и кирпичные сколы, потолок утопал в темноте, а редкие электрические лампы слабо моргали. Длинный проход терялся в пыльной завесе, но куда ни посмотри, всюду была кровь. Размашистые брызги, длинные потеки, растекшиеся лужи, на клочья бумажных обоев налипали ошметки алых сгустков. Запах, стоящий в коридоре, подталкивал желчь к горлу.

Страх стянулся тугим узлом под ребрами, усложняя дыхание Карен.

– Какого... – пробормотала она и попятилась, врезавшись плечом в Эллисон.

– Мы пыли надышались, – испуганно прошептала та. – К черту все! Я ухожу. – Томпсон забежала в архив и тут же закричала.

Ее истеричный вопль заставил Карен испуганно сжаться.

– Эллисон! – Она бросилась в помещение и затормозила, врезаясь не в физическую преграду, а стоячую стену вони, из-за которой на глаза навернулись слезы.

– Джонс... На столах что-то лежит... – Эллисон попятилась к ней, с трудом выговаривая слова. – Что стало с архивом, черт возьми?! Это же... это больше похоже на морг!

Томпсон была права. Широкие окна архива сменились на узкие зарешеченные щелочки под высоким потолком, пол когда-то был выложен плиткой, а в центре помещения зиял слив, который окружило кольцо алого цвета. Кровь.

Помещение заполняли металлические шкафы и столы со сливными отверстиями. На холодных поверхностях лежали бесформенные туши, укрытые простынями, но те насквозь пропитались кровью и химикатами. Всюду был бардак, горы стекла, брызги крови. Помещение выглядело хуже, чем коридор. Вдруг в темном углу что-то зашевелилось, заскрипела колотая напольная плитка. Бесформенное нечто, прячущееся там, начало подниматься, обретая очертания то ли человека, то ли склизкого ползучего гада. Серая кожа блестела от слизи и крови, конечности бугрились узлами, что-то овальное и с натянутыми складками, видимо голова, обернулось к Карен и Эллисон.

Помещение заполнил глухой вой.

Закричав в два голоса, девушки бросились прочь. Выбежав в коридор, Карен толкнула дверь в кабинет, некогда бывший архивом, и заперла там чудовище. Эллисон была уже в конце коридора и озиралась, выбирая дорогу.

– Что нам теперь делать? – Ее голос хрипел и булькал от накатывающих рыданий.

– Тут должны быть люди! Нужно позвать кого-то на помощь! – Карен то срывалась на крик, то хрипла.

Страх лишил их с Томпсон здравого смысла, они шумели, не слыша себя, оглушенные всем увиденным.

– Тебе нужны люди?! Иди в ту комнату, их там полно на столах!

Коридор заполнил глухой удар, из-за чего Карен не успела ответить. Затем стук повторился еще несколько раз, но уже громче. С потолка посыпалась пыль, лоскуты бумажных обоев задрожали, как и губы Эллисон. Вцепившись в Томпсон, Карен потянула ее за рукав блузки в тот самый момент, когда в конце прилегающего коридора появился источник шума.

Моргнула лампа под потолком, выхватывая из темноты нечто. Мутант был размером с великана. Визуально он напоминал человека, но был настолько раздутым и непропорциональным, что казался набором мышц и сухожилий. Увидев девушек, он разинул широкую пасть и заорал утробным, но человеческим голосом, а после побежал к ним навстречу.

Слова встали поперек горла. Не договариваясь, Карен и Эллисон бросились от монстра в противоположном направлении. Они бежали без разбора, позади ревел человекоподобный мутант, на поворотах сшибая плечами углы стен, словно те были из пенопласта. Коридор оборвался лестницей с вырванными и погнутыми перилами, некоторые ступени отсутствовали. Перепрыгивая через дыры, Карен и Эллисон спустились на этаж ниже и побежали дальше, сворачивая все в новые коридоры. Они не просто оторвались от мутанта, но и заблудились сами. Скоро шум преследования затих.

Заскочив в очередной коридор, Карен привалилась спиной к металлическому шкафу, тяжело дыша. Сердце больно сжималось, поперек горла встал ком. Эллисон опустилась на корточки и спряталась за покосившейся дверью. Сколько прошло времени, пока они восстанавливали дыхание, Карен не знала.

– Давай убежим через окна? – предложила Эллисон.

– Они крошечные и все зарешечены. – Карен вытерла дорожки слез на щеках. – К тому же вдруг на улицах разгуливают и другие чудовища?

– Да уж... – простонала Томпсон. – Мистер Санчес не говорил, что нам придется спасаться от монстров. Да и в этот архив нас упекли из-за тебя, Джонс!

Мысленно послав Эллисон куда подальше, Карен выглянула из укрытия и напряглась. К ним кто-то приближался. Тишину жуткого коридора пронзил низкий стрекот. Перехватив взгляд Эллисон, Карен прижала к губам указательный палец.

Спустя несколько секунд в коридор, в котором они прятались, свернул монстр. Выглядел он совсем как человек, за несколькими исключениями: кожа плотно обтягивала верхнюю часть лица, у мутанта не было глаз и двигался он с вытянутыми руками. Уши чудовища гноились, и по плечам лилась зелено-бурая жидкость, из-за чего ужасно худой торс блестел от слизи. От мутанта шел отвратительный запах.

Стараясь выбрать более безопасное укрытие, Карен аккуратно шагнула вбок. Ее кеды едва слышно шаркнули по пыльному полу, но этого оказалось достаточно. Реагируя на тонкий звук, монстр по-птичьи быстро повернул голову к Джонс. Напугавшись, Карен затаила дыхание. Слепой мутант ее отлично слышал... Вытянув руки, он защелкал челюстью и двинулся прямо к Джонс.

Судя по всему, монстр мог двигаться быстро, ведь на шум он среагировал молниеносно. Убежать Карен не могла, сражаться тоже, от вида приближающегося чудовища ноги стали ватными. Джонс вжалась в стену, не зная, как поступить. Боковым зрением она заметила, как Эллисон что-то тихо подняла с пола. К горлу подступила горечь. Неужели Томпсон просто убежит, пока монстр отвлекся?

Карен сжала кулаки, не готовая сдаваться. Она приготовилась юркнуть в сторону, рассчитывая на чистую удачу, как вдруг Эллисон замахнулась. Через коридор что-то пролетело и гулко ударилось об пол, прокатилось по нему вплоть до угла и повалилось со стуком вниз по ступеням. Монстр вздрогнул, словно его поразила молния, и бросился догонять отзвуки падающего предмета. Секунду Карен стояла в шоке, а после ноги задрожали, и она упала на пол, трясясь всем телом.

– Джонс, ты живая? – шепнула Эллисон из своего укрытия. – Надеюсь, этот урод тебя не трогал.

– Спасибо, – пробормотала Карен, взглянув на Том-псон.

– Брось, ты поступила бы так же. Поднимайся, нужно найти укрытие понадежнее!

– Наверху мутанты. – Карен перевела дыхание. – Внизу тоже.

– Значит, обследуем этот эт... – Эллисон не договорила и молча прижалась к стене рядом с Карен.

Зная, что это значит, Джонс приготовилась к худшему. Оставаться в коридоре было слишком опасно, поэтому она подтолкнула Эллисон плечом. Девушки тихо двинулись к ближайшей двери в кабинет. Едва они за ней скрылись, как в коридор свернула уродливая фигура и проковыляла мимо, что-то влача за собой. Выглянув из стеклянного окошка в двери, Карен увидела, что мутант тащит тело человека в белом халате. В памяти вспыхнули строки из старого письма про страшную лабораторию.

– Давай спрячемся в железном шкафу. – Когда шаги в коридоре стихли, Эллисон ушла вглубь кабинета и взялась за ручки дверей.

Она потянула их на себя, и вдруг из недр шкафа что-то выпало. Томпсон завизжала от испуга. Карен метнулась к ней и зажала рот Эллисон рукой.

На четвереньки перед шкафом упал молодой мужчина в белом халате. Он казался не менее напуганным, чем Джонс и Томпсон. Каштановые локоны упали ему на лицо, с носа сорвались очки в тонкой оправе. Незнакомец не выглядел как чудовище, а белый халат намекал, что он был одним из тех, кто стоял за созданием тварей. Мужчина метнулся к шкафу, но поняв, что ему ничего не угрожает, помедлил.

Все замерли в молчаливом ожидании, не зная, как реагировать. Карен открыла было рот, как вдруг в коридоре хрустнула плитка. Мутанты. Подхватив с пола очки незнакомца, Джонс подтолкнула его и Эллисон вперед, а после сама забралась в шкаф и вовремя закрыла дверцы. Они прекратили дышать, подсматривая в щель между створками за ужасным существом, вошедшим внутрь. Монстр осмотрел кабинет и проковылял прочь.

Выждав некоторое время, Карен собралась было задать вопрос, но Томпсон ее опередила.

– Ты кто такой? Человек? – Она с любопытством уставилась на молодого мужчину.

В шкаф попадало немного света сквозь узкую щель между створками дверей. Надев очки, незнакомец откинул кудри со лба.

– Да... – тихо ответил он. – Меня зовут Герберт, я...

– Ты ученый! – Карен указала на белый халат. – Это из-за тебя мы прячемся в шкафу от монстров!

– Все вышло из-под контроля. – Герберт покачал головой. – Я предлагал уничтожить лабораторию, но оказалось, все тщетно. Мы опоздали, эксперимент провалился, образцы восстали против нас. Я был напуган и укрылся здесь. – Он сжал голову руками и только сейчас рассмотрел Карен и Эллисон как следует. Его глаза округлились. – А вы... леди... – Он замялся и отвел глаза. – Боже, вы в неглиже! Прошу прощения.

– Тебя мой пирсинг на пупке смутил? – удивилась Эллисон и осмотрела свою короткую блузку и облегающие джинсы с низкой посадкой.

– Какой сейчас год, Герберт? – Карен решила проверить пугающую догадку.

– Одна тысяча девятьсот двадцать шестой, – ответил он, со стыдом и интересом осматривая Эллисон.

– Вот черт... – Карен повернулась к Томпсон, перехватив ее догадливый взгляд.

– Я говорила тебе не трогать то письмо, Джонс...

Не зная, у кого еще, кроме Герберта, просить помощи, Карен рассказала ему все, через что они прошли с Эллисон. На удивление, ученый не счел их сумасшедшими.

– Вам нужно вернуться в свое время, – подытожил он. – А мне – уничтожить лабораторию со всеми чудовищами, пока они отсюда не вырвались. Похоже, я единственный выживший, никто другой не добрался до рубильника... – Герберт не выглядел как спаситель мира, ему самому нужна была помощь, но говорил он спокойно. Безнадежно или решительно, Карен так и не поняла. – Где сейчас письмо и ключ?

Девушки переглянулись. Если предметы перенеслись вместе с ними, то все осталось на этаже выше, где разгуливал крупный мутант. Да и найди они ключ и письмо, неужели предметы действительно вернут их домой?

У Герберта был ответ на этот вопрос.

– Сошлись время и место. – Он задумчиво закусил губу. – Полагаю, вы открыли пространственный коридор. Чтобы вернуться, нужно повторить последовательность действий.

Значит, придется рискнуть и подняться выше. Тихо выбравшись из шкафа, они вооружились тем, что нашлось. Карен взяла ножку от стула и закинула ее на плечо, как биту. Эллисон подобрала древко метлы и примотала к краю нож, взятый с лабораторного стола. Герберт порылся по полкам и наполнил свою сумку колбами с химикатами. Выступив вперед, он зажал в руках несовместимые вещества в пробирках, готовый кинуть опасную смесь под ноги первому встречному мутанту.

– При создании лаборатории была разработана система безопасности на случай провала опытов. На каждом этаже есть специальная комната, где находятся рубильники. Если привести хоть один в действие, он запустит систему самоуничтожения. Лаборатория исчезнет вместе со всеми мутантами.

– Значит, нам нужен рубильник на верхнем этаже. – Карен стиснула ножку стула, озираясь по сторонам.

Коридор был пуст, но жуткие завывания проносились из угла в угол без остановки. Держась вместе, Карен, Эллисон и Герберт дошли до полуразрушенной лестницы, когда до них донесся знакомый стрекот с нижнего этажа. Безглазый мутант вернулся.

«Он прямо под нами», – одними губами проговорила Эллисон. Карен кивнула и тронула Герберта за плечо.

Ученый понял без слов. Откупорив одну из колб, он что-то досыпал к жидкости и тут же заткнул горлышко пробкой. Не дожидаясь команды, Карен перепрыгнула через дыру между ступенями и побежала вверх, Эллисон не отставала от нее. Герберт переступил со ступени на ступень, когда на лестничный пролет выскочил слепой мутант, привлеченный звуком шагов.

– Берт, давай! – Карен занесла над головой «биту», готовая прикрывать ученого.

Замахнувшись, Герберт бросил колбу под ноги монстра. Раздался звонкий хруст стекла. Жидкость, взболтавшаяся с порошком, зашипела, прозвучал хлопок, и мутанта обдало брызгами. Пока чудовище размахивало руками, Герберт перепрыгнул через дыру в ступенях и догнал девушек.

– Комната с рубильником крайняя. – Он быстро преодолел оставшийся подъем и навалился на запертую дверь.

– Сколько у нас будет времени после запуска механизма? – Карен стояла около лестницы, видя, как слепой мутант пытается переползти дыру.

После «коктейля» Герберта монстр не мог ходить.

Из помещения, в котором исчез ученый, раздался щелчок и потрескивающий гул. Спустя пару секунд мужчина вернулся в коридор.

– Наконец-то, рубильник активирован! – воодушевленно произнес он.

Кивнув, Карен побежала вперед, помня, из какой двери они вышли с Эллисон.

– Внутри был мутант, – предупредила Томпсон, выставив импровизированное копье. – И где-то здесь разгуливает уродливый...

Разбив угол стены в кирпичную крошку, в коридор ворвался звероподобный мутант. Он заполнил собой все свободное пространство и выжидающе замер. В воцарившейся тишине был отчетливо слышен шум грозы за стенами лаборатории.

– У меня идея, – несмело предложил Герберт.

– Валяй, – пискнула Эллисон, сжимая «копье».

Вряд ли ученый ее понял, но, когда великан заорал и бросился к ним, Герберт зарылся в сумку и принялся срывать со всех колб защитные пробки.

– Разбегаемся! – крикнул он и опустил сумку на пол.

Карен и Эллисон кинулись врассыпную, Герберт успел отскочить в сторону. Как раз вовремя. Мутант прыгнул и свалился тушей на то место, где недавно толпились все трое. Под монстром один за другим начали раздаваться хлопки и треск, воздух наполнило запахом химикатов. Мутант завопил и начал подниматься, но действия давались ему с трудом.

– Бежим! – Поторопив Герберта, Карен помчалась за Эллисон.

Томпсон остановилась у нужной двери и пинком ноги вышибла ее внутрь. Это было то самое помещение, где на столах лежали бесформенные тела, а вонь казалась осязаемой. Где-то здесь должны быть ключ и письмо.

Из недр помещения раздался шум. Существо, которое в прошлый раз напугало Томпсон, выпрямилось и двинулось к ним навстречу.

– Отвали, урод! – Эллисон вытянула самодельное копье и атаковала первая.

Острие ножа с чавкающим звуком вошло в грудь мутанта, лопнула кожа, выстреливая в разные стороны ошметками пахучей слизи и крови.

– Я нашла письмо! – Карен подхватила его и закрутила головой.

Гроза шумела все громче, сотрясая решетки на узких окнах.

Двинув ногой, Эллисон оттолкнула мутанта и откинула копье, брезгливо отряхнув руки о джинсы.

– Ключ должен быть рядом с письмом. – Томпсон упала на четвереньки и принялась искать, как вдруг свет из коридора заслонила гигантская тень.

Звероподобный мутант с дымящимся животом смотрел на них через дверной проем. Он был слишком огромен, чтобы войти, но его это не остановило. Ударившись в стену, монстр вышиб ее с первого раза.

– Нашла! – воскликнула Томпсон и выпрямилась, сжимая ключ.

Великан заревел и оттолкнулся ногами. Карен, Эллисон и Герберт встали друг к другу плечами, как вдруг здание наконец содрогнулось от первого мощного толчка. Сработал защитный механизм.

Мутант несся на них, как грузовик, норовя раздавить, но вдруг все шумы перебил гром. От мощного раската заложило уши. Карен зажмурилась, готовая к тому, что больше не увидит дневной свет, но стоило ей разомкнуть веки, она обнаружила перед собой пыльные коробки и папки с табелями.

– Джонс... – позвала Эллисон. – Мы вернулись? Никогда бы не подумала, что так обрадуюсь оказаться в школе!

– Берт? – Карен осмотрелась.

Молодой ученый не спеша подошел к окну и выглянул на улицу, а после широко улыбнулся.

– Я выбрался! – Он рассмеялся. – Спасибо вам, глупые леди. – Герберт направился к Карен и взял у нее старый ключ, быстро упрятав его в карман. – А это я заберу, чтобы никто больше не пытался меня запереть.

– Что ты несешь?! – возмутилась Эллисон, удивленно привалившись к столу.

– Я оказался хорошим актером. – Герберт подошел к окну и толкнул створку, впустив в архив порывы ветра и брызги дождя. – Вы оказали мне услугу и помогли сбежать из клетки, где меня заперли за некоторые... плохие дела. Я сохраню ваши жизни в знак благодарности, юные леди. А теперь мне нужно идти вершить месть... Для вашего же блага не пытайтесь меня найти. – С этими словами Герберт выпрыгнул из окна четвертого этажа, исчезнув вместе с ударом молнии.

– Что мы наделали?.. – прошептала Карен, не веря своим глазам.

– Я говорила тебе не трогать письмо и ключ. – Эллисон уставилась на грозовое небо за окном. – Судя по всему, мы выпустили на свободу чудовище, которое оказалось опаснее мутантов, с которыми его запирали...

Либидо

Елена Михалёва

Штефан Новак ненавидел праздники. День всех влюбленных лишний раз напомнил ему о том, насколько он одинок. Художник ждал весны в надежде, что пробудившаяся природа возвратит ему хорошее настроение и подарит порцию вдохновения. Однако этого не происходило, а ведь март уже начался.

Картины продавались все хуже. Кажется, настоящее искусство никого более не волновало. Чтобы как-то выживать, Штефан набрал побольше учеников для индивидуальных занятий, а еще устроился преподавателем живописи на вечерние курсы для взрослых. Если дети хоть немного старались, то старшее поколение приходило, чтобы убить время или пообщаться. Это угнетало не меньше.

Последним гвоздем в крышке гроба были парочки. После Дня святого Валентина их, похоже, стало еще больше в Кентербери. Они гуляли по старым улочкам и миловались на фоне памятников всемирного наследия. Новак не осуждал их за счастье. Он просто завидовал.

Еще утром Штефан мельком увидел свою натурщицу, Анжелику Росси, – девушку, которую он любил безответно и бескорыстно. Его Муза и тот самый светлый ангел, благодаря которому он выживал последние пару лет, ничего не знала о чувствах Новака. Он был порядком старше нее, а предложить ничего не мог, кроме небольшой платы за позирование. Их отношения вряд ли даже дружбу напоминали. И все же Штефану нравилось думать, что его деньги помогают продержаться бедной студентке, в то время как она дарит ему силы творить и просто дышать, сама о том не подозревая.

Но утром Анжелика спешила на занятия не одна. Ее провожал какой-то парень. И хоть они просто держались за руки и смеялись, Штефану этого хватило, чтобы впасть в уныние. Он не имел права ревновать девушку, и все же ничего не мог с собой поделать.

Ноги несли Новака в ту часть города, где достопримечательностей не было, а шумные туристы и воркующие парочки не появлялись вовсе. Здесь, среди петляющих узких улочек, не встречалось даже магазинных витрин. Одни только обшарпанные двери домов с дешевым жильем для съема.

Художник снимал тут крохотную комнатушку в полуподвальном помещении с одиноким окошком под потолком и неуютной каморкой санузла, из старых труб которого постоянно тянуло канализацией. Даже тяжелые запахи краски и растворителей не до конца заглушали его.

Захламленное помещение выглядело так, будто мастерская воевала здесь с жилой комнатой, но последняя явно проигрывала.

На большом обеденном столе посреди комнаты были разложены наброски, палитры, мастихины и всевозможные художественные материалы вроде коробочек с сепией и углем. На стеллажах громоздились банки с краской и скипидаром, коробки, тара с кистями и бытовые вещи вроде чайника и подноса с грязноватыми чашками. Облупившиеся стены были прикрыты готовыми полотнами, часть из которых просто стояли плотно друг к другу. Из узкого шкафа с покосившейся дверцей выглядывали вешалки с одеждой Штефана. В темном углу пряталась засаленная тахта с продавленными подушками, на которой Новак отдыхал. Самое же чистое и светлое место принадлежало красной драпировке, на фоне которой стояла табуретка, а напротив – мольберт с начатой работой. Здесь Анжелика позировала для художника.

Штефан щелкнул выключателем. Зажглась одинокая лампочка в пыльном зеленом абажуре над столом, залив жидким светом это царство тоски и отчаяния.

Новак вздохнул и, прикрыв за собой дверь, повесил куртку на гвоздь возле входа.

Он поплелся к электрической плитке на одной из полок, чтобы разогреть себе на ужин две сосиски в тесте, которые купил по дороге. Затем Штефан включил электрический чайник, но выяснилось, что чая не осталось, жестянка для заварки была пуста. Можно было прогуляться до ближайшего магазинчика за углом, но у него не было желания двигаться.

Новак присел на край стола, смирившись с тем, что свой нехитрый ужин просто запьет кипятком, как вдруг в дверь постучали.

– Штефан, ты дома? – услышал он знакомый женский голос, при звуках которого Новак немедля вскочил. – Я видела у тебя свет.

– Анжелика, милая! Секунду! – Он заметался по комнате, стремясь придать ей подобие порядка, что оказалось невозможным.

Едва Штефан засунул грязную рубашку на полку стеллажа, как сверху на него посыпались свернутые листы ватмана. Он задел локтем банку с кистями, и та едва не опрокинулась. Новак поймал ее и водрузил на место. Пинком отправил под тахту грязные кроссовки с воткнутыми в них носками. Захлопнул дверь в уборную, по дороге прихватив раскрытый альбом с особенно бесстыжими набросками Анжелики, и спрятал его в шкаф. Споткнулся о ящик с планками для подрамников. После чего на бегу пригладил короткие русые волосы и одернул выцветший зеленый джемпер, который висел на его худых плечах как на вешалке.

Задел локтем пустой холст на мольберте, и тот с грохотом упал.

– Штефан, у тебя там все в порядке?

– Да, я сейчас! – Новак водрузил холст на место и попятился к дверям, чтобы на ходу окинуть комнату придирчивым взглядом и убедиться, что его чудовищная захламленная нора не приведет девушку в ужас более обычного.

Но Анжелика одарила Штефана лучезарной улыбкой, едва он открыл дверь.

– Ты почему так поздно гуляешь одна?

– Я принесла тебе на ужин стейк и картошку, – в унисон ему ответила девушка и, кажется, обиделась на его резкий вопрос, даже улыбаться перестала. – Мы сегодня отмечали день рождения однокурсника, вот я и прихватила кое-что. Подумала, тебе будет приятно.

Она продемонстрировала крафтовый пакет в руке.

– Но если я не вовремя, я уйду.

– Прости. – Штефан провел ладонью по лицу. – Не знаю, что на меня нашло. Не хотел тебя задеть. Проходи, пожалуйста. – Он посторонился, пропуская Анжелику.

Девушка скинула тонкую курточку ему прямо в руки и по-хозяйски направилась к столу, чтобы достать пластиковые контейнеры с продуктами.

– Ты взял сосиски в тесте? Можно я одну съем? Обожаю их. Чай я тоже купила. Помню, что он у тебя закончился. Уверена, ты и не вспомнил про него. И еще яблочный пирог принесла. Выпьем чаю? – И прежде, чем он ответил, прошла к полкам, чтобы выбрать чашки почище.

– Да, конечно. Почему нет? – Штефан аккуратно повесил ее курточку поверх своей и запоздало сказал: – Будь как дома.

Анжелика заварила чайные пакетики и разложила еду по тарелкам.

– Этот парень, чей день рождения мы отмечали сегодня, выпил и вздумал ко мне подкатить, а я его отшила. Знаешь как? Собрала еду и сказала, что иду к своему лучшему другу, до которого ему очень далеко.

– Ну зачем же так жестоко? Наверняка разбила парню сердце. – Штефан изо всех сил старался не улыбаться, но отчего-то слова Анжелики обрадовали его.

– Я бы ему лицо разбила. Придурок. – Она фыркнула. – Индюк.

Новак принес для нее табурет, на котором Анжелика обычно позировала, а для себя поставил друг на друга два ящика. Освободил место на столе, свалив наброски в кучу прямо на пол.

Росси накрыла для них нехитрый ужин. Все это время она рассказывала ему, как прошел день в университете. Штефан не сводил с нее взгляда. Все в Анжелике вызывало в нем восхищение: от тонких запястий, на которых позвякивали браслеты, до смоляных кудрей, красиво обрамлявших юное лицо. Девушка казалась ему совершенной, даже когда говорила с полным ртом.

– Что с тем пейзажем, который ты мне показывал? – вдруг вспомнила она. – Удалось его продать?

– Да. Забрали в один детский сад. Повесят при входе.

Наверное, лицо его приобрело кислое выражение, потому что Анжелика перестала жевать и насторожилась.

– Ты опять предавался ненужной рефлексии?

– Вовсе нет.

– Брось. – Она протянула руку и накрыла его ладонь своей, теплой и мягкой.

Погладила большим пальцем шершавую, сухую ко-жу, отчего у Штефана немедленно побежали мурашки.

– Я тебя не первый год знаю и вижу, когда ты чересчур напряжен. Выкладывай, что тебя расстроило.

К его досаде, она убрала руку, чтобы отщипнуть у него кусочек пирога и медленно отправить в рот. Анжелика всего лишь тянула время, чтобы Новак заговорил, но он не мог отвести взгляда от ее губ, за которыми исчезло сладкое тесто со вкусом корицы.

– Я просто... – Он сглотнул и опустил взгляд в собственную тарелку, где не осталось ничего, кроме нескольких кусочков картофеля фри. – Просто подумал о том, что моя жизнь поразительно статична. Что бы я ни делал, все равно торчу в этом подвале уже десять лет. Я ведь люблю Англию и люблю искусство, но, увы, ни то ни другое взаимностью мне не отвечает. Картины не продаются. Клиентов на индивидуальные заказы нет вовсе. Галереи включают меня в каталоги, но это не помогает нисколько. Ни единого звонка. Просто ни одного. И что я делаю? Преподаю рисование маленьким детям и скучающим взрослым, чтобы сводить концы с концами. Я жалок. И глуп. Разве нет?

– У тебя есть бренди?

– Что? – Он моргнул.

– Бренди, – терпеливо повторила Анжелика. – Ты как-то наливал мне в чай, когда было до чертиков холодно, так что я вся посинела. У тебя еще осталось? Давай выпьем немного? Ты отвлечешься. Я согреюсь.

– Я...

– А потом ты меня порисуешь. Ты ведь совсем другой, когда работаешь, я же знаю.

Ей бы улыбнуться, чтобы он понял – девушка лишь шутит, но лицо Анжелики оставалось нечитаемым.

– Боюсь, я не смогу тебе заплатить. Деньги за занятия перечислят только завтра.

– Разберемся с оплатой позже. Сейчас тебе нужно переключиться на то, что у тебя получается лучше всего. – Анжелика встала. – Хватит себя жалеть, Штеф. Неси чертово бренди.

Он послушно поднялся и пошел к шкафу. Там среди несвежих вещей и поношенной обуви стояла начатая бутылка с янтарной жидкостью, дешевой и горьковатой на вкус.

– Ты уверена, что... – Новак повернулся и тотчас осекся.

Анжелика перенесла табуретку к красной драпировке и теперь занималась тем, что расстегивала джинсы. Обычно она раздевалась в уборной, но сегодня будто спешила избавиться от одежды. Скинула сапоги и штаны, а потом подошла к Штефану, который разлил по пустым чашкам немного алкоголя.

Он старался не смотреть на тонкий треугольник черного кружева, который выглядывал из-под ее серого свитера. Отчего-то вид нижнего белья взволновал Новака куда сильнее, чем привычное многочасовое созерцание обнаженного тела натурщицы.

– За твой успех, Штефан! Пусть то, что ты любишь, приносит тебе деньги! – Росси взяла чашку и звонко чокнулась с ним, после чего проглотила залпом, поморщилась и передернула хрупкими плечиками. – Ну и дрянь.

Она прошла обратно к табуретке, на ходу избавляясь от свитера и бюстгальтера. Художник запоздало отвернулся. Он спешно выпил содержимое собственной чашки, которое обожгло горло. На раздевающуюся девушку он старался не смотреть. Поставил мольберт поближе, выбрал чистый загрунтованный холст и задумался о материалах.

Для того чтобы сделать набросок, Новак взял угольный карандаш.

– Как мне лучше сесть? – Анжелика уже сложила одежду на краю стола и подошла к табурету, чтобы положить сверху чистую мягкую подушечку, на которой обычно восседала.

На ней не было ничего. Первозданная красота и юность. Атлас белой кожи и черный шелк волос, струившихся по спине и нежной груди блестящим каскадом. Пленительные изгибы ее бедер опьяняли не хуже бренди. Новаку пришлось незаметно ущипнуть себя за руку.

– Все в порядке, Штефан? Ты как-то странно на меня смотришь?

– Да. Ты очень похудела. Тебе надо лучше питаться.

– Я хочу сделать пирсинг в пупке. Вот тут. Что думаешь?

Он отвернулся, чтобы не пялиться на маленькую ложбинку ее аккуратного пупка, ниже которой не было ни единого темного волоска. Кажется, Анжелика относилась к Новаку примерно так же, как относятся к врачу: без тени стеснения или малейшей мысли о том, что он мужчина, а не только художник.

– Лучше не надо. – Новак сглотнул, возвращаясь к тому, чтобы наточить угольный карандаш. – Но как хочешь, конечно. Если тебе нравятся пирсинги, я не могу тебе запрещать.

– Можешь, на самом деле. – Она повела плечом. – Я к тебе всегда прислушиваюсь. – Росси села на табурет анфас и грациозно положила ногу на ногу, отчего ее колени стали казаться особенно острыми.

– Да, так хорошо. – Штефан задумчиво нахмурился, наблюдая за ней. – А теперь чуть отклонись назад. Убери волосы, но только с левого плеча. Да. Вот так. Одну руку – на бедро, а второй можешь опереться о край табурета. И наклони голову набок. Нет. Не так сильно. Вот. Умница. Идеально.

Он не лгал. Ему чудилось, что, как бы она ни села, хоть в скафандре, все равно останется в его глазах совершенным творением Господа.

– Тебе удобно, милая? – Голос Новака прозвучал хрипло.

– Да. Вполне.

– Если замерзнешь или устанешь, скажи.

– Как всегда. – Она чуть закусила губу, наблюдая за ним из-под полуопущенных ресниц. Взгляд ее темно-карих глаз, тяжелый и испытующий, проникал в самую душу.

Штефан постарался сосредоточиться. Позволил карандашу стать продолжением руки и запорхать по холсту, зашуршать грифелем, набрасывая тонкие, рыхлые линии. Ему захотелось изобразить Анжелику не просто обнаженной девушкой на фоне красной тряпки, а прелестной нимфой среди багряных осенних листьев. Образ пришел быстрее, чем Новак успел его осознать.

Ему казалось, он полностью погрузился в работу, но не прошло и получаса, как Росси спросила мягким, обволакивающим шепотом, от которого заныло в животе:

– Ты хмуришься. И напряжен так, что я отсюда вижу, как у тебя желваки на скулах ходят. Что случилось, Штеф? О чем ты думаешь?

Ему хотелось упасть перед ней на колени, чтобы плакать и целовать тонкие щиколотки, вымаливая прощение за собственную никчемность. Но вместо этого Новак лишь вздохнул. Он не был настолько пьян, чтобы тряпкой валяться в ногах у девушки, которую любил. Бренди лишь немного развязало язык.

– Знаешь, со мной произошли два забавных случая. Я почему-то прямо сейчас про них вспомнил, – задумчиво начал он, не отрываясь от работы. – Первый был на Хэллоуин. Я зашел в паб, чтобы выпить пива, и вдруг обнаружил, что забыл дома кошелек. Бармен хотел меня выгнать в гневе, но тут ко мне подсел один странный господин. Он заплатил за меня, выслушал мои жалобы, а после предложил заключить сделку. Сказал, что он демон и в обмен на жертву способен сделать меня богатым.

Анжелика приподняла брови. Ее белые зубы обнажились в озорной улыбке.

– Каков шутник.

– Я тоже так подумал, поэтому и послал его куда подальше. – Штефан нервно облизал губы. – А затем на Рождество мне прямо на улице встретилась весьма странная старушка, которая предложила примерно то же самое: богатство и славу в обмен на человеческую жертву. Я от нее сбежал так быстро, что чуть под машину не попал.

Анжелика запрокинула голову и засмеялась звонким, сладким смехом, от которого острые вершинки ее грудей приподнялись и задвигались в такт движениям, всецело завладев мыслями Новака.

– До чего же ты лакомый кусочек, Штеф. Все демоны в округе жаждут заключить с тобой сделку.

Новак поморщился и возвратился к холсту, чтобы перестать пялиться на голую грудь девушки, которую видел уже множество раз.

– Можешь смеяться, но я все думаю о тех двоих. А еще о своих неудачах. Что, если бы я согласился? Стал бы богат и знаменит к весне. И тогда мы бы зажили совершенно по-другому.

– Мы? – осторожно спросила девушка.

– Конечно. Неужели ты думаешь, что я бы оставил тебя в вонючем кампусе, будь у меня деньги? Я бы снимал тебе приличную квартиру до конца твоей учебы и оплачивал твои счета, милая. И мне было бы плевать, как бы это выглядело со стороны. Деньги, увы, все решают, как ни горько признавать. – Он мазнул по ней взглядом.

Анжелика сидела неподвижно, поджав пальчики на ногах. С таким лицом, будто его слова поразили ее.

– Ты замерзла? У тебя гусиная кожа по всему телу. Давай заварю тебе горячего чаю?

– Да, пожалуйста.

Пока он возился с чайником, она неслышно соскользнула с табурета и накинула на себя атласный халатик-кимоно с белыми лотосами, который оставляла в его мастерской на крючке между стеллажами. Тонкая ткань заструилась по телу, очерчивая соблазнительные контуры. От этой иллюзии интриги мысли Новака опять смешались. Он едва не разбил чистую чашку, которую достал с верхней полки для Анжелики.

Девушка подошла ближе, завязывая на ходу пояс. Качнула бедрами. Остановилась возле стола.

– А что, если бы ты заключил сделку не со случайным демоном, а со мной, своей Музой? – вдруг вкрадчиво спросила она.

Новак резко повернулся к ней, прижимая к груди пустую чашку.

Росси уперлась ладонями о стол и легко подпрыгнула, чтобы присесть на край. Движение получилось игривым.

– Не смотри на меня так, словно язык проглотил. – Анжелика испустила долгий, томный вздох. Откинула волосы за спину. – Думаешь, я не вижу твоего ко мне влечения? На меня никто никогда не смотрит так, как ты. От твоих взглядов у меня все внутри ноет.

Рука девушки мимолетно скользнула по животу. Анжелика нервно усмехнулась.

– Ты смотришь. Но ничего не делаешь, как чертов профессионал. Думаешь, я железная?

– Анжелика, я...

Новак сказал бы что-то еще, но растерялся.

– Считаешь, я к тебе хожу только ради денег?

– У тебя стипендия маленькая.

– Ну не настолько же. – Девушка фыркнула и закатила глаза. – Я давно могла бы устроиться на нормальную работу. Например, официанткой, библиотекарем или курьером. Дело не в деньгах, Штеф. А в тебе самом и твоем таланте, который ты совершенно не понимаешь.

Челюсть у Новака отвисла быстрее, чем он сообразил.

Закипел электрический чайник прямо за его спиной. Повалил пар, поднимаясь над головой Штефана душным облаком. Щелкнула кнопка автоматического выключения.

Анжелика мягко засмеялась, наблюдая эту картину. А потом потянула за конец пояса на халате, чтобы медленно развязать его. В этом жесте не было ничего похожего на то, как прежде она раздевалась, чтобы позировать. В ее взгляде пылал огонь. И явно не из-за капли выпитого бренди.

– Я люблю тебя, Штеф. Тебя и твой талант. Уже очень давно люблю. И мне больно, что ты этого не видишь.

Чашка выпала из его рук. С жалобным звоном разлетелась у ног на осколки, но вряд ли Новак обратил внимание. Он во все глаза смотрел на девушку, которая неторопливо развязала халат и позволила полам разойтись в стороны. Его голова закружилась, когда он вспомнил все то, что она для него делала: позировала ню за гроши, поддерживала в минуты апатии и тоски, подкармливала как бы невзначай, приносила лекарства, когда он болел, находила время заглянуть даже в праздник и ненавязчиво присматривала за ним, идиотом и неудачником.

– Я ведь никто, – нервно прошептал он, глядя на то, как она медленно водит пальчиком по краю халата на своей груди. – Я ничего не добился. Я тебя старше. Я беден и вряд ли выберусь когда-нибудь из этого подвала. Я тебя не достоин ни на мгновение, мой ангел.

В штанах сделалось теснее, чем всегда.

– Я готова помочь, если ты позволишь. – Анжелика прикрыла веки и провела кончиком языка по губам. – Пусть это тоже будет сделка, если хочешь. Но условие у меня одно: ты будешь моим навсегда. Я отказываюсь делить тебя с кем-либо. И убивать тебе никого не придется.

Что-то изменилось в ней. Сделало девушку развязнее и притягательнее в тысячу раз, но Штефан не желал замечать ни единой странности. Лишь то, как она позволяет халату сползти с одного плеча и открыть полушарие груди. Шелковистый атлас скользнул по ее напряженному соску, заставляя Новака мучительно сглотнуть.

– Твои картины будут висеть в лучших галереях мира. Они будут стоить миллионы, Штефан. – Ее бархатный шепот звучал так, словно она касалась губами его уха.

Анжелика медленно развела в стороны колени. Закусила губу со стоном, когда взгляд Новака остановился там, где она хотела.

– Но я не стану никого убивать. – Штефан нервно усмехнулся.

– Это и не нужно. – Халат упал со второго плеча, пока она говорила. – Достаточно просто сделать меня счастливой. Сейчас. Это и станет твоим согласием. – Ее голос звучал завораживающей музыкой.

Плавные, соблазнительные движения околдовали художника быстрее, чем он осознал. Но он и не хотел думать. Мир вокруг Штефана поплыл, его центром оказалась Анжелика. Ее тяжелый, томный взгляд из-под полуопущенных ресниц и маняще приоткрытые губы не оставили ему выбора. Все аргументы о том, что их связь не принесет счастья, улетучились.

Штефан бросился к девушке, чтобы в исступлении впиться в ее уста долгим, требовательным поцелуем. Чтобы прижать ее к себе дрожащими руками так крепко, что она тихо пискнула. А потом обвила его бедра стройными ногами. Будто капкан захлопнулся.

Новак задел низко висевший абажур. Лампочка над их головами замигала и погасла, но художник не заметил, как комната погрузилась в полумрак.

Он не глядя смахнул со стола все, что на нем было. Зазвенели мастихины, зашуршала бумага, разбились чашки. Ему было это безразлично. Все, чего Новак хотел, – это поскорее избавиться от одежды и завладеть той, ради которой он дышал все минувшие годы.

Анжелика с жаром отвечала на его торопливые, неумелые ласки так, словно и сама долго ждала этого момента близости между ними. Она покусывала его губы, уши и шею, безмолвно заставляя действовать быстрее. Каждый ее вздох обжигал кожу.

Они слились вместе прямо на столе, среди листов с набросками, кистей и прочих мелочей, которые не оказались на полу. Жар потек по венам и вскружил голову подобно тому липкому, весеннему колдовству, которое очаровывает всех с пробуждением природы. С нарастающим возбуждением Штефан потерял всякую способность здраво мыслить. Он жаждал лишь обладать Анжеликой. Это приносило ему головокружительное, прежде неизведанное счастье.

В какой-то момент девушка оказалась сверху. Лежащий на столе Штефан слышал, как скрипит под ними старое дерево, но все прочие звуки не имели значения. Его внимание принадлежало постанывающей Анжелике, которая требовательно двигала бедрами, безвозвратно погружая Новака в бесконечную эйфорию.

Ему почудилось в темноте, что достигшая экстаза девушка выгнулась назад и за ее спиной развернулись кожистые полупрозрачные крылья, как у летучей мыши. Он мельком заметил маленькие тонкие рога на ее голове и извивающийся хвост с шипом на конце. Но Штефану было уже все равно. Краткая искра паники мгновенно погасла, когда Анжелика приникла к его губам в новом поцелуе. Новак боялся, что это призрачное счастье развеется, если он хоть на мгновение отпустит ее.

Голова кружилась и плыла все сильнее. Дыхание сделалось хриплым и прерывистым. Воздух приобрел привкус горячего пепла.

– Еще, – по-кошачьи мурлыкала Анжелика. – Больше. Я хочу еще. – Она припала к его шее посасывающим поцелуем и прокусила кожу клыками, которые внезапно оказались очень острыми.

Тяжелый запах крови вытеснил все прочие. Анжелика с жадностью заурчала, а Штефан застонал от удовольствия.

Ему захотелось сказать, что она, его светлый ангел, может поглотить его без остатка, если пожелает, но отчего-то сил на это не хватило. Новак почувствовал нарастающую слабость. Вот только это случайное бессилие ни в какое сравнение не шло с тем всепоглощающим экстазом, который заставил выгнуться навстречу его ангелу и демону – возлюбленной, о которой он мечтал.

Пылкая страсть и безумное счастье выжгли прочие ощущения. Минуты превратились в бесконечные часы.

* * *

На рассвете Штефан Новак с трудом сделал последний сиплый вздох и расслабился. Мутный взгляд остановился. Агония угасла. А вместе с ней угасла и жизнь. Дух покинул тело быстрее, чем солнце полностью взошло над Кентербери.

На бескровных губах мужчины застыла счастливая улыбка.

Анжелика медленно поднялась с серого тела. Покачивая бедрами, прошлась по комнате, чтобы размяться.

Не было ни крыльев, ни рогов, ни хвоста, но девушка будто стала еще моложе, свежее и прекраснее. Кожа источала мягкое свечение, алые губы блестели, а тугие черные кудри казались шелковыми.

Она сладко потянулась. Бросила задумчивый взгляд на Штефана, который прямо на глазах медленно осыпался серым прахом.

– Всегда так, – вздохнула девушка, обращаясь к скорбным останкам. – Вы превращаетесь в пыль быстрее, чем сами это осознаете. Печально, Штеф. А представь, каково мне? Я совершенно не могу ни к кому привязаться. Каждый раз одно и то же. Но не переживай. Однажды мы обязательно встретимся в Аду, где ты окажешься из-за связи со мной. Я отыщу тебя там, и мы будем вместе, сколько пожелаешь. Но сначала я завершу то, что обещала. Ты ведь не первая моя звезда. – Она издала плотоядный смешок. – И, увы, не последняя.

Анжелика Росси нашла мобильный телефон среди своих брошенных вещей и набрала номер, чтобы будничным тоном сказать:

– Доброе утро. Простите за ранний звонок, но у меня для вас важная информация касательно картин, о которых мы с вами говорили. Нет, художник уехал. Срочные дела на родине. Но его работы я вам передам. Он оставил мне все необходимые распоряжения. – Она обвела взглядом полную полотен комнату, а потом взглянула на бесформенный прах на столе и подмигнула ему. – Да, уверяю вас, такие самородки, как Штефан Новак, встречаются раз в несколько веков. Его труды покорят мир.

Проклятие смерти и весны

Яна Вуд

Я заправила за ухо светлую прядь волос, смерила парня еще одним любопытным взглядом и закусила губу, насилу удерживаясь, чтобы не рассмеяться. Он смотрел на лотки с цветами так долго и отчаянно, что со стороны могло показаться, будто его хватил удар.

Высокий, суровый, широкоплечий, руки в татуировках – он был настолько не похож на типичного посетителя цветочной лавки, что казалось: он забрел сюда по ошибке.

«Быть может, он выбирал цветок в подарок жене или девушке, но в цветах совершенно не разбирается?» – подумалось мне. И мне вдруг стало его немного жаль.

Я не работала в этой лавке, но хорошо знала растения, и, верно, у меня тоже помутился рассудок.

Потому как прежде чем мой разум успел осознать, что происходит, ноги сами шагнули вперед, и я услышала свой голос словно со стороны:

– Это катарантус. Он цветет всего год, и его уже можно высаживать в грунт.

Парень резко обернулся ко мне, точно мои слова вывели его из глубокого транса. Но вместо ответа он снова застыл. Его темные, почти черные глаза изучали мои собственные так интенсивно, будто он впервые увидел живого человека. Угольно-черная прядь волос упала ему на лицо, он машинально заправил ее за ухо, не отрывая от меня этого странного почти нечеловеческого взгляда.

– Вам помочь? – Звонкий голос раздался рядом, разрезав напряжение и тишину.

Мы разом вздрогнули и обернулись. Миловидная рыжеволосая продавщица, усыпанная веснушками гуще, чем печенье – сахарной пудрой, выжидающе смотрела на нас, переводя глаза от меня на таинственного незнакомца и обратно.

– Нет. – Он небрежно отмахнулся от нее, вновь устремив на меня изучающий взгляд. – Катарантус, значит?

Я кивнула. Божечки, какой у него голос, низкий и хриплый, будто камушки перекатываются под колесом.

– А он не слишком капризный в уходе? – Парень неловко взъерошил пальцами волосы. – Признаюсь честно, растения меня не очень любят. Еще ни одно не прижилось. Поэтому я ищу что-то совсем неприхотливое.

Я задумалась над тем, что ему лучше посоветовать, открыла рот для ответа, но неожиданно обнаружила, что говорю совсем не то, что собиралась. Кто его знает, может, это меня, а не незнакомца сегодня хватил удар.

– А меня растения любят. Выбирайте любое, а я помогу их посадить. Спорим, приживутся?

Его глаза вспыхнули изумлением. Я мысленно выругалась. Что я такое несу? Я прикусила язык и уже хотела пойти на попятную, но губы незнакомца вдруг сложились в такую обезоруживающую улыбку, что я передумала и не издала ни звука.

– Конечно, я буду только рад. Я живу рядом, пешком минут десять, не больше. На улице Лесной. – Он вновь белозубо улыбнулся. – Меня зовут Темновит, но можно просто Тема.

– Василиса, – ответила я. – Друзья зовут меня Веся.

Он кивнул.

– Рад знакомству.

Я стиснула зубы. «Веся, во что ты такое вляпалась?» Я отвесила себе мысленную оплеуху. А вдруг он маньяк? И тут меня осенило. Лесная улица.

– Я тоже на этой улице живу, – выпалила я. – Вернее, моя бабушка жила. Но она скончалась и дом оставила мне. Я приехала в Сосновку неделю назад. Вы, случайно, не знали мою бабушку? Ее дом номер пятьдесят шесть.

Он нахмурился и покачал головой.

– Не припомню. Тот дом уже давно пустовал. – Он ухмыльнулся уголком рта. – Так, значит, мы теперь соседи?

Я нервно облизнула губы, и он проследил за этим движением своим странным пристальным взглядом.

– Судя по всему, да, – пробормотала я.

Он оглянулся на лотки с цветами.

– Так что, какие лучше купить, чтобы украсить летний сад?

– Левкой, портулак, бегонию. – Сообразив, что названия цветов для него все равно что формулы по высшей математике, я перестала сыпать ими и ободряюще улыбнулась. – Если сажать буду я, то разницы особо нет. Берите любые. Они обязательно примутся. И я расскажу, как за ними ухаживать. Цветы – моя слабость.

Он кивнул, вновь ухмыльнувшись уголком рта.

– Лады, и давай теперь на «ты»?

* * *

Дом у Темы оказался уютным, деревянным и вовсе не походил на обитель кровожадного маньяка. Но вот его сад произвел на меня тягостное впечатление. Ни дерева, ни цветка, ни травинки. В таком вполне можно ночами закапывать тела.

Я судорожно сглотнула, отгоняя мрачные мысли. Пока я осматривала сад, Тема принес лопату, и мы принялись за дело. Тема копал, я сажала и поливала. Опустив в землю последний цветок, я огляделась, любуясь результатами наших трудов. Тема утер со лба пот и хотел было что-то сказать, когда за его спиной скрежетнула калитка.

– Тема, – произнес женский голос. – Что ты опять затеял?

Мы с Темой разом обернулись. Незнакомка с длинными волосами цвета ночи при виде меня резко застыла на полпути. На долю секунды улыбка стекла с ее лица как вода, но девушка быстро овладела собой.

– О, Тема, я не знала, что у тебя гости. Какой приятный сюрприз!

Судя по ее неестественно дружелюбному голосу, сюрприз оказался все же неприятным. Выходит, у Темы была девушка. Возможно, они даже жили вместе.

И вот она приходит домой, может, после работы, а тут я. Будь я на ее месте, тоже не была бы в восторге.

– Я просто помогла посадить цветы, – пояснила я, чтобы избежать любых недоразумений. – Но я уже ухожу. – С этими словами я, не теряя ни минуты, двинулась в сторону ворот.

– Постой, Веся, – окликнул меня Тема. – Куда ты убегаешь? Я тебя даже поблагодарить не успел. – Он поглядел на темноволосую незнакомку. – Кстати, Марина, это Веся. А это Марина, или Мара. – Он улыбнулся ей. – Веся теперь наша соседка. Ей достался дом в наследство от бабушки.

Незнакомка сощурила глаза.

– Правда? Как мило. Не знала, что в этом доме кто-то жил. Сколько я себя помню, он всегда пустовал.

Я пожала плечами.

– Ну теперь-то он точно не пустует. – Я старалась быть вежливой, но дерзкий тон Мары вызывал у меня желание огрызнуться в ответ.

Тема шагнул вперед.

– Уже вечер, солнце село, мы провозились весь день. Я тебя провожу.

– Не стоит, – отказалась я. – Здесь всего-то пройти пару шагов. – А затем я махнула им рукой на прощание и выскользнула за калитку.

* * *

Дом встретил меня темнотой и тишиной. Я задумчиво огляделась. Еще совсем недавно я даже не подозревала о том, что у меня была бабушка. Я выросла в детдоме и никогда не встречалась со своими родственниками.

Я спокойно отметила свои двадцать лет, задув свечи на вишневом торте в гордом одиночестве, а на следующий день со мной связался незнакомый юрист и рассказал о том, что моя бабушка умерла и мне в наследство достался дом в деревне и впечатляющая сумма на счету в банке.

В городе меня ничего не держало. На ресепшен в отеле платили не то чтобы много, а аренда квартиры съедала бо́льшую часть зарплаты. Поэтому, недолго думая, я запаковала свои скромные пожитки, и вот я здесь.

* * *

Утро выдалось туманным. Я проснулась невыспавшейся. Ночью мне все время снились кошмары, и готова поклясться, что слышала вой волков. В этих краях волки, конечно, не редкость, но обычно они не подходили близко к деревне.

Продукты в холодильнике почти закончились, и я решила потратить сегодняшний день, чтобы пополнить запасы.

Но не успела я пробыть в магазине даже каких-то пяти минут, когда услышала окрик:

– Веся!

Я обернулась, и мой взгляд уперся в широкую грудь Темы. Я подняла голову, а потом еще чуть-чуть и еще чуть-чуть, чтобы встретиться с глазами ее обладателя. Со своим ростом метр шестьдесят пять я не считала себя какой-то коротышкой, просто Тема был уж очень высоким.

На губах парня играла дерзкая улыбка, отчего на его щеках проступали ямочки. Клянусь, у парня была особая суперспособность уметь казаться грозным и при этом до жути привлекательным.

«Мара, – напомнила себе я, – у этого громилы с татуировками и ямочками на щеках есть девушка».

Тема смерил мою пустую корзинку знающим взглядом.

– Только пришла? – ухмыльнулся он.

Я кивнула.

– Я тоже, – ответил Тема. – Идем покажу, где у нас тут все находится. Что тебе нужно купить?

– Все, – усмехнулась я. – У меня дома полки пустые.

Он беззаботно пожал плечами.

– Я никуда не тороплюсь.

* * *

Через полчаса мы вышли из магазина с шестью огромными тяжелыми пакетами. Одни – мои, другие – Темы.

На этот раз Тема не предложил возвращаться пешком, а забросил наши пакеты в свой черный БМВ.

Я с удовольствием опустилась на кожаное сиденье, едва подавив довольный стон. Пусть я и была бедной девчонкой из детдома, но я всегда питала слабость к большим черным машинам.

– Чем планируешь заниматься? – спросил меня Тема.

– Думаю попробовать найти работу, – честно ответила я.

– А в какой сфере?

– Не знаю. Мне всегда нравились цветы и растения. Быть может, цветоводом или флористом, если здесь, конечно, найдется что-то подобное. А ты кем работаешь?

– Я программист-фрилансер, – просто ответил он. – Компьютер – это мое все. А вот в цветах я совсем не разбираюсь.

– Тогда зачем покупаешь цветы для сада? – удивленно спросила я.

– Моя мама любила цветы, – пояснил Тема. – Когда она была жива, у нас был чудесный сад. Но как только ее не стало, растения стали вянуть. – Он пожал плечами. – Такое чувство, что они меня терпеть не могут. Но я бы все равно хотел иметь сад. Он напоминает мне о матери.

Я закусила губу.

– Мне очень жаль. – И, призадумавшись, уточнила: – А что Мара, ее цветы любят?

Тема недоуменно нахмурился, как будто этим вопросом я поставила его в тупик.

– Мара, – задумчиво повторил он.

– Да, твоя девушка, – неуверенно добавила я.

– Девушка? – ошарашенно переспросил Тема. И тут же недоверчиво хмыкнул. – Мара не моя девушка, она моя соседка. И нет, цветы ее тоже не любят. У нее самой в саду ничего не растет.

Глупо, но отчего-то его признание вызвало у меня облегченный вздох. Тема остановил машину.

– Ну вот мы и приехали.

Парень помог мне занести пакеты в дом, замер на пороге, не сводя с меня задумчивого взгляда.

Я неловко затопталась на месте.

– Что?

– У тебя нет такого чувства, будто мы с тобой сто лет уже знакомы? – вдруг спросил он.

Я не удивилась вопросу. Мне тоже казалось, будто я знаю Тему очень хорошо. Общаться с ним было нереально легко. Мы понимали друг друга практически с полуслова.

– Наверное, это волшебное влияние атмосферы уютной российской деревеньки, – улыбнулась я в ответ.

Он хмыкнул.

– Да нет, не скажи. Вон с Марой у меня такого нет. Мы с ней давно уже соседи, но, сколько бы ни общались, ее душа для меня – потемки. А с тобой так просто как-то. – Он мягко улыбнулся, и эти треклятые ямочки опять заиграли на его щеках.

Тема протянул мне какую-то карточку. Я недоуменно сдвинула брови.

– Моя визитка, на ней мой номер. Если вдруг тебе что срочно понадобится, смело звони.

Я зажала карточку в руке и кивнула, пряча глуповатую улыбку.

Тема взъерошил пальцами свою густую шевелюру и пожал плечами.

– Ну ладно, я пошел.

* * *

Не прошло и полчаса, как за окнами начался дождь. Я подскочила как ошпаренная, припомнив, что на улице, на веревке, осталось развешанным белье. Выскочив за порог, я принялась торопливо снимать прищепки. Неожиданно совсем рядом со мной раздался протяжный утробный вой. Я вздрогнула, напряженно вглядываясь в полумрак. И тут за моей спиной раздалось низкое глухое рычание.

Я застыла, позабыв, что надо дышать, и медленно обернулась на одеревеневших ногах. Передо мной стоял огромный матерый угольно-черный волк. Красная пасть была оскалена, с желтых клыков капала вязкая слюна.

Я испуганно попятилась, лихорадочно понимая, что путь домой был отрезан. За спиной захрустели ветки. Я нервно оглянулась и вскрикнула. Сзади ко мне подбирался еще один волк.

«Не может быть, – мелькнуло у меня в голове, – должно быть, мне все это снится. Откуда в деревне столько волков? И при этом они, судя по всему, совсем не боятся людей?»

Они не походили на бешеных или изголодавшихся тварей. Желтые глаза крупных матерых зверей горели яростью. Казалось, волки пришли сюда именно за мной.

Я лихорадочно соображала, как поступить. У меня не было ничего, чтобы защититься. Скосив глаза на землю, я приметила палку. Не очень крепкая, но дареному коню в зубы не смотрят. Медленно присев, я зажала ее в липких от пота пальцах. Волки, заприметив это, ответили дружным свирепым рычанием.

Перехватив палку покрепче, я сделала несколько шагов назад, чтобы одновременно следить за обоими волками. Звери рычали, подбираясь все ближе. Я понимала, что мне не спастись. Не отбиться от них, даже если бы в руке у меня была не палка, а нож.

Я не обладала крепким сильным телом и не умела драться. Жалкий кролик против кровожадных хищников. Но все мое существо воспротивилось этой мысли. Я не привыкла сдаваться. Годы, проведенные в детдоме, научили меня выживать, быть сильной, сражаться до конца.

Внезапно волк, что подобрался ко мне ближе своего собрата, прыгнул. Я замахнулась. Но палка прорезала лишь воздух. Чья-то широкая тень сшиблась с волком. Воздух огласило глухое рычание и почти нечеловеческий рев.

Я опустила палку, в изумлении уставившись на клубок тел, что катался по земле: лохматого волчьего и крепкого человеческого. Сердце мое точно покрылось льдом, когда я осознала, кто сражался с волком. Тема.

Крик боли огласил холодный вечерний воздух: не звериный крик. А потом волк рванул в сторону, как безумный, и клубок распался. Глухо рыча, волки отступили и скрылись за деревьями.

Я бросилась к парню. Рубашка на его боку была разорвана, глубокие кровавые царапины от когтей прорезали плоть. Я резко втянула в себя воздух и рухнула перед ним на колени.

– У меня нет лекарств, – выпалила я первое, что пришло в голову. – Тебе надо в больницу.

– Не надо, – ответил он, поморщившись.

Его грубые шероховатые пальцы коснулись моей щеки, темные глаза, казалось, заглянули в самую душу.

– Ты в порядке? – спросил Тема, в низком хриплом голосе чувствовалась тревога.

– Это не я сейчас сражалась с волками, – хмыкнула я. – Ты сам как? Сможешь подняться? – Я обхватила его руками за пояс. – Давай помогу.

Тема кивнул и встал, опираясь на мое плечо.

– Как ты здесь оказался? – выдохнула я.

Он кивнул на землю, где валялся разорванный пакет с едой.

– Этот тоже твой, как оказалось. Я пришел, чтобы его вернуть. – Он окинул сад напряженным взглядом. – Мне вот куда интереснее, откуда здесь волки взялись. Они отродясь так близко к деревне не подходили.

– Боги! – кто-то отчаянно вскрикнул позади нас.

Я обернулась. В воротах, приложив ладони ко рту, с перепуганным выражением в больших темных глазах застыла Мара. Она подбежала к нам, не сводя с Темы ошарашенного взгляда.

– Что случилось?

«Да уж, – подумалось мне. – Может, у Темы и нет чувств к своей соседке, но у нее они определенно есть».

– Волки, представляешь, Мара? – недоверчиво воскликнул он. – Волки в нашей деревне!

Увидев его рану, девушка побледнела.

– У меня перекись есть и бинты, идем, рану надо перевязать. – Она всплеснула руками. – А вдруг они бешеные?! Тебе надо в больницу!

Он отмахнулся.

– Только не в больницу. Ты же знаешь, я их терпеть не могу, да и некогда мне. Твоей перевязки будет вполне достаточно.

Мара уверенно подхватила его под руку, на меня даже не взглянув. Я тихонько сделала шаг назад, не желая им мешать. Тема обернулся.

– Увидимся завтра, хорошо? – спросил он. – А сейчас иди домой и запри дверь. Я позвоню в сто двенадцать, сообщу, что случилось.

Я кивнула и искренне улыбнулась.

– Спасибо тебе, Тема. Ты спас мне жизнь.

Он усмехнулся уголком рта.

– Теперь ты у меня в долгу.

Я лишь фыркнула в ответ.

* * *

На следующий день я напекла блинов и пошла к Теме, чтобы еще раз его отблагодарить. Парень открыл мне калитку почти сразу же. Наверное, он работал в саду. Из одежды на нем были только спортивные штаны. На груди белела плотная бинтовая повязка.

При виде тарелки с блинами его глаза голодно вспыхнули.

– Спасибо, – сказал он, опередив мои слова благодарности, и выхватил тарелку из моих рук.

Я рассмеялась, не удержавшись.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше не бывает, – ответил он. – Раны уже почти затянулись.

На мой изумленный взгляд Тема только плечами пожал.

– На мне всегда все заживает как на собаке. Я бы и перевязку делать не стал, но Мара настояла.

– И правильно сделала, – отозвалась я.

Но от мысли, что Мара бинтовала его обнаженную грудь, мне отчего-то сделалось не по себе.

Тема махнул рукой.

– Идем что покажу. – И, не дожидаясь моего ответа, он ухватил меня за руку и потащил в сад.

– Что ты... – начала было я, но противиться этой нечеловеческой силе было невозможно.

– Смотри! – воскликнул он.

Я замерла, вскинув голову, и тотчас поняла, в чем было дело. Цветы, которые мы посадили, не только не завяли, как он опасался, а стали больше раза в два. И это за какие-то сутки.

Тема недоверчиво уставился на меня.

– А ну-ка, колись, что это за волшебство?

Смутившись, я пожала плечами.

– Ну, у каждого свои таланты. На тебе вон раны заживают быстро, а у меня цветы растут как на дрожжах.

Он качнул головой.

– Никогда не видел ничего подобного! – Он перевел взгляд на тарелку с блинами. – Идем чаю выпьем, пока они не остыли.

* * *

Кухня у Темы оказалась просторной и очень стильной. Темный дощатый пол, черная мебель. Вроде мрачно, но мне отчего-то понравилось. Теме, с его беспросветными глазами, мрачной паутиной из татуировок на теле и густой угольно-черной шевелюрой, идеально подходил такой стиль.

Парень предложил мне несколько видов чая, и я остановила выбор на травяном. Сам он выбрал черный с бергамотом.

Сперва мы ели молча. Я с любопытством поглядывала на Тему, поражаясь тому, как быстро блины исчезали с тарелки. Никогда еще не видела, чтобы человек поглощал пищу так, как будто голодал лет сто.

Заметив мой взгляд, Тема хмыкнул и пожал плечами.

– Привычка. Обычно у меня много работы, это последнюю неделю затишье. Поесть никогда нормально не успеваю, поэтому приучился есть быстро.

Неудивительно, что с его скоростью Тема насытился первым. Откинувшись на спинку стула, он скрестил на груди руки и устремил на меня мрачный взгляд своих непроглядных глаз. Казалось, утонув в них, можно было разглядеть вспышки молний и расслышать раскаты грома.

– Знаешь, если существует такая вещь, как прошлая жизнь, – вдруг проронил он, – готов поклясться, что в ней мы тоже были знакомы. – Его пристальный взгляд прошелся по моему лицу. – Быть может, даже больше, чем просто знакомы, – ухмыльнулся он, но глаза его остались серьезны.

Я не знала, что ответить на это. «Да, мне тоже так кажется. Будто однажды мы потерялись, а теперь случайно нашлись»?

Мой взгляд вобрал в себя его татуировки. Я заметила ворона, череп, темный замок и много изображений поменьше.

– Что они означают? – спросила я.

Он окинул себя задумчивым взглядом и пожал плечами.

– Иногда мне просто приходят в голову мысли, образы, такие яркие, словно однажды я видел их своими глазами. Самые интересные я воплощаю в татуировках.

– Так готично и мрачно, – заметила я.

Он вскинул бровь.

– Тебе не нравится?

Я искренне удивилась.

– Ну почему же, они интригуют.

Тема открыл было рот, но ответить не успел. Его мобильник на столе издал драматичный звук, парень взглянул на загоревшийся экран и чертыхнулся.

– Клиент написал. – Он выглядел одновременно рассерженным и виноватым. – Это срочно. Извини, Весь.

Я поднялась из-за стола.

– Было бы за что извиняться. Мне все равно уже пора. – Я подмигнула ему. – Удачной работы.

Он белозубо улыбнулся в ответ.

* * *

За неимением работы я решила посвятить день уборке. Перед сном, уставшая, но довольная, я лежала в постели, размышляя о том, как сильно и неожиданно изменилась моя жизнь. Меня, словно щепку, оторвало от одного берега и понесло совсем в другом направлении. Погруженная в мысли и мечты, я не заметила, как задремала.

Не знаю, сколько я проспала, когда неведомый толчок изнутри заставил меня резко открыть глаза. Я села на кровати, напряженно вглядываясь в полумрак. Он казался странным, по большей части грязно-серым, но темным по углам. Будто там, безмолвно наблюдая за мной, клубилось неведомое нечто.

Я была не из пугливых. Но отчего-то сейчас ужас накатил на меня, вцепившись в спину острыми когтями, во рту пересохло, язык прилип к небу. Я не глядя нашарила телефон на прикроватной тумбочке и набрала последний сохраненный номер. Тема ответил после первого же гудка.

Его голос был хриплым спросонья, но в нем чувствовалось напряжение:

– Веся? Что случилось?

Я понятия не имела, как объяснить ему то, что происходило, чтобы не прослыть сумасшедшей.

– Мне кажется, – прошептала я, – что в доме кто-то есть.

В трубке послышались проклятия.

– Закройся в ванной или в чулане, где угодно, – жестко скомандовал Тема. – Я сейчас буду.

Я едва удержалась от истеричного смешка. Закрыться в ванной? Да я от страха даже пошевелиться не могла. Темнота в одном из углов сделалась особенно непроглядной. И внезапно от нее отделилась тень.

Длинный силуэт, неприглядный, словно обсидиан, пополз по стене по направлению ко мне. Зубы застучали во рту, меня затрясло. Я прижалась к спинке кровати, не имея понятия, что предпринять – затаиться или бежать, – когда на входную дверь вдруг обрушились удары кулака.

– Веся!

– Тема! – не выдержав, вскричала я.

Тень на стене, точно испугавшись грохота и криков, обратилась в черный дым и истаяла в воздухе. Спотыкаясь, я бросилась к двери, щелкнула замком, и Тема ворвался в комнату.

Крупные теплые ладони легли мне на плечи.

– Ты в порядке?

Я поспешно закивала, хотя это было далеко от правды.

– Кто забрался к тебе в дом? Ты его видела?

– Д-да, – выдавила я.

Глаза Темы вспыхнули, как угли.

– Где он?

Парень задвинул меня за спину.

– Кто-то из соседей? – допрашивал меня он, сверля напряженным взглядом темноту. – Бывший парень?

– Нет! – шепотом вскричала я и закусила губу. – Это... это не человек.

Тема резко обернулся и вперил в меня недоверчивый взгляд.

– То есть как «не человек»?

Но ответить я не успела. Жуткие тени, скользнув по стенам, отделились от них, обратившись в странные зыбкие черные фигуры. Одним неуловимым движением они кинулись на Тему и сшибли его с ног.

– Что за... – только и успел прорычать он.

Тени обвили тело парня, словно веревками, и пригвоздили его к полу. Я вскрикнула. Тема принялся вырываться, но тени держали его крепко. Я бросилась к нему, толком не зная, что делаю, как вдруг высокая плотная тень выросла у меня на пути. Черные щупальца-руки обвили мою шею подобно удавке. Я задергалась, из горла вырвался жалкий хриплый стон.

– Веся! – что есть мочи заорал Тема.

Перед моими глазами поплыли черные пятна. Тело сделалось непослушным, чужим. Оно хотело сдаться, отступить перед неведомой силой. Но сердце мое вспыхнуло яростью, в груди зародилось рычание.

Я не сдамся. Сдаться – означает умереть, а я хочу жить. Пальцы закололо, словно к ним пристали электрические разряды. Тьма вздернула меня в воздух за шею, утробный рев Темы сотряс комнату. Покалывание в моих пальцах сделалось нестерпимым. Из горла вырвался крик. И я взорвалась.

Лучи ослепительного света ударили по сторонам, разгоняя кошмары и мрак. Хватка на моей шее ослабла, а потом и вовсе исчезла, и я обессиленно рухнула на пол. Мой взгляд нашел Тему, и я ошарашенно раскрыла рот.

Глаза его сделались воистину непроглядными. Чернота просочилась из зрачка в белую склеру. Его руки по локоть были тоже черны, точно он перепачкал их в саже. Пальцы Темы, зажатые в кулаки, держали мертвой хваткой две верткие длинные тени.

– Убирайтесь отсюда в Навь, – прорычал вдруг Тема. – Явь – не ваш удел. Здесь вам делать нечего.

Если задуматься, Тема говорил странные непонятные вещи, но мне они представлялись удивительно ясными. «Есть Навь, Правь и Явь, и так было всегда», – уверенно подумала я и вздрогнула. Что-то переменилось.

* * *

Тема смотрел на меня ошарашенно.

– Леля? – хрипло прошептал он. – Моя Леля.

А в следующий миг я оказалась зажатой в его медвежьих объятиях. Его губы крепко прижались к моим волосам.

– Это ты. Леля. Наконец-то.

Странная мысль прыгнула мне на ум. Все верно, меня звали Леля. А Темновит – второе имя Чернобога^[45]. Мои глаза изумленно расширились. Привычная реальность разлетелась осколками, точно битое стекло.

Мы никогда не были людьми. Не по-настоящему. Мы были богами. Но забыли об этом. Нас заставили забыть.

Отстранившись, я обалдело поглядела на Тему, то есть на Чернобога.

– Веся, – прошептал он. – Совсем как весна, которую ты хранишь. – Он коснулся пальцем моей щеки. – Леля, моя невеста, моя судьба, моя любовь. Как же сильно я по тебе скучал!

* * *

Разъяренный вопль раздался позади нас, заставив меня и Чернобога разом обернуться. В дверях моего дома стояла Мара. Я оторопело сморгнула. Она никогда не была Мариной, но всегда была Марой, Мареной, богиней зимы и смерти.

Осознав это, я судорожно втянула в себя воздух. Теперь я поняла, что тенями были мороки. И напустила их Мара. Впрочем, как и волков.

Я хмуро поглядела на богиню зимы и задала один единственный вопрос:

– За что?

Из горла Марены вырвался рассерженный вздох:

– Ты еще спрашиваешь? – Она недоверчиво покачала головой. – Даже не зная, кто ты, он все равно выбрал тебя. Он всегда выбирает тебя. – Марена смерила меня презрительным взглядом. – Ладно бы ты была достойной богиней. А ты только и можешь, что выращивать эти дурацкие цветы! Ты не ровня богу смерти! – прорычала она.

– А ты, выходит, ровня?

– Я – богиня смерти и уж ближе к нему, чем какая-то богиня весны.

Я невесело фыркнула.

– Тебе никто не говорил, что противоположности притягиваются?

Она вновь зарычала. Как я теперь понимала, от бессилия. Как вдруг ее запястий коснулись золотые ленты. В мгновение ока они стянули руки Мары, точно кандалы из чистого золота. Символ того, что Марену неминуемо ждал суровый суд богов.

Мара ахнула, я прищурилась. Из-за спины Марены выступила пожилая женщина. Нет, не женщина, тотчас осознала я. Макошь, богиня судьбы.

– Ну здравствуй, внучка, – улыбнулась мне богиня. – Тебе понравился твой наследный дом?

– Это... твоих рук дело? – догадалась я.

Макошь кивнула.

– Мне надо было как-то свести тебя с Чернобогом после того, как Марена прокляла вас, лишила сил и обрекла на человеческую жизнь. Напрямую говорить с тобой мне воспретило проклятие. – Она покосилась на взбешенную Мару. – Но я нашла способ. – Она улыбнулась. – Да и вы не оплошали. Даже проклятье не смогло полностью лишить вас сил. Они дремали, спали и снова вернулись. Вы сражались достойно.

Марена подступила к Чернобогу.

– Я не хотела проклинать тебя, это вышло случайно. Я хотела проклясть только Лелю.

Чернобог прищурился.

– И от этого мне должно стать лучше? Ты прокляла мою невесту, лишила нас жизни и сил, обрекла богов на людскую долю.

Губы Мары задрожали.

– Я лишь хотела, чтобы ты полюбил меня.

Чернобог кивнул.

– И этого ты хотела добиться, поселившись в людской деревне рядом со мной. – Он посмотрел на богиню смерти почти что с жалостью. – Я не мог полюбить тебя, Мара, потому что мое сердце всегда принадлежало другой. Любовь нельзя навязать, она всегда дается бесплатно, как дар.

Чернобог говорил с Марой, но смотрел на меня.

Шагнув мне навстречу, он протянул мне руку:

– Идем со мной, дорогая невеста.

В моей голове метались тысячи мыслей. Вся моя людская жизнь оказалась одним сплошным обманом. Сама я даже не была человеком. Ревнивая богиня смерти разлучила меня с любимым и лишила божественной силы – я глубоко вздохнула, чтобы немного унять колотившееся сердце. Но все позади. Передо мной стоит любимый жених. И, вместо того чтобы взять его за руку, я упала ему в объятия и прижалась губами к его губам.

Разбуди меня, когда закончится весна

Ольга Дехнель

Май мне всегда казался удушающим. Я бы сказала, что весна в целом, но было в мае что-то такое, что заставляло чувствовать себя загнанной. Будто изобилие цветов и форм вокруг достигало такого пика, что для меня вовсе не оставалось места. Возможно, это огромные, гипертрофированные цветы, распускающиеся повсюду, – в самых различных формах, ароматах, цветовых решениях, цветы-гиганты и цветы-монстры. Очень скоро вокруг них начали жужжать всевозможные насекомые, и любые кустарники с цветениями превращались в рой, постоянное «з-з-з-з-з-з-з-з» не давало мне покоя. Я боялась жалящих насекомых. Резких звуков, на самом деле, тоже. Может быть, это то, как быстро прогревался воздух, и все запахи повисали в нем очень надолго. Женщина с тяжелым парфюмом идет в тридцати метрах от тебя, но запах ее ты чувствуешь все равно, хочешь ты этого или нет – скорее нет. Как все быстро нагревалось, если уж на то пошло, не только воздух. Моя кожа становилась влажной быстро, и это не вызывало ничего, кроме дискомфорта. Меня смущали толпы людей и подростков, у которых заканчивалась учеба, на улицах, приватность и тишина оставались чем-то давно забытым. Всех и всегда становилось слишком много – в парках, на площадях, в очередях. Эти странные палаточники, высыпавшие на пустые ранее пляжи. Места за ними закреплялись уже чуть ли не династически, а я никогда не понимала, как можно добровольно проторчать все лето без минимальных удобств. Весь этот коктейль вкусов – мы вроде бы переходили на холодные напитки и мороженое – тревожил меня все равно. И конечно, просыпались ночные гонщики и ночные тусовщики – те, у кого музыка в машинах орала так, что вибрировали стекла в окнах домов напротив. Или те, кто газовали так, что слышно было не то что в соседнем доме – в домах на другом конце города. Все в мае было слишком ярким, слишком жарким, слишком захватывающим.

В английском языке есть слово overwhelming – его чаще всего переводят как «подавляющий», и мне этот перевод, если честно, нравится не очень. Мне хочется сказать: всезахватывающий. Всезаполняющий. Переполняющий до краев, пока не начнет переливаться.

Это все про май. Конечно же.

Май – всегда жутко громко и запредельно близко.

Майская история всегда прокопченная, пахнет костром, дымом, шашлыками, тогда получилось примерно так же: мы с компанией в то время поехали на озеро, жарить шашлыки, потому что что еще можно делать на майские праздники, когда становится слишком много свободного времени и слишком мало пространства для маневра. Мы тогда снимали коттедж по соседству с кучей таких же компаний, наша музыка забивала друг друга, я точно помню, что слышала, как у кого-то играет «Батарейка»^[46], и это внушало мне легкое подобие комфорта.

Нас было шестеро: я, Света и Дима, они встречаются примерно столько, сколько мы их помним, а ощущение такое, будто начали еще до рождения и уже пришли на эту землю, готовые к серьезным отношениям. «I was made for loving you, baby, you were made for loving me»^[47], – это все и многое другое из репертуара группы KISS. Для абсолютно всех присутствующих было загадкой, почему они не поженились и до сих пор не нарожали кучу светодимоидных детей, но дело было это не наше, и мы не лезли. Ваня, который всегда был за любой кипиш, кроме голодовки, – а шашлыки он жарил божественные, поэтому никакая голодовка нам, конечно, с ним не грозила. Даша была не сильно довольна, что ее куда-то вытащили в целом, у нее все время была аллергия на что-нибудь: солнце, укусы насекомых, человеческую тупость, она всегда говорила, что вот-вот умрет от анафилактического шока, но все ее угрозы правдой так никогда и не стали. И конечно, с нами был Черт, прозвище у него осталось от неформального прошлого, когда он в черном плаще пил дешевую водку на кладбище под «Мертвого Анархиста»^[48], но все это было так давно, что казалось уже почти неправдой. Нам было чуть-чуть за двадцать пять, это тот дивный период времени, когда у тебя уже есть достаточно денег и независимости, чтобы творить все, что вздумается, но при этом – недостаточно безрассудности, чтобы убиться в процессе. Поэтому мы скромно, почти цивильно жарили шашлыки в коттедже под сдачу, слушали музыку и жаловались на работу – это, видимо, какая-то данность: если у тебя есть работа, то ты феноменально от нее устал. Сейчас, возвращаясь, воскрешая в памяти эти события, я думаю о том, что мы были совсем глупые. И что тогда мне казалось совершенно иначе: вот нам почти тридцать, мы снимаем коттедж, у нас – работы, а у некоторых даже отношения, мы больше не напиваемся, мы культурно пьем вино и мы абсолютно точно поняли эту жизнь. А еще о том, что я очень сильно их всех любила. Мы были вместе со школы, замечательно бестолковы и бессемейны, но что-то делало нас невозможно близкими, и это было хорошо.

В тот нестерпимо жаркий, пропахший свечами от комаров вечер мы встретили Весну. Она отделилась от какой-то из соседних компаний, возможно из того самого домика, который мне нравился больше других, – тот, в котором слушали «Батарейку». Босоногая, в белом сарафане, уже успевшая загореть под купальник, она все хохотала, смешно поджав под себя ноги, сидя рядом с Чертом. Ее волосы выгорели почти до белого, и мне тогда казалось, что это еще слишком рано, еще не было такого солнца, но она была невозможно хорошенькая, вся в веснушках и улыбках и лепестках яблоневого цвета, которые непонятно откуда приносил ветер и путал в ее волосах. Она так и представилась – Весна, мы жили в то время, когда какое-либо удивление именам, паролям и явкам перестало быть явлением частым. Она сама сказала, что матушка ее была романтичной донельзя и в средней полосе России ей не хватало именно этого – тепла и весны, поэтому дочку она назвала в честь того, что очень любила и по чему очень скучала, – Весна.

Но встретить Весну в начале мая показалось нам чем-то смешным до крайности. Еще одно удивительное совпадение.

Она утверждала, что предыдущая ее компания оказалось просто умереть можно какой скучной. Очень сильно извинялась за то, что нарушает наше уединение, это получилось случайно, честное слово. И все, конечно, уже слегка пьяные и крайне довольные, убеждали ее, что ничего страшного, оставайся, да ты всегда как будто тут и была. Мои были правы, на самом деле, меня тоже не покидало ощущение, что я Весну знаю всю свою жизнь. Я, как всегда, наблюдала за ними вполглаза, и это было очень смешно, все они, смешные, веселые и пьяные, водили неровный хоровод вокруг мангала, распевая: «Вот она пришла весна, как паранойя»^[49], – и эта песня казалась уже настолько старой и настолько уместной, а Весна хохотала в полный голос, густо и вкусно, заразительно, и кричала, что так ее еще никогда не встречали. А Черт почему-то положил ей руку на плечи, и улыбался так, будто выиграл лотерею – может быть, и выиграл, – и сказал, что то ли еще будет, ей бы задержаться, она увидит, что так, как в нашей компании, ее точно нигде принимать не будут.

Черт был среди нас, наверное, всегда негласный лидер. Обаятельный и настойчивый, он всегда четко знал, чего хотел, но дело было, наверное, не в этом. Дело было в какой-то чертовщинке, как бы это смешно ни звучало, которая у него была. И которая делала Черта – Чертом.

Я смотрела на них, танцующих, уже обнявшись, очень и очень долго. Заканчивалась одна песня и начиналась другая. А я понимала одну-единственную вещь. Весна Черту понравилась. И очень сильно. Я не до конца понимала, как к этому относиться, потому что... Поэтому решила не относиться никак. Ведь если разобраться, это даже не мое дело было.

С тех пор Весна стала неотъемлемой частью нашей компании – седьмой крестраж, шутили мы. И это было невероятно хорошее время, ее легкий нрав, невозможная подвижность, с ее появлением у нас всех будто началась вторая юность. Мы собирались чаще, много гуляли, постоянно вместе куда-то выезжали, пели дурацкие песни, чувствовали себя... Молодыми. Свободными. И пьяными. Такими и были. Мне нравится думать, что нам это шло. Черт даже достал из гаража свой старый мотоцикл – загруз на работе, постоянный завал заказами сильно притупил его желание и возможность водить его чаще.

Конечно же, это было вопросом времени, к середине июня они с Весной уже встречались, а жила она у него, кажется, вот с той самой секунды, как они вернулись домой после майских шашлыков.

Сам Черт говорил, что она зашла, они занимались сексом десять часов без перерыва, и больше Весна уже не ушла.

Мы выбирались в соседние города. Мы проводили кучу времени вместе. Мы были, кажется, впервые за долгое время по-настоящему счастливы.

А потом, в конце июня, умерли Света и Дима. По-дурацки. Просто по-идиотски, если честно. Такая штука случается. Случалась со многими, на самом деле. Но Дима чинил машину, а Света... Ну. Она, как всегда, была рядом. Она вообще всегда была рядом. Рядом по жизни. Рядом и умерла. Они просто задохнулись. Отравились выхлопами. Работал двигатель и... Я до сих пор не понимаю технических деталей, сколько бы Черт ни пытался мне объяснить, потому что некоторые правды – они слишком страшные, чтобы уложить их в голове. Это было так нелепо, неосторожно и нелогично. Так... Так непохоже на всегда осторожного Диму. На такую внимательную Свету.

Их нашла Весна, приехала проверить, куда они пропали, – мы должны были собраться тем дурацким утром. Поехать на их машине – той самой, на пляж с ночевкой. А поехали в итоге на кладбище. Не на их машине. И только через день.

Весна рыдала Черту в трубку, потом мне в трубку, Ваньке и Даше тоже. Самое страшное, говорила она, в том, что они улыбались. Когда Весна их нашла, они улыбались. Будто все самое хорошее – оно с ними уже случилось. В это было невозможно поверить, мы будто выбрали в это не верить. Будто в нашем универсуме Света и Дима остались живы, будто мы не были на похоронах, естественно, они и в смерти остались рядом, в соседних могилах, будто ничего этого не было, и если мы будем звонить достаточно настойчиво – они возьмут трубку непременно. Мы будто просто решили дать им немного времени для себя.

Может быть, Дима соберет наконец всю храбрость в кулак и сделает Свете предложение. Или она, психанув, это на нее похоже, перехватит инициативу и сделает его сама.

Все продолжалось. Будто только вращение этой карусели стало еще и еще быстрее, дни сменяли друг друга, были долгими, мы рано вставали и поздно ложились, тогда казалось чертовски важным – успеть как можно больше, посмотреть как можно более широко раскрытыми глазами, прожить как можно ярче. Мы продолжали нестись вперед, потому что как-то иначе было просто невозможно. Даже представить.

Пока однажды Ваня не пропустил сплав на байдарках. В целом Ваня всегда опаздывал везде. На целую жизнь. Это было в его духе, и мы думали, что на лето нам достаточно катастроф, поэтому никто не заподозрил ничего ужасного. Мы звонили ему около часа, пока Весна не расхохоталась и не сказала: «Ну спит, по-любому! Последний раз в сети был в шесть утра, нормальные люди в это время уже на утреннюю пробежку встают, пусть поспит». И тогда на байдарках мы отправились без него.

Вот только когда мы вернулись, Ваня все еще не отвечал на звонки.

Тогда мы поехали к нему. Я помню, как Черт высадил дверь. Помню, что в квартире странно пахло, было лето, и этот запах, как мне тогда казалось, впитался прямо в мою кожу, я после долго, очень долго стояла под душем в надежде, что это пройдет. Но я уже тогда понимала, что это останется со мной навсегда. Что запах въелся. Что я теперь не смогу от этого избавиться, даже если очень сильно захочу.

Ваня лежал на полу в луже собственной рвоты. Потом нам сказали, что он пил и гулял всю ночь, пока организм не сказал ему «нет». Будто он просто не мог остановиться. Будто его вела чья-то злая воля.

Одно я знала точно: Ваня алкоголиком не был. Ваня любил вкусно поесть и вкусно выпить, но это никогда не было... Так.

Было девять дней Свете и Диме. Кто-то говорил нам, что мы бессовестные.

Я тупо смотрела на мертвого Ваню. И думала, что мы все даже не дотянули до Клуба 27.

Это была моя единственная мысль. А больше – ни единой.

Все продолжалось, это похоже на туман, а ты несешься на огромной скорости, и из-за тумана реальное расстояние до объектов искажается. Все это – огромная оптическая иллюзия. Я все чаще повторяла себе, что все это ненастоящее.

Все это – ненастоящее.

Когда Дашу нашли в своей постели, раздувшуюся до неузнаваемости, – сказали, что ее укусило какое-то насекомое и она умерла от анафилактического шока – я хохотала как безумная, Черту пришлось выводить меня на улицу. А я все смеялась, хохотала так, будто это – самое смешное, что со мной случалось.

«Ты знаешь, – говорю я, глядя ему в глаза, Весна неловко вталкивает мне в руки чашку с чаем, пахнет травами, весной и Весной. – Я ведь думала, что Дашка врет все про свои аллергии. Я все думала, что она – просто девочка, которая кричала: „Волки!” А оказалось... А вот оно как оказалось».

Может быть, я ничего не знала о Даше. Может быть, я вообще ничего не знала.

И это было всего лишь вопросом времени, пока на своем недавно отремонтированном, насвеже извлеченном из гаража мотоцикле не разбился Черт. Он ехал забрать Весну, чтобы мы все втроем смогли... Я даже не помню, если честно, что именно мы должны были сделать, куда именно поехать, все это кажется таким малозначительным теперь. Он будто чего-то испугался, будто что-то увидел. На таком ровном участке дороги разбиться было просто невозможно. Говорят, Черта чуть ли не пришлось соскребать с ограждения.

Я сама не видела. Мне просто так сказали.

Но мы с Весной едем с кладбища – мы теперь как какая-то ВИП-секция, там целая аллея из наших друзей, наших мертвых друзей, – и Весна говорит: «Надо всю боль выкричать, выплеснуть!» – и мне кажется, это бред сивой кобылы, но мы врубаем музыку на максимум и кричим: «ЭТОТ ПАРЕНЬ БЫЛ ИЗ ТЕХ, КТО ПРОСТО ЛЮБИТ ЖИЗНЬ»^[50]. Нет ничего более умного, более изобретательного в данный момент, правда.

Тогда я говорю Весне, я вижу нас обеих в зеркале заднего вида, мое лицо искажается, и себя почти не узнаю.

Возможно, я просто не хочу себя знать:

– А ты знаешь, мне ведь всегда нравился Черт.

Это теперь очень просто сказать. Это теперь не имеет ровным счетом никакого значения.

Весна улыбается мне, не смотрит на меня. Улыбается только в зеркало.

Между мной и ей все очень просто.

Весна улыбается, и ее лицо я тоже практически не узнаю, что-то в ней меняется, становится почти хищным: «Знаю», – отвечает она таким же ровным тоном, между мной и ей все очень просто, я вижу, как стрелка спидометра ползет все выше и выше, и меня это абсолютно не заботит. В моей голове все смешалось, она, Черт, все наши друзья, все это какой-то безумный набор, и мне кажется, что я как никогда близка к ответу, но все равно почему-то не могу схватить его, извивающийся, как кометы хвост. «Тебе нравился Черт, всю жизнь по нему сохла. Знаешь, я даже думаю, что, если бы у тебя был еще годик, все бы у вас получилось. А ты нравилась Ваньке, но он бы никогда не сделал этот шаг».

Весна улыбается. Впервые за все время нашего знакомства мне не по себе. Зубы у нее становятся мелкие-мелкие, как у хищного зверька. Или они всегда такие были?

...И в гостиной при свечах... он танцевал как бог...

Но зато менялся на глазах... только вспомнит шум дорог...

И тогда я поворачиваюсь к ней, сжимаю зубы, перед нами только жаркий полуденный свет, Черта хоронили утром, и мы возвращаемся с кладбища, а у меня есть ощущение, что мы ездим кругами, мне хочется на нее броситься, но вместо этого я вдавливаю педаль газа глубже в пол.

Весна продолжает говорить, я не узнаю ее равнодушный тон, я вообще не узнаю ее в эту секунду. Она на себя не похожа. Что я вообще о ней знаю?

И я хочу спросить у нее: да кто ты вообще такая, откуда ты, черт тебя побери, взялась. Но она меня будто слышит. Она все знает.

«Знаешь, есть статистика, понятия не имею, насколько она приближена к реальности. Только вот мне кажется, она работает наилучшим образом. Но говорят, что самый большой процент самоубийств приходится на май. А знаешь почему? Все эти разговоры про осеннюю депрессию очень... Депрессивны, не находишь? Они прямо-таки высасывают силы. То ли дело весна. То ли дело май. Когда все так сильно. Все так изобильно. Когда человечек действительно может найти в себе силы довести задуманное до конца. Самый высокий процент приходится на весну, потому что тогда у вас, дурачков, есть на это силы. И как же это смешно, как же это нелепо, вас всех всего лишь нужно было немножечко подтолкнуть, одно слово, крошечное действие, чтобы вы стали для себя по-настоящему... Опасны? Смертельно опасны».

Весна хохочет, и в зеркале заднего вида я вижу что-то жуткое, что-то чужеродное. Противоестественное. Мне хочется остановиться, хочется выйти. Бежать. Бежать подальше от этого чудовища.

Она хватает меня за руку, все еще хохочет, и от нее пахнет, как пахло в квартире Вани.

И цветами. Густым майским цветением.

«Теперь ты понимаешь, что я такое?»

...Один бродяга нам сказал...

Что он отправился в рай...

Столкновение я скорее предугадываю из контекста нашего разговора, чем реально ощущаю. А потом все становится черным.

* * *

Та авария стоила мне глаза, возможности говорить и остатка жизни в инвалидной коляске. Мне повезло, говорили врачи, что я осталась жива. Вот только везучей я себя почему-то не чувствовала. Живой тоже. А в машине со мной никого не было. И на фото Весны с нами не было. Не сохранилось переписок и чатов. Никого не было. Она просто исчезла, осталась моей одержимостью, самым худшим кошмаром.

Меня жалели. Все думали, что, потеряв за лето всех друзей, я окончательно выжила из ума. Возможно, в чем-то они даже были правы.

Вот только я не чувствовала себя выжившей. Неважно – из ума. Или вообще.

Мне не хотелось есть. Не хотелось пить. Я не то чтобы ощущала себя в пространстве.

Наступила следующая весна. А потом еще одна. И на третий год, когда сестра толкала мою коляску по парку – «прогулки тебе полезны», – я увидела компанию. И я увидела ее. В белом сарафане, успевшую загореть под купальник. Она ничуть не изменилась, все те же выгоревшие волосы, тот же заразительный смех. Самая красивая девочка. Мне хотелось закричать.

Мне до сих пор хочется кричать. Но право голоса я утратила еще тогда, когда мы с ней неслись по раскаленному асфальту, а знакомый с детства голос все повторял: «Ты летящий вдаль, вдаль ангел. Но ад стал союзником рая в ту ночь против тебя одного. Ты – летящий вдаль беспечный ангел». Эта песня еще долго преследовала меня повсюду. Мне хотелось уползти, забиться куда-то. У меня не было и такой возможности. Это право я тоже утратила.

Я слышу ее голос, он пробирает меня до костей и много, много дальше. Дотягивается до самой сути.

Она все еще прекрасна, я вижу только ее профиль.

И она говорит: «Меня зовут Майя! Матушка не блистала оригинальностью, она родила меня в мае и очень любила этот месяц. Вот и все».

Она знает, что я смотрю. Она все знает. Тогда она оборачивается, странная девочка, и смотрит на меня. Она подносит палец к губам, медленно. Медленно. Ее движения такие плавные.

Я никому не скажу. Она успешно лишила меня этой возможности.

Но я вижу ее обоими глазами, здоровым и давно потерянным. Он зафиксировал ее лицо намертво, оно было последним, что видел мой потерянный глаз. Именно то, что я видела в зеркале заднего вида, прежде чем перестать видеть что-либо вообще. Ее голос звучит у меня в ушах постоянно, весна не заканчивается. «Теперь ты понимаешь, что я такое?» Но я не хочу знать, что она такое. Не хочу. Не хочу. А она преследует меня в каждом сне, в каждом прохожем, каждую весну.

Половина лица у нее живая, она самая красивая девочка, щедро зацелованная солнцем, от нее не оторвать глаз. А вторая половина – мертвая. Время съело ткани до гладкого пожелтевшего черепа.

Она улыбается. Милый мой демон.

Дыхание матери

Анна Щучкина

Старенький пикап протестующе фыркнул и замер на едва различимой просеке, упершись бампером в плотную стену деревьев. Эли выключила зажигание, и наступившая тишина обрушилась на нее, густая и вязкая, словно болотная вода. Ни щебета птиц, ни стрекота насекомых – лишь низкий, почти инфразвуковой гул, исходивший, казалось, от самой земли. Тяжелый, влажный воздух пах прелью и старым мхом.

Впереди простирался заповедник Чернотопь. Лес, если это слово вообще применимо к такому хаосу. Корявые стволы-исполины, окутанные седыми бородами лишайников и толстым мшистым покровом, сплетались кронами так плотно, что даже в полдень под ними царил сумрак. Белесые клочья тумана вились между деревьями, медленно меняя очертания, будто живые существа, выдохнутые топью.

Отгоняя дрожь, Эли тряхнула головой. Просто старый лес. Очень старый. Эли с привычной деловитостью достала из кузова снаряжение. Палатка встала быстро, колышки с влажным чавканьем вошли в мягкую почву. Рядом на брезенте аккуратно разместились планшет с защищенным экраном, GPS-навигатор, портативная метеостанция, контейнеры для образцов. Арсенал Эли против «ТерраКорп». Цифры, факты, графики – вот что она противопоставит их бульдозерам.

– База, это Эхо. Прибыла в квадрат Альфа. Лагерь разворачиваю. Связь паршивая, как и говорили. Попробую выйти завтра вечером, – пробормотала она в рацию, не ожидая ответа.

Работа Эли – каталогизировать уязвимые виды, доказать ценность этой дикой земли. Но, глядя на гигантские, неестественно яркие грибы, облепившие гниющий пень, на папоротники с почти хищно изогнутыми листьями, Эли чувствовала себя кощунницей, пытающейся препарировать нечто живое и непостижимое ради сухих строчек отчета.

На последней заправке мужчина, пропахший бензином и дешевым табаком, что-то бубнил про «гиблое место», мол, лес чужих не жалует. Старые сказки. Эли никогда не поддавалась суевериям. Но почему тогда звук, похожий на треск сухой ветки, заставил ее вздрогнуть? И чьи это странные глубокие следы виднелись у кромки воды небольшого ручья – не оленьи, не медвежьи... Эли застегнула молнию палатки. Работа ждет. Она повернулась к темной, безмолвной стене леса, и ей на мгновение показалось, что мириады невидимых глаз следят за ней из сумрака.

* * *

Два дня Эли методично продвигалась вглубь Чернотопи по заранее проложенным на карте маршрутам. Тишина по-прежнему давила, нарушаемая лишь ее собственными шагами по влажной земле да редким вскриком невидимой птицы. Туман то рассеивался, открывая поляны с гниющими стволами, похожими на кости доисторических чудовищ, то сгущался вновь, превращая лес в лабиринт серых теней.

Странности начались почти сразу. GPS-навигатор на запястье то и дело терял спутники, хотя небо над кронами временами прояснялось. Старый, проверенный жидкостный компас иногда начинал лениво вращаться, словно под воздействием близкого магнитного поля.

– Железная руда? В таких количествах – пожалуй, маловероятно, – бормотала Эли, занося показания в полевой дневник.

Анализатор почвы выдавал еще более странные результаты. В нескольких точках, особенно в низинах, он показывал аномально высокие концентрации неопознанных органических соединений и фоновые энергетические всплески.

– Загрязнение? Здесь, в глуши? – Эли хмурилась, тщательно упаковывая образцы.

Но больше всего беспокоила флора. Эли наткнулась на участок, где земля была покрыта изумрудным, почти светящимся мхом, росшим с невероятной скоростью – казалось, он дышит и пульсирует. А рядом, буквально в шаге, лежали почерневшие, скрюченные папоротники, истлевшие так быстро, будто их коснулось само время. В другом месте Эли увидела цветы – крупные, с темно-лиловыми лепестками, – не описанные ни в одном ее справочнике. Они источали приторно-сладкий аромат, от которого слегка кружилась голова.

– Сбой оборудования. Стресс. Изоляция, – повторяла Эли про себя, пытаясь сохранить научный скептицизм.

Но рациональные объяснения казались неубедительными перед лицом этих явлений. Чувство тревоги росло, превращаясь в липкий страх. И все сильнее становилось ощущение, что Эли не одна: кто-то или что-то наблюдает за ней из-за корявых стволов, из глубины туманных низин.

Аномальные показания приборов усиливались по мере того, как Эли спускалась в сырую лощину, куда едва проникал дневной свет. Воздух стал еще плотнее, неподвижнее, пахло тиной и влажной землей. Пришлось буквально продираться сквозь заросли цепких лиан и склизких папоротников, пока Эли наконец не выбралась на небольшую круглую поляну.

То, что она увидела, заставило ее замереть. В центре поляны, наполовину скрытые мхом и обвитые корнями деревьев, возвышались несколько огромных, почерневших от времени валунов, явно обработанных человеческой рукой. Они образовывали подобие круга вокруг чего-то, что могло быть алтарем или грубо вытесанным идолом, – теперь он превратился в бесформенную гниющую массу дерева, сплошь покрытую фосфоресцирующими грибами и проросшую бледными побегами. На камнях, там, где мох был тоньше, угадывались глубоко врезанные символы: тугие спирали, похожие на свернувшихся змей, стилизованные изображения глаз и переплетенные терновые ветви.

От этого места веяло... древностью. Не просто старостью, а спящей силой, чуждой и непостижимой. Научный интерес боролся в душе Эли с первобытным страхом, желанием бежать без оглядки. Но это была находка! И она могла стать решающим аргументом против «ТерраКорп».

Преодолевая внутреннее сопротивление, Эли подошла к валуну. Пальцами в перчатке осторожно счистила толстый слой влажного мха с одного из символов – широко раскрытого глаза, смотрящего с пугающей осознанностью. Подо мхом камень был ледяным на ощупь. На мгновение ей показалось, что глаз моргнул. Эли отдернула руку, сердце бешено заколотилось. Глупости, игра света и тени. Дрожащими пальцами она отколола крошечный кусочек камня с края резьбы, почти пылинку, и спрятала его в контейнер для образцов.

В тот же миг по поляне пронесся внезапный порыв холодного ветра. Все звуки разом смолкли. И Эли ощутила мощную волну неправильности, исходящую от потревоженного камня, от всего этого места. Нечто огромное и древнее пробудилось от долгого сна.

Эли отшатнулась, забыв про науку и отчеты. Паника ледяными иглами впилась в грудь. Спотыкаясь, Эли бросилась назад, прочь с поляны, в спасительные заросли, сжимая в кармане контейнер с крошечным осколком и еще не понимая, что натворила.

* * *

Паника гнала Эли сквозь подлесок. Она бежала, не разбирая дороги, пока легкие не начали гореть, а ноги не стали ватными. Остановившись, чтобы перевести дух, Эли огляделась и поняла, что совершенно заблудилась. Тропа, по которой она пришла в лощину, исчезла, словно ее и не было. Вокруг стояли все те же корявые мшистые деревья, но они казались чужими, враждебными.

Эли достала GPS-навигатор. Тусклая надпись «Поиск спутников...» безнадежно мигала на темном фоне. Компас? Стрелка беспомощно крутилась на триста шестьдесят градусов, будто сошла с ума. Лес словно стер все ориентиры, превратившись в бесконечный лабиринт.

Туман, до этого державшийся в низинах, теперь начал сгущаться повсюду, поглощая деревья. Видимость упала почти до нуля. Эли двинулась вперед наугад, но каждый шаг давался с трудом. Корни, казалось, нарочно вырастали под ногами, заставляя спотыкаться. Низко висящие ветви хлестали по лицу. Колючие лианы хватали за одежду с неестественной настойчивостью, глубоко царапая кожу.

В какой-то момент из тумана прямо перед Эли выплыла темная фигура. Олень. Он не бросился прочь, как следовало ожидать. Он стоял неподвижно, бесстрашно уставившись на Эли. Его дыхание вырывалось белым паром и растворялось в холодном воздухе. Было в позе этого зверя что-то угрожающее, не животное. Эли медленно попятилась, и олень так же медленно шагнул ей навстречу, прежде чем исчезнуть в серой мгле.

И вдруг зазвучал голос. Тихий шепот, прячущийся в шуме ветра в ветвях, в шорохе листьев под ногами. Неразборчивые слова, похожие на древние заклинания или просто на слуховые галлюцинации. Краем глаза Эли ловила движение – вытянутые тени, скользящие между стволами, но исчезающие, стоило повернуть голову.

– Это просто страх. Изоляция. Усталость, – твердила Эли.

Но холод пробирал до костей. Она вспомнила о припасах, оставшихся в лагере, – консервах, сухпайках. Внезапно пришла уверенность, что они уже испортились, покрылись плесенью, что металлические банки проржавели. Лес не просто мешал Эли уйти – он активно разрушал все человеческое. Он жил. И он гневался. Граница между реальностью и паранойей начала опасно истончаться.

* * *

Эли брела сквозь туман, который становился плотнее, превращая мир в серое ничто. Она потеряла счет времени, ориентируясь лишь на смутное ощущение уклона местности, пытаясь выбраться из лощины на возвышенность. Внезапно туман впереди слегка рассеялся, и Эли увидела просвет – знакомую прогалину, через которую проходила вчера. Спасение!

Эли рванулась вперед, но не успела сделать и пары шагов, как путь преградила стена. Не из камня или дерева, а из живых переплетенных стеблей ежевики и другого, незнакомого колючего кустарника. Стена была плотной, высотой в два человеческих роста, усеянной длинными острыми шипами. Она выросла здесь буквально за несколько часов, преграждая единственный видимый выход. Невозможно, абсурдно. Но это произошло.

Отчаяние придало Эли сил. Она хотела проломиться, найти брешь, но шипы рвали куртку и впивались в кожу, оставляя кровоточащие царапины. Эли попыталась перелезть стену, но стебли обвивались вокруг лодыжек, словно живые. Споткнувшись о коварный корень, она упала, ударившись коленом и вывихнув запястье. Острая боль пронзила руку.

Измученная, раненая, дрожащая от холода и бессильной ярости, Эли отползла от враждебной стены. Сил идти дальше не было. Под корнями огромного дуба неподалеку зиял провал – не пещера, скорее глубокая нора, вымытая водой или вырытая зверем. Забравшись внутрь, на подстилку из сухих листьев и земли, Эли свернулась калачиком, пытаясь согреться. В кармане куртки лежал контейнер с крошечным осколком камня из святилища. Эли достала его, машинально сжала в здоровой руке. Камень казался теплым.

И вдруг мир поплыл перед глазами. Стены корневого убежища словно растворились, сменившись калейдоскопом ярких пугающих образов. Эли видела людей в грубых шкурах, благоговейно склонившихся перед идолом на поляне. Видела ритуалы под полной луной, кровь, капающую на землю, слышала гортанные песнопения, прославляющие Мать Леса, Хозяйку Топи. Затем картины и звуки сменились – лязг топоров, треск падающих деревьев, дым пожарищ. Пришли другие люди, забывшие древний пакт, бравшие, не спрашивая, разрушавшие, не почитая. Эли ощутила чужую вековую боль и гнев – гнев оскорбленной, забытой богини, уходящей в сон до тех пор, пока кто-нибудь снова не потревожит ее.

Видение оборвалось так же внезапно, как началось. Эли лежала в темной норе, тяжело дыша, холодный пот стекал по вискам. Боль в руке и колене вернулась с новой силой. Но теперь Эли знала: это не случайность, не просто враждебность леса. Она разбудила нечто древнее, могущественное и глубоко оскорбленное. И это нечто не собиралось ее отпускать. Она очутилась в ловушке, во власти силы, которой не могла противостоять.

Несмотря на боль и страх, Эли заставила себя выбраться из убежища под корнями. Голод и жажда гнали ее вперед. Остался лишь один шанс: вернуться к лагерю. Эли хромала, придерживая поврежденную руку, и пробиралась сквозь туман, который теперь казался живым, дышащим, скрывающим неведомые ужасы.

Лес изменился еще сильнее. Земля под ногами стала мягкой и топкой, будто превращалась в болото. Стволы деревьев лоснились от влаги, покрытые слизью и пузырящимися наростами. Воздух наполнился густым, удушливым запахом гниения, смешанным с приторной сладостью тех незнакомых лиловых цветов.

Наконец Эли узнала очертания поляны, где разбила лагерь. И почувствовала, как желудок сжался от тошноты и ужаса.

Прочная палатка была проткнута толстыми, жилистыми корнями, вылезшими прямо из земли. Брезент, на котором лежало оборудование, почти полностью скрылся под ковром ярко-оранжевых студенистых грибов, пульсирующих в слабом свете. Металлические корпуса приборов покрылись толстым слоем ржавчины и зеленоватой плесени – они выглядели так, будто пролежали здесь десятилетия, а не дни. Над всем этим вился густой рой мелких черных мушек: их жужжание сливалось в монотонный, сводящий с ума гул.

Но самое страшное ждало у края поляны. Небольшой кролик, забредший сюда, попал в ловушку из быстрорастущих темно-зеленых лиан. Они оплели его тельце, врастая в мех, и на неподвижном боку уже проклюнулись шляпки бледных фосфоресцирующих грибов. Кролик был еще жив – маленький глаз дергался в немой агонии, наблюдая, как природа медленно и неумолимо поглощает его, превращая в часть себя.

Эли отшатнулась, едва сдерживая рвотный позыв. Лес – вернее, та сущность, что пробудилась в его сердце, – не просто защищался: он переваривал все чуждое. И хотел поглотить Эли – не собирался выпускать ее из своих зеленых гниющих челюстей. Стало ясно: это не враждебная среда, а разумная древняя сила, перекраивающая реальность по своему жуткому усмотрению.

* * *

Эли сидела, прислонившись спиной к склизкому стволу дерева, и смотрела на остатки своего лагеря – памятник тщетности науки перед лицом древнего гнева. Боль в руке и колене стала тупой, ноющей, но не шла ни в какое сравнение с ледяным ужасом, сковавшим душу. Бежать было некуда. Лес – живой, мыслящий, враждебный – держал Эли крепко. Ее знания, ее приборы, вся ее рациональная картина мира рассыпались в прах перед лицом этой мстительной силы.

Эли снова и снова прокручивала в голове обрывки видения: благоговеющие древние жрецы, кровь на алтаре, пакт между человеком и природой. А потом – забвение, топоры, жадность... и пробужденная ярость Хозяйки Чернотопи. Эли не могла просто уйти. Она стала той, кто нарушил сон, кто снова принес в это священное место эхо неуважения и эксплуатации, пусть и невольно. Спасение заключалось не в бегстве. Спасение, если оно вообще возможно, ждало там, откуда все началось: у забытого святилища.

Решение пришло само собой, продиктованное не логикой, а глубинным инстинктом выживания, смешанным с чувством вины. Эли должна вернуться. Не чтобы сражаться или уничтожать, а чтобы... поклониться? Попросить прощения? Умилостивить? Она не знала точно, что нужно сделать, но знала, что должна попытаться. Это был единственный, самый страшный путь.

Через боль поднявшись на ноги, Эли повернулась в ту сторону, где, как ей казалось, находилась лощина со святилищем. Лес тут же отреагировал. Туман сгустился, превратившись в молочно-белую стену. Под ногами зашевелились корни. Ветер завыл в ветвях, и в этом звуке послышались голоса – мамин, зовущий домой... голос научного руководителя, насмешливо спрашивающий, не сошла ли Эли с ума. Иллюзии, ловушки для разума.

Она заставила себя идти вперед, но теперь двигалась иначе. Не проламываясь, не борясь, а пытаясь почувствовать лес, понять его искаженную логику. Эли вспомнила все, что знала об экосистемах, о симбиозе, о хрупком равновесии. Она начала замечать едва различимые знаки: участки земли, где гниение было не таким агрессивным, деревья, чьи ветви не казались враждебными. Она обходила стороной поляны с неестественно яркими цветами, инстинктивно чувствуя их опасность.

Когда дорогу преградила очередная стена шипов, Эли не стала ломиться, а остановилась, склонила голову и прошептала:

– Прости... Я иду с миром.

Колючие ветви медленно, неохотно раздвинулись, образуя узкий проход.

Это был мучительный путь. Страх не отступал, сомнения грызли изнутри. Каждый шаг требовал огромных усилий воли. Эли оставляла маленькие подношения – прядь своих волос, запутавшуюся в ветке, последний орешек из кармана, положенный у подножия особенно древнего на вид дерева. Она двигалась осторожно, читая враждебный ландшафт как опасную книгу, используя свои знания не для покорения, а для смиренного прошения о проходе. Воздух становился все гуще, запах гниения и цветения – сильнее. Эли приближалась к сердцу Чернотопи, к истоку пробудившегося ужаса. И знала, что самое страшное испытание еще впереди.

Наконец Эли вышла на поляну. Но это была уже не заросшая, забытая лощина. Место преобразилось до неузнаваемости. Воздух здесь гудел, вибрировал от энергии. Запахи смешались в коктейль, который забивал легкие. Земля под ногами казалась мягкой, живой, пульсирующей. Древние валуны светились болотной зеленью. Растения вокруг – лианы, папоротники, мхи – росли с неестественной скоростью, сплетаясь в жуткие шевелящиеся гобелены.

В центре поляны, там, где раньше был полусгнивший идол, теперь возвышалось оно. Хозяйка Чернотопи. Не человекоподобная фигура, а кошмарное воплощение дикой, неукротимой природы. Огромная масса темных жилистых корней, скользкой грязи, гниющих листьев и острых осколков костей неведомых существ. На Эли смотрели мириады глаз – тускло светящихся, как гнилушки в ночи, холодных, древних. Существо не двигалось, но сама его форма непрерывно текла и менялась: ветви изгибались, грязь пузырилась, кости скрипели. Это была сама суть леса – его жизнь, его гнев, его голод.

Эли замерла на краю поляны, похолодевшая от ужаса. Бежать было поздно и бессмысленно. Она стояла лицом к лицу с силой, которая могла раздавить ее одним ударом. Но вместо паники пришло странное, отчаянное спокойствие. Теперь Эли знала, что должна сделать.

Медленно, без резких движений, она опустилась на колени. Слова здесь были бесполезны. Вместо этого Эли сосредоточилась на чувстве вины, на раскаянии – за невольное вторжение, за слепоту и жадность своего вида, за забытый пакт, за боль, причиненную этому древнему месту. Она достала из кармана контейнер с крошечным осколком камня – тем самым, что разбудил ярость Хозяйки. Склонив голову, Эли положила его на пульсирующую землю перед собой, возвращая украденное.

Затем она достала планшет – символ ее научной миссии, инструмент, предназначенный для препарирования и оценки этого места ради чужих интересов. На мгновение палец Эли замер над экраном, где хранились все собранные данные, карты, анализы. А потом она сжала его здоровой рукой и ударила об острый камень, торчащий из земли. Экран треснул, погас. Эли била еще и еще, пока корпус не разлетелся на куски. Это была ее жертва, ее символический отказ от прежнего пути.

Эли подняла взгляд на чудовищную фигуру перед собой.

И прошептала, обращаясь не столько к ней, сколько к самой себе, к лесу, к миру:

– Я расскажу... Я постараюсь защитить... Прости нас.

Время замерло. Эли стояла на коленях перед чудовищным воплощением древней силы, разбитый планшет лежал у ее ног. Фигура из корней и грязи не шелохнулась, мириады глаз продолжали взирать на чужачку с вековой отстраненностью. Но что-то изменилось. Давящее чувство враждебности, пропитавшее воздух, начало медленно рассеиваться, словно отступающий прилив. Пульсация земли под коленями стала ровнее, спокойнее.

И тогда густой туман, окутывавший поляну, дрогнул и начал редеть, открывая проход между деревьями там, где раньше была непроглядная стена. Слабый, водянистый луч света упал на искалеченную руку Эли. Шевеление растений вокруг замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Лес перестал активно атаковать. Он не простил, нет. Но он позволил уйти.

Эли с трудом поднялась. Каждый мускул болел, голова гудела. Эли не смела сразу повернуться спиной к святилищу. Пятясь, она ушла с поляны – и только тогда развернулась и побрела по открывшемуся проходу. Эли не оборачивалась, но чувствовала на себе пристальный взгляд.

* * *

Спустя два дня охотники нашли ее на границе заповедника. Обезвоженную, истощенную, покрытую глубокими царапинами и синяками, с вывихнутым запястьем. Эли почти не говорила, а когда говорила, бормотала что-то бессвязное о живом лесе, о Хозяйке, о нарушенном пакте. Врачи списали это на шок, переохлаждение и обезвоживание. Ее официальный отчет о полевых работах был коротким и невнятным – почти все данные утеряны из-за «непредвиденных обстоятельств» и «поломки оборудования».

Но Эли знала правду. Она несла ее в себе, как шрамы на теле. Знание о силе, что дремала в Чернотопи, о хрупком, почти разорванном соглашении между миром людей и дикой природой. Стоя у окна больничной палаты и глядя на далекую темную полосу леса на горизонте, Эли знала, что Хозяйка все еще там. Наблюдает. Ждет. Перемирие заключено, но оно непрочно, как осенний лед. Угроза «ТерраКорп» никуда не делась. И все же теперь борьба Эли против них обрела новый, более глубокий и страшный смысл.

Машина отчаяния

Ирина Итиль

– Помнишь, я сказал, что если еще раз попадешься мне на глаза без денег, то я кишки тебе выпущу? – немного устало спросил Дикки Уголек, вытер чистой тряпкой нож, которым разбивал яйца на завтрак, и положил его в верхний ящик комода.

Сыпанув на желток соли, он задумался и добавил еще и щепотку острых специй: их стали щедро поставлять смуглые торговцы после провала весенней революции. Желудок и кишки Дикки протестовали, но он ничего не мог с собой поделать. Этот красный перец все делал вкуснее, особенно вкупе с бледнеющими лицами его клиентов.

Дикки был почти шесть с половиной футов роста, весил как тяжеловозная лошадь, а его удар мог бы свалить с ног вепря. При этом он был вежлив, даже учтив, и терпеливо объяснял должникам, из которых выбивал долги, почему не следует так безалаберно распоряжаться чужими деньгами. Для Дикки это был бизнес – как продажа спичек, угля или вон специй.

После неудачной весенней революции выжили только те, кто одалживал бывшим революционерам деньги, необходимые для существования, и те, кто выбивал эти самые деньги. Да, прозвище свое Дикки и получил за то, что рисовал на телах должников сумму, которую они задолжали.

Теперь Дикки сам одалживал кругленькие суммы отчаянным певцам не-революции.

– У меня деловое предложение! – пискнула Нелли Фокс.

Выглядела она действительно как лисичка: остроносая, в дырявой шали, с бегающими бледными глазами и нездоровым, лихорадочным румянцем на впалых щеках. Худющая, как бездомная псина, глазу даже зацепиться не за что: штопанные несколько раз чулки, с чужого плеча поношенное пальто, застиранный до серости воротник не по погоде легкого платья. Даже волосы ее, все еще густые, золотисто-русые, были неприлично коротко подстрижены. Косу она, видимо, недавно продала в какую-нибудь цирюльню на парик. Держалась Нелли не очень уверенно и все время прикасалась к непривычно голой шее, но рядом с Дикки любой бы держался неуверенно.

Яйца, помидоры и бекон весело шкворчали, распространяя умопомрачительный аромат, от которого желудок Нелли скрутило в голодной судороге: она не помнила, когда ела в последний раз. Вчера? Или позавчера? Дикки не предложил ей для приличия даже чаю или крепкого кофе без сливок, густой запах которого заставлял Нелли швыркнуть носом.

Дикки снял с горелки сковородку и поставил на стол. Слева обстоятельно расположилась миска со свежим нарезанным хлебом, а справа – масло и баночка черничного джема. Кухня Дикки сияла чистотой, новизной, даже намеком на вкус, несмотря на его черную работенку. Нелли старалась не смотреть, как он заправляет за воротник кипенно-белой, отутюженной рубашки салфетку и начинает с завидным аппетитом поглощать завтрак, поэтому зацепилась взглядом за старый революционный плакат под часами.

Студенты-революционеры, размахивая веточками цветущей яблони, призывали строчками-елочками:

Нелли в своей дырявой шали, вылинявшей шляпке и грязных издыхающих сапогах казалась в этой кухне, выписанной из заграничного каталога, такой же неуместной, как и плакат с пафосным лозунгом, отпечатанный тайком в институтской типографии. Она помнила, как Роберт принес десять штук и попросил Нелли развесить их в женском институтском крыле. Они пахли свежей краской и надеждой, которая обернулась полным провалом.

– У моих исследований есть кое-какие результаты. – Нелли на секунду остановилась, чтобы проглотить накопившуюся слюну и перевести дух. Ее начало тошнить от обилия запахов.

– Ты говорила это год назад. – Дикки ловко разрезал ножом поджаренный бекон на мелкие кусочки.

Нелли невольно проследила за его движениями.

– На этот раз все иначе, – поспешно возразила она истеричным голосом, понимая, что, если сейчас не заинтересует его, скорее всего, отправится на дно реки в мешке.

Дикки поднял от тарелки скептический взгляд. Он терпеть не мог женские слезы, а Нелли уже была на грани. Медленно моргнув, она задержала дыхание и глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Она рассеянно заметила, что его каштановые с проседью бакенбарды расчесаны, напомажены и, кажется, надушены не самым дешевым одеколоном. Вот только под ногтями Дикки все равно – угольная чернота, которую никаким мылом не вымоешь. Тошнота вернулась с удвоенной силой, и Нелли потратила последние силы на то, чтобы угомонить желудок и мелко дышать носом, как испуганный зверек.

– Вчера машина отчаяния заработала, она – дело всей нашей с братом жизни и заработала, – выдохнула Нелли, и в равнодушных глазах Дикки вспыхнул интерес.

– Получила много шума из ничего? – хмыкнул Дикки, но Нелли была слишком взбудоражена, чтобы ответить на колкость

Она достала из кармана проводок из лампочки накаливания, торжественно положила на стол и пододвинула к процентщику.

– Что это? – Дикки поднес его к глазам, повертел между толстыми пальцами. – Он позолоченный?

– Золотой. Он был медным, – торжественно поправила Нелли.

– И я должен поверить? Знаешь сколько таких ученых, как ты, ко мне на неделе приходит? И у всех все работает, пока не настает время отдавать долги. – Дикки нахмурился.

– Постойте... Я ведь пришла пригласить вас на последний эксперимент. Чтобы вы сами убедились, – поспешно пролепетала Нелли.

– Хм-м... Так что же она делает – эта твоя машина? – спросил Дикки, отхлебывая кофе. Вряд ли ему было очень любопытно, однако настроение после завтрака и кофе поднялось, и появилось желание поболтать.

Вот тут вспыхнули глаза Нелли.

– Мой отец, одаренный от природы математик, работал в проклятом колледже даже после того, как не защитил степень. Эти подлецы... – она сначала хотела вставить слово покрепче, но не решилась, – смеялись над ним, а ведь он оказался прав и потом незадолго до весенней не-революции вывел формулу, которой можно измерить степень человеческого отчаяния. Весь мир пронизан отчаянием: все атомы пронизаны его нитями, как паутиной. Отчаяние не только в человеческой природе, но во главе природы вообще!

– К делу! – Дикки начал терять бесконечный запас терпения, и Нелли откашлялась в кулак.

– Формула оказалась несложной: всего-то надо было сыграть либретто на точках либрации...

– Проще!

– Так вот, мы с братом на основе его формулы собрали машину.

– И где же твой братец? Давно я его не видел.

– Умер во время весенней не-революции, – сказала Нелли почти безмятежно. – Машина дает человеку в отчаянии то, что так сильно жаждет. Здоровье – немощному, богатство – бедняку.

– Разве это не исполнение желания? Как делают джинны из сказок? – Дикки указал на металлическую банку с восточными сладостями, угнездившуюся между сахарницей и солонкой.

– Нет. – Нелли впервые смело улыбнулась. Ей доставляло видимое удовольствие объяснять. – Именно отчаяние заставляет человека раскачивать точки либрации. Мы неподвижно висим между двумя солнцами. И только отчаяние придает ничтожной человеческой массе такой вес, что можно расшатать материю...

Дикки ни слова не понял, но не признался. Впрочем, Нелли и не стремилась держать экзамен. Он вытер рот салфеткой и даже не рыгнул. После не-революции такие, как Дикки, стали новой интеллигенцией.

– Приду в шесть, – наконец сказал Дикки. – Тупиковая улица ведь? Если дело того не стоит... – Он взял грязную вилку со сковородки, между зубчиками которой подсыхал желток, и вонзил в стол рядом с дрожащей рукой Нелли.

– Поверьте, вы не разочаруетесь! – Нелли подскочила, запахиваясь в шаль, и поспешно попятилась в прихожую. Там она слегка приоткрыла дверь и растворилась в утренней городской суете.

До шести Дикки нанес пару важных визитов. Первый – к директору женской гимназии, старому приятелю еще со времен подпольных делишек, который обещал найти ему жену побогаче и посговорчивей. Второй – к пожилой великосветской вдове, находившей грубоватое обаяние Дикки очаровательным, а его варварские манеры – умилительными. Еще год-два – и Дикки попросит ее руки и приберет столичный домик и солидный счет в банке.

Тупиковая улица была и в самом деле последней гранью отчаяния. Притоны, игорные дома и дешевые меблированные комнаты с клопами и призраками бывших владельцев заставляли Дикки чувствовать себя как дома. Именно здесь, а не в приличной квартире в Приречном районе, он мог побыть собой: ударить кого-нибудь за косой взгляд, выпить пинту-другую дешевого пойла и завалиться в курильню мадам Чан. Но Дикки умел различать личную жизнь и работу. А Нелли Фокс и ее братец определенно были жирным лакомым куском. Последний оплот интеллигенции. Сперва братец Фокс, пока работал в колледже, исправно платил, чтобы продолжать свои научные эксперименты, а во время весенней не-революции помер, и Нелли стала стремительно терять состояние, ушла с высших женских курсов, начала продавать фамильное серебро. Проценты капали, Нелли беднела, наука не клеилась, Нелли занимала деньги у Дикки, проценты капали... Круг отчаяния.

Дикки остановился перед трухлявой дверью и вежливо постучал. В конце концов, он же бизнесмен, а не дикарь! Когда из глубин раздалось приглушенное: «Войдите», – он с трудом втиснул свою могучую фигуру внутрь.

Камин не горел, поэтому внутри было холоднее, чем снаружи. Сладковатый запах плесени и сырого белья защекотал Дикки нос. Он прошел мимо кухни, освещенной одинокой оплывшей свечой. В коридоре из углов испуганно попискивал мышиный выводок. Дикки ощутил, как накатывает тошнота. Выпитое у вдовы бренди попросилось наружу. В гостиной из мебели остался лишь вычурный лакированный табурет, и то потому, что его нельзя было пустить на растопку.

– Я внизу! – раздался бодрый голос Нелли из подвала.

Дикки тронул дверь, и она скрипуче распахнулась навстречу тьме. На него дохнуло какими-то химикатами и этиловым спиртом. Лестница под его тяжелыми сапогами скрипела так отчаянно, что Дикки показалось, будто в ступеньках воют демоны преисподней.

В подвале действительно стояла машина. Большой железный шкаф, от которого к пыхтящему, чихающему генератору тянулись щупальца-провода. Дикки стало отчего-то не по себе. Он, конечно, человек современный, но не до конца доверял даже поездам. Свечи капали воском повсюду, и от сырости и запаха воска у него на мгновение закружилась голова. Нелли обернулась, и ее глаза в тусклом свете показались ему хищными. Лисьими. Она все еще была в грязных сапогах и дырявой шали, но на руки натянула резиновые перчатки.

– И как эта машина работает? – спросил Дикки.

– О, все просто! – тут же охотно отозвалась она. – Человеку нужно зайти в агрегат и загадать желание. Машина вычислит степень отчаяния и материализует то, что человеку требуется. Не окажете мне честь?

Дикки колебался всего секунду. Отчаяние заставило его добровольно залезть в железный гроб. Поместился он с трудом.

– Начнем, а то пора ужинать. У меня сегодня небольшой праздник, – скромно улыбнулась Нелли, и у Дикки таки щелкнуло в мозгу: братец ее умер не во время весенней не-революции.

Это он, Дикки, год назад размазал его голову по мостовой за долги.

«Десять тысяч, братец должен был десять тысяч!..» – попытался заорать Дикки, но из горла вырвалось только жалкое хрюканье и поросячий визг.

* * *

В просторном доме Дикки Уголька Нелли Фокс разложила белоснежную скатерть и приборы, достала лучшее вино из подвала. Машина отчаяния прекрасно работала и выбрала отчаяние более сильное, чем банальная жажда денег Дикки Уголька.

Нелли Фокс подмигнула старому революционному плакату и разогрела плиту.

Все-таки надо было зажарить к ужину целую свинью, которая, выпотрошенная, приправленная восточными специями, красиво лежала на огромном блюде.

В плену у зверей

Виолетта Орлова

Щелчок зажигалки. Жуткий, точно клацанье зубов хищника в преддверии вкусного обеда. Вкрадчивый шепот за спиной, не суливший ничего хорошего. Не стоит бояться, что плохого может случиться на уроке?

Какой там! Перед глазами повисла свинцовая пелена, а внутри словно все омертвело. Надо бы развернуться и треснуть обидчика тяжелым учебником. Но эти варианты, увы, совсем не подходили. Если Ульяна развернется, то враг увидит слезы, а ей не хотелось выглядеть слабачкой. Ударить другого человека она тоже не могла, ей пришлось бы переступить через свои принципы. Может, ничего страшного и не произойдет?

Издевательский смешок за спиной разрушил ее иллюзии. Так мерзко умел смеяться в их классе только Максим – голубоглазый мажор с розовым айфоном в руке, точь-в-точь под цвет его рубашки, специально ведь выбирал чехол! Наверное, он представлялся самому себе образчиком красоты и ума, однако, по скромному мнению Ульяны, в нем недоставало ни того, ни другого. В действительности он походил на уродливую гиену с выпученными глазами и сосисочными пальцами, хотя другие девчонки вряд ли бы согласились с этим описанием. Макс пользовался большим спросом у представительниц женского пола, не потому ли, что его мамаша работала в администрации города? А еще он был мастер продумывать всякие злобные шутки, которые отчего-то представлялись одноклассникам невероятно забавными. Вот и сейчас зажигалка щелкнула в тишине неспроста, только что делать?

Спасительный звонок задребезжал над их головами, раскалывая оцепенение, словно судно-атомоход – лед. Мучения закончились, она жива, ничего страшного не случилось. Но Ульяна продолжила сидеть на своем месте, неестественно выпрямив спину. Ученики же поспешно выбегали из класса, обрадованные долгожданной свободой. В их непрерывном копошении наблюдалось очевидное сходство с растревоженными тараканами.

– Чего сидишь как неживая! – злобно каркнула на нее учительница: в своей пыльно-серой шали она походила на гаргулью, которую зачем-то сняли с фасада Нотр-Дама. – Урок давно кончился.

Ульяна сильно вздрогнула. Не говоря ни слова, она принялась механически собирать вещи.

Выйдя из школы, Ульяна с наслаждением вдохнула морской воздух: чудесное время наступало весной на Кольском полуострове! В расщелинах мрачновато-бурых скал еще лежит снег, а в безбрежной тундре уже вовсю цветут полярные маки... Но самое удивительное явление для приезжих и вместе с тем обыденное – для местных жителей: сегодня не будет ночи, ибо полярный день вступил в свои права. Уля широко раскрыла глаза: наверняка в них сейчас отражалось небо – клочковато-перистое, точно гагачий пух. Какая природа, размах! На сердце сразу сделалось светло, но кое-что неожиданно испортило это мимолетное ощущение счастья. До уха донеслись заговорщицкие перешептывания: за темным углом на корточках возились одноклассники, что они там делали? Сколь бы силен ни был страх Ульяны перед своими знакомыми, она не смогла побороть любопытства и медленно приблизилась к ребятам.

– А, уродина пришла! Соскучилась? – мерзким голосом промурлыкал Макс, он один стоял на ногах и, казалось, руководил процессом, в то время как остальные возились в грязи, выставив свои телефоны. – Я не до конца твои шмотки подпалил, не успел. Давай сейчас продолжим, а?

– Она не станет перед нами раздеваться, – услужливо вставила Леси – манерная девица со вспученными, как у жабы, губами. – У нее ведь руки одна короче другой!

– А ты откуда знаешь, она тебе показывала? – хохотнул Максим и навел на Ульяну камеру. – Уродина, скажи пару слов для истории. А потом мы покажем тебе, как разделывать леммингов.

Леммингов? Только сейчас Уля заметила то, чем так увлеченно занимались ее одноклассники. Круглый комочек шерсти с выпуклыми черными глазками в чьих-то безжалостных руках. Живой. Зверек отчаянно трепыхался, стремясь вырваться на свободу, но его лишь награждали щипками.

– Хочу услышать его писк! – капризно воскликнула Леси, очевидно, мечтая о том, чтобы видос набрал больше просмотров.

– Дай, я сделаю, – неожиданно проговорила Уля. Ей показалось, будто лемминг взглянул на нее с укоризной.

– Уродина и хомяк, отличное сочетание! – загоготали вокруг, но она ничего не видела и не слышала, кроме беззащитного животного, которое перекочевало к ней в ладошку.

И ведь какой крохотный, уязвимый! Секунду Ульяна с жалостью смотрела на зверька в своих ладонях, а затем вдруг стремглав кинулась бежать. Вслед ей стрелами понеслись угрозы, обзывательства, какие-то улюлюканья, но лишь одна мысль мелькала в сознании: она должна его спасти! «Мы в ответе за тех, кого приручили», – говорил ее любимый писатель Сент-Экзюпери. Что ж, значит, она отвечала за лемминга.

Началась изнуряющая охота. Школьники преследовали двоих, как заправская стая волков – методично, жестоко, организованно. Ей кидали в спину камни, но Уля не чувствовала боли. Только дыхание временами перехватывало и дико стучало сердце, выламывая решетку ребер. Гаражи, рыбацкие лачуги, и так светло, что не скрыться! Полярный день ополчился против нее. А потом Ульяна забежала в многоэтажку – ее дом. Заплеванная и прокуренная донельзя площадка перед лифтом, ей сразу направо, а от распахнутой двери нарастал волчий гул, который, как казалось, поднимался из самой преисподней. Дрожащими руками беглянка достала ключи. Никак не попасть в замок! Щелчок. Скрипит дверь. Все, спасена.

Вытирая испарину со лба, Уля взволнованно покосилась на лемминга. Тот совершенно невозмутимо вернул ей взгляд. С таким апломбом и знанием жизни обычно смотрят на мир близорукие профессора: думая, что видят все на свете, они между тем способны разглядеть лишь то, на что наставлены стекла их очков.

«И что мне с тобой делать?» – подумала Уля. Она совершенно ничего не знала о леммингах. По виду как обычный хомяк, чем же они питаются? И как его назвать? Пусть будет Профессор, слишком уж многозначительно смотрит, ну либо просто Роф. Может, зря она его сюда притащила?

Темная проспиртованная гостиная напоминала паучье логово, а белые простыни, развешанные на дверях для сушки, вполне могли сойти за коварную паутину. Уля ощутила в горле неприятный комок: и ведь никак его не сглотнуть. Хоть бы отца не было дома... Увы, ложные надежды. Он всегда был дома. Здоровенный, точно великан, по бокам болтались беспризорные руки, светлые волосы были взлохмачены, а серые глаза налиты кровью, ибо он опять много выпил. В трезвом виде отец был добр и по-своему любил дочь, однако после развода почти не расставался с бутылкой. Выпивка начисто лишала его разума, и он становился зверем, которого Ульяна ненавидела.

– Что там у тебя в руке? – хищно процедил папа.

Уля машинально спрятала Рофа за спину и сделала шаг назад.

– Н-ничего, – по-детски соврала она, немея от страха.

– Не лги! – рявкнул он, отбросив в сторону пустую бутыль.

Стекло с неприятным стуком упало на пол, дав сигнал о побеге: Ульяна кинулась в комнату.

– А ну, стой! – Львиное рычание за спиной.

Уля захлопнула дверь прямо перед его носом и повернула щеколду: хоть какая-то у нее есть защита! Впрочем, надежная ли? Дерево затрещало от громоподобных ударов ногой. Ульяна испуганным зверьком заметалась по комнате. Что делать, что делать?

– Прыгать, – совершенно отчетливо прозвучало в тишине.

Уля замерла, пытаясь определить, что страшнее: бесновавшийся по ту сторону двери человек или этот глас разума, прозвучавший как бы из ниоткуда? Расширенными от ужаса глазами Ульяна смотрела по сторонам, стремясь отыскать источник звука, но он все не находился. Тогда она с опаской взглянула на Рофа.

– Прыгать в окно, – немного занудным голосом повторил зверек и повелительно сощурил глазки-бусинки.

Что ж, совет сам по себе был разумен: они жили на первом этаже, ничего не случится, если она выпрыгнет. Вернется домой позже, когда отец будет спать беспробудным сном. Ульяна и сегодня бы сделала так; жаль, что одноклассники бессовестно нарушили ее планы.

– Быстрее, – поторопил зверек и, сглатывая слюну, добавил: – И возьми с собой орешки.

Уля послушно прикрепила к поясу сумку, поместила туда орехи вместе с леммингом и бросилась к окну. Вовремя: дверь поддалась злобному натиску врага и треснула. Но беглянка уже благополучно спрыгнула на землю. Из открытого окна послышался нечеловеческий вой, а затем душераздирающий плач и мольбы о прощении.

Ульяна затравленно огляделась: не ждут ли ее где коварные одноклассники? К счастью, нет, на улице безлюдно. Облегченно вздохнув, Уля пошла по дороге. А затем резко остановилась и перевела недоуменный взгляд на сумку. Из кармашка торчала усатая мордочка, бесстыдно вынюхивавшая орехи.

– Я только что разговаривала с хомяком, поэтому я странная... – шепнула самой себе Ульяна.

– Точно, – обнадеживающе подтвердил «хомяк». – Ты разговаривала с леммингом и даже не захотела у него ничего выяснить. Это очень странно.

– Зачем ты со мной разговариваешь? – с подозрением поинтересовалась Уля.

– Я твой друг.

– У странных людей не бывает друзей.

– Зато у хороших есть. А ты – хороший человек, – очень серьезно проговорил лемминг. Впрочем, эта серьезность достигалась с огромным трудом, ибо сам зверек выглядел весьма потешно: ну точно говорящий комок шерсти с глазами.

Не выдержав, Ульяна прыснула со смеху, а Роф не– ожиданно обиженно засопел.

– Прости, – наконец вымолвила она. – У меня никогда не было друзей, и я не знаю, как правильно себя с ними вести.

– Для начала накорми орешками. Друзья не должны голодать, – наставительно произнес лемминг и вдруг спросил, резко сменив тему: – Куда ты идешь?

– Не знаю... Просто.

– «Просто» никуда не дойти. Хороший путь всегда сложен.

– И что ты предлагаешь? – с любопытством поинтересовалась Ульяна у всезнающего хомяка.

Тот потешно скривил мордочку.

– Для начала скажи, от кого бежишь.

– От людей, – откровенно призналась Ульяна. – Они жестоки.

– А если это вовсе не люди? – вкрадчиво поинтересовался Роф и даже наполовину вылез из кармашка.

– Кто же тогда?

– Звери. Из-за страшного проклятия чахкли^[51] лесные животные перевоплотились в людей нашего города, а люди наоборот – в зверей.

– Чахкли? – Ульяна плохо знала саамские легенды, но слышала, что эти мифические существа чем-то похожи на гномов и живут в подземелье.

– Да, они решили наказать людей за их жестокость.

– Значит, ты на самом деле человек?

Лемминг утвердительно кивнул.

– А я? Почему я ни в кого не превратилась?

– В тебе нет жестокости, – с готовностью отозвался Роф.

– Но как в таком случае вернуть все на свои места?

– Чтобы правильно вернуть вещь, надо сперва выяснить, где ей место.

– И где...

– Чахкли обитают в тундре. Видела когда-нибудь сейды^[52]? Где их более всего, там они и живут. Под землей. Надо отыскать колодец, найти гематитовую пещеру и забрать у циклопа одно из сердец города, окаменевшее от людской жестокости. Дабы разрушить заклятие, нужно разбить сердце.

– Всего-то!

– Я предупреждал, что хороший путь всегда сложен.

– И тогда звери снова станут зверями?

– А люди – людьми.

Все это звучало до крайности абсурдно, но мордочка Профессора выглядела столь убедительно, что Ульяна не решилась спорить. В конце концов, спорить с хомяком еще более странно, нежели просто разговаривать.

– Тогда пошли?

– Предлагаю доехать на маршрутке.

* * *

Тундра. Бескрайняя равнина, подернутая бирюзовым мхом. С моря со всех сторон начал подкрадываться проказливый туман. Ни людей, ни зверей – свободная от чьего-либо присутствия территория. Только странная одинокая фигурка маячила у дороги. Изредка проезжавшим водителям, впрочем, до нее не было никакого дела. Кто нынче обращает внимание на странных людей? А Ульяна уже отыскала колодец.

Профессор не соврал: мифический проход чахкли действительно существовал. Из глубоких недр подземелья веяло леденеющим мраком.

– А циклоп очень страшный? – тихо поинтересовалась Ульяна, нерешительно занеся ногу над первой ступенькой.

– Да, – честно признался лемминг. – Но поверь, страшнее людей не сыщется существа.

– И все же я хочу нам помочь, – отозвалась Уля.

– Вот поэтому ты и осталась человеком.

Снизу подул ветер – и такой он был тягучий, вязкий, протухший, словно смердящее болото, заросшее трясиной. И тьма – единственный проводник в логово смерти. Храбрецы шли и шли, но в какой-то момент лестница закончилась.

– Невозможно разглядеть дорогу! – пожаловалась Ульяна.

– А ты смотри вперед, – отозвался лемминг. – Если все время обращать внимание на грязь под ногами, никогда не пройти свой путь до конца.

Заумный Роф оказался прав. Далеко впереди брезжил свет. А значит, именно там находилось страшное логово циклопа. Нервно облизнув губы, Ульяна пошла на свет, стараясь не глядеть под ноги. Что-то странно шуршало, перекатывалось, словно дно туннеля засыпали человеческими костями. Может, так оно и было? Уля совершенно точно знала: если она сейчас опустит взгляд и увидит дорогу, то вряд ли по ней пойдет, ибо не отличается храбростью. Снова тревожные хрум и шмяк – ботинок неудачно соскользнул в густую жижу, которая, вместо того чтобы стечь с ноги, напротив, с завидной скоростью поползла наверх по щиколоткам. Уля громко крикнула, не в силах подавить обволакивающий ужас.

– Беги! – взвизгнул лемминг, и она безропотно подчинилась, чувствуя, как жидкая масса настойчиво тянет ее за ноги в обратном направлении.

Но когда Уля наконец добралась до источника света, очутившись в просторной пещере, смогла избавиться от того липкого, расползающегося по коже существа. Мельком она все-таки взглянула на свои ноги: под коленями чернели разводы – следы неизвестных тварей.

– Это то, что на самом деле не существует, а только кажется, – туманно пояснил Роф.

– А поконкретнее?

– Твои страхи.

Ульяна передернула плечами. Ей начало казаться, что лемминг слегка задается. Заносчивая морская свинка – даже подумать смешно. Но Ульяне было не до смеха, ибо она рассматривала пещеру. Повсюду мрачно полыхали факелы, освещая совершенно черные и гладкие стены. В центре бурлило подземное озеро с пурпурной водой, словно циклоп слил туда человеческую кровь. На сером каменистом берегу понуро сидел незнакомый парень со связанными руками – приблизительно одного с Ульяной возраста. Избитый, уродливый и грязный. От него пахло чем-то мерзким, как будто спиртом. Столь жалкий вид весьма контрастировал с упрямым выражением его живых глаз – парень мечтательно смотрел вдаль, и казалось, он в мыслях ведет ожесточенную борьбу, из которой непременно выйдет победителем. Впрочем, упорство вдруг сменилось на безысходное отчаяние. Рядом с ним, на камне, загадочно посверкивая в свете факелов, лежали нож и пустая бутылка.

– Это оно, – заговорщицки прошептал лемминг. – Одно из каменных сердец города. Здесь сотни пещер – и в каждой хранится по сердцу.

– И все они пленники? – с прорывающейся жалостью воскликнула Уля.

Лемминг презрительно повел носом.

– Они сами разрешили себя пленить. И окаменели от жестокости. Хорошо бы разбить все сердца, но заклятие снимется даже с одним. Возьми нож и заколи его.

Ульяна в ужасе покосилась на зверька.

– Ты сошел с ума, это живой человек!

И тут парень, видимо, услышал, что о нем говорят, и обернулся, но взгляд его скользнул мимо них, словно они стали прозрачными.

– Кто... здесь? – рвано выдохнул несчастный. У него был приятный голос, отчего-то весьма знакомый.

– Сделай это, – раздраженно поторопил Ульяну лемминг. – Надо успеть, пока не вернулся хозяин.

Уля еще раз посмотрела на беззащитного парня, сидевшего перед ней. Худая спина, темная от побоев, слегка дрожала – не потому ли, что бедняга боялся? Ульяне стало его жаль. Убить человека, чтобы снять проклятие... Она нерешительно подошла к пленнику и медленно взяла в руки нож.

– Если убью его, то сама превращусь в животное. А я хочу остаться человеком! – прошептала сама себе Ульяна и вместо того, чтобы вонзить нож в спину юноши, ловким движением разрезала путы на его руках. – Я помогу тебе, – прошептала она ему на ухо.

Как только она коснулась его ладони, парень прозрел и увидел ее.

– Ты? – слабо прошептал он окровавленными губами.

– Бежим, я помогу тебе!

И в эту самую минуту что-то поменялось, словно запустился невидимый глазу механизм. Пещера начала разваливаться. С черного свода откололся сталактит и упал буквально в метре от них.

– Н-е-ет! – отчаянно завопил лемминг. Он выпрыгнул из сумки и, утробно рыча, вцепился парню в горло.

Тот сдавленно застонал. Но Ульяна не дала совершиться кровопролитию: она за лапки оттащила взбесившегося зверька и отбросила его в сторону. Роф ударился о камень, но тут же подскочил и ощерился, сделавшись похожим на злобную крысу. От прежней благообразности не осталось и следа.

– Ты п-пожалеешь, глупая девчонка! – брызгая слюной, процедил Роф, намереваясь снова напасть. – Ты все испортила! Почему не убила человеческую тварь?

Гигантский кусок камня вонзился в кровавое озеро, забрызгивая все вокруг густыми каплями. Теперь точно бежать! Двое понеслись по мрачному лабиринту, с ужасом ощущая, как за их спинами обваливаются стены. Еще немного – и они будут навеки погребены в жутком склепе. Предательская лестница разрушалась прямо под ногами. Успеть бы, еще немного!

– Ты первая, – хрипло проговорил юноша, подталкивая подругу к спасительному выходу. – Я не прощу себя, если ты погибнешь.

– Не хочу спасаться без тебя! – отчаянно выкрикнула Ульяна.

А потом парень застонал. Злобный лемминг вцепился ему зубами в голую ногу и повис на ней, раскачиваясь из стороны в сторону.

Уля быстрым движением оторвала животное от парня и скинула вниз, откуда послышался пронзительный визг. Снова начался затяжной камнепад, воцарился совершенный хаос.

А потом беглецы выбрались на свободу... Далекое солнце над головой разгоняло мрак, под ногами уютно зеленела трава, плотным ковром скрывая жуткий колодец...

– Кто ты такой? – отдышавшись, поинтересовалась Ульяна у парня.

Тот мелко дрожал от холода.

– Каменное сердце города. Ты бы тоже стала им, если бы послушалась демона, с которым пришла. Убив меня, ты бы навеки стала пленницей циклопа, покуда твое сердце не окаменело окончательно. Совершая дурные поступки, люди попадают в рабство, из которого выбраться не так-то просто. «От одного раза ведь ничего не будет» – самое страшное заблуждение человека. Бездна затягивает.

Ульяна обхватила голову руками.

– Роф – демон? Значит, он врал? А при этом говорил так заманчиво...

– Демоны умеют говорить правильные вещи. И притворяются они милейшими существами на свете. Но при этом их поступки никогда не совпадают со словами.

– Если звери не превращались в людей, почему тогда люди так жестоки?

Каменное сердце мрачно улыбнулся.

– Именно потому, что являются людьми. Тебе же не приходит в голову назвать жестоким волка, который охотится ради пропитания. Животные повинуются инстинктам, а у нас есть выбор. Ты выбрала быть милосердной, но не всем это удается. В пещерах циклопа томились сотни окаменевших сердец – это обманутые демоном жители города, находящиеся в плену у своих пагубных привычек, жестокости, зависти, похоти, дурных поступков... Каждый из них причинил боль друг другу, тебе... Демон хотел, чтобы ты отомстила, но это бы только ожесточило твое сердце, превратило его в камень. А ты оказалась достаточно мудрой, чтобы понять: лучший способ борьбы с окаменением города – самому не стать камнем. Проявив милосердие, ты разрушила оковы демона. У нас появился еще один шанс.

При этих его словах из многочисленных сейдов, разбросанных по земле, стали вырастать люди в белых одеждах. Счастливые улыбки озаряли их преображенные лица, руки расправлялись от пут. Ульяна узнала многих из них. Вот из серого камня поднялся Максим, и лицо его уже не походило на морду шакала. Он стал человеком. Спасенные люди махали Ульяне руками и благодарили. А затем они растворились в воздухе, возвращаясь в свои тела. Вот только один не исчез.

Ульяна взволнованно смотрела на парня, взгляд того кровоточил болью. В нем сквозила вина...

– А ты как попал в плен? – вдруг спросила она.

– Демон однажды обманул и меня. Я не смог пережить потерю... И оказался в плену алкоголя. Циклоп мучил меня, я был в шаге от гибели, но ты нашла меня, простила и освободила. Я очень любил тебя, но моя зависимость оказалась сильнее... Знаю, это плохое оправдание, но... Ты дала мне шанс.

Пока парень говорил, его лицо и фигура менялись. Спустя секунду перед ошеломленной Ульяной стоял...

– Отец?!

Перевозчик

Оксана Токарева

Май, 1971 год

Ловить рыбу Тимка, кажется, начал раньше, нежели научился ходить и говорить. Сколько он себя помнил, отец в любую погоду брал его с собой, когда под покровом темноты выезжал ставить сети, чтобы еще до рассвета забрать улов. Тимка с детства обожал дивный аромат свежих потрохов и белужьего жира, запах только что вынутой из брюха, переливающейся на солнце золотистой икры.

Это уже много лет спустя, когда научился читать, он узнал слово «браконьерство» и с немалым удивлением обнаружил, что это уголовно наказуемое преступление. У них в городе осетровых ловили через одного, сбывая на рынке и по знакомым икру и розовый, истекающий соком балык. Если удавалось разминуться с ментами и природоохранными инспекторами, сбывали и свежую рыбу. Отцовские, а потом и Тимкины, кореша-шоферы и проводники пассажирских поездов вывозили икру и балык мимо кордонов в полиэтиленовых пакетах, прятали в шинах, но все равно иногда попадались.

В припортовом квартале участковый сам приходил к надежным людям за икрой. У Тимки дома, в облупленной саманной хибаре, среди километров сетей, путаницы лесок и крючков тоже стояли трехлитровые банки, наполненные «черным золотом», только, конечно, не нефтью, ее добывали на Каспии южнее, а осетровой икрой. Не той жидкой зернистой из валютного магазина, а жирной, паюсной, сплющенной почти до брикетов, прилипающей к зубам, но безумно вкусной, прекрасной не только под водку или самогон, который тоже водился почти в каждом доме, хотя и за это грозила статья.

Пили в порту тоже почти все, даже горцы, спустившиеся из аулов на равнину. В домах побогаче со своими участками выращивали виноград и ставили вино. А детям наливали сладкий, терпкий сок, от которого щипало язык и во рту оставалось приятное послевкусие. Тимка впервые его попробовал в доме друга Вальки-музыканта.

Отец Вальки когда-то привез с войны из Германии аккордеон, красный лакированный, с расписными мехами, серебряными решеточками и целым набором маленьких кнопочек и черно-белых клавиш, которые издавали разные звуки, если раздували меха. Все мальчишки на это сокровище любовались. Сенька Кругляш даже хотел выменять на брата. Но Валькина мама не отдала, сказала что ей одного сына много.

Вот на этом аккордеоне Валька с утра до ночи играл. Ходил в музыкальную школу. Родители даже за него деньги платили. Целых пять рублей. Получалось у Вальки неплохо, и играть он умел не только всякие скучные пьесы по нотам, но и подбирал по слуху любую мелодию из тех, что крутили по радио или пели в порту. А еще он умел свистеть. Не просто по-разбойничьи сквозь зубы или с помощью двух пальцев. Он мог исполнить любую мелодию из числа тех, которые на своем аккордеоне играл.

А вот на рыбалке ему не везло. Еще в те годы, когда они с ребятами удили бычков и прочую мелочь с волнореза в порту или собирали мидий на рифах, Тимка замечал: если Валька идет на рыбалку, клева не видать никому. И все из-за его дурацкого свиста.

– Тебе же мама сотню раз говорила, не свисти – денег не будет, – выговаривал Тимка другу, умалчивая про другую примету, которую откуда-то откопал отец: «Не свисти на палубе – накличешь бурю».

Но Вальке – хоть кол на голове теши.

После седьмого класса он со своим аккордеоном поступил в училище, а Тимка вслед за отцом устроился разнорабочим в порт. Работал ни шатко ни валко. Выговоров не боялся, начальство посылал. Кормился-то он другим. Не мыслил он себе иной жизни. Не знал ничего лучшего, нежели идти под звездами на веслах или в кромешной тьме вдали от берега тихо включать мотор, наблюдая, как меркнут вдали огни зажатого между морем и отрогами хребта города, ставить сети, а под утро забирать улов, выпутывая из сетей здоровенных серебристых рыбин.

Ради этого стоило терпеть любую непогоду, не обращать внимания на изрезанные леской, ободранные о жесткую костяную броню руки, жить настороже между сумой и тюрьмой. Пока Тимке везло, хотя в бурю он несколько раз попадал и от погони, сбрасывая улов, уходил. А его соседи и кореша получали реальные сроки. Один из них даже по мокрому делу, когда пристрелил докапывавшегося к нему егеря из обреза. Да и отец, отправившись как-то на лов в ясную погоду, на обратном пути угодил в жестокий шторм, с которым справиться не смог. Тело нашли только через неделю. И вроде бы на палубе никто не свистел.

Как-то раз весной семьдесят первого к Тимке на огонек заглянул Валька. Посидели, поболтали душевно, вспомнили детство, обсудили общих знакомых. Валька собрался уже уходить, но потом замялся и невзначай так спрашивает:

– Ты сети еще ставишь?

– А тебе какая надобность? – удивился Тимка. – Икорки прикупить хочешь? Так у меня сейчас нет. Осетр пока не нерестился.

– Да нет. Мне бы сходить пару-тройку раз с тобой, – покраснев, как виноградная лоза по осени, засмущался Валька.

– Зачем это тебе? – Тимка даже привстал. – У тебя ж работа есть в музыкальной школе. Да и на свадьбы тебя, я знаю, с твоим аккордеоном зовут.

– В школе платят мало, – пожаловался Валька. – Больше ставки брать не разрешают, а к концу года, когда половина лоботрясов побросает, вообще копейки остаются. Вместе со свадьбами только едва на жизнь хватает.

– А ты дом решил построить? Или машину купить?

Тимка и сам об этом думал, скопил он уже немало, поскольку тратился только на новые, недавно появившиеся капроновые сети и ремонт моторки. Но дом его пока устраивал, а очередь на покупку «Москвича», в которой стоял еще его отец, двигаться не желала.

Валька вздохнул, поднимая на друга детства наполненные тоской зеленые, как вода у причала, глаза. Впрочем, сейчас в них плескалось и нечто другое.

– Я жениться собираюсь, – поделился он. – Мне на свадьбу не хватает.

Тимка поначалу выпятил губу. Да какая там свадьба? Расписались в ЗАГСе, как в свое время уже после его рождения сделали его родители, и достаточно.

– А кто невеста? – на всякий случай спросил он.

– Ты Ленку из «Б» класса помнишь? – просиял Валька.

Еще бы Тимка не помнил. Не то что первая красавица. Вроде посмотришь – девчонка как девчонка: русая коса, серое форменное платьице, носик уточкой без веснушек и прыщей. Но было в ней что-то такое, то ли в улыбке, то ли в повороте головы, то ли во взмахе золотистых ресниц, отчего хотелось петь и смеяться или, подобно горцам, в порыве подниматься на пальцы и плясать что-то невообразимое.

Тимка поглядел по углам, и показалась ему родительская, а теперь его холостяцкая хата особенно неухоженной и неприбранной. После смерти матери жили они с отцом вдвоем, и женской руки им не хватало. Конечно, отец, а потом и Тимка, и сами умели и пуговицу пришить, и даже дырку в носке заштопать. Да и готовили хоть на костре, хоть на печке вполне себе съедобно. И все же в доме словно бы чего-то не хватало.

Тимка на миг представил Ленку из «Б» класса, хлопочущую по хозяйству, и сделалось ему совсем грустно. Впрочем, сам виноват. Пока другие портовые ребята после работы шли в парк на танцульки, водили девушек в кино и просто погулять, он выходил в море и расставлял совсем другие сети. Жаль только, русалок ему никогда не попадалось.

Вальке он все-таки решил помочь. В первый раз все обошлось без осложнений. Валька оказался помощником неопытным, но толковым. Даже почти не свистел. Пару раз начинал, забывшись, но сконфуженно прекращал. Улов Тимка сбыл сам и с выгодой, деньги разделили поровну, хотя кореша ворчали, что это чистой воды дурь. На Тимкиной лодке и с его же сетями Вальке в лучшем случае полагалось процентов двадцать.

– Можно я тебя свидетелем на свадьбу приглашу? – восторженно пересчитывая выручку, сиял Валька.

Тимка хмыкнул, но отнекиваться не стал и даже не отказался, когда его пригласили возобновить знакомство с Ленкой. Дома после встречи, правда, почему-то затосковал и долго топил кручину в самогоне, даже на смену опоздал. Зато следующей ночью на лов вышел уже отдохнувшим и трезвым как стеклышко.

Валька пришел какой-то встревоженный, обеспокоенный. Рассказывал, что днем в горах произошло землетрясение и ожидают повторных толчков. Тимка слушал его вполуха, привычно заводя мотор. Что ему до гор? На Каспии вроде бы спокойно. Метеосводка, которую он слушал всегда внимательно, правда, предупреждала о грозе. Но пока ничего же не предвещало. К тому же он Вальке обещал.

Туда добрались без приключений. Донимавшая целый день не по-майски докучливая жара на море сменилась приятной прохладой. Когда ставили сети, начал накрапывать дождь, и где-то над горами, высвечивая аул Тарки, полыхнула зарница. На обратном пути их накрыл уже ливень, да и волнение усилилось. Моторка рыскала в кромешной тьме между поднимавшихся все выше волн, черпая бортами, мотор недовольно чихал и отфыркивался. Гроза над городом бушевала с такой силой, точно хотела сровнять его с землей. Горы то появлялись, пылая в неистовом пламени зарниц, то словно проваливались куда-то в недра, откуда, нарастая с каждой минутой, доносился устойчивый гул. Неужели сбылись опасения стариков и Каспий двинул на город?

А тут еще этот Валька, свистун проклятый.

– Не свисти! – прикрикнул на него Тимка.

– Это не я, это ветер! – обиженно отозвался школьный друг.

Он сидел, скорчившись на дне, и пытался вычерпывать воду. Это тебе, брат, не на гармошке играть. В море и солонее бывает. Впрочем, подобной передряги Тимка в своей жизни еще не припоминал со шторма пятьдесят шестого года, когда волны достигали одиннадцати метров и переворачивали нефтяные платформы. Впрочем, для утлой моторки хватало и четырех, и Тимке очень хотелось оказаться в этот миг где-то подальше от разгулявшейся пучины. И дернуло же его играть в благородство, помогая Вальке.

Впрочем, где он, неудачливый музыкант и свистун, которому не фартило на рыбалке, но повезло в любви? Он же только что сидел тут, зеленый от страха, то ли вычерпывая воду, то ли борясь со спазмами. Нашел, как говорится, время для морской болезни!

– Валька! – неуверенно позвал Тимка, понимая, что в моторке друга нет.

Видимо, наклонился за борт, чтобы не марать лодку содержимым желудка, да и вывалился, а Тимка не заметил.

– Валька! Ты где?

– Тимка! – донеслось из воды.

Вот же он совсем рядом, барахтается на поверхности, только руку протянуть. Но волны накатывают одна на другую, грозя перевернуть лодку, а рука словно прилипла к мотору.

– Тимка! – донеслось уже совсем глухо.

А потом кудрявая голова с расширенными от ужаса зелеными глазами скрылась в волнах.

Домой Тимка добрался уже за полночь и с удивлением обнаружил, что все соседи сидят на улице и возвращаться в дома не собираются. Оказывается, ночью, пока они с Валькой боролись с морем, в городе и выше в горах произошло сильное землетрясение, есть пострадавшие и жертвы. Многие дома, особенно в предгорьях, разрушены, а несколько аулов вообще восстановлению не подлежат. Но какое это теперь имело значение?

Сети утром Тимка снял, улов продал, а деньги отнес родителям Вальки и Ленке. Она жила с матерью в северном пригороде, и их добротный и аккуратный с виду дом пострадал куда сильнее Тимкиной хибарки. Чтобы не рассказывать о том, что именно произошло в море, Тимка предложил помочь. Поправил покосившуюся дверь, слазил на крышу, потом занялся стенами. Руками Тимка работать любил и умел, и Ленка в какой-то момент это оценила.

Свадьбу, выдержав положенный траур по сгинувшему в море жениху и другу, сыграли ровно такую, как расписывал в красках Валька. Даже одного из его приятелей баянистом пригласили. Тимку, правда, слегка покоробило, что Ленка идет с ним в ЗАГС в том платье, которое покупала для Вальки. А еще ему всю свадьбу казалось, что сквозь баянные переливы и песни гостей он слышит негромкий мелодичный свист, словно кто-то из-за окна пытается подтянуть знакомые мелодии.

Несмотря на Тимкины старания, Ленкин дом признали аварийным. Им выделили участок, а пока шла стройка, Тимка с Ленкой, отправив тещу к родственникам на Кубань, жили в его доме. Она уже знала про приработок мужа и относилась к этому спокойно. Ее отец тоже в молодости черным осетровым золотом промышлял. Вернувшись в первый раз из моря, Тимка застал Ленку напуганной и заплаканной. Она жаловалась, что слышала под окнами знакомый свист. Тимка ее утешал до утра, едва егерям не попался.

Однако стоило ему остаться перед сменой ночевать дома с женой, свист услышал уже он и, выглянув в окно, увидел смутный силуэт, похожий на Вальку. Тимка выругался про себя, и призрак пропал, чтобы явиться уже на следующую ночь. Так продолжалось все лето. Ленка плакала и даже предлагала позвать священника.

– Глупости! – обиделся Тимка. – Вот переедем в новый дом, и все наладится.

Но в новом доме ничего не изменилось. С наступлением весны до конца нереста осетровых Валька приходил каждую ночь под окно и до самого рассвета насвистывал разные, чаще всего заунывные, мелодии, сводя Тимку и Ленку с ума. По совету тещи они продали дом и переехали в Сибирь, благо знакомые из портовых обещали хорошие заработки на золотоносных реках. Вальку, тела которого так и не нашли, видимо, крепко держал Каспий. За Уралом он их отыскать не смог.

Отработав в артели десять лет, Тимка так и осел в бывшем поселке золотодобытчиков. Проев то, что заработал на прииске, кормился в основном со своей моторки. Перевозил людей через реку к родне или по делам, доставлял посылки и письма. Река в том краю была единственной транспортной артерией, и она же забрала Ленку, которая по весне, пытаясь перейти на другой берег, провалилась под лед. Тела так и не нашли.

В тот день, когда в верховьях прорвало плотину, Тимка тоже оказался на переправе. Завидев сметающий все на своем пути, спорящий по силе с океанской волной безжалостный поток, он успел вскочить в лодку и завел мотор, оставив на пристани семью из четверых человек с ребенком. Он несся наперегонки со смертью, не видя протянутых к нему с берега рук, не слыша криков мольбы, угроз и проклятий.

Когда он, обогнав паводок, остановился и огляделся, не смог узнать берега. Вроде бы знакомый лес, но при этом он здесь никогда не бывал. И почему кругом так тихо, над рекою стелется туман, а кроны берез и осин окрашены осенним золотом, хотя в поселке только начиналось лето.

Приглядевшись, Тимка увидел пристань, на которой стоял, тихонько что-то насвистывая, человек в мокрой одежде с растрепанными кудрявыми волосами, а чуть поодаль ждала женщина в белом платье с фатой. Тимка, конечно, сразу узнал и Ленку, и погибшего друга, который, забрав у него жену, отыскал его через много лет. Тимка хотел повернуть назад. Куда угодно, только прочь от этого места, но лодка сама, помимо его воли, пристала к причалу.

– Ну здравствуй, друг, – нажимая на последнее слово, проговорил Валька. – Вот мы и свиделись!

– Я невиновен в твоей смерти, ты сам свалился, – начал Тимка.

– А те, кого ты бросил на пристани и в поселке, сами не дождались от тебя помощи, – усмехнулся Валька. – Хотя твоя моторка могла бы дать им шанс. Смотри, они все стоят на том берегу. Ты перевезешь их сюда и останешься на реке Перевозчиком, пока кто-то не согласится занять твое место.

Валька обнял Ленку, и они растворились в тумане; Тимка хотел последовать за ним, но понял, что, как и тогда на море, не может пошевелиться, а его рука приросла к мотору. Теперь уж навсегда.

Во имя весны

Александра Рау

Эрин уже три часа шла по трассе, надеясь, что кто-нибудь окажется достаточно жалостливым, чтобы подобрать ее. Вечера в этом штате оказались холоднее, чем предсказывал прогноз погоды, и пальцы на руках переставали слушаться. Эрин взглянула на экран телефона. Двадцать часов пятьдесят девять минут. И три процента зарядки. Такси сюда не вызвать, а до ближайшего городка, судя по картам, около часа езды. Даже маршрут не построить – на холоде старый смартфон разряжался со скоростью света.

Слезы катились по щекам, но не от обиды на козла, который заставил ее выйти из машины посреди дороги из-за глупой ссоры, а из-за страха – она боялась умереть на обочине, просто потому что по этой чертовой трассе никто не ездил, а редкие путники не готовы были впустить в машину неизвестно кого. Эрин их не осуждала – она и сама бы не остановилась, будь она за рулем, – но надежды становилось все меньше.

К моменту, когда кто-то посигналил, ее телефон был мертв уже минут десять.

– Эй, вас подвезти? – Окно остановившейся машины опустилось, и из него выглянул мужчина лет шестидесяти.

Такой добрый на вид, что он был либо веселым молочником из старой рекламы, либо маньяком – другого не дано.

Эрин попыталась ответить, но губы дрожали, и ничего внятного произнести ей не удалось.

– Боже, да вы заледенели! Залезайте!

Дверь со стороны пассажирского сиденья открылась, и Эрин с трудом забралась в машину. Вообще она с легкостью запрыгивала в пикапы – у папы был похожий, – но сейчас он казался почти непокоримой вершиной.

– Давно вы тут бродите?

Эрин потерла ладонями лицо, пытаясь согреться.

– Часа... четыре?

Мужчина присвистнул.

– Спасибо. – Эрин потупила взгляд. – Не знаю, сколько еще я бы ждала, если бы не вы.

– Я Джордж, – просто улыбнулся он в ответ. – И не знаю, куда ты хотела отправиться, но я везу тебя в ближайшее место, где есть горячая еда и одеяла.

– Это именно то, что мне нужно.

Джордж оказался приятным собеседником. Он не пытался узнать, как она очутилась в таком месте совсем одна – на его месте Эрин не подумала бы о себе ничего хорошего, – а лишь говорил на отвлеченные темы, рассказывал, какую еду подают в его любимом ресторанчике, и много шутил. Смех у него был заразительным. И каким-то... родным.

Когда на горизонте появились увешанные огоньками дома, Эрин поинтересовалась:

– Вы здесь живете?

– Всю жизнь. И будь моя воля, никогда бы не уезжал. Но работы тут мало, так что приходится.

Проехавшись по украшенным улочкам, Эрин убедилась: это место действительно выглядело уютным. Как деревушка, которую жители-энтузиасты превратили в достопримечательность или фестивальную площадку, продолжившую жить после праздника. Но больше всего ее удивило совсем не то, что жизнь кипела там, откуда до ближайшего мегаполиса много часов езды. На улицах лежал снег. В конце марта. Эрин замерзла на трассе из-за ветра, забиравшегося под худи, но снег...

– Ты могла не заметить, но мы немного поднялись в гору. – Джордж кивнул на небольшой сугроб на обочине. – Снег тут тает долго. Не обращай внимания. Пойдем, я тебя накормлю.

Они остановились у закусочной, украшенной гирляндами, явно оставшимися после Рождества. Джордж открыл Эрин дверь. Местные окинули ее заинтересованными взглядами, и Эрин напряглась, хотя враждебными они и не казались. А вот Джорджа встретили так, будто он всем присутствующим был старым другом, – кто-то выкрикивал его имя и махал рукой, кто-то подходил, чтобы поприветствовать.

– Представишь нас? – Женщина примерно его возраста сдержанно чмокнула Джорджа в щеку и указала на Эрин глазами. – Ты не староват ли, чтобы заводить друзей?

– Девочка чуть не замерзла на трассе. Не мог же я бросить ее там?

Джордж обернулся, и Эрин поняла, что до сих пор не представилась, когда он назвал свое имя.

– Эрин. – Она протянула руку, и женщина ее пожала. – Простите, что врываюсь вот так.

– Моника. Жена этого добряка. Проходи, сейчас что-нибудь принесу.

Эрин заняла единственный свободный столик в дальнем конце зала. Похоже, никто в городке не утруждал себя готовкой ужина – полная посадка, горячие споры, громкие шутки. На одной из стен даже висел телевизор, и компания взрослых мужчин смотрела футбольный матч, громко вздыхая после каждого неудачного паса.

В больших городах такое увидишь редко. Эрин помнила эту атмосферу: в детстве она часто ездила к бабушке, живущей в подобном месте, и люди там точно так же собирались по вечерам в одном кафе. В их размеренных жизнях мало что происходило, но каким-то образом им всегда находилось что обсудить, и ни разу Эрин не слышала неловких пауз. Сейчас же последнее не редкость: стоит кому-то отвлечься на телефон, другие тотчас тонут в лентах соцсетей, и вскоре оказывается, что компания им не очень-то и нужна.

Моника принесла две тарелки с пастой и горячий чай с лимонным пирогом. Эрин не успела спросить, почему порций две, – Джордж упал на сиденье напротив, притянул к себе одну из тарелок и сразу же начал есть.

– Спасибо. – Эрин улыбнулась, а через секунду опомнилась и принялась рыться по карманам. – Сколько с меня?

– Ешь. – Моника похлопала ее по плечу. – И поторопись, иначе он и твою порцию стащит.

Эрин последовала ее совету. Голод пожирал ее изнутри уже пару часов, поэтому она с трудом сдержалась, чтобы не слизать остатки соуса с тарелки, и даже не заметила, как от пирога остались лишь крошки. С каждым глотком чая по телу разливалось тепло. Моника пришла, чтобы убрать посуду, но муж заставил ее присесть рядом, и она неловко ерзала, явно желая завести разговор.

– Можно задать вопрос?

Эрин кивнула.

– Как ты оказалась на трассе? Одна, в такой холод, почти без вещей?

Бросив взгляд на полупустой рюкзак, который она таскала с собой, Эрин усмехнулась.

– Знаете, не все мужчины такие же добрые, как ваш муж. Кое-кто выбросил меня из машины просто потому, что ему не нравится слышать правду.

– Она колется. – Моника поджала губы. – Но это не повод так поступать.

– А моя занятость учебой – не повод трахать других. Но ему не хватило мозгов, чтобы это понять, а я не учитель и не нейрохирург, чтобы это исправить.

Джордж опустил взгляд, но, как будто не выдержав, встал из-за стола и куда-то ушел.

– Забудьте. – Эрин чуть покраснела. – Не стоило мне так говорить.

– Ты зла, это нормально. Он поступил с тобой ужасно... дважды. Может, не здесь ты хотела бы провести вечер, но мы рады тебе. – Моника протянула руку, и Эрин робко положила свою ладонь сверху. – У нас в доме есть пара свободных спален... ну, понимаешь, дети давно выросли и упорхнули из гнезда. Можешь остаться у нас.

Эрин рассыпалась в благодарностях, но вернувшийся Джордж быстро «заткнул» ее еще одним пирожным.

Ей пришлось дождаться, когда наступит время закрывать закусочную, но к полуночи Эрин уже лежала в спальне дочери этих прекрасных людей, укрытая одеялом в цветочек. Сон не заставил себя ждать – день был очень, нет, чудовищно долгим.

* * *

За завтраком Джордж предупредил, что Моника с раннего утра и до конца дня занята в закусочной, а ему нужно уехать по работе, но вечером он вернется, чтобы довезти Эрин до ближайшей автобусной станции. Она не расстроилась, что отъезд отложился: все-таки она была в путешествии, и городок можно рассматривать как его часть. Пусть план изначально был и не таким, это изменение волновало ее меньше прочих.

Джордж выдал Эрин старую куртку своей дочери и, попрощавшись, уехал. Холод был жуткий, но после огромной чашки кофе погода не напугала Эрин, и время показалось ей идеальным для прогулки.

Днем, без калейдоскопа гирлянд, улицы все еще напоминали пряничный городок – вроде тех, что показывают в европейских рождественских фильмах. Городок дышал атмосферой давно прошедшего праздника: уставленные игрушками витрины магазинов, несколько украшенных елок на площади, запах имбирного печенья и глинтвейна, доносившийся из кафе Моники.

Домов в округе было не больше пятидесяти, и хотя каждый заслуживал внимания – и на чем только зарабатывали люди в этой глуши, чтобы так следить за внешним видом города? – спустя час Эрин осмотрела их все. Осталось лишь два места, где она не побывала: ратуша, в которую заходить, в общем-то, не было смысла, и церковь рядом с центральной площадью.

Внутри оказалась компания из задорно хохочущих бабушек, сидящих на одной скамье. Смех эхом расходился под высоким сводом, обволакивая помещение. Священника нигде не было видно. Эрин не хотела их смутить, поэтому молча двинулась вдоль стен, разглядывая старые витражи с библейскими сюжетами. Ее это занимало: в университете она брала курс по истории искусств, поэтому, вероятно, могла рассказать о витражах больше местных священников. Но все они померкли, когда Эрин прошла мимо приоткрытой двери в соседнее помещение, где и увидела статую.

Полностью покрытая мхом женщина с округлыми формами, склонив голову, смотрела на цветок в своих руках – так обычно изображали матерей с младенцами. Эрин подумала, что ребенка не видно из-за мха, а цветок вырос сверху, или что с доступного сейчас ракурса просто невозможно рассмотреть статую полностью, но выглядела она в любом случае так, будто место ей в королевском саду, а не в храме с сотней прихожан.

– О, потерявшаяся девчушка! – воскликнули за спиной, и Эрин вздрогнула.

Щеки тут же заалели, словно ее поймали за чем-то непристойным. И где – в церкви!

– Здравствуйте.

Семь пожилых, но будто светящихся изнутри женщин заинтересованно изучали Эрин.

Одна из них приблизилась и, заглянув за ее плечо, спросила:

– Красиво, да?

– Очень.

– Это дело рук местных умельцев, но я уже не скажу, каких именно. Даже я их не застала.

Бабушки вновь расхохотались, и Эрин смутилась, что не поняла шутку.

– А кто это? Кого так... изобразили? И почему она стоит отдельно?

Та, что заговорила первой, подхватила Эрин под руку и повела прочь из церкви.

– Расскажу за чашкой чая. Девочки, за мной!

Все засеменили к выходу, возбужденно перешептываясь, как будто на их долю выпало необычайное приключение. По дороге к кофейне – закусочная Моники была ближе, но, видимо, не устраивала бабушек – Эрин расспрашивали о том, откуда она прибыла, как оказалась в их городке и почему задержалась. Услышав, что это место напоминало Эрин о приятных временах, бабушки синхронно вздохнули, положив руки на грудь.

– Это чудесно, милочка! Но ты даже не представляешь, насколько здесь интереснее, чем кажется.

Они расположились за самым большим столом в кофейне и заказали по кружке чая.

Эрин не спросили, какой она любит, поэтому она смиренно пила зеленый чай с мятой, хотя от мяты ее, признаться, подташнивало.

– И что это за статуя? – не выдержала она, отставляя кружку.

– Тебе это покажется странным, – призналась бабушка, назвавшаяся Мэри, – но везде свои городские легенды.

– Как думаешь, почему тут так холодно? – прищурилась Джун, бойкая женщина лет семидесяти.

– Мы в горах, разве нет?

– Не настолько, деточка. Зима задержалась у нас по другой причине.

– И по какой?

– Та статуя – богиня Весны. И без подношений она не приходит.

Эрин рассмеялась, но на лицах бабушек не было и тени улыбки.

– И что же ей нужно?

– Молодая кровь.

– Жертвоприношение? – Эрин вытаращила глаза. – Вы правда этим занимаетесь?

– Что? Нет! – отмахнулась Джун. – Просто капля крови.

– И тогда наступит весна?

Бабушки синхронно кивнули.

– И что, никто не соизволил поделиться капелькой?

– В городе не осталось молодежи, – вздохнула Мэри. – А наша кровь уже не годится.

Картинки пролетели перед глазами Эрин: дорога, площадь, закусочная, церковь, жилые дома и магазины... ни единой женщины младше сорока. Пара мальчишек, бегающих в одном из дворов, – вот и все дети в городе.

Конечно, нельзя было утверждать, что за время пребывания она увидела всех жителей, но статистика казалась настораживающей.

– А почему они уезжают?

– Тут нет перспектив. – Джун пожала плечами. – Каждому хочется лучшей жизни.

– И вы хотите, чтобы я вам помогла?

Джун и Мэри переглянулись.

– Нам неловко тебя проси...

– Чудненько. – Эрин фальшиво улыбнулась. – А то уж очень странно. Я, наверное, пойду, ладно? Хорошего вам дня! – Последние слова она выкрикивала, одной ногой уже выйдя из кофейни.

По пути до дома Моники и Джорджа ее едва заметно трясло, а чай, с каждым шагом взбалтываясь в желудке, просился наружу. Что за чертовщина? Что не так с этим местом? Может, поэтому оно показалось таким милым – пряничный домик, в который Гензеля и Гретель привели крошки, тоже не был раем сладкоежки.

Оставшийся день Эрин провела в комнате, где спала, пыталась отвлечься на телевизор или детские книги, но мысли все равно возвращали ее в церковь – точнее, к той странной статуе. Она не давала Эрин покоя. Разве могла статуя богини Весны стоять через стену от распятия? Язычество и христианство, пожалуй, еще никогда не были так близки. И никогда не сосуществовали столь легко и естественно – местных, казалось, ничего не смущало.

Поверить в то, что весна здесь наступала, только если прольется кровь девушки, означало признать, что ты спятил. А Эрин не собиралась сходить с ума. Не в сотнях километров от родного города, не в чужом доме и уж точно не под боком у какой-то дикой секты.

В дверь постучали, и от испуга она выронила книгу из рук.

– Джордж! Можем ехать?

– Прости, машина... – Джордж переступал с ноги на ногу и прятал взгляд, как провинившийся школьник. – Пришлось оставить ее в сервисе на ночь.

Эрин молча села на кровать. По спине пробежал холодок.

– Я отвезу тебя завтра утром, хорошо? Можешь остаться здесь еще на ночь.

– И автобусы не ходят, да? – догадалась Эрин.

Джордж покачал головой и пробормотал что-то про ужин, а затем вытащил звонящий телефон из кармана и торопливо ушел на первый этаж.

«Класс. Добро пожаловать в фильм ужасов, дура».

Похоже, следовало разок засунуть гордость в задницу и попросить прощения за то, что уличила ублюдка в измене, лишь бы не остаться одной посреди неизвестной дороги. Эрин ведь знала, что хорошим это, вероятно, не кончится – она даже не вспомнит, в скольких фильмах видела, как девушек вроде нее жестоко убивают.

Знала, что замерзнет. Что пожалеет. Черт ее дернул заговорить об измене в машине! Они ведь уже ехали домой! Поссорилась бы с ним дома – что бы она потеряла, произойди это днем позже? Но его телефон бесконечно трезвонил из-за уведомлений из мессенджера, а сам он улыбался, глядя в экран, и прятал мобильный в карман, не отвечая.

Злость снова закипела внутри. Нет, она бы не выдержала. Да и ей повезло – Джордж точно был добрым человеком, а вероятность встретить такого с каждым часом на трассе стремилась к нулю. Осталось только дотерпеть до утра. Вряд ли те пожилые дамы явятся к дому Джорджа и Моники с вилами и факелами, чтобы сжечь ведьму в угоду своей Богине. Нужно было просто лечь спать – и скоро она будет на каком-нибудь вокзале, с которого сможет добраться домой.

Эрин даже не разделась, да и заснула почти сидя, в обнимку со скомканным пледом. Ей постоянно казалось, что она задыхается, спину ломило, а тело обдавало то холодом, то жаром, но вырваться из дремы не получалось. Только когда в нос ударил горький и плотный дым, ей удалось открыть глаза.

Если бы могла, Эрин бы побежала, но ее руки и ноги предусмотрительно привязали к стулу. Во рту было сухо: в него засунули какую-то тряпку.

«Просто замечательно».

Эрин оглянулась. Пара десятков людей стояла по периметру темной комнаты, держа в руках свечи, и еще столько же огней окружало Ее – главную героиню вечера.

– М-м-м-м-м! М-м-м-м-м!

Она могла мычать сколь угодно долго – все мастерски делали вид, что не замечают связанную девушку, брыкающуюся на стуле прямо посередине комнаты.

– Прости, – еле слышно произнесли за ее спиной.

Эрин узнала Джорджа.

– У меня не было выбора.

«Мог не садить меня в свой чертов пикап», – мысленно огрызнулась она.

– Дорогая, сейчас я вытащу это у тебя изо рта, а ты обещаешь не кричать, хорошо? – Моника присела перед Эрин на корточки и, не дождавшись даже кивка, принялась доставать кляп. – Послуша...

– Нет, это вы послушайте, старые клячи! – Эрин закашлялась, и Моника тут же поднесла к ее рту стакан с водой. Следовало подумать, что в нее могли подмешать, но Эрин готова была убить за пару глотков. – Какого хрена вы делаете?!

– Ты наша последняя надежда.

Бабушка Джун подошла к Монике и помогла той подняться. Они обменялись многозначительными взглядами, и Джун заняла ее место.

– Звучит странно, но прошу... – Джун опустилась на колени, хотя делать ей это было явно тяжело – возраст никого не щадил. – Помоги нам. Всего каплю.

Эрин нахмурилась. Зачем им было ее убеждать? Ее связали и приволокли сюда, хотя могли уколоть там, в доме Джорджа, и просто принести кровь к алтарю своей Богини...

И тут до нее дошло.

– Я должна сделать это сама?

– Богиня не примет кровь, которую забрали силой. Весна – начало новой жизни, а ребенок сам выходит из чрева матери. Цветы нельзя заставить распуститься, а почки на деревьях – набухнуть.

Конечно, слова звучали не просто безумно – это и было безумием. Но в глазах Джун и всех, кого Эрин могла видеть, не просто плескалась печаль – в них горело отчаяние. Люди боялись погибнуть без урожаев и тепла. А ведь большинство из них уже перешли экватор жизни и явно не имели средств, чтобы переехать в другое место. Если дело вообще было в средствах.

– Что будет, если я поделюсь своей кровью? – Эрин начинала догадываться. – Я не смогу отсюда выбраться?

– Почему же? Сможешь!

– Но...

Джун вздохнула и потерла глаза дрожащими пальцами.

– Но тебе придется делать это каждый год.

– До каких пор? Я же не вечно буду молода.

– Пока не родишь дочь.

Эрин нервно рассмеялась.

– А если у меня будет сын?

– Не будет, – покачала головой Джун.

Прозвучал удар в колокол. Похоже, наступила полночь. Ситуация становилась все более абсурдной, но с каждой секундой Эрин убеждалась: эти люди не злодеи. Они не выглядели так, будто хотели причинить ей боль или забрать у нее что-то. В действительности казалось, что им было стыдно за свой поступок и неловко из-за просьбы, но выбора не было, и им оставалось лишь попытаться – кто знает, какой год они проводили среди снегов.

Интересно, так ощущается затягивание в секту? Тебя заставляют почувствовать себя особенным и незаменимым – мол, без твоего вклада все рухнет в бездну – и убеждают, что ты ничего не потеряешь, лишь приобретешь. Кому-то нужна была семья. Кому-то нужен Бог. А кому-то – Весна. В сердце и во дворе.

– Вы отвяжете меня?

Джун просияла. Кто-то помог ей встать, а кто-то принялся срезать веревки, чтобы не тратить драгоценное время. Эрин поднялась, потрясла затекшими руками и ногами и, не оборачиваясь, чтобы не передумать, подошла ближе к статуе. От нее приятно пахло мхом. Эрин хотелось ее потрогать, но что-то внутри твердило, что делать это не стоит – пока не имеет права.

– А чем мне...

Моника тотчас возникла рядом с канцелярским ножом в руке. Что ж, Эрин резалась им и раньше – пусть и не специально.

– И что делать дальше?

– Кровь должна коснуться мха, – тихо объяснила Моника. – Вот и все.

Эрин раскрыла ладонь, поднесла нож к руке и зажмурилась.

«Это глупо. Господи, как глупо. Что я делаю?»

Она представила, как размахивает ножом, отбивается от местных и убегает, неистово крича... а затем умирает от холода на трассе, по которой так редко ездят машины. Ей некуда бежать. Да, можно скрыться или просто отказаться от ритуала, но сердце Эрин не выдержало бы разочарования, что источали бы все в городе. Пусть она была случайной гостьей – но она стала их надеждой.

«И зачем был тот курс по психологии, если я все равно ведусь на эти манипуляции?»

Нож скользнул по указательному пальцу, и Эрин вздрогнула от боли. Несколько капель с гулким стуком упали на каменный пол.

– Скорее!

Эрин положила ладонь на прохладный мох, и тот, соприкоснувшись с ней, будто начал дышать. Пульсация передавалась от пальца к статуе, заставляя ту едва заметно двигаться. Мох посветлел, а цветок, что богиня держала в руках, распустился.

– Получилось? – Эрин озиралась, ожидая какой-то реакции. – Это все?

Как по команде, местные опустились на колени и принялись читать неизвестную Эрин молитву. Читали нараспев, и многоголосье звоном стояло в ушах. Эрин схватилась за голову, пытаясь спастись, но ноги подкосились, и ставший бесконечным гулом звук заполнил ее голову – казалось, она вот-вот взорвется.

А в следующую секунду мир потонул во тьме.

* * *

Тошнота была такой сильной, что Эрин сумела добежать до ванной, даже не открыв глаза. Ее не выворачивало так лет с десяти – тогда бабушка решила прокатить ее на катере, еще не зная, что морских прогулок Эрин не переносит. Но теперь, похоже, это будет происходить регулярно, ведь врач недвусмысленно намекнул, что от токсикоза никуда не деться.

Глядя на себя в зеркало, Эрин думала, что та история со статуей – дурной сон. Плод ее чрезмерно богатого воображения, который всплывает во снах уже на протяжении трех лет. Но забронированная поездка в место с пряничными домами и сообщение от Моники на экране телефона не давали забыть: ее кровь действительно заставила целый город начать новую жизнь, а пол ребенка в ее чреве – не результат генетической лотереи.

Каждый раз, когда на улицах таял снег и начинали петь птицы, Эрин знала: нужно покупать билет на автобус и звонить Джорджу, которого при муже она называла двоюродным дядей. Нужно делать вид, что они близки, и каждый год ездить в глубинку, чтобы «поздравить дядю с днем рождения».

Муж не задавал лишних вопросов – все равно не мог поехать с Эрин из-за работы, – и это облегчало ношу, хотя ей и не нравилось врать.

Она вряд ли сможет признаться, зачем на самом деле ездила к «дяде». Но ее дочь не раз услышит сказку о девушке, обратившейся к богине Весны, чтобы спасти целый город, – и, Эрин надеялась, расскажет ее своим детям.

Дочь леса

Мария Токарева

Деревня стояла на краю мира – там, где дым печных труб смешивался с туманом Зачарованного Леса, а тропинки, протоптанные людьми, внезапно обрывались и меняли направление. А еще в деревне почти не осталось людей после того, как король Гиацин объявил войну фейри.

– Слышали, на старой мельнице воронья много стало? – шептались оставшиеся жители деревни.

– Слышали-слышали... Там, где мельника убили с женой и детьми?

– Той самой... Ведьмой его жена была, что говорить, несчастья на нас нагнала, – с отвращением фыркали молодые фермеры.

Многие уехали после того, как по деревне прокатилась волна странных убийств.

– Такова кара Зачарованного Леса. Не обижай фейри – и живи спокойно, – говорили умудренные годами старики.

Фейри не были злыми. Они были другими. И это пугало непосвященных, тех, кто приехал на лоно природы из шумной столицы или в поисках дешевой земли. Старые селяне, поколениями жившие в мире с Зачарованным Лесом, не принимали новых запретов короля Гиацина и по традиции делали щедрые подношения для фейри на все праздники Колеса Года – Самайн, Йоль, Бельтейн...

Все знали: Лес не прощает беспечности. Ритуалы и договоры с фейри – залог существования. Обрадованные фейри благословляли урожай, разгневанные – совершали убийства.

– Говорят, обидели мы осенних фейри и фонарщика самого господина Самайна, – вздыхали старики.

– Может, весенние фейри будут более милостивыми?

Приближался Бельтейн. Старики все больше шептались, а молодежь все чаще собирала пожитки и покидала деревню. Но некоторые оставались.

Томас был одним из таких. Он жил на отшибе, в двухэтажном доме, который больше походил на грубый шалаш из камня и бревен, стоящий на чистом упрямстве хозяина. Томас – как и его отец, как и его дед – рубил лес, но никогда не совался в чащу, не забирал у природы больше, чем требовалось для деревни и собственного выживания. Законы короля Гиацана тоже его как будто не касались. Да и мыслимо ли ссориться с фейри, когда каждый день вторгаешься в их владения?

Казалось, из молодых Томас один так думал. В свои двадцать пять лет он уже хотел бы привести в «шалаш» славную девушку и произвести на свет наследников своего нелегкого труда. Но то ли девушкам не нравился неотесанный дровосек, то ли его общение с Зачарованным Лесом.

Томас устал быть один и порой, бродя по лесу, начал замечать меж деревьев манящий девичий силуэт в зеленом платье.

«Совсем головой повредился, – решил он тогда. – Жену мне надо! Жену!»

Но с каждым днем силуэт все больше обретал плоть, заманивая в чащу, возможно, в западню. Вскоре Томасу на опушке Зачарованного Леса воочию явилась рыжеволосая красавица в зеленом платье. А за спиной ее мерцали полупрозрачные крылья, сотканные из свежей весенней листвы.

«Фейри!» – понял Томас, пораженный красотой девушки. Дровосек слышал, что на праздник Бельтейна, бывало, фейри приглашали в свой хоровод обычных людей. Но ведь то – до вражды с людьми!

Старики рассказывали, как приветствовали фейри молоком и хлебом – тем, что не умели делать в Зачарованном Лесу. А потом все вместе пили хмельной мед, плели венки, а некоторые предавались и любовным утехам, славя пробуждение природы. Так в древние времена появились первые полукровки – маги. В деревне это все знали, а в столице, похоже, забыли, раз объявили магов вне закона. Да и в деревне... Томас помнил, как несколько лет назад обезумевший люд расправился с семьей мельника, заподозрив его жену в колдовстве. Да как они могли!

Томас смотрел на загадочную девушку на опушке и не представлял, кто посмел бы поднять руку на столь прекрасное создание.

– Идем со мной, дровосек, – вдруг отчетливо позвала фейри, взмахивая зелеными крыльями.

Ноги сами понесли вперед, в запретную чащу. Огоньки деревни утонули в вечерних сумерках. Только месяц мерцал среди сосен, а потом пропал, сменился странными зелеными искорками. Томас не замечал, что уже потерял тропу. Лес дышал вокруг него теплыми пряными запахами, наполняя тело горящим желанием. А впереди средь веток мелькал стройный стан прекрасной девушки.

Вдыхая пыльцу с ее крыльев, Томас опьянел, как шмель в цветке. Он бежал и бежал, проваливаясь в мягкий ковер трав и прошлогодней хвои.

– Идем-идем! Идем к нам праздновать Бельтейн. Ты такой красивый и сильный. Ты понимаешь нас, слышишь Лес, – пела фейри, и голос ее лился сквозь ветви, как ручей сквозь камни, – звонкий, едва уловимый, сплетающийся в мелодию.

Ее волосы струились, как жидкий мед, а платье, казалось, сотканное из теней и лунного света, обвивало тело, то скрывая, то подчеркивая манящие очертания.

– Вот мы и пришли, – прошептала она, и ее смех рассыпался серебряными колокольчиками.

Они оказались на поляне, наполненной зелеными огоньками.

Томас не помнил, как сумел догнать рыжую красавицу, скорее она позволила догнать. Рука сама потянулась к ней, и пальцы коснулись прохладной кожи. Настоящая, осязаемая! Она не отстранилась. Наоборот – прижала его ладонь к своей груди...

И вдруг лес вокруг вздохнул. Деревья закачались в едином ритме, грибы вспыхнули синеватым светом, а воздух напитался ароматом спелых ягод и чего-то странного, потустороннего – точно запахом грозы. В этот же миг зеленые огоньки вспыхнули молниями и превратились в десятки танцующих людей, вернее, крылатых фейри. Они плыли по воздуху, поднимали деревянные кубки с хмельным медом, смеялись и пели, казалось, приглашая в свой круг веселья.

Ноги Томаса двигались сами, будто земля направляла каждый шаг. Он и не заметил, как очутился в череде танцующих пар, увлеченный его рыжеволосой красавицей, очевидно, фейри господина Бельтейна. Ее руки обвивали его шею, холодные и цепкие, словно плющ.

– Ты хочешь быть со мной? – спросила фейри.

– Всем сердцем! – ответил Томас.

– Я тоже! Тоже хочу быть с тобой.

Время застыло и потеряло смысл. Остался только безумный танец. Поднимался ветер, гремел гром. Где-то вдалеке кричал филин, но голос его тонул в смехе фейри.

– Помни: либо ты примешь Лес всем сердцем, либо Лес поглотит тебя. Не пытайся изменить Лес и все его дары. Принимаешь ли ты Лес?

– Принимаю! – сбивчиво прошептал Томас, горя от сладостного томления.

Бешеный вихрь пляски сменился мягкостью ковра трав. Томас упал навзничь, а весенняя фейри, так и не открывшая своего имени, оседлала его бедра, прильнув к нему всем телом. Ее волосы рассыпались по его лицу, ее губы напоминали вкус дикой малины, а нежная кожа пахла свежим весенним дождем.

Томасу на миг показалось, что он умер, а потом родился заново. И, познав величайшее блаженство в своей непростой жизни, он внезапно заснул.

Когда рассвет разорвал небо розовыми когтями, Томас очнулся один на опушке леса. Он лежал у края деревни в кольце поганок. Тело ныло, как после долгой работы, но в груди тлело странное тепло – не радость и не печаль, а что-то животное и ненасытное.

«Это было по-настоящему или я совсем ума лишился?» – терялся в догадках Томас. Рядом валялся его верный топор, рукоять отчего-то покрылась инеем, хотя воздух вокруг наполнялся весенним теплом.

Сбитый с толку Томас сел и огляделся: красавица-фейри нигде не появлялась. И не оставила ни единого свидетельства, что эта незабываемая ночь была настоящей, а не видением из грез. Только у себя на запястье Томас обнаружил тонкий шрам – как будто от шипа. Он прикрыл его рукавом льняной рубахи, вздохнул и побрел к деревне не оглядываясь.

Казалось, лес смеялся ему вослед.

* * *

Прошел год, пролетел, как осенний лист, подхваченный ветром. Томас почти убедил себя, что та ночь в лесу привиделась ему от печального одиночества. И с тех пор в его сердце поселилась обида на Зачарованный Лес. Неужели фейри могли настолько заморочить ему голову? Настолько жестоко обмануть? Он ведь ничего не сделал, ни в чем не провинился.

«А если это и по-настоящему было, почему она не могла остаться со мной?! Мне хозяйка нужна! Или побрезговала моим домом? Матушка не брезговала, а эта рыжая побрезговала! – временами гневался Томас. – А хотя... мне же все приснилось».

Но иногда, когда возле камина гудел ветер, Томасу чудилось, что он слышит едва уловимый смех, будто эхо из другого мира. И сердце замирало в ожидании. И от предчувствия беды...

В ту весну не переставая лили дожди, река у новой мельницы вышла из берегов, лесные тропинки превратились в мутные ручьи. Работа Томаса стала невыносимой, но он упрямо каждый день отправлялся в лес и, казалось, мстил за то, что хозяева чащи жестоко посмеялись над ним. Навели морок! Подарили надежду на призрачное избавление от одиночества, но отринули, вышвырнули... И он все еще томился совсем один.

Но однажды утром на пороге хижины Томас едва не споткнулся о массивную плетеную корзину, прикрытую плащом изо мха.

– Что это?! Откупиться пытаешься? – рыкнул Томас, обращаясь неизвестно к кому.

Он поднял ткань и обмер: внутри, завернутый в одеяльце цвета лесного папоротника, лежал младенец. Девочка.

Крошечное личико было бледным, словно вырезанным из лунного света. Она не плакала. Только пристально смотрела огромными зелеными глазами – слишком осознанно, слишком по-взрослому.

Томас дрожащей рукой потянулся к краю корзины, заметив кусочек бересты с выцарапанными на нем словами:

«Твоя кровь – твоя ноша. Она человек, как и ты. Таков приказ господина Бельтейна».

Буквы словно прорастали из дерева, как живые корни.

Томас огляделся, опасаясь, что это чья-то злая шутка. Но на него лишь смотрел Зачарованный Лес, неподвижный, затянутый пеленой дождя. Ни следов, ни шорохов – только стоны ветвей.

– Значит, не приснилось, – пробормотал Томас и взял ребенка на руки. Тело малышки было легким, почти невесомым, но от прикосновения по спине побежали мурашки.

В доме Томас поспешно развел огонь и завернул девочку в теплое одеяло, но она совсем не дрожала от холода. Ее маленькая ручка сжала большой палец Томаса, отца, с небывалой силой.

И ему почудилось, как из недр подсознания само возникает имя:

– Эйрин.

Девочка не ответила, только посмотрела в пламя камина, и Томасу показалось, что огонь вспыхнул ярче, став ярко-рыжим – точно таким, как волосы той, что танцевала с дровосеком в лесу.

«Ладно, теперь я не один, – решил Томас. – Если ты человек, сделаем из тебя человека».

Снаружи усилился дождь, порывы ветра стучали в дверь, точно сотни незваных гостей. Томас крепче прижал ребенка к груди, но не для утешения молчаливой девочки – скорее, чтобы самому спастись от необъяснимого животного страха.

В деревне все знали, что надо опасаться даров Зачарованного Леса. И ребенок был не подарком, а ношей, как и было написано на обрывке коры...

* * *

Пять лет пронеслись осенним вихрем. Эйрин росла, но не так, как другие дети: она была тенью, скользящей по краю деревенской жизни, дикой малиной, не приживающейся на людском поле.

Казалось, Томас пытался заставить ее быть человеком: одевал в платья из грубого домотканого полотна, водил в церковь Создателя, где она стояла с глазами, полными отчуждения, просил соседок обучить основам женских ремесел. Девочка не сопротивлялась, но и не проявляла интереса. И ни с кем не могла подружиться: деревенские дети дразнили ее лесной крысой, а она лишь смотрела на них пронзительным взглядом, от которого даже у самых бойких тряслись поджилки.

«Похожа на мать, все больше похожа», – то ли с восхищением, то ли с ужасом думал Томас, замечая, как светлые волосы Эйрин начинают отливать медью, а потом и вовсе ярким рыжим пламенем.

«Да кто же ты?! Что за подкидыш в моем доме?» – все больше опасался Томас, каждое утро находя на подушке дочери опавшие листья и лепестки, хотя он каждую ночь плотно закрывал окна и двери.

– Ты будешь есть? – рычал Томас, когда Эйрин в очередной раз отвергала тарелку с добрым куском оленины, поднесенным дровосеку другом-охотником.

Но Эйрин не ела ни мяса, ни хлеба – только то, что росло в маленьком огороде, и то, что она находила в лесу: ягоды, дикий мед, орехи. В ее ладонях сами раскрывались скорлупки, и плоды спускались по ее воле с высоких ветвей.

«Магия... Ведьма! Меня убьют из-за этого подкидыша!» – ужасался Томас, все еще пытаясь сделать дочь «нормальной». Однажды он, разозленный упрямством Эйрин, силой впихнул ей в рот кусок жареной баранины. Девочка не сопротивлялась, но к вечеру ее вырвало черными лепестками, пахнущими гнилым дубом.

Страх Томаса рос, как плесень в подполье. Он начал наказывать Эйрин за каждую странность – запирал в чулане, лишал ужина, а один раз, когда она прошептала что-то березе у дома и та вдруг склонила ветви, будто в поклоне, ударил ремнем по спине.

– Ты должна быть нормальной! – кричал Томас, а его голос дрожал, выдавая страх, который он тщетно пытался прикрыть гневом.

Эйрин по-прежнему не плакала, в ее глазах не было слез, как у дикого зверя. Только смотрела на отца, затравленно и неизменно по-взрослому, точно она уже прожила несколько жизней и все понимала.

Она все понимала! И это пугало еще больше, потому что Томас ничего не понимал.

– Стань нормальной! Нормальной! – кричал он, превращаясь из грубоватого, но некогда любящего отца в жестокого деспота.

В один из весенних вечеров случилось то, что напугало Томаса пуще прежнего. Он застал дочь сидящей на крыльце с раскрытыми ладонями. И на нежной розовой коже ребенка шевелилось нечто... Огромный черный паук – мохнатый, с брюшком, переливающимся, как нефрит. Эйрин влюбленно разглядывала паука, а он плел паутину. Но не хаотично, а в строгом порядке, точно повинуясь неуловимому приказу. Нити серебрились в лучах закатного солнца, складываясь не в ровную сеть, а в узор, напоминающий неведомые древние письмена.

– Что это?! – рявкнул Томас, хватая дочь за плечо. – Я спрашиваю тебя, дочь! Что это?! Сколько раз тебе говорить, что колдовство запрещено законом!

Эйрин испуганно обернулась, паук замер в ее руках, а потом медленно свернул свою работу, теряясь в складках ее платья.

– Он просто хотел показать мне путь, – тихо ответила Эйрин и безмятежно улыбнулась, но на сей раз ее обычно отрешенное лицо светилось пугающей радостью.

– Какую еще дорогу?!

– Домой.

В этом слове было что-то, заставившее сердце Томаса окончательно закрыться, точно захлопнулась дверь. Домой – в Зачарованный Лес.

Томас отпрянул, будто обжегся. Он все понимал, понимал, о каком доме идет речь. Он вырастил кукушонка. Не наследника дела предков, не будущую невесту для деревенских парней, а подкидыша, который прикидывался его кровью.

Ночью Томас не спал, прислушиваясь к шорохам за стеной, а потом прокрался в комнату дочери, застыв в тенях у двери. Эйрин не ворочалась в постели: она сидела у окна и шепталась с ночным ветром. Казалось, тьма вокруг нее становилась все гуще, все насыщеннее. Тьма – живое существо. И сквозь мрак проступали таинственные зеленые огоньки. Они звали Эйрин.

«Я ее не отдам! – решил Томас, сжимая кулаки. – Я сделаю из нее человека! Человека, а не фейри!»

Но в глубине души он знал: дочь принадлежит Зачарованному Лесу. И казалось, само ее появление в его доме было чьей-то игрой, проверкой. Как будто фейри хотели доказать что-то людям или самим себе. Доказать, насколько разные их миры?

Пока Томасу они доказали только это. И в сердце его все крепче пускали корни ядовитые всходы ярости и страха.

* * *

К девяти годам Эйрин почти перестала походить на человека: ее движения стали плавными, как у куницы, зеленые глаза напоминали два болотных огонька. Она не желала общаться с людьми – лишь бродила по опушке леса, обнимая деревья, слушая голоса птиц и песни ручьев.

«Я ее не отдам!» – повторял себе Томас, но ощущал такое бессилие, что за последние четыре года крепко пристрастился к выпивке. И каждый раз, замечая очередную странность в дочери – как бабочки садились на ее пальцы, как в ее присутствии оживали засохшие цветы, – он чувствовал на шее цепкие кольца страха, который под хмелем превращался в дикую ярость.

– Эйрин! Иди сюда, негодная!

Он каждый день наказывал Эйрин. Сначала лишь словами и короткими тычками, но с ее восьми лет перешел и к постоянному рукоприкладству. Хотя все синяки и ссадины заживали на Эйрин меньше чем за день. И вновь миру являлось совершенное создание с фарфоровой кожей, напоминая о той, кто жестоко посмеялся над Томасом и, похоже, отправил сюда дочь как кару за вторжение в Зачарованный Лес.

«Да кто же меня избавит от этого кошмара?!» – содрогался Томас.

И в один роковой вечер он застал дочь в сарае. Эйрин стояла посреди круга из опавших листьев, мха и костей мелких зверьков, которые она аккуратно разложила в узор, напоминающий звезду. В воздухе витал сладковатый аромат цветов и весенней пыльцы.

– Колдовство! Это уже настоящие колдовские ритуалы! – взревел Томас, и голос его сорвался на истошный крик: – Эйрин, кто тебя научил этой мерзости?!

– Лес, – тихо выдохнула Эйрин и улыбнулась: – Я делаю дверь... чтобы мы могли повидать маму! Лес говорит, что так можно сделать портал.

«За мной придут слуги короля! Это отродье убьют на месте и меня не пощадят!» – ужаснулся Томас, уже не слушая дочь.

Он схватил ее за руку так сильно, что на тонкой коже тут же проступили синяки, и потащил в дом. Эйрин упиралась, но сопротивлялась слабо. Только грустно улыбалась, точно все понимала.

– Сиди здесь! – приказал Томас, кидая Эйрин в тесный чулан под лестницей, и захлопнул дверь, задвигая засов. – Будешь сидеть, пока не станешь нормальной!

Из чулана не донеслось ни звука. Эйрин не плакала и не просила выпустить. Томас же бродил по дому, как медведь-шатун, и немного успокоился, лишь когда опрокинул в себя кувшин дешевого вина. В конце концов, ничего не случилось: ритуал не завершился, слуги короля не пожаловали.

Но глубокой ночью, когда дом окутала тяжелая, душная тишина, Томас не мог заснуть. Он ворочался и вздыхал, хватаясь за грудь, как от сильной боли. И вскоре он услышал голос... Едва уловимый, тонкий, как призрачная нить паутины.

Голос из-под лестницы:

– Мама! Мама! Забери меня отсюда!

И донесся отчетливый ответ:

– Так лети ко мне сама, доченька. Только расправь крылья.

Томас содрогнулся, но не смог пошевелиться. Вновь настала тишина. Но внезапно дом содрогнулся, точно глубоко и протяжно вздохнув.

Стены затрещали, казалось, снаружи их расшатывал незримый великан. Из щелей в полу начали ползти тонкие зеленые побеги, обвивая ножки кровати. Ветер завыл в трубе, но звучал не как ветер – смех, это был звонкий и колкий смех. Слишком знакомый.

Собрав остатки самообладания, Томас вскочил и схватил топор, принимаясь рубить побеги. В темноте что-то шевелилось, но не в чулане под лестницей, а повсюду – под полом, на чердаке, в погребе. Скреблось, шуршало, перестукивалось, шепталось на несуществующем языке.

«Надо выбираться отсюда!» – подумал Томас и, повинуясь давно забытому отцовскому чувству, побежал к чулану. Дверь со скрипом распахнулась. Но... чулан был пуст.

Только на полу лежала куча сухих листьев, а в углу дрожала свежая паутина, серебристая и липкая, точно гигантская бабочка только что сбросила кокон.

Томас медленно поднял глаза: над ним, в щели между потолочных досок, что-то блеснуло – два зеленых огонька.

Кто-то смотрел, кто-то ждал. Тогда Томас понял: Зачарованный Лес пришел за ним. Он сам проклял себя, сначала доверившись играм фейри, а потом – отвергнув их дары.

«Надо было остаться в лесу. Или никогда не ходить туда. Ты либо принимаешь Лес всем сердцем, либо Лес поглотит тебя», – обреченно понял Томас, с горечью вспоминая далекую ночь Бельтейна.

* * *

Рассвет вполз в дом бледными дрожащими полосами, но никого не разбудил. Никто не встал с кровати, не развел огонь, не принялся за работу. Ничто – тишина.

Лишь у порога входной двери растекалась мутная лужица, переливаясь радужными разводами. Она пульсировала слабым светом, будто в глубине еще тлела чья-то жизнь. От нее тянулись следы, но не ног, а чего-то скользкого и извивающегося, словно огромная гусеница проползла через весь дом к чердачной лестнице.

Воздух на чердаке был густым, пропитанным запахом влажной земли и чего-то гнилостного, ароматом перезрелых плодов, упавших в лесную подстилку. И там, среди паутины и сундуков, висел он...

Кокон.

Огромный, в человеческий рост, переливающийся перламутром, лишь кое-где на белых нитях алели кровавые пятна.

Поверхность кокона дышала и пульсировала, точно внутри билось огромное сердце. Новая жизнь.

А у основания лежала пустая кожа, бледная и сморщенная, как будто сброшенная насекомым. Но по форме... это был человек.

Томас.

Вернее, то, что осталось от него после «пиршества».

Вскоре тишину разорвал треск. И тонкая трещина пробежала по поверхности кокона, затем другая, третья. Изнутри послышался шелест. И вот – вышла она.

Но не Эйрин, не девочка с человеческим именем. Она умерла в ту ночь в чулане под лестницей. Из сброшенной оболочки появилось новое существо, прекрасное и неукротимое, как сама сила природы.

Длинные руки и ноги с цепкими когтями отскребли остатки паутинок с нежной, почти прозрачной кожи с зеленым отливом. Волосы создания пламенели, как осенний лес. А за спиной колыхались крылья, огромные, сотканные из весенних листьев, украшенные соцветиями ландышей. Они дрожали, расправляясь, еще липкие от слизи кокона.

Существо подняло голову – и явило миру лицо своей матери, лишь отдаленно несущее черты Томаса.

Существо раскрыло коралловые нежные губы, и первым звуком, который слетел с них, была песня. Этой же песней ее мать некогда завлекала смертного в гибельную чащу.

Новорожденная фейри сделала первый шаг – и там, где ее нога касалась пола, вырастал мох. Лес манил ее зеленым шепотом, и она поднялась в небо, летя на этот зов, оставляя за собой легкий след утренней росы.

Дом Томаса остался далеко внизу, на земле, в царстве людей. А Зачарованный Лес встретил ее, раскрыв объятия из ветвей. Деревья кланялись юной фейри, как верные подданные, пели птицы, а в воздухе кружились зеленые огоньки. И одна из них – прекрасная рыжеволосая женщина.

– Мама! – радостно воскликнула юная фейри.

– Ты должна была оставить ребенка людям, – укоризненно проговорил величественный мужчина с зелеными крыльями, сам господин Бельтейн.

– Доченька, – выдохнула рыжеволосая женщина.

– Мама, почему ты оставила меня там? На столько лет!

– Фейри не рождаются, как обычные люди, доченька, они выходят из деревьев и трав, из песен ручьев, но ты появилась на свет иначе... поэтому я думала, ты останешься среди людей, поэтому отдала отцу. Но теперь вижу: ты одна из нас! Бельтейн, ты ведь тоже видишь?

– Вижу, – сказал мужчина и приветливо кивнул юной фейри.

– Пойдем, – улыбнулась мать. – Я покажу тебе наше королевство. Твой новый дом.

А где-то далеко, в забытом доме, осталась пустая кожа, когда-то бывшая человеком. Томасу не хватило сил принять дар Зачарованного Леса, и он стал удобрением, пищей для превращения «гусеницы» в «бабочку». Его дочери.

– Я дома! – радостно воскликнула она, прижимаясь к матери.

* * *

Через десять лет на опушке Зачарованного Леса, среди первых весенних цветов, появился алый ядовитый гриб, который был замечен и сорван незадачливым парнишкой-дровосеком из деревни.

– Тьфу ты, несъедобный, – пробурчал он, выкидывая гриб.

А потом удивленно застыл, замечая в ветвях кружение фейри с зелеными крыльями. Парнишка задрожал в сладком томлении, улыбаясь юной фейри весны. Кажется, когда-то он уже видел ее, возможно, даже в деревне.

– Эйрин? – припомнил парнишка, понимая, что теперь не в силах забыть ослепительное создание.

– Ты примешь Лес всем сердцем? – спросила фейри, и околдованный парнишка покорно кивнул.

Весна начинала новый цикл. Зачарованный Лес заманивал нового гостя.

Владычица Запада

Рия Альв

Она появилась при дворе в середине месяца цзинчжэ^[53], когда сад южной резиденции императора уже тонул в цветах и воздух был слаще меда от ароматов и звонче гуциня^[54] от пения птиц. Она распустилась ярким цветком на персиковой ветви, затмив красотой всех императорских наложниц, хоть и не была одной из них. Она пришла, как говорили, из далеких западных гор, где долгие годы посвятила искусству алхимии и совершенствованию дао.

Сплошь серебристые ханьфу ее были вышиты алым, точно ртуть сплелась с кровью и киноварью, на рукавах и подолах ее танцевали журавли и драконы, раскрывали бутоны лотосы. Черные глаза, подведенные алым, смотрели холодно, точно у хищного зверя. Даже шрам, начинавшийся на горле и скользивший под ворот ханьфу, ее не портил. И пока она очаровывала императора дурманом своих речей, Сун Яньлинь думала, что Бай Ху – лишь одно из пробудившихся в месяц цзинчжэ насекомых. Ядовитых и кровососущих.

– Мне кажется, между мной и принцессой Яньлинь возникло некоторое напряжение. – Бай Ху подняла на нее взгляд, сделав глоток чая.

Глаза ее, ярко подведенные алым, словно пронзили Яньлинь. Губы же, наоборот, точно специально выбеленные, не оставили на пиале следа, хотя Яньлинь все равно ожидала увидеть кровавый отпечаток.

– Вам кажется, уважаемая советница Бай, – отозвалась Яньлинь без капли энтузиазма.

«Это не напряжение, это откровенная неприязнь!» – мысленно зашипела она, точно рассерженная кошка.

Бай Ху, будто услышав ее, лишь растянула тонкие белые губы в улыбке. Яньлинь же постаралась всем видом выразить холодное безразличие, остудив им свою горячую нетерпимость.

Ветер тихо шелестел листьями деревьев, мешая нежные цветочные ароматы персика и османтуса с запахом чая и свежей выпечки, стоявших на круглом столике. Яньлинь всегда нравился сад, который она разбила в своей части Запретного города. Нарушив с позволения брата-императора все каноны садового искусства, она создала для себя настоящий маленький лес, в котором ей нравилось скрываться от мирской суеты. Придворные, конечно, повздыхали, но любимой старшей сестре императора Лунъяна никогда ничего не запрещалось, а сам он часто прислушивался к ее мнению. По крайней мере, пока при дворе не появилась Бай Ху.

Она попала в Запретный город, пользуясь протекцией одного из советников, который, желая выслужиться перед Лунъяном и прознав о его заинтересованности алхимией, привел ко двору Бай Ху.

– И что она может? – шептались в тот день все, от знатных господ до слуг внешнего двора. – Показывать фокусы? Изгонять несуществующих духов, как эти шарлатаны, называющие себя странствующими заклинателями?

– О подобный солнцу! – воскликнула она, заглушая все шепотки в тронном зале. – Эта недостойная пришла сюда затем, чтобы деяния его светлости отразились в вечности, чтобы никогда не померкла слава его. Эта недостойная пришла сюда, чтобы преподнести императору Лунъяну бессмертие!

Шепот пополз по залу, точно змеи, по весне вылезающие на солнце. Лунъян смотрел с высоты золотого трона на женщину, которая, склонив перед ним голову, обещала то, о чем любой может лишь мечтать.

«Обманщица», – подумала тогда Яньлинь.

– Покажи свое искусство, – ответил Лунъян.

– Как будет угодно императору, – улыбнулась Бай Ху.

И пусть тогда, на глазах у всего двора, она обратила простое железо в золото, Яньлинь не поверила ей. Но поверил брат. Подпустил эту тигрицу^[55] к себе, принялся пить эликсиры, что она преподносила ему. Яньлинь видела, что они не идут на пользу, но и Лунъян, и остальной двор точно ослепли. Лишь одна она видела правду. Драгоценный брат ее становится все бледнее с каждым днем, но, сколько бы раз она ни заводила об этом разговор, Лунъян обрывал ее, утверждая, что то лишь одна из стадий обновления, которое проходит его тело. Сама Бай Ху же имела наглость утверждать, что «уважаемой принцессе» нечего волноваться.

Но уважаемая принцесса лучше знала, что ей следует делать, а что нет. Они с братом лишились родителей, когда ему не было еще и десяти, а ей – шестнадцати. Отец, любивший военные походы, погиб в одном из них, пытаясь захватить земли варваров-кочевников. Мать же умерла за несколько лет до, как выяснилось позже, из-за ядовитой пудры, которой каждый день выбеливала лицо. Яньлинь пришлось быстро повзрослеть и самой растить брата, оберегая его от интриганов, желающих занять престол, так же ревностно, как от обычных простуд и других болезней, способных подорвать хрупкое детское здоровье. Она научилась разбираться в политике и государственном устройстве, чтобы отделять вредные советы от полезных, готовить целебные микстуры и отличать лекарственные травы от ядовитых.

Она повелела найти заклинателя – он обучит ее обращаться с мечом, чтобы защищать брата от злых людей, и с талисманами, чтобы защищать его от злых духов. И если теперь Лунъян снова нуждался в ее защите, что ж, Яньлинь спасет его даже против воли!

Никогда тигру с драконом не быть союзниками^[56], потому она выгонит эту Бай Ху, пробравшуюся в их дом.

– Зачем же так официально? Можете называть меня Ху-цземей^[57], – улыбнулась она, и Яньлинь, подавившись чаем, закашлялась.

Нет, ну это уже!..

– Что-то не так, принцесса Яньлинь? Проглотили мошку? – наклонив голову, участливо спросила Бай Ху. – Похлопать вас по спине?

– Держите свои руки при себе, – буркнула Яньлинь.

Одна надоедливая мошка действительно встала ей поперек горла.

Сейчас она еще и заявилась без приглашения и предупреждения. Яньлинь не понимала, как стража и слуги пропустили ее. Неужели Яньлинь была неправа в том, что никогда их не наказывала, лишь отчитывая за серьезные проступки?

Бай Ху пожала плечами и подцепила надетыми на большой и указательный пальцы хучжи^[58] печенье с тарелки. Украшения, сделанные из неизвестного Яньлинь черного металла, казались ей тигриными когтями.

– Позвольте узнать о цели вашего визита? – Яньлинь постаралась вернуть на лицо маску безразличия.

– Принцесса Яньлинь сама приглашала меня в свой Ласточкин лес^[59], – проговорила Бай Ху, глядя куда-то вдаль. Лицо ее сделалось задумчивым, почти печальным.

– Не припомню такого, – сухо отрезала Яньлинь.

– Быть может, однажды вспомните. Позвольте узнать, – продолжила Бай Ху, не дав и слова вставить, – почему вы обустроили свой сад именно так?

– Просто захотелось, – бросила Яньлинь.

– Без особой причины?

– А разве мое желание – не особая причина?

– И верно. – Уголок белых губ Бай Ху приподнялся в намеке на улыбку. – Желания принцессы прекрасны и бесценны, как и она сама.

– Лесть вам не поможет заручиться моим расположением, – предупредила Яньлинь.

– Я совсем не стремлюсь получить ваше расположение. – Черные-черные глаза Бай Ху обратились к ней.

Луч солнца, пробившись сквозь листву, скользнул по белой-белой щеке, и эта странная женщина показалась вдруг совсем неживой.

– А к чему же вы стремитесь? Чего вы ищете здесь?

– Я пришла затем, чтобы служить, – ответила Бай Ху точно то же, что говорила в тронном зале.

– Вы травите моего брата! – не выдержала Яньлинь, ударив рукой по столу.

Пиала качнулась и упала, разлив по столу чай.

– Я веду его к бессмертию, – возразила Бай Ху. А потом встала и вышла из-за стола.

– Я достигну бессмертия раньше! – крикнула Яньлинь, заставив Бай Ху замереть. – И докажу, что путь духовного самосовершенствования куда надежнее, чем эликсиры из ртути и киновари.

Бай Ху согнулась в почтительном поклоне, сложив руки перед собой, спрятав лицо в рукавах. В узоре на них две половинки лотоса сложились в один цветок.

– Прошу госпожу Сун Яньлинь действительно достичь бессмертия и вознестись.

– Тогда я изгоню тебя, как зловредную демоницу!

– Прошу госпожу Сун Яньлинь изгнать или даже убить меня, – произнесла Бай Ху, не поднимая головы.

– Убить? – ошарашенно переспросила Яньлинь.

– Драгоценная госпожа спрашивала, что я ищу здесь. Эта недостойная ищет здесь свою смерть, и, если вы поможете ей в этом, когда время придет, будет лишь благодарна. – Руки ее разошлись, разрывая лотос на две половины, спина распрямилась, на белом, как у покойницы, лице не было ничего, кроме спокойствия. – Я предпочту смерть от яда, если мне дозволено выбирать.

– Неужели на западе и правда царство мертвых и ты явилась прямиком оттуда? – спросила Яньлинь.

Бай Ху улыбнулась и ответила:

– Далеко-далеко, там, где заходит солнце...

* * *

– Далеко-далеко, там, где заходит солнце, в горах Куньлунь, в Нефритовом дворце, что стоит на берегу Яшмового озера, живет Владычица Запада Си Ван Му, – рассказывала Яньлинь.

В свои десять лет Лунъян все еще отказывался засыпать без ее историй, особенно когда за окнами гремела гроза. Положив голову сестре на колени, он водил пальцем по узорам на ее ханьфу и делал вид, что совсем не боится грома и молний. А Яньлинь гладила его по волосам, успокаивая.

– У нее тигриные зубы и когти, а хвост как у барса, но ликом она прекрасна. Везде за нею следует тигр, и Си Ван Му может ездить на нем, как на лошади. В западных землях ее находится и царство мертвых, но храбрецы ищут ее не за тем.

Сверкнула молния, залив комнату белизной, и Лунъян вздрогнул, сжавшись в комочек. Яньлинь успокаивающе провела рукой по его волосам и натянула одеяло повыше.

– Храбрецы ищут ее потому, что близ Нефритового дворца, что стоит на Яшмовом озере в горах Куньлунь, растет священное персиковое дерево, и каждый, кто вкушает плод от него, обретает бессмертие. Но путь к горам Куньлунь труден и опасен, а само дерево бережет тигр, верный страж Си Ван Му, Владычицы Запада.

– Когда я вырасту, – сказал Лунъян, закопошившись в одеяле, – отправлюсь к этим горам и принесу для себя и цзецзе^[60] персики бессмертия.

– Хорошо ты придумал, – усмехнулась Яньлинь. – А кто будет править страной и заботиться о ее жителях?

– Ну-у-у, – протянул Лунъян. – Тогда цзецзе отправится за персиками.

– Неужели ты отправишь свою цзецзе сражаться со страшным тигром? – притворно изумилась Яньлинь.

– Когда цзецзе злится, она страшнее любого тигра, – пробурчал Лунъян, и Яньлинь подумала, что слишком строго отчитала его, когда узнала, что он, пользуясь положением будущего императора, целый месяц прогуливал каллиграфию.

– Но лучше, – продолжил Лунъян, – я быстренько сделаю всех людей в стране счастливыми, а потом отправлюсь вместе с цзецзе в горы Куньлунь. Отец же уезжал на войну, а я даже воевать ни с кем не буду. Так что мы сходим до гор и сразу обратно.

– Хорошо, – кивнула Яньлинь. – Как только сделаешь всех людей в стране счастливыми, мы тут же отправимся искать персики бессмертия.

– Только... ну... – замялся Лунъян. – Я немножко боюсь тигров. Совсем чуточку.

– Даже на тех тапочках, что я тебе вышивала^[61]?

– Нет, – замотал головой Лунъян, – там хорошие тигры.

– А от плохих я тебя обязательно защищу, – пообещала Яньлинь, обнимая его.

«От плохих тигров, духов и людей. От любого зла я обязательно тебя защищу».

* * *

– Это станет огромной ошибкой! – Яньлинь гневно захлопнула веер.

Лунъян устало облокотился на резной подлокотник кресла и потер висок. Яньлинь не могла не заметить, как сильно он осунулся. Кожа сделалась не просто белой, а сероватой. Под глазами залегли тени. Губы обескровили и потрескались. Черные волосы потеряли блеск. В еще недавно статной высокой фигуре мужчины, не разменявшего еще и четверти века, будто совсем не осталось сил. Бессмертие, как же! Яньлинь казалось, что так ее брат не проживет и года. Еще и головные боли, мучившие его с детства, участились. Она умела угадывать их по тому, как хмурились его брови и чуть кривились уголки губ.

Стоило бы сжалиться над ним и прекратить ссору, но Яньлинь не позволила себе слабости, вопрос был слишком важен.

– Ты хоть понимаешь, что такое война? – спросила она, грозно глядя на него сверху вниз. Абсолютно неподобающее поведение перед императором, но Яньлинь пришла к своему младшему брату, который собирался влезть в то, последствия чего не осознавал.

– Я не понимаю, почему ты набросилась на меня как разъяренная тигрица. – Лунъян недовольно подпер щеку рукой. – Все воюют.

– Я всегда верила в то, что ты лучше многих, – укорила его Яньлинь, не вложив в эти слова ни капли лести. – Разве ты не собирался заботиться лишь о том, чтобы сделать счастливыми жителей своей страны?

– Ну... – Лунъян задумчиво постучал пальцами другой руки по подлокотнику. – Если покорить западных варваров, они тоже станут частью нашей страны. Им же лучше.

Яньлинь чуть не стукнула его веером.

– Да мне дела нет до этих варваров, наши воины будут гибнуть!

Лунъян вновь поморщился, Яньлинь подавила порыв ласково погладить его по голове.

– Они устраивают набеги на наши земли, – вяло возразил он.

– Они устраивали их годы назад, после того как отец пошел на них войной и проиграл. Неужели ты хочешь повторить его судьбу и оставить собственного сына? – Яньлинь знала, на что надавить: в жене и сыне Лунъян души не чаял.

Женившись на нынешней императрице, он даже наложниц не посещал, не видя вообще никого, кроме нее. И с сыном все свободное время проводил. А теперь что за бредни пришли в его голову?

– Я не отправлюсь на передовую, – продолжил Лунъян, – и, наверно, должен отомстить за отца.

Желание ударить его веером вновь начало перевешивать. Яньлинь лучше многих знала: отец их был тираном. Он часто бил Лунъяна не за провинности даже, а за то, что он не достигал тех невероятных успехов, которых отец от него требовал.

Саму Яньлинь бил за излишнее своеволие и то, что она каждый раз за Лунъяна заступалась.

– А потом кто-то другой будет мстить тебе за своего отца. Так мы враждуем с варварами сотни лет, уже никто и не вспомнит, чей отец умер первым. Сейчас граница стабильна как никогда. Оставь эти мысли.

– Но и империя как никогда сильна. – Лунъян поднял на нее светло-карие, как и у нее, глаза.

– Потому что ты сделал ее такой, понижая налоги и грамотно распределяя ресурсы, поощряя обучение среди простого народа. – Голос Яньлинь смягчился.

Она действительно гордилась тем, что ее брат сделал для страны.

– Но разве не значит это, что мы должны нести свое величие дальше? – Вся неуверенность из лица Лунъяна вдруг пропала. – Когда я стану бессмертным императором, то и империя мне нужна столь же бессмертная. Но отсутствие роста ведет к застою, а застой к смерти.

– Вздор! – воскликнула Яньлинь.

– Ты называешь слова императора вздором? – Взгляд его сделался холодным и, как Яньлинь с ужасом поняла, знакомым.

Так же на нее смотрел отец, когда она вступилась за брата. Смотрел, прежде чем ударить.

– Я называю вздором слова моего брата, который еще слишком молод, чтобы отличать юношеские амбиции от настоящего блага для страны.

– Только вот военные вопросы решать императору, а не твоему младшему брату, – напомнил ей Лунъян. – Может быть, ты, цзецзе, до сих пор видишь во мне ребенка, но я больше не собираюсь прятаться за твоим подолом и цепляться за твой рукав.

Эти слова ножом резанули по сердцу.

– Ты даже о здоровье своем позаботиться не можешь, тебя травят, а ты и рад принимать яд, подслащенный обещаниями бессмертия.

– А может быть, это моей дорогой цзецзе не нравится, что я стал самостоятельным и не слушаюсь каждого ее слова, не бегу исполнять каждый ее каприз?

– В таком случае вспомни хоть один мой совет, не пошедший тебе на благо, – ответила Яньлинь, запирая боль глубоко внутри себя.

Лунъян промолчал, и она продолжила:

– Часто ли я просила тебя о чем-то для себя?

– Нет, – нехотя отозвался Лунъян.

– Сейчас прошу. Забудь о завоеваниях. Забудь о попытках найти бессмертие в эликсирах и обратись к духовным практикам.

– Проси о чем угодно, но не об этом, – ответил брат и закашлялся. На прижатом ко рту золотом рукаве расплылось алое пятно.

* * *

Как он мог так легко отказать ей? Это ведь она оставалась, чтобы ночами качать его колыбель, когда даже кормилицы не могли его успокоить. Она баюкала его на руках. Она разучивала с ним первые слова. Она держала его за руки, когда он только начинал ходить. Она учила его разбирать иероглифы. Она читала ему сказки. Она катала его на спине. Она бегала с ним по саду, играя в демонов и заклинателей, и всегда была демоницей. Она закрывала его собой от побоев отца. Она накладывала мазь на его синяки, потому что в руки лекарей он не давался. Она гладила его по голове, пока он плакал на ее коленях. Она отправилась за ним в лес, когда подростком он решил бунтовать и охотиться на злых духов, но заблудился. Она успокоила семьи наложниц, когда он, выбрав единственную любовь, так и не посетил ни одну из них.

Ей не нужно было никакой награды. Все, что делала Яньлинь, она делала из любви. Но как после стольких лет Лунъян мог не верить, что она действует ему во благо?

Меч со свистом рассек воздух, и злой дух с завыванием распался на темную дымку негативной ци. Яньлинь огляделась, заброшенная хижина, где притаился целый сонм злых духов, теперь была от них избавлена. Осталось только очищающие талисманы повесить, и работа закончена. Все же хорошо, что она была добра к своей страже и слугам. Одевшись в мужское, Яньлинь могла спокойно и тайно покидать Запретный город, чтобы практиковаться в изгнании духов и навыках владения мечом и фучэнем^[62].

– Весьма впе...

Яньлинь резко развернулась, наотмашь ударив фучэнем.

– Ау, – без всякого выражения отозвался знакомый голос.

Пушистая кисточка фучэня полностью закрыла лицо говорившей, но Яньлинь узнала бы голос Бай Ху из тысячи.

– Возможно, вы уберете это от моего лица?

– Я все еще надеюсь изгнать вас.

– У вас не выходит.

Яньлинь все же опустила фучэнь. Лицо Бай Ху выражало лишь абсолютное спокойствие.

– Если вы думаете, что я сожалею об этом случайном ударе...

– Думаю, – перебила Бай Ху, – вы сожалеете о том, что удар был случайным. А также о том, что случайно не ударили меня еще несколько раз.

Хоть в чем-то она была совершенно права.

– Что вы здесь делаете? – перевела тему Яньлинь, доставая талисман для очищения ци. Даже несмотря на то, что ее застали за занятиями, неподобающими для принцессы, прекращать она не собиралась.

– Я хотела спросить...

Оказалось, под пристальным взором Бай Ху работать все равно что под взглядом тигра, который лежит, лениво развалившись на склоне, и думает, достаточно ли он сыт или все же в желудке найдется место для тебя.

– Почему вы отговаривали императора от войны?

Яньлинь резко обернулась, посмотрела на нее с возмущением.

– Скажете, что вы случайно подслушали наш разговор?

– Почему же? – Губы Бай Ху дрогнули в улыбке. – Намеренно. Я даже от двери не отошла, просто вы вылетели из комнаты, точно ласточка, и не заметили эту ничтожную.

Яньлинь скрестила руки на груди, кисточка фучэня свесилась с локтя.

– Ответьте же. – Алые узоры на белом ханьфу напоминали тигриные полосы, Бай Ху смотрела остановившимся взглядом голодного хищника. – Разве вы питаете какую-то жалость к варварам?

– Я питаю жалость ко всем людям и не вижу смысла в бессмысленном кровопролитии.

– Не видите смысла в бессмысленном, – усмехнулась Бай Ху и показалась чуть более живой и человечной.

– А вы не хотите тоже попробовать отговорить императора? – решила рискнуть Яньлинь. – Все же вы из тех мест, война разрушит и ваш дом.

– Война разрушит мой дом в первую очередь, – ответила Бай Ху, и лицо ее снова потеряло все краски жизни. – Но я не стану переубеждать императора. Тоже не вижу смысла в бессмысленном.

– Вы ненавидите варваров?

– Вовсе нет. Просто не верю в свой дар убеждения.

– Но вы убедили императора в том, что ваша отрава ведет его к бессмертию!

– Люди верят в то, во что хотят верить.

Яньлинь повесила на дверь последний талисман, замыкая круг, и, развернувшись, направилась прочь от хижины. Бай Ху последовала за ней беззвучным шагом кошки.

– Раз вы с границы, то многое должны знать о варварах. Расскажите.

– Как пожелает моя госпожа. – Бай Ху насмешливо поклонилась, не сбивая шага. – Далеко-далеко там, где заходит солнце, живут люди, неотличимые от тех, что обитают здесь. Наряди их в ту же одежду, и никто не увидит разницы. Дай им год на изучение диалекта, и никто не услышит другого говора. У них нет императора, они кочуют с места на место вслед за ветром и солнцем. Но однажды в их земли пришла война. Весть о ней принесла женщина, пришедшая с востока, за которой всюду следовал тигр. Была она так добра, мудра и сильна, что они позволили ей возглавить воинство. Ее называли Владычицей Запада, хоть она никогда не стремилась к власти.

– И что же с ней стало? – поторопила Яньлинь, поняв, что Бай Ху не собирается продолжать.

– Она победила врагов, но и сама пала в битве. – Черные глаза Бай Ху сделались абсолютно пустыми, Яньлинь вдруг поняла, что они совсем не отражают свет.

– Никогда не слышала этой истории. Она древняя?

– Не слишком. Но я узнала ее давно. Целую жизнь назад.

– А как ты сама жила на границе? – решила перевести тему Яньлинь, ведь от одного взгляда на Бай Ху сердце кольнуло неясной болью. Только произнеся это, поняла, что перешла с формального тона на дружеский.

Они шли по некогда роскошному саду заброшенного ныне поместья, Яньлинь всегда проходила сквозь него, когда окольными тропами пробирались ко дворцу. По весне сад расцветал золотом османтуса, и воздух полнился сладким его ароматом.

– Я покинула родной дом, когда была еще совсем маленькой девочкой, и попала к очень плохому человеку. Он был алхимиком... – Бай Ху замерла под деревом, потянулась к ветке и дотронулась кончиками пальцев до грозди мелких золотых цветов, – одержимым поисками бессмертия.

– Он учил тебя? – Яньлинь смотрела на нее – красивую, почти как кукла, и такую же неживую.

– Нет, я училась сама по его записям. – Бай Ху продолжила смотреть вверх, и даже золотой свет, проходящий сквозь крону, не делал цвет ее лица более теплым. – Он держал меня в качестве прислуги. Той, кто будет отмывать лабораторию после его экспериментов. И кормить тигра.

– Тигра? – переспросила Яньлинь, будто могла ослышаться. – Ты охотилась для него?

– Всех, кто умирал в ходе его экспериментов, он отдавал тигру. – Лицо ее больше напоминало фарфоровую маску. – Я отдавала тигру. Мы попали с ним в руки к тому человеку в одно время. Я была девочкой. Он – тигренком. Я растила его и наблюдала, как он становится людоедом. И все равно любила его.

Яньлинь смотрела на нее. По белой коже, начинаясь под челюстью и переходя на шею, бежал сероватый шрам.

– Это след от его когтей?

Бай Ху кивнула и опустила руку, отняв пальцы от золотых лепестков. Острый коготь хучжи на ее указательном пальце срезал несколько цветков.

– Однажды, когда тот человек спал, я украла ключ от клетки. И отперла ее. Я думала, что тигр убьет нас обоих, но меня он почему-то пощадил. Мы стали свободны. Только вот уже через неделю я узнала, что в соседнюю деревню пришел зверь и убил пятерых человек. Тот тигр, которого я вырастила и выпустила, продолжил губить невинных людей, потому что с детства не знал другой пищи.

– И что ты сделала?

Бай Ху повернулась к ней, посмотрела в ответ бездонной мертвой чернотой глаз.

– Я взяла меч и пошла в горы. Я убила своего тигра.

* * *

– Какие красивые. – Лунъян поболтал в воздухе ногами, обутыми в новенькие тигриные тапочки, полученными в подарок на четвертый день рождения. – Цзецзе сама их сделала?

Яньлинь улыбнулась, заглядывая в восторженные глаза брата. Его так просто было удивить. Несмотря на то что он рос в роскоши, среди нефрита, шелка и золота, Лунъян радовался каждой мелочи. Размахивая руками, рассказывал Яньлинь о том, как бабочка села ему на голову, или вел ее смотреть на каждый распустившийся в саду цветок.

– Конечно, сама, – кивнула Яньлинь, – они будут хранить тебя от всех бед. Только не ругайся с ними, маленький дракон.

– От всех бед? – переспросил Лунъян. – Даже от гнева отца?

Глаза его потускнели, у Яньлинь заболело сердце.

– Они защитят тебя от болезней и злых духов, а от гнева отца защищу тебя я, – пообещала Яньлинь, и Лунъян, мгновенно снова развеселившись, бросился к ней в объятья.

А шестнадцать лет спустя раздраженно оттолкнул ее руку.

Анфилада, по которой они шли, из-за желтоватой белизны камня всегда наводила Яньлинь на мысли о позвоночнике огромного дракона. Словно многие века назад он лег здесь, чтобы умереть, а после вокруг его скелета вырос Запретный город. Сейчас же другой дракон, совсем еще маленький, умирал на ее глазах.

Лунъян прислонился к стене, тяжело и хрипло дыша. Кожа его на контрасте с камнем выглядела серой. Закашлявшись, Лунъян закрыл рот платком, но Яньлинь все равно успела заметить кровь.

– Хватит, цзецзе. – И все же в голосе его слышалась та сталь, что Яньлинь помнила у отца. – Ни о войне, ни о бессмертии мы больше говорить не будем. Я не хочу с тобой ссориться.

Яньлинь тоже не хотела с ним ссориться, но...

– Почему ты слушаешь тех советников, что просто хотят нажиться на войне, ведь их сыновья служат в армии, а семьи занимаются производством оружия, но не слушаешь, что говорят люди в столице? Никто не понимает, зачем им воевать. Зачем отправлять сыновей, братьев и мужей на смерть.

– Они отправляются не за смертью, а за победой, – отрезал Лунъян, – и это упрочит мое положение как императора.

– Тебя любят как доброго правителя, который заботится о своем народе!

– Любят, но не боятся.

– А ты предпочитаешь страх любви?

Лунъян открыл рот, но не ответил, вдруг покачнувшись в сторону. Яньлинь испугалась, что очередной приступ почти свалил его с ног. Но оказалось, что дело вовсе не в приступе, а в Дунъяне, который на бегу врезался отцу в ногу.

– Папа и тетя что, ссорятся? – спросил он, запрокидывая голову и глядя на них такими же светло-карими глазами, что у них обоих.

– Вовсе нет, – поспешно ответили они хором.

Дунъян довольно покивал, продолжая цепляться за отцовские одежды. Яньлинь лишь вздохнула: очередная ее попытка переубедить брата с треском провалилась. Второй месяц она едва ли не каждый день говорила с ним, приводила множество разных доводов, но ни один не находил отклика.

И с каждой такой бесплодной попыткой сердце Яньлинь все больше наполнялось отчаянием. Однажды, кроме него, там ничего и не останется.

Лунъян, не всерьез отчитывая сына за то, что он опять убежал от слуг и воспитателей, нагнулся, чтобы привычно взять Дунъяна на руки, но тут приступ кашля вновь настиг его. Лунъян бы упал, ударившись головой о колонну, если бы Яньлинь не подхватила его под локоть.

– Ничего-ничего, – улыбнулась она перепугавшемуся Дунъяну, – твой папа просто перетрудился.

«И перепил ртутных эликсиров»^[63], – подумала она зло.

Перебросив руку Лунъяна через плечо, она повела его к беседке, мысленно отмечая, что тело брата кажется подозрительно легким. Под одеждами было неясно, насколько сильно он исхудал.

– Все время забываю, какая ты сильная, – усмехнулся он. На бледных потрескавшихся губах виднелись капельки крови.

– Если бы ты тоже занимался духовными практиками, а не травился непонятными зельями, был бы сильнее, – раздраженно пропыхтела Яньлинь.

– Раз так злишься на меня, просто могла дать упасть.

Яньлинь покачала головой. Ну как же он не понимает?

– Я никогда не дам тебе упасть, – ответила она, продолжая поддерживать Лунъяна, обнимая. Почти так же, как раньше катала на спине. Относила на руках в кровать. – Я люблю тебя, даже когда злюсь. Даже когда думаю, что ты не прав. Как бы ты ни ошибался, как бы ни заблуждался, я буду спорить с тобой, но любить. Ничто в этом мире не заставит меня разлюбить тебя.

– Я тоже люблю тебя, даже когда мы ругаемся. – Лунъян улыбнулся.

Яньлинь прикусила губу изнутри, подавляя в себе глупое желание расплакаться.

Но неважно, как сильно они любили друг друга, чувства все равно не могли заставить кого-то из них уступить.

Оставив Лунъяна с семьей, Яньлинь отошла, скрывшись под сенью отцветавшего османтуса, купаясь в его сладком запахе и тепле уходящей весны.

– Иногда мне кажется, что тише тебя приходит лишь смерть, – сказала Яньлинь, неясным чутьем уловив беззвучные шаги Бай Ху рядом с собой.

Та ничего не ответила, лишь замерла за ее плечом.

Яньлинь наблюдала, как брат и его жена увлеченно слушают Дунъяна, показывающего им воздушного змея, и чувствовала, как сердце сжимается от болезненной нежности и предчувствия скорой беды.

– Ты когда-нибудь любила? – спросила Яньлинь у беды, что стояла за ее спиной.

– Да. И очень сильно.

– Что случилось с теми, кого ты любила?

– Все они были убиты.

– И ты поклялась отомстить?

– Я поклялась все исправить.

– Разве можно исправить смерть?

– Это я и хочу узнать.

* * *

– В прошлом году здесь так красиво цвел османтус, – с трудом произнесла Яньлинь.

И все тонуло в зелени и золоте, в звоне птичьих песен, в обещании скорого лета, в солнечном свете. Как теперь утонуло в огне. Не осталось ничего живого: лишь пепел и тела, тела и пепел. Даже Яньлинь сама и та, кто тащила ее на спине, были уже скорее мертвы, чем живы.

– И расцветет снова, вот увидишь. – В голосе – рычащие, злые ноты. Так не уговаривают, так угрожают. Так врут, сами себе не веря.

– Прости, мне стоило сделать это раньше, – проговорила Яньлинь. Слова срывались с губ столь же тяжело, как кровь из раны крупными каплями падала на землю, просачиваясь через перетянувшую огромную рану ткань.

Ей надо было сделать это раньше: не вынуждать брата соглашаться на честный поединок и не побеждать его в бою один на один. Надо было действовать пусть подлее, зато быстрее. Раньше, чем две армии уничтожили друг друга, обратив пеплом приграничные регионы с обеих сторон.

– Тебе стоило не подставляться под его удар. Ты позволила ему себя ранить. Позволила себя...

– Убить, – договорила Яньлинь.

За то, что убила собственного брата, того, кого провела за руку от первого шага до последнего вздоха, она заплатила жизнью. Это казалось правильным.

– Ты не можешь умереть! – Голос сорвался на хриплый крик.

Яньлинь бы утешающе погладила ее по голове, но она уже не чувствовала рук. Та, кто несла ее на спине, точно совсем маленькую девочку, с трудом переставляла ноги. Кровь из ее собственных ран мешалась с кровью Яньлинь.

– Ты мне обещала. – Дыхание тяжелое, хриплое, рычащее. – Обещала, что после всего вырастишь на границе свой Ласточкин лес. Там будет цвести османтус и расти персики. А я стану тем тигром, что будет сторожить его.

– Может быть, в следующей...

– Ты обещала! – Слова сорвались, размылись подступившими к горлу слезами. – Почему должны умирать те, кто ни в чем не виноват? Кто хотел поступать правильно?

– Если бы я стала даосом, может, ответила бы тебе. – Яньлинь попробовала усмехнуться, но голос больше ей не подчинялся.

– Тогда я спрошу об этом у самой Си Ван Му. Упрошу ее дать мне шанс все исправить.

– Думаешь, можно исправить смерть?

– Даже если нет, лучше я умру в попытках, чем в смирении.

– Я выращу для тебя Ласточкин лес, – пообещала Яньлинь, закрывая глаза. – Только ты приходи обязательно, – попросила она тихо-тихо.

Тише, чем подкрадывается тигр. Тише, чем падает последний лепесток с отцветшего османтуса. Тише, чем приходит смерть и выпивает с полуоткрытых губ последнее твое дыхание.

* * *

– Я не толковательница снов, – ответила Бай Ху, когда Яньлинь ворвалась к ней в лабораторию и потребовала объяснить видение, пришедшее к ней.

Бай Ху не удостоила ее вниманием, не оторвалась от процесса обращения ртути в киноварь. Алхимический кабинет напоминал то ли лавку аптекаря, то ли шатер фокусника. На высоких резных стеллажах сверкали склянки с засушенными растениями, образцы руд и минералов. На жаровнях коптились глиняные котелки. И оставалось лишь догадываться, какие эликсиры готовятся в тиглях. В воздухе стоял смрадный запах серы, мешающийся с османтусовой сладостью.

Яньлинь окинула Бай Ху взглядом; теперь ей казалось, что она отчетливо помнила ее иной: бойкой, подвижной, временами злой и язвительной, эмоциональной, доброй к своим любимым и очень... живой. Эта же Бай Ху казалась бесцветной тенью себя прошлой. Или будущей?

Ведь, выходит, те события, что видела Яньлинь, только произойдут. Чем они были? Памятью прошлой жизни?

– Придя ко мне в сад, ты сказала, что я приглашала тебя, – произнесла Яньлинь. – Теперь я вспомнила, когда именно.

Бай Ху вздрогнула и застыла над тигелем, не оборачиваясь. Во всей ее фигуре – напряжение хищника, готового то ли к нападению, то ли к побегу. Яньлинь бы погладила ее по спине, успокаивая, если бы не боялась, что Бай Ху отшатнется, как от удара.

– Ты правда смогла уговорить Си Ван Му позволить тебе заново прожить жизнь?

– Оказывается, даже владычица царства мертвых не радуется такому количеству покойников, особенно когда большинство из них обращаются злыми духами. – Голос Бай Ху казался глухим и далеким.

– И ты решила, что убить моего брата сейчас – лучший способ предотвратить войну?

– А ты видишь другой? Ты пыталась его переубедить, множество раз. В этой жизни и в прошлой. – Руки Бай Ху нервно сжались, хучжи надорвал ткань рукава.

Все повторялось. Они бежали по кругу от смерти к новому рождению, от рождения к смерти, точно как в тиглях ртуть, смешиваясь с серой, обращалась киноварью, чтобы потом вновь стать ртутью.

– Если ты не способна выбрать между любовью к одному человеку и к целым народам, это сделаю я. Лунъяна запомнят как доброго и справедливого императора, который за свое недолгое правление сумел сделать страну процветающей. Его будут почитать. На него будут равняться. В его честь будут возжигать благовония и строить храмы.

– И он станет бессмертным, – пораженно выдохнула Яньлинь, поняв, что Бай Ху не врала.

Та тяжело вздохнула и, сняв тигель с огня, перелила содержимое в пиалу. Жидкость в ней блестела сталью и лунным светом. Ртуть, сплавленная с серой, ставшая киноварью и вновь обращенная ртутью. Полный круг перерождения. Змей, кусающий собственный хвост.

Яньлинь подняла взгляд и встретилась с черными, как их общая печаль, глазами Бай Ху.

– Я не соблюдала мер предосторожности при работе и вдыхала пары ртути, – произнесла она обескровленными потрескавшимися губами. – Так что от бессмертия и меня, и его отделяет лишь один эликсир.

* * *

– Если ты снова пришла отговаривать меня, можешь уходить, я даже слушать тебя не буду, – заявил Лунъян, стоило только Яньлинь ступить в его покои.

За ней беззвучно следовала Бай Ху, безмолвная и белая, точно призрак.

– Нет. – Яньлинь улыбнулась. – Мы с Бай Ху нашли общий язык. Я поняла, что убеждать тебя бесполезно.

Несмотря на смертельную бледность, заострившиеся черты и черные тени под глазами, лицо Лунъяна, осветившееся улыбкой при этих словах, показалось живым.

– Хорошо, что хотя бы сегодня мы не будем спорить, – облегченно вздохнул Лунъян.

Яньлинь опустилась на кровать подле него. В последние дни он не вставал.

– Может, и никогда больше. – В ее улыбке застыла печаль.

Бай Ху поднесла Лунъяну пиалу с эликсиром, накрытую крышкой. Точно корзину со спящей пока змеей – лишь заклинатель со своей волшебной флейтой знает, как открыть ее правильно.

Яньлинь остановила Бай Ху легким касанием пальцев.

– Оставь нас пока, потом я сама поднесу пиалу.

– Но... – На лице Бай Ху отразилось сожаление, смешанное с изумлением.

– Прошу.

Бай Ху отставила пиалу на столик и согнулась в поклоне, закрыв лицо рукавами.

– Надеюсь, моя госпожа не изменит тому, о чем мы с ней говорили. – Если раньше голос Бай Ху был по-настоящему мертв, теперь Яньлинь слышала, как старательно она подавляет эмоции.

– Не беспокойся об этом.

«А лучше беги отсюда так далеко, как только можешь», – хотела крикнуть ей Яньлинь, но лишь проводила взглядом удаляющийся силуэт.

– Я буду ждать тебя в Ласточкином лесу, сколько бы ни прошло времени! – все же не удержалась Яньлинь, когда Бай Ху уже затворяла дверь.

Показалось, что она улыбнулась.

– О чем вы говорили до этого? – с интересом спросил Лунъян.

– О том, что распря тигра с драконом губительна для обоих и потому нам тоже не стоит ссориться.

– Хорошо. Мне не нравится быть с тобой в ссоре, цзецзе. С самого детства... – Лунъян тяжело закашлялся, прижимая платок к губам.

Яньлинь обняла его за плечи, придерживая.

– С самого детства, – упорно продолжил он слабым и хриплым голосом, – ты была единственной, кто поддерживал меня. Даже когда я капризничал. Когда пытался сбежать. Когда донимал учителей. Когда не выполнял задания. И когда залил твою любимую гравюру чернилами. Ты ругала меня, но даже тогда я чувствовал, что ты делаешь это из любви ко мне. И я рад, что сейчас ты осознала, что какие-то вещи я понимаю лучше. – Пока он говорил, еще несколько раз сотрясался тяжелым кашлем.

Казалось, что он снова стал таким хрупким, каким был в детстве. Что все внутри него сделано из тонкой бумаги и рвется, рвется, рвется...

– Бай Ху сказала, что процесс перерождения может занять какое-то время. Прежде чем я стану бессмертным, ненадолго умру. Ты ведь позаботишься о моей семье и нашей стране? – Лунъян посмотрел на нее ясными глазами цилиня^[64], и Яньлинь кивнула, погладив его по голове.

– Я клянусь тебе: все, чего ты достиг, я сохраню и приумножу.

– Спасибо. – Он прикрыл глаза, тяжело вдыхая. – А теперь дай мне пиалу.

И Яньлинь поднесла ему эликсир. Как сотни раз подносила лекарства во времена болезней. Потом укрывала одеялом. Целовала в лоб. И оставалась хранить его сон до рассвета.

Лунъян выпил залпом, и кровь на его губах смешалась со ртутью. Он уронил голову Яньлинь на колени, провел кончиками пальцев по узору на ее ханьфу, когда-то им и подаренного. За стенами замка, сотрясая небеса громом, начиналась весенняя гроза. Яньлинь взяла Лунъяна за руку.

– Раньше я всегда просил тебя остаться со мной, пока непогода не утихнет, – сказал он. – Почему-то яснее всего помню, как ты говорила, что далеко-далеко там, где заходит солнце, живет Владычица Запада.

– А ты говорил, что тебе хочется отправиться туда вместе со мной.

Она сжала его руку крепко-крепко. Когда Лунъян только учился ходить, впервые поставив его на ноги, Яньлинь так боялась, что он упадет, что сжала его ладонь слишком сильно и Лунъян расплакался. Она еще долго-долго утешала его.

– До сих пор хочу. – Голос брата затихал, точно он уходил, а она оставалась.

Потом у него получалось ходить все лучше и лучше, и Яньлинь понимала, что должна отпустить его, позволить научиться держать равновесие самому.

Но выпустить его ладонь было безумно страшно.

– Тогда давай отправимся на запад, – попросила Яньлинь, склоняясь над ним, прижимаясь лбом к виску и сдерживая подступающие к горлу слезы.

– Как только я стану бессмертным.

Но однажды Лунъян увидел бабочку и бросился за ней. Его ладонь выскользнула из ее руки, и почему-то это было так больно и страшно, что Яньлинь едва не закричала. Но он побежал. А она лишь смотрела, как крохотная фигурка его все отдаляется и отдаляется.

– Когда ты станешь бессмертным, обязательно найдешь меня на западе, – пообещала ему Яньлинь. – Но часть пути тебе придется пройти самому.

Безжизненная рука брата выскользнула из ее ладони.

* * *

Яньлинь не знала, сколько прошло времени, прежде чем она покинула его покои. Не знала, откуда нашла силы закричать: «Советница Бай Ху отравила императора!»

Не знала, как смогла утешить убивавшуюся по мужу императрицу. Как смогла успокоить его сына.

Не знала, как губы ее смогли озвучить смертный приговор для Бай Ху.

– Дозволено ли мне последнее желание? – спросила она, глядя в глаза Яньлинь своими, сияющими, как отполированный обсидиан.

Яньлинь кивнула.

– Тогда я желаю стать тигром Владычицы Запада! – воскликнула Бай Ху и опустошила пиалу с ядом одним глотком.

Яньлинь не знала, как ей достало мудрости мирно править страной еще десять лет, прежде чем со спокойной душой передать трон Дунъяну и удалиться в горы, следуя своему дао.

* * *

– Далеко-далеко там, где заходит солнце, в горах на границе двух стран растет Ласточкин лес. Там живет прекрасная даоска, достигшая бессмертия. Спускается к ней небожитель, что похож на нее, точно родной брат. Османтус там цветет круглый год, и нет персиков слаще, чем те, что растут в ее лесу, – говорила молодая тигрица-оборотень, объясняя матери, зачем спускается с их горы и отправляется в горы другие. – Там вот уже две сотни лет живет Владычица Запада. Я хочу быть ее тигром.

Скала Клины

Евгения Липницкая

День лениво клонился к закату; Саша, Макс, Том и Хлоя не спеша брели по сонным, нагретым весенним солнцем улицам Маллоу, вдыхали напоенный ароматами цветов воздух, любовались бело-розовой пеной боярышника и рододендронов. Они методично прошлись по всем упомянутым в путеводителе местам, вдоль и поперек обошли городской замок и сад при нем, а теперь возвращались, усталые и довольные, чтобы полюбоваться напоследок местным памятником архитектуры – Домом с часами. Ну и выпить чего-нибудь прохладительного заодно.

«Старую скрипку» друзья увидели сразу, как только подошли к концу Дэвис-стрит: зеленый деревянный фасад, кружевные занавески на окнах, горшки с кудрявыми петуниями, потрепанная вывеска – эталонный образец старого паба, хоть в энциклопедию его фото помещай. Внутри было пусто, если не считать пары пожилых завсегдатаев, что, казалось, давно приросли к скрипучим деревянным стульям. Вторжение чужаков они встретили c демонстративным равнодушием и тщательно скрываемым любопытством, величественно кивнули в ответ на приветствия и снова склонились над выцветшей от времени шахматной доской. Крашеная блондинка за стойкой окинула друзей сонным взглядом, хлопнула розовым пузырем жвачки и продолжила меланхолично тереть стакан пожелтевшим полотенцем.

– Вы, видно, издалека приехали, – заметила она, когда ребята устроились напротив.

– И да и нет, – охотно отозвался Том, – мы с женой из Дублина, а это наши друзья из Москвы. Я там учился когда-то. Русская литература.

– Ого! Да вы, ребята, оказывается, умники. Добро пожаловать! Я Мерил. – Блондинка отсалютовала им полотенцем и принялась выставлять на стойку запотевшие пинты, содовую и колу. – Как вам наши места?

– Маллоу – красивый город, – улыбнулся Саша, – удачно мы выбрались сюда на выходные.

– Ох, парень, я бы на твоем месте не была так в этом уверена, – вздохнула Мерил.

– Почему? – удивилась Хлоя.

Мерил пожала плечами.

– Бельтейн, – сказала она с таким видом, будто объясняла очевидное.

Друзья непонимающе переглянулись.

– Не любите праздников? – предположил Том.

– Скорее уж, разумно опасаюсь, – сказала Мерил. – Все знают, что дворец только кажется заброшенным.

– Дворец? Вы имеете в виду замок? – переспросила Хлоя. – Мы сегодня были там, он очень милый.

Мерил поглядела на нее как на несмышленыша, что размазывает кашу по столу.

– Дворец – это дворец. Вы что же, ничего не слышали о Скале?

Все четверо покачали головами.

– Что за скала? Расскажете нам? – оживился Макс.

Остальные горячо его поддержали. Мерил обменялась многозначительными взглядами со старичками-шахматистами, вздохнула.

– Ладно, шут с вами. Слушайте. Неподалеку отсюда есть карьер, возле него большая скала, она зовется Карриг-Кли́на – Скала Клины, потому что там и есть дворец здешней королевы фей. Ее еще, бывает, Клиодной зовут, но по-нашему Клина. Она в этих местах живет с тех времен, когда дети Дану свободно разгуливали по земле. В прежние времена ее часто видали. Как только неподалеку от скалы устраивали ярмарку, так она обязательно появлялась и не раз уводила с собой самых красивых из молодежи, забирала в свою свиту. Спросите старого Патрика Магвайра, ему лет девять было, когда Клина увела вот так же его сестру, он своими глазами видел, как та уезжала с королевой фей на белой лошади. Бедняжка Дорин... Но мальчишке никто, конечно же, не поверил. К тому времени дворец в Карриг-Клина давно слыл заброшенным, из-за карьера рядом.

– Не морочь детишкам головы, Мерил, – проскрипел один из старичков-шахматистов. Его строгий взгляд за дольками очков так и сверкал недовольством.

– А что не так, господин учитель? Я ведь их не обманываю.

Старик недовольно покряхтел, передвинул ладью на шахматном поле и снова повернулся к ребятам.

– Не слушайте ее, молодые люди, – заявил он, – она сама не знает, что говорит. Дворец заброшен из-за карьера! Ха! Как будто таких соседей можно вот так запросто выжить с места! Я еще мальчиком был, когда отец мой на том карьере трудился, у них там то и дело что-нибудь ломалось из оборудования. День за днем, то одно, то другое, постоянно несчастные случаи. Отлично помню его рассказы. Дошло до того, что люди боялись выходить на работу, просто отказывались наотрез, и все тут. Начальство с ног сбилось, пытаясь исправить дело. В конце концов кто-то догадался привезти в карьер пастора, тот отслужил мессу, и с тех пор в окрестностях Скалы все стало тихо. Вот так-то, молодые люди! – Старик обвел присутствующих назидательным взглядом.

Мерил хмыкнула, но промолчала.

– А скажите-ка, эта Скала, далеко она от Маллоу? – поинтересовался Макс.

Саша с Томом понимающе переглянулись, мысленно прощаясь с перспективой провести тихий вечер в гостевом домике, а заодно и с желанием выспаться. Глаза Макса горели хорошо знакомым друзьям энтузиазмом. Даже удивительно было, что он до сих пор не бросился записывать рассказанное. Макс еще со счастливых времен студенчества обожал всякие мистические штуки и еще больше – их разоблачения.

– Скала-то? Милях в пяти-шести. – Мерил отложила свое полотенце, прищурилась. – А тебе зачем? Собрался туда прогуляться?

– Конечно, – улыбнулся ей Макс, выкладывая на стойку деньги. – Не можем же мы пропустить такую достопримечательность! Тем более господин учитель утверждает, что сейчас у Скалы безопасно.

Старики дружно вскинули головы, потеряв всякий интерес к незаконченной партии.

– Я такого не говорил, – возразил тот, кого Мерил назвала господином учителем. – Я сказал, после мессы в карьере все стало спокойно.

Макс с улыбкой пожал плечами.

– Вот и отлично. В любом случае мы ребята не из пугливых.

Старик задумчиво почесал кончик носа, поправил очки.

– Полагаю, отговаривать вас бесполезно? – произнес он. – Что ж, в таком случае постарайтесь хотя бы вернуться засветло.

– Как скажете, – кивнул Макс.

На этом они и распрощались.

Едва друзья вышли из темного чрева паба в пронизанный золотисто-розовым светом предвечерний город, Макс, конечно же, сразу предложил отправиться к загадочной скале. «Просто посмотреть. Туда и обратно. Каких-то несчастных пять или шесть миль, это же буквально рукой подать! Полюбуемся закатом, сделаем пару фотографий, а через полчаса уже будем пить чай на веранде».

Макс лучился таким энтузиазмом, что возражать ему было совершенно невозможно. Впрочем, ребятам и самим любопытно было взглянуть на источник местных суеверий. Россказни о феях их немало позабавили. Каких только сказочек не придумывают люди, чтобы завлечь доверчивых туристов.

Фургон ждал их на парковке гостевого дома, нетерпеливо поблескивая фарами. Хлопнули дверцы, навигатор проглотил запрос и бодро отрапортовал о готовности проводить людей к заданной на карте точке. Хлоя запустила мотор. Минут через двадцать нетерпеливые пассажиры высадились у южной стороны карьера. Дальше проехать было нельзя, от окружающего пространства карьер и скалу за ним отрезал длинный сетчатый забор.

– Похоже, эта их фея и в самом деле опасная дама, – усмехнулся Саша.

– Точно, – отозвался Том, – а еще не очень любит гостей. Ну что, едем обратно?

– Эй, ребята! – Отошедшая чуть дальше Хлоя призывно махала им рукой. – Кажется, там есть проход. Глядите!

Проход впереди действительно был – ярда три свободного пространства между ограждениями. Длинная тропа заросла травой и мелким кустарником, по обеим сторонам ее уходили вниз крутые каменистые склоны, прикрытые лишь тонким проволочным плетением, а в конце высился серо-зеленый, покрытый мхом и плющом каменный массив.

– Это все, что ли? – разочарованно протянул Макс. – А разговоров было... Давайте хоть осмотримся.

С левой стороны почти отвесная каменная стена вплотную соприкасалась с забором, справа склон казался более пологим, выступающие камни и корни образовывали там подобие лестницы, по которой Макс ловко вскарабкался наверх.

– Другое дело! – крикнул он, оказавшись на вершине утеса. – Эй, народ, поднимайтесь, вид здесь обалденный!

Саша со вздохом последовал за ним. Том поколебался немного, но в итоге протянул руку Хлое, и вскоре они тоже оказались наверху. Вид со скалы действительно открывался потрясающий. Зеленые просторы, далекие игрушечные домики, необъятное небо, опушенное нежно-розовыми облаками, а прямо под ногами – сюрреалистические ярусы карьерных уступов, будто великанская лестница, ведущая к бирюзовому озерному зеркальцу на дне гигантского каменного амфитеатра.

– Красота какая! – Хлоя тотчас потянулась за телефоном.

– Да уж, умели местные феи жилье выбирать, – согласился Саша.

Друзья устроились на камнях и долго наблюдали, как солнце клонится за край каменной чаши, как наливается густым лиловым цветом небо и опускаются на Скалу Клины прозрачные сумерки. Негромкая беседа текла неспешно, то и дело замирая, пока не стихла вовсе. Над зубчатым выступом загорелась первая робкая звезда, невесомые облака прорезал тонкий серп новорожденного месяца.

«Пора возвращаться», – подумал Макс, но не сказал ни слова. Тело было сонным, тяжелым, голова сама собой клонилась на грудь, в ушах тоненько звенели сотни далеких серебряных колокольчиков.

«Засиделись мы здесь», – промелькнуло в голове у Саши, но камень, на который он облокотился спиной, казался мягче перины, и веки наливались свинцом, и где-то далеко-далеко нежный голос напевал чуть слышную мелодию без слов.

«Надо спускаться, скоро совсем стемнеет», – пришло в голову Хлое, но она и пальцем не пошевелила в ответ на эту мысль, расслабленная, размякшая, под головой – теплое плечо Тома, глаза блаженно прикрыты, на губах – легкая улыбка, дыхание мерное и глубокое, в такт едва слышимой скрипке.

– Эй, ребята, вы слышите? – Том первым стряхнул с себя оцепенение. – Музыка! Как будто приближается.

Хлоя заерзала, вздохнула с досадой, неохотно выныривая из грез, потерла глаза, прислушалась.

– Точно. А еще, смотрите, внизу свет! Там кто-то есть.

– Рабочие, наверное, – предположил Саша.

– Не похоже, – покачал головой Макс. – Сегодня же вроде праздник, да? Может, местные отметить решили?

– Нашли место, – зевнул Саша. – Не боятся, что ли, эту, как ее? Клину свою...

Прохладный ветерок дохнул им в лицо и рассыпался у ног туманной дымкой. Музыка уже была слышна достаточно хорошо, чтобы различить странную переливчатую мелодию. Она то замедлялась, то ускоряла темп, то баюкала, то звала сорваться с места и закружиться в вихре танца. Призрачный свет внизу, что недавно мерцал едва различимой звездочкой, разгорался все ярче, и казалось, сама луна вот-вот выкатится из недр скалы.

– Там люди. – Макс понизил голос. – Говорил же, местные празднуют. Смотрите!

Из расщелины в скале, как из распахнутой двери, неторопливо выплывали мужские и женские фигуры в старинных одеждах, наподобие тех, что можно увидеть на картинах прерафаэлитов. Они кружили под музыку в лучах призрачного света, разбивались на пары, выстраивались в хороводы и снова рассыпались лепестками по ветру. Наверху отчетливо слышны были их голоса и смех.

– Наверное, какой-нибудь местный фольклорный клуб, – предположил Том, – или виккане^[65].

Серебряные колокольчики звякнули позади, совсем близко. Макс подпрыгнул от неожиданности.

– О! Привет! – Саша обернулся первым и тут же расплылся в улыбке при виде трех очаровательных девушек: судя по их одежде и венкам из веточек цветущего боярышника, из числа празднующих. – У вас там какой-то фестиваль или вечеринка для своих?

Красавицы захихикали, но на вопрос не ответили, то ли не поняли его акцента, то ли слишком вжились в роли. Отступили на пару шагов, поманили за собой, заулыбались многообещающе. Саша, позабыв обо всем, шагнул следом.

– Аккуратно, там же обрыв! – Том рванулся за другом, но сразу осекся. – Лестница? И как мы не заметили?

Действительно, совсем рядом с тем местом, где они недавно сидели, виднелись вырубленные в скале широкие ступени, и Саша уже спускался по ним вслед за прекрасными незнакомками.

– Ну вы идете или как? – Он обернулся к застывшим в нерешительности друзьям. – Нас пригласили! Том, ты мне здесь нужен, я с ними сам не объяснюсь. Как сказать по-ирландски «я влюблен»?

– Похоже, мы тут скоро еще одну свадьбу сыграем, – рассмеялся Макс. – Пойдем, что ли? Повеселимся немного.

Хлоя пожала плечами, причин отказываться не было. Том возражать тоже не стал, в конце концов, они ведь затем и приехали, чтобы получить новые впечатления, а здесь такой шанс.

Внизу их встретили как дорогих гостей: улыбками, аплодисментами, тяжелыми чашами с пенным питьем. Под песни и смешки повели к высокому каменному сиденью, устланному коврами и мехом – ни дать ни взять настоящий древний трон, – где гордо восседала удивительной красоты женщина, в которой каждый из друзей без сомнений узнал легендарную хозяйку этого места.

Танцоры склонились перед ней в глубоких поклонах и бесшумно отошли назад, так что Саша, Макс, Том и Хлоя очутились перед троном, будто на сцене, подсвеченной софитами. Музыка смолкла, и в наступившей тишине казалось, воздух вокруг потрескивает, как перед грозой.

– Вижу, у нас гости, – улыбнулась женщина, – пусть и незваные.

Друзья смущенно поприветствовали ее, не вполне понимая, стоит ли им подыгрывать представлению, которым, без сомнения, являлся весь этот праздник, или расслабиться и быть просто любопытными туристами.

– Что ж, оставайтесь, раз пришли, – произнесла хозяйка бала. – Закон гостеприимства свят. Развлекайтесь вместе с моим народом.

– Извините, мэм, – подала голос Хлоя, – вы ведь – Клина, королева фей?

На лице женщины промелькнуло удивление.

– Именно так, – кивнула она. – Вам повезло, немногие смертные могут похвастать тем, что побывали на моем пиру.

– Вы правы, – согласилась Хлоя, – но еще меньше тех, кто возвратился с него домой. Местные легенды только о том и говорят.

Королева досадливо поморщилась.

– К чему ты клонишь, дитя?

– Пообещайте, что отпустите нас.

По толпе позади пронесся удивленный ропот, но женщина на троне приподняла лишь палец, и голоса стихли, как шелест листвы в безветренный день. Несколько бесконечно долгих секунд она разглядывала стоящую перед ней девушку.

– Как играет! – шепотом восхитился Макс.

– Да уж, – согласился Том. – Ей бы на Бродвей.

– Хорошо. – По губам королевы скользнула усмешка. – Обещаю. Даю свое королевское слово, что с рассветом вы все четверо сможете отправиться, куда пожелаете. А сейчас идите и повеселитесь уже. Разве не за этим вы явились?

Она сделала знак, и все вокруг тут же пришло в движение. Снова заиграла музыка, звонче прежнего зазвучали голоса и смех, будто чья-то невидимая рука нажала на «play»^[66]. Друзья моргнуть не успели, как затерялись в толпе, но почему-то это их совсем не беспокоило. Даже неразлучные Том и Хлоя едва вспоминали друг о друге, кружась в вихре танца под руки с незнакомцами и незнакомками.

Все здесь казалось лучше, ярче, чище, все манило обещанием радости, легкости и удовольствий, каких не испытывали они никогда раньше, все сливалось в многоцветные, сверкающие узоры гигантского калейдоскопа.

* * *

Небо над Скалой едва начало светлеть, когда озябшая Хлоя открыла глаза и обнаружила, что свернулась калачиком на траве, а под головой у нее – нога мирно спящего Тома. Рядом раздавался раскатистый храп Макса: он беззаботно разлегся у самого края обрыва и счастливо улыбался во сне, как ребенок. Справа зашевелился Саша, сел, протирая глаза, растерянно озираясь по сторонам.

– Да ладно! Мы, получается, здесь вчера вырубились и это был сон? Так нечестно...

Хлоя в ответ только вздохнула и принялась тормошить Тома. Ей тоже снился удивительный сон, от которого жаль было пробуждаться. Расстроенный крушением ночных иллюзий Саша неласково ткнул в бок Макса. Тот всхрапнул, ругнулся и лягнул приятеля в ответ.

– У, садюга, – пожаловался Макс, – такой сон мне испортил!

– Давай-давай, подъем, – буркнул Саша, – выспались уже.

Хмурые, помятые и продрогшие друзья в молчании спустились с утеса. Вокруг клубился туман, такой густой, что дальше кончика носа ничего нельзя было разглядеть. Хлоя попыталась включить фонарик, но батарея ее телефона оказалась безнадежно разряжена. У Тома с Максом телефоны тоже признаков жизни не подавали, а на экране Сашиного мигало предупреждение о полном отсутствии сети.

– Ничего страшного, тут мы точно не заблудимся, – уверенно сказал почти не видимый в белой дымке Том.

– Конечно, не заблудимся, – усмехнулся Макс, – просто пойдем вдоль забора.

Он вытянул руки перед собой и сделал несколько шагов влево, туда, где должно было стоять проволочное ограждение, но ничего не нащупал.

Еще несколько шагов, снова – ничего.

– Макс, ну что там? – нетерпеливо позвал Саша.

– Пусто.

– Значит, ты на тропе, сворачивать здесь все равно некуда. Стой, мы идем к тебе!

Некоторое время они брели вслепую, взявшись за руки, чтобы не потерять друг друга в тумане, пока не стало ясно, что тропа давным-давно должна была закончиться.

Посовещавшись, друзья сменили направление, но результата это не принесло.

– Надо пробовать звонить в службу спасения, – сказал наконец Саша. – Не знаю, как вы, ребята, а я до чертиков напуган.

Никто ему не возразил, кроме телефона, что жалобно всхлипнул и отключился, едва Саша вытащил его из кармана. Последняя ниточка, связывавшая друзей с миром по ту сторону туманной завесы, оборвалась. Больше не осталось на свете ничего, кроме клубящегося тумана, влажной травы под ногами и тишины, нарушаемой только их прерывистым дыханием.

Они шли вперед и возвращались, сворачивали влево и вправо, вытягивались цепью, но не находили даже намека на тропу, ограждение или оставленный на дороге фургон. Ноги гудели, холод пробирал до костей, языки стали шершавыми от жажды, а желудки сварливо ворчали, напоминая о пропущенном ужине, завтраке, а возможно, и обеде.

– Так не бывает, – простонал Том, – от машины до этой проклятой скалы даже полумили не было!

– Ходим по кругу, – буркнул Макс.

– А какие еще есть варианты? Сесть и ждать, пока туман не развеется? – огрызнулся Саша. – Предлагай, если самый умный.

– Ты чего разошелся?

– А с того, что мы бы вообще сюда не поперлись, если бы не ты!

– Так надо было не переться!

– Не, надо было оставить тебя там одного, сны досматривать!

– Ребята, не ссорьтесь, – вмешалась Хлоя. – Это нам сейчас никак не поможет.

Парни замолчали, только обиженно сопели, продолжая отмерять шаги в никуда.

– Стойте. – Том замедлил ход. – Я правильно понимаю, что все мы этой ночью видели какие-то очень приятные сны?

– И что? – удивился Макс.

– А то! Никто не хочет рассказать, что ему снилось? – спросил Том. – Нет? Ладно, тогда я попробую.

И он стал рассказывать. Через минуту повествование подхватила Хлоя, потом Саша и, наконец, Макс. Четыре разных сна не только совпадали до мельчайших деталей, но дополняли друг друга, как если бы ребята в действительности были свидетелями одного и того же события. Друзья замерли, ошеломленные.

– Выходит, нам это все не приснилось, – прошептал Том.

– И что теперь делать? – растерянно пробормотал Саша.

– Как что? Требовать исполнения договора. – Хлоя подняла голову к невидимому в тумане небу и прокричала так громко, как только могла: – Эй, Клина! Ты обещала отпустить нас, помнишь? Дала слово королевы! Неужели теперь твой народ увидит, как ты нарушишь его?

Ответом ей была все та же гнетущая тишина.

– Ладно, – вздохнула Хлоя. – Мы хотя бы попробовали...

– Погоди, – насторожился Макс.

Теперь и остальные почувствовали легкое дыхание ветра. Сперва едва различимый, он быстро креп, разгоняя на своем пути клочья тумана, и скоро открыл взглядам знакомую тропу, плетение ограждений вдоль нее и совсем рядом – обветшавший, вросший в землю пустыми колесами, покрытый толстым слоем пыли и ржавчины фургон. Саша, Макс, Том и Хлоя стояли перед ним и не решались взглянуть друг на друга. Но каждый из них уже ощущал, как тяжко время давит на плечи, и отлично знал, что увидит, когда повернется.

Короткая рубашка

Оксана Токарева

Весенний вечер выдался теплым, как забытое на столе пиво, и душным, будто само море, уставшее от зимних штормов, отрыгивало соленый пар. Легкий бриз, приносивший хоть какую-то прохладу, к сумеркам стих, сменившись тяжелым штилем, таким редким в этих широтах. Пол брел по песку, перемешанному с галькой, то и дело спотыкаясь о выброшенные волнами коряги, куда более бесприютный и ненужный, чем они. В карманах – ни гроша, во фляге – пустота, как и в душе, тосковавшей по лучшим временам. Его выгнали с китобоя за пьянство, и теперь он ковылял вдоль кромки прибоя, мечтая лишь о том, чтобы где-нибудь добыть глоток самого паршивого бренди или виски.

Тусклый свет маяка мерцал вдали, разбавляя лиловатый, как нос пропойцы, сумрак. Но Пол смотрел не на него, а на дрожащее зарево у подножия скал. Костер. Значит, люди. А где люди – там и выпивка. Он облизнул потрескавшиеся губы, представив, как кто-нибудь сжалится и протянет ему стакан. Песок хрустел под стоптанными ботинками, вновь окрепший бриз трепал засаленные патлы. От кромки неба расползалась черная кайма разрастающейся тучи. Если ветер ее не отнесет на тот берег пролива, не избежать грозы. Но пока в воздухе пахло водорослями и дымом – не обычным костровым, а каким-то горьковатым, словно жгли полынь и старые кости. Но Пол не обращал внимания. В голове гудело, в животе сосало, и единственной мыслью было – добраться до огня.

Он уже различал силуэты – несколько фигур двигались по кругу в неверном мерцании костра. Распущенные волосы, украшенные венками, длинные летние платья, подчеркивающие характерные, у некоторых довольно соблазнительные формы женских фигур. Бабы? Что они тут забыли, в этом безлюдном месте?

Может, рыбачки? Или туристки? В город приехало много отдыхающих, желавших провести выходные на побережье. Хотя языческий Бельтейн и даже Вальпургиеву ночь давно уже не справляли, почему бы не насладиться неожиданно теплой погодой? Впрочем, неважно. Главное – там явно была выпивка. Пол ускорил шаг, пошатываясь, как старый баркас на волнах. В ушах звенело от жажды, язык прилип к небу.

«Хоть глоток, всего один глоток, – стучало в висках. – Наверняка у этих потаскух есть виски».

Но когда дым рассеялся, он замер.

Вместо ожидаемых рыбачек или подгулявших туристок он увидел у огня женщин в длинных, до пят, рубахах из грубой рогожи или парусины. Белизна полотна вызывала неприятные ассоциации с саванами. А венки из трав с веточками привлекающей фейри бузины и пучки полыни, тимьяна и лаванды, которые бесовки бросали в котел, где кипела явно не уха, не оставляли сомнений в том, что собрались они явно для колдовского ритуала. Бельтейн – древний праздник фейри, время шабашей ведьм и полетов на метле. Не просто так женщины будто не шагали, а скользили над землей. Лиц Пол не различил. Они скрывались в глубоких тенях.

Дым от котла вместо того, чтобы подниматься вверх, стелился по земле, обвивая ноги женщин змеиными кольцами, готовыми в любой момент сомкнуться в смертельном удушающем захвате. Свечи, отлитые из воска, смешанного с травами, чадили по краям поляны, образуя пятиконечную звезду. И Пол уже ступил внутрь этой демонической фигуры.

В центре, над котлом с черной жижей, стояла, видимо, верховная ведьма. Длинные рыжие волосы скрывали лицо, руки, тонкие, не просто иссохшие, но словно изъеденные коростой или же обглоданные рыбами и раками, мешали варево костяной ложкой. Рубаха, не долгополая, как у остальных, а кружевная, едва прикрывавшая колени, выставляла на всеобщее обозрение ноги – неожиданно стройные, почти девичьи, но покрытые синяками и залитые кровью, струившейся по внутренней поверхности бедер.

Пол хотел отступить, но в этот момент предводительница обернулась, и он ее узнал. Лицо, когда-то такое милое, теперь напоминало высохшую грушу – все те же черты, но будто усохшие или размытые дождем, который никак не мог добраться до побережья. Глаза, в которых он когда-то тонул, теперь смотрели сквозь него, словно он был уже мертвецом. Он узнал и ноги, которые сводили его с ума. Ее открытые коленки, округлые, аппетитные, на которые он сразу положил взгляд, впервые увидев ее в пабе их городка, которые потом раздвинул в узком заплеванном переулке.

– Пол – полено, – с ненавистью прошипела она, и в его памяти всплыл тот вечер.

Третья бутылка виски. Они сидели в портовом кабачке, где потолок был низким, а воздух – густым от табачного дыма и лживых обещаний. Она смеялась над его шутками, ее лицо раскраснелось от выпивки и поцелуев, которые он то и дело украдкой оставлял на ее шее. Ее глаза блестели, но не от счастья – от того же виски, что затуманило и его разум.

Почему он так поступил? Пол потом сто раз прокручивал в голове этот вечер, но так и не нашел ответа. Может, потому что друзья подливали ему выпивку, а он всегда был щедрым – если угощали, он считал, что должен поделиться счастьем. Или просто потому, что в тот момент она казалась ему не человеком, а вещью – красивой, доступной. И она принадлежала ему. Он и дальше мог бы пользоваться ею безраздельно. Зачем он позволил уговорить себя поделиться?

– Пойдем к родителям, познакомимся, – прохрипел он, обнимая ее за талию и увлекая в темную подворотню.

Она засмеялась, думая, что это шутка, но смех оборвался, когда он прижал ее к холодной кирпичной стене.

За спиной послышался пьяный хохот дружков.

– Давай, Пол, не тяни! – раззадоривали они.

– Смелее, если что, мы подержим!

Кто-то крикнул:

– И не забудь, что нам обещал!

Она вырывалась. Сначала тихо, испуганно:

– Пол, хватит, отпусти...

Затем громче:

– Нет! Прекрати!

Но он не слышал. Или не хотел слышать. Трясущимися от выпивки и вожделения руками срывал с нее платье, задирал короткую кружевную рубашку, которую она надела явно для него. Она кричала. Кто-то из друзей зажал ей рот ладонью. Потом была кровь. На ее ногах. На его руках. Когда все кончилось, она лежала на земле, дрожа, как пойманная птица. Пол, внезапно отрезвев, попытался поднять ее, но она вскочила и побежала – к морю, в темноту.

Он не пошел за ней. А утром нашли ее туфли на берегу.

И с тех пор этот взгляд – полный ужаса, отчаяния и ненависти – преследовал его в каждом кошмаре. Он столько лет топил мучительные воспоминания в алкоголе, но они являлись к нему и в похмельном бреду. Разве он заслужил такие муки?

А теперь она стояла перед ним снова. И ее глаза светились торжеством.

Котел зашипел громче. Она простерла к Полу иссохшую руку – пальцы были неестественно длинными, с зеленоватыми ногтями, похожими на рыбьи кости, отполированные прибоем. Пол почувствовал, как ноги стали ватными, а в горле застрял ком, будто он проглотил носовой якорь.

Ведьма медленно протянула руку, и костлявые пальцы сцепились вокруг его запястья. Прикосновение было ледяным, как морская вода в феврале.

– Ты думал, я забыла? – Ее голос звучал так, будто доносился со дна – глухо, с пузырящимися нотками. – Ты думал, что можно просто сделать это и уйти?

Она привлекла его к костру с силой прилива, рвущего швартовы. Пол, потеряв равновесие, рухнул на колени перед котлом, где булькала черная жижа, пахнущая гнилыми мидиями и медью. Пламя осветило то, что скрывала кружевная рубаха, – вместо тела зияла бездна, как в трюме корабля, пролежавшего на дне века. В этой тьме шевелилось что-то – то ли угри, то ли спутанные водоросли, то ли пальцы утопленников. И из-под коротенькой рубашки выглядывали стройные девичьи ноги в разводах крови.

– Я ждала! – Голос ее был теперь как скрип ржавых якорных цепей.

Пол вдруг ощутил во рту вкус соли – не морской, не той, что остается после слез, а той, которая отдает кровью.

Перед глазами поплыли видения. Ледяная струя врывается в легкие, вытесняя последний пузырь воздуха. Руки бьются о черную воду, но поверхность сразу становится твердой, как палуба под ногами. Течение уносит вниз, где во тьме уже ждут – бледные, раздувшиеся лица тех, кто тоже не доплыл. Водоросли, как зеленые змеи, обвивают шею, впиваются под кожу...

Пол закричал, но звук потерялся в грохоте прибоя. Он рванулся назад, выдираясь из цепких пальцев утопленницы, и ветхая ткань его рубахи лопнула с треском старых парусов, оставляя у нее в руках клок полотна и лоскут кожи. Он побежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни. За спиной раздавался хор жутких голосов, слышался то ли потусторонний смех, то ли вороний грай, то ли плач чаек. Пол упал, ударился коленом о валун, но тут же вскочил. В ушах стучало: «Беги, беги, беги». Ноги вязли в песке, будто в жидком иле. Камни превращались в скользкие, колкие шары морских ежей. По лицу хлестал дождь. Непогода, так долго томившая берег душным зноем, разразилась прямо над его головой сильнейшей грозой, разверзая черную бездну, полную орущих и гогочущих бесов.

Когда он достиг кромки прилива, с берега донесся крик, от которого сжались легкие, будто в них уже попала вода:

– Ты думаешь, море тебя спасет? Я дышу в его приливах! Я сплю в его глубинах!

Обернувшись, Пол увидел: она стояла по пояс в воде, но волны не омывали ее, а стекали с невидимого барьера. Ее короткая разорванная рубаха, раздуваясь на ветру, сливалась с гребнями пены.

– Когда твой корабль пойдет ко дну... – голос настиг его сквозь шум внезапно налетевшего шторма, – я буду ждать на берегу. Как ты ждал меня тогда у подворотни.

* * *

Пол не пил тридцать семь дней. Он считал каждый час, каждую минуту – как когда-то считал мили до родного порта. Трясущиеся руки, ночная испарина, кошмары, в которых он снова и снова тонул в тех самых глазах... Но он держался. Каждое утро он приходил в порт и стоял у причала, забредал в доки и к грузчикам. Искал хоть какую-то работу.

– Тебе нечего здесь ловить, алкаш, – бросали ему.

Но на тридцать восьмой день старый капитан Йоргенсон, прищурив единственный глаз (второй он потерял где-то у берегов Сомали), сказал:

– «Катти Сарк» выходит завтра на промысел. Ты знаешь, где у сейнера нос, а где корма?

– Знаю, – прошептал Пол.

– Тогда в пять утра здесь. Пьяным не приходи.

Судно было древним, как грехи Пола. Облупившаяся краска, ржавые лебедки, вылинявшая палуба, пропитанная рыбьей чешуей и солью. Но для Пола это был ковчег.

Команда встретила его молчанием.

– Это Пол, – представил его капитан. – Будет младшим матросом, а там посмотрим.

– Опять нянькаться с пропойцей? – проворчал боцман, плюнув за борт.

Первый день в море Пол провел, стирая в кровь ладони о канаты. Он работал как одержимый: чистил палубу, драил ржавые люки, закреплял в трюме ящики с провиантом. Он знал: если остановится, увидит в брызгах волн ее лицо.

Ночью, когда команда спала, он вышел на палубу. Море было черным, как та бездна под рубахой. Где-то там, в глубине...

– Не заглядывайся, – раздался за спиной голос капитана. – Море любит, когда в него всматриваются. Может потянуть.

Пол кивнул.

– Я бросил пить, – вдруг сказал он, словно оправдываясь.

Капитан хмыкнул:

– Все мы тут что-то бросили, парень.

Утром сейнер закончил переход, и команда приступила к промыслу. Пол следил за лебедкой, спуская на воду моторку, с помощью которой закидывали невод, и с улыбкой смотрел за горизонт. Он верил, что сможет начать все заново. Но в темном камбузе лежала его старая рубаха – та самая, что порвалась в ту ночь. Тридцать семь дней завязки она напоминала о том, к чему может привести всего один глоточек. Пол взял ее с собой на борт, чтобы не сорваться. Ведь у моряков не так уж много способов согреться душой и телом. Но иногда во время качки ему казалось, что рубаха шевелится, и слышался голос, зовущий его из глубин.

Пол ходил на сейнере уже почти год и за это время ни разу не промочил горло горячительным. Зато дорос сначала до боцмана, потом и до штурмана. В молодости-то он даже умел прокладывать курс, а сейчас с легкостью читал знаки фарватера и еще ни разу не ошибался. Приближался Бельтейн, и Пол не хотел даже думать об этом проклятом языческом празднике. Бывалые моряки, конечно, советовали ему сходить в церковь, но он так и не покаялся в грехах. Даже в том, самом страшном.

Третий день промысла начался с тревожных признаков. Еще на рассвете чайки неожиданно покинули корму, а к полудню горизонт почернел, будто его облили мазутом. Капитан Йоргенсон, посасывая потухшую трубку, хмуро наблюдал за надвигающейся стеной дождя.

– Готовьтесь к авралу, – бросил он, но шторм пришел раньше, чем ожидали.

К четырем часам волнение достигло уже шести баллов. «Катти Сарк» скрипела всеми шпангоутами, раскачиваясь, как старый пьяница на утренней заре. Пол, стоявший у штурвала, пока Йоргенсон вел переговоры с диспетчером о заходе в порт, чувствовал, как мокрое рулевое колесо вырывается из рук, сделавшись живым и неукротимым. Соленая пена хлестала по лицу, застилала глаза.

Внезапно сквозь пелену дождя он увидел огни. Или ему показалось? Точно, маяк! Значит, вход в бухту близко. Спасение!

– Лево руля! К берегу! – закричал он, поворачивая штурвал.

Но в тот же момент раздался истошный вопль впередсмотрящего:

– Скалы! Прямо по носу!

Пол понял страшную правду: в штормовой кутерьме он перепутал обозначения фарватера. То, что он принял за маяк, оказалось предупреждением о каменной ловушке.

Удар потряс судно. Раздался жуткий скрежет – стальной корпус скорчило на рифах, как бумажный кораблик. Палуба накренилась под немыслимым углом. Посыпались ящики, порвались тросы.

Кто-то закричал:

– Шлюпки на воду! Спустить спасательный плот!

Пол бросился помогать команде, когда новый вал перекатился через палубу. Его подхватило, протащило по мокрому дереву и швырнуло в открытый люк трюма. Он рухнул вниз, ударившись спиной о какую-то бочку.

Когда сознание вернулось, вокруг уже хлюпала вода. Темнота была абсолютной, лишь где-то сверху мерцал тусклый свет аварийного фонаря. Пол попытался выбраться, но переломанные шпангоуты перекрыли путь. Вода поднималась с пугающей скоростью, достигая пояса.

Где-то над ним раздавались вопли, шаги, потом – отчаянный стук по корпусу:

– Есть кто живой?!

Пол закричал в ответ, но его голос потонул в реве шторма. Затем наступила зловещая тишина – команда покинула тонущее судно. Вода добралась до груди. Пол судорожно цеплялся за бочку, понимая, что это конец. В последний момент он заметил узкую щель – возможно, выход? Собрав силы, он рванулся вперед...

Ледяная вода сомкнулась над головой Пола. В темноте трюма он нащупал щель между перекореженными корабельными ребрами и перегородками – последний шанс. Кровь стучала в висках, легкие горели огнем. Слепой, обезумевший от ужаса, он протиснулся в узкий проход, чувствуя, как ржавый металл рвет кожу.

Когда он выбрался на палубу, «Катти Сарк» уже почти легла на борт. Волны перекатывались через дырявые борта, смывая все на своем пути. Пол вцепился в обломок мачты, когда новый вал накрыл судно. Соленая вода хлынула в горло, но он продолжал бороться, выныривая, хватая ртом воздух.

В просвете между волн его взгляд упал на берег. Там, среди скал, горел знакомый костер. У огня стояла она – высокая, в развевающейся рубахе, неподвижная, как маяк. Это огонь ее костра, разведенного ему на погибель, как и в прошлом году, он принял за спасительный маяк. Их глаза встретились через бурю, и Пол осознал: это не случайность. Море просто вернуло его туда, где все началось.

Очередная волна подхватила Пола, оторвав от останков судна. Он не сопротивлялся больше. В последний момент перед тем, как вода сомкнулась над головой, он увидел, как его бывшая рубаха – та самая, порванная в ночь шабаша, – всплыла рядом, будто прощаясь.

На берегу ведьма медленно подняла руку. В костре вспыхнул синий огонь, когда она бросила в пламя обрывок ткани. Вода унесла последний пузырь воздуха, вырвавшийся из легких Пола.

* * *

Утром рыбаки нашли пустую шлюпку с «Катти Сарк». Говорили, в тот день море выбросило на берег странную находку – истлевшую рубаху, на которой водоросли сплелись в узор, похожий на женские пальцы, сжимающие горло.

Мой любимый скорпион

Борис Хантаев

Вы замечали, что весной как-то больше хочется любви? Порой весной мы совершаем самые безрассудные романтические поступки. Словно купидон просыпается после зимней спячки и начинает стрелять во всех подряд своими заряженными стрелами. Как жаль, что это история совсем не о любви...

Света так давно не ходила на свидания. Она находилась длительное время в абьюзивных отношениях и только недавно смогла из них выбраться. Помог психолог, который подсказал, как расставить приоритеты и что пожить для себя – это нормально. Теперь Света дышала полной грудью, наконец скинув бренные оковы.

С Димой она списалась в интернете, на одном сайте знакомств. Раньше Света так никогда не делала, боялась, что на этих сайтах полно всяких извращенцев, которым нужен только секс. Но сейчас она хотела отдохнуть, и секс без обязательств был отличным средством. К тому же Дима оказался весьма симпатичным мужчиной, который занимался спортом и следил за собой. В отличие от ее прошлого парня, который жил по принципу, что мужчина должен быть чуть краше обезьяны.

Они сидели в милом кафе и много беседовали; Дима был инженером, работал на какую-то частную компанию и проектировал сложные приспособления. Света мало что в этом понимала, но ей было приятно говорить с эрудированным человеком. А как он улыбался – таких улыбок она давно не видела.

В конце вечера, когда они уже немного выпили, Дима предложил:

– У меня дома есть одна моя разработка, то, чем я горжусь больше всего. Если хочешь и у тебя нет планов, можем быстро съездить ко мне. Но я не настаиваю, если что, я и так провел вечер просто замечательно. – После своих слов он положил руку на ее ладонь. Знаете же этот милый и ни к чему не обязывающий непринужденный жест.

Раньше Света бы отказалась, но было восьмое марта, и ей правда хотелось получить максимальное удовольствие от сегодняшнего дня. Те, кто скажут, что секс нужен только мужчинам, никогда не поймут настоящую женщину.

Поэтому они вызвали такси и поехали к нему. Дима, что вообще не удивительно, жил совсем рядом, поездка заняла каких-то минут десять от силы. У него была роскошная квартира, Света никогда бы не подумала, что инженеры могут себе позволить такое жилье.

Дима включил стереосистему и налил им хорошего вина. Все происходило как в сказке: он смешно шутил, внимательно слушал ее и даже не приставал.

– Ну и где же твоя разработка? – спросила Света, когда бутылка вина уже почти опустела.

– Она находится в спальне, не хотел с порога тебя туда вести. – Дима улыбнулся, и на его щеках появились такие ямочки, от которых можно сойти с ума.

– Поэтому ты решил меня сначала напоить? – игриво спросила она.

– Виновен, – честно и по-доброму признался Дима.

Они пошли в его спальню, которая находилась за плотной дверью. Дима сказал, что у прежнего хозяина квартиры здесь находилась звукозаписывающая студия, поэтому стены в комнате, как и дверь, – с шумоизоляцией. Возможно, тут Свете и стоило насторожиться. Спальня с подавлением звука? Выглядит довольно подозрительно, только если твой друг не любовник-террорист, что предается плотским утехам несколько часов кряду. Тогда такая спальня – это спасение, особенно для соседей.

Вероятнее всего, в ту минуту Света подумала именно так, а затем она оказалась внутри и посмотрела на огромную кровать с красным матрасом и металлической основой в виде скорпиона. Ей еще никогда не доводилось видеть ничего подобного. Черный металл отливал на свету и напоминал чешую доисторического чудовища. Членистое тело скорпиона обвивало ложе с пугающей достоверностью. Но самыми жуткими были острые шипы на лапах и хвосте, которые угрожающе выступали в стороны. Не кровать – целое произведение инженерного искусства.

– Могу смело сказать, что это моя самая лучшая работа, – произнес Дима и нежно положил руки на плечи Светы.

А потом случился страстный поцелуй. Света сама этого захотела, решив в тот день позволить себе быть безрассудной. Тогда она думала, что Дима, возможно, ее личный Кристиан Грей. Они упали на матрас цвета застывшей крови, жадно впиваясь друг другу в губы. Лишь когда все случилось, Света с горестью осознала, что они не персонажи эротического романа. В «Пятидесяти оттенках серого» секс длился больше двух минут.

– Надеюсь, тебе все понравилось, – поднявшись с кровати, произнес Дима.

– Было неплохо, – соврала Света, решив, что он точно не любовник-террорист.

Она хотела тоже подняться, но у нее ничего не вышло, так как металлические лапки скорпиона внезапно обвили ее худое тело, пригвоздив к кровати. Света буквально оказалась в стальном капкане. Она не могла даже пошевелиться, стальные прутья плотно прижали ее к жесткому матрасу.

– Знаешь, а ты мне даже понравилась, – заявил Дима, держа в руках смартфон, с которого и управлял жуткой кроватью. – Но секс на первом же свидании... Так поступают только шлюхи.

Света смотрела на хвост скорпиона, находившийся прямо над ней, изогнутый, словно готовый к удару. На его конце застыло жало, зловещее и острое, оно не предвещало ничего хорошего, скорее наоборот, прямо-таки кричало, что ее век окончен, жить осталось буквально несколько минут.

– Ты знала, что секс до свадьбы – большой грех, – продолжал Дима. – Я хотел стать священником, дать обет безбрачия и полностью посвятить себя богу. Но мать так грезила внуками, что уговорила меня пойти в инженеры. Только вот где мне найти нормальную женщину, если вокруг одни шлюхи, что спят со всеми подряд? Иногда мне кажется, что секс для удовольствия придумал дьявол. Но ничего, я очищу мир от такой заразы, как ты. – Дима провел пальцем по смартфону, и в ту же секунду металлический хвост, скрежеща, медленно, но неумолимо стал опускаться.

Света кричала, звала на помощь, хоть и помнила о звукоизоляции в этой проклятой комнате, но инстинкт самосохранения был сильнее логики. Холодный, липкий пот выступил на ее лбу, стекая к вискам, а сердце бешено стучало о ребра, будто пытаясь выпрыгнуть из груди и спастись. Она видела, как блестящий, смертоносный хвост скорпиона скользнул вниз, приближаясь, и наконец коснулся ее живота своим холодным металлом.

В тот момент Света осознала, что это конец, прошлое и настоящее куда-то испарились, осталась лишь она и эта неизбежность. Психолог говорил, что сдаваться нельзя, но можно ли противиться самой смерти и отказаться умирать? Металлическое жало пронзило тонкую кожу и вошло в брюшную полость. Невыносимая боль разрасталась внутри, поглощая остальные чувства. Кровь фонтаном брызнула, окрашивая все вокруг в багровый цвет смерти. Сквозь пелену ужаса Света слышала смех Димы, полный извращенного удовольствия. Он наслаждался каждой секундой ее агонии, пока жуткий хвост скорпиона продолжал свою страшную работу, разрывая ее плоть.

* * *

Ей нравилась эзотерика так же, как нравилась и медицина. Таня считала, что наука и мистика могут идти рука об руку, что одно не исключает другого. Ее мечтой было стать врачом, который умеет общаться с духами. Медицинский она окончила на отлично, дело оставалось за малым. Правда, впереди у нее была серьезная практика, которая покажет, на что она способна и как далеко готова зайти в своих изысканиях.

Хорошо, что у Тани был молодой человек, который во всем ее поддерживал. Они познакомились на сайте знакомств, сейчас так все делают, не правда ли? Времена, когда на таких сайтах сидели одни извращенцы, похоже, канули в Лету. Дима ей понравился с первого сообщения. Он понимал ее, как никто другой, словно она была для него открытой книгой. И пусть пока они ни разу не виделись, Тане казалось, что они знали друг друга чуть ли не всю жизнь.

Именно поэтому она рассказывала ему самое сокровенное и личное. Когда настал день их встречи, она очень волновалась, все должно было пройти идеально, как там говорят, первое свидание определяет дальнейшие отношения.

Он заехал за ней на своей машине, появился вовремя и не опоздал ни на минуту. Даже открыл ей дверь, как настоящий джентльмен. Внешне Дима был даже красивее, чем на фотографиях, но для Тани это ровным счетом ничего не значило, сегодняшний вечер должен был показать, кто он такой, ведь порой за красивой оберткой может находиться горький шоколад, да еще и без орешков.

– Ну что, придерживаемся плана? – спросил молодой человек, положа руки на руль.

– Не сразу, кое-что изменилось, сначала надо будет кое-куда заехать, – ответила Таня.

И они тронулись, направились по адресу, который дала Таня, пусть изначально это и не стояло в их безумных замыслах.

Когда они оказались на месте, в машину подсела женщина в возрасте, одетая во все черное.

– А это кто? – только и спросил Дима, когда Таня дала ему другой адрес, на который нужно было незамедлительно выехать.

– Моя мама, – спокойно ответила она. – Если ты не против, она будет сегодня с нами.

– Марина Владимировна, – представилась женщина в возрасте, а после уже обратилась к дочери: – Ты сделала себе татуировку, не посоветовавшись со мной? Твоей бабушке это точно не понравится.

– Плевать, хочу, чтобы у меня было напоминание, – ответила Таня, а потом показала руку с набитым рисунком Диме: А как тебе? Нравится?

– Довольно мило, – ответил он, стараясь не сильно отвлекаться от дороги.

На следующей остановке к ним в машину подсела еще одна женщина, на этот раз пожилая. Внешне она выглядела на семьдесят, но ей вполне могло быть и больше. Сложно было разобрать, когда черная вуаль практически полностью скрывала чужое морщинистое лицо.

– Моя бабушка, – сразу представила женщину Таня, как только машина тронулась.

– Софья Изосимовна, – протянула пожилая женщина, сверля парня глазами. – Я думала, этот день мы проведем в кругу семьи, без посторонних.

– А Дима уже практически семья. – В доказательство своих слов Таня даже поцеловала парня за рулем, и это был их первый поцелуй. – Без него сегодня вряд ли бы что-то получилось.

Они доехали до изначального пункта назначения, даже со всеми остановками не выбились из графика.

– Поднимайтесь наверх, а я скоро буду, – произнесла Таня, расстегивая ремень безопасности.

– Может, тебе оставить машину? – предложил Дима.

– Нет, лучше, если я буду на такси, – отказалась она. – Давай, не тушуйся и знакомься с новой семьей, впереди очень темная ночь.

* * *

Когда-то он любил свою работу, но теперь эти времена канули в небытие.

Теперь он вынужден работать, когда у всех остальных выходной. Все из-за молодого кретина начальника, который годился ему в сыновья. Он отдал этой компании половину своей жизни, но боссом так и не стал. Порой твой опыт ничего не решает, куда важнее связи и кровные узы. Радовало, что он хотя бы успел курьером заказать три букета цветов.

Восьмого марта достать действительно хороший букет, а не банальные тюльпаны, бывает довольно сложно, но он достал. И пусть обошлись они в кругленькую сумму, его любимые женщины того стоили. Уже много лет они отмечали весенний праздник в кругу семьи: он, жена, мама и, конечно, дочь. Но в этом году у них будет гость. Таня по секрету сказала, что приведет своего парня.

Для него это было волнительно, он увидит первого ухажера дочери, с которым она решила его познакомить. Его маленькая девочка уже стала совсем взрослой.

Она зашла за ним прямо в офис, знала, что там уже никого нет, кроме него одного, вечно задерживавшегося на работе.

Он подарил ей букет и только потом увидел тату на ее руке.

– Зачем ты набила себе скорпиона? – спросил отец.

– Просто вдруг захотелось, – ответила Таня. – Нам нужно спешить, внизу ждет такси, все уже на месте, так что давай не будем опаздывать.

И они покинули офис. Внутри мужчины закралось неприятное предчувствие, что должно случиться нечто плохое, но он гнал дурные мысли, они не должны были испортить такой чудесный праздник.

* * *

В своих эзотерических экспериментах Таня часто практиковала общение с духами. Чаще всего спиритические сеансы, которые устраивала девушка, заканчивались безрезультатно. Вызвать духа гораздо сложнее, чем обычно показывают в кино, свечей и доски Уиджи порой бывает недостаточно. Но однажды с ней на контакт вышла одна заблудшая душа. Призрак девушки, отказавшийся покидать наш мир. С ней случилось нечто действительно плохое.

Сначала Таня мало что могла понять из множества посланий призрака, но постепенно жуткая картинка вырисовывалась. Эта душа, которую когда-то звали Светой, выбрала ее не случайно. Это не Таня вызвала ее, она сама долго искала с ней общения. Порой правда бывает настолько ужасной, что мы просто не можем ее принять. Мы хотим верить, что настоящее зло творится где-то очень далеко и мы никак с ним не связаны. Мы хотим, чтобы справедливость вершили другие люди, а нам проще всего ничего не замечать.

Но когда перед Таней открылась вся правда, она не смогла закрыть глаза.

* * *

Дима вырос в детдоме, где он почти ни с кем не общался. Ему сложно было налаживать какие-либо отношения после того, что он пережил. После того как отец сломал его. Есть травмы, которые не восстанавливаются никогда.

Дима помнил свою счастливую большую семью: маму, папу и трех сестер. Но счастье редко бывает безлимитным, оно рано или поздно заканчивается. Однажды отец проиграл все, что у них было, включая квартиру. Он не нашел лучше способа об этом сообщить, чем взять пятизарядный револьвер и разрядить его обойму в собственную семью.

Дима все видел. Видел, как отец выстрелил в мать, а потом в трех маленьких сестер. Когда в барабане осталась последняя пуля, он присел рядом с Димой, дал ему в руки нож и сказал, что тот уже большой мальчик и сам со всем справится. После чего мужчина застрелился у него на глазах.

Отец не оставил ему даже пули, лишь кухонный нож и бремя памяти.

Дима никому и никогда об этом не рассказывал, Таня стала единственной. Почему-то именно ей он не боялся открыться, они сутками общались по видеосвязи и делились каждой мелочью.

Сейчас, сидя в квартире с ее семьей, он понимал, в кого Таня такая сильная. То, что скоро должно было произойти, не укладывалось в его сознании, но он не сомневался: все будет так, как она и задумала.

* * *

Такси остановилось в знакомом переулке, и мужчину пробил холодный пот. Как же давно он сюда не приезжал: кажется, прошло уже двадцать пять лет, четверть века, словно целая жизнь.

Дочь первая вышла из машины, а он так и остался сидеть, надеясь, что это ошибка, нелепая случайность и такси вот-вот снова тронется, увезет его от воспоминаний прошлого. Но Таня уже стояла на улице.

– Пошли, – произнесла она и даже открыла ему дверь.

– Что мы здесь делаем? – спросил он.

– Не буду портить сюрприз, – улыбаясь, ответила Таня.

Они поднялись на старом лифте и подошли к квартире, дверь была не заперта. Сердце мужчины бешено стучало, когда они перешагнули порог. В знакомом зале он увидел маму и жену и тут же вспомнил, что оставил букеты в такси.

– Забыл цветы в машине, – неловко улыбаясь, проговорил он и собрался покинуть квартиру, но Таня его остановила.

– Ничего страшного, познакомься с моим парнем. – Она указала на молодого человека, которого он сразу и не заметил: тот слился с мебелью и стоял в сторонке.

– Дима, – представился парень.

– Получается, мы тезки, – ответил мужчина. – Дмитрий Сергеевич. – Он протянул руку, но ее не пожали.

Вместо этого парень отошел назад и открыл массивную дверь, за которой находилась спальня.

– Нам сюда, – слетело с его губ.

– Я не хочу туда. Что здесь происходит? – спросил мужчина. Он прикоснулся ко лбу, и на пальцах осталась липкая влага.

Ему было страшно, но все этого словно не замечали.

Мама и жена, одетые во все черное, первыми направились в спальню.

– Все будет хорошо, – произнесла дочь и положила руку ему на плечо.

На ватных ногах мужчина зашел в звукоизолирующую комнату, где стояло его главное инженерное изобретение, его собственный монстр Франкенштейна. Как только он увидел кровать с красным матрасом и металлической основой в виде огромного скорпиона, что-то острое вошло ему в шею. Мир мгновенно куда-то исчез, а он провалился в черную яму.

* * *

Достать хорошее снотворное не составило для нее проблемы. Вот они – преимущества в работе медика. Если хотите кому-то отомстить, идите в медицинский. А Таня хотела отомстить, но не за себя.

Мужчина, что без сознания лежал на жуткой кровати, был неплохим отцом, не идеальным, таких наверное и не бывает, но вполне хорошим. Он дал ей достойное воспитание, жаль, что как человек этот мужчина оказался настоящим чудовищем.

Что важнее, быть «хорошим отцом» или «хорошим человеком»? Для Тани выбор был очевиден. Папа начал просыпаться, приходить в себя. Металлические лапки скорпиона обвили его тело, прижав плотно к отвратительному матрасу, впитавшему уже столько крови. Он попался в ловушку, которую когда-то спроектировал сам.

– С пробуждением, папочка, – произнесла Таня.

– Прошу, не говори так, – попросила мама, у которой на глазах уже выступили слезы, хоть она и не хотела плакать этой ночью, порой мы не можем сдерживать эмоции.

– Хорошо, не буду, и правда вышло не очень, – согласилась Таня, которая все это и устроила.

– Прошу, освободите меня, – встревоженно подал голос Дмитрий Сергеевич. – Таня, Марина, мама, умоляю вас, остановитесь! Это ошибка!

– Ты, наверное, ее уже не помнишь, – начала Таня, взяв в руки мобильный телефон, – но ее звали Света. Она умерла прямо в этой комнате, очень много лет назад. Еще до моего рождения. Когда ее призрак все мне рассказал, я была в шоке, отказывалась принять правду. Но мертвые не умеют лгать, в отличие от живых, они не носят чертовы маски. Мне пришлось провести собственное расследование. Оказалось, что у моего отца есть еще одна квартира и собственный подвал прямо в этом доме. В квартире я нашла эту кровать, а в подвале – останки девушек, которых ты убил. Сколько их было, папа? Я насчитала одиннадцать.

– Доченька, позволь мне все объяснить, – попросил он.

– Не называй меня «доченька»! – Впервые за день Таня вышла из себя, она репетировала обличающую речь перед зеркалом, обдумывала каждое слово, ей не хотелось срываться и показывать эмоции, чудовище этого не заслужило, она хотела быть всего лишь судьей, что выносит заслуженный приговор. – Твое изобретение – кровать-скорпион – за эти года слегка заржавело. Его нужно было вернуть к жизни. В этом мне помог мой парень. Дима неплохо шарит в технике. Мы познакомились в интернете, на специальном сайте знакомств для сломанных людей. Для тех, кто подвергся однажды насилию или у кого родитель был психопатом.

Его отец убил всю его семью, а потом застрелился, так что у Димы даже не было возможности отомстить. Я рассказала ему про тебя, и мы вместе придумали план. По видеосвязи он помог мне вернуть к жизни твое оружие. Мы долго откладывали нашу первую встречу, решили сделать это в день казни, чтобы еще больше его запомнить. Я даже набила себе на руке сраного скорпиона, чтобы никогда не забыть, каким ублюдком был мой собственный отец. Так все-таки скажи мне, папа? Сколько девушек ты убил?

– Послушай... – Он хотел снова назвать ее «доченька», но вовремя остановился. – Это был не я. Это был совсем другой человек. Когда я встретил твою маму, я изменился. Клянусь тебе. Вспомни, Марина. – Он посмотрел на жену, и на его глаза навернулись слезы, то ли оттого, что он раскаивался, то ли оттого, что его поймали. – Я ездил в Иерусалим, ты помнишь? Ты не могла забыть, так как мы еще поругались из-за того, что я не взял тебя с собой.

Женщина молча смотрела на него, и он уже почти перестал узнавать в ней свою жену.

– В Иерусалиме я замолил все свои прошлые грехи и стал другим человеком. Стер свою прошлую личность. Бог простил меня. После той поездки я перестал грешить, перестал убивать. Закрыл квартиру и больше сюда не возвращался. Люди меняются, и я изменился.

– А бог, который простил тебе грехи, вернул к жизни тех девушек, чьи кости я нашла в твоем подвале? – спросила Таня. – На этот вопрос можешь не отвечать. Назови число своих жертв? Сколько еще неупокоенных душ ты оставил в квартире?

– Я не помню, – честно ответил мужчина. – Их было так много.

– Надеюсь, за свои свершения ты сгоришь в аду, – произнесла Таня и запустила через телефон жуткого «скорпиона».

Раздался скрежет металла, и хвост с острым жалом стал медленно опускаться.

– Пожалуйста, отпойте меня! Пусть священник проведет службу! – понимая, что это неизбежный конец, попросил он в панике.

– Ты, кажется, не понял. Мы не будем тебя хоронить, твое тело будет валяться в грязном подвале, пока чертов дом не снесут, – с отвращением призналась Таня.

Огромное жало металлического скорпиона пробило его живот. Он знал, что это больно, не подозревал только – насколько. Из глаз, застилаемых пеленой предсмертной муки, брызнули слезы, пока его плоть изнутри разрывали. Смертоносное жало опускалось и поднималось, методично уничтожая все его внутренние органы, превращая их в кровавое месиво.

Он выл от боли, но никто, кроме присутствующих, не слышал его крика, а те не хотели ему помогать. Умирая, захлебываясь в собственной крови, которая уже подступила к горлу, мужчина просил бога, чтобы тот в очередной раз простил ему все его грехи.

* * *

Агония закончилась, и, кажется, наступил долгожданный покой. Но почему тогда все его движения были скованны? Открыв глаза, он увидел, что все так же прикован металлическими прутьями к кровати, которую когда-то спроектировал. Ничего не закончилось.

Рядом с кроватью стояли все его жертвы, девушки, которым не посчастливилось с ним познакомиться. Теперь он точно знал их число. В руке каждой был смартфон, включающий смертоносного скорпиона. Они молча встали в очередь, после чего первая запустила острое жало. Раздался уже такой знакомый скрежет металла.

Мужчина лишь надеялся, что во второй раз это будет менее болезненно, но он ошибался. Вечность разразилась истошными криками, которые никто не услышал.

Эмма

Саша Гран

Весенний ветер был полон цветочного аромата и свежести. Казалось, что появляется второе дыхание, стоит ранним утром открыть створки окон и сделать глубокий вдох.

Жизнь в этом городе начиналась каждый день одинаково: из пекарни исходил невероятно аппетитный аромат свежеиспеченного хлеба и булочек, женщины спешили в торговые лавки, чтобы закупить свежих продуктов, мужчины же галантно прогуливались по улочкам, словно не спешили на работу, и приветствовали друг друга крепкими рукопожатиями и кивками.

Если бы горожанину предложили изменить подобную жизнь, он бы с наибольшей вероятностью посмеялся и покрутил пальцем у виска.

И все же в этом городе можно было найти тех, кому не было спокойной жизни.

– Мисс Эмма! Добрейшего утра вам, голубка! – громко поприветствовал торговец фруктами, увидав знакомую девушку.

Та ярко улыбнулась и подошла поближе, с неловкостью сжимая свою корзинку и трость тонкими пальчиками.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

Мужчина лишь беззаботно посмеялся и поднял перебинтованную руку повыше.

– Чудесно! Ваши травы помогли, боли вообще не чувствую! Сегодня даже смог перенести несколько ящиков!

– Пожалуйста, не перенапрягайте руку, иначе боль может вернуться, – ответила она и кивнула.

– Эх, Эмма, золотце, как хорошо, что ты у нас есть, – улыбнулась торговка по соседству. – Такая молодая, а столько знаешь о лечении.

– Это все пустяки, тетя. Главное, чтобы все были здоровы, – отмахнулась девушка.

– Вот, бери, не отказывайся! В благодарность за твою помощь! – Мужчина обогнул прилавок и положил в ее корзинку пять яблок. – Ты же обожаешь яблоки, тебе наверняка они придутся по душе. Очень сочные, ручаюсь!

– Ох, спасибо большое! – Эмма неловко сделала шаг назад и постучала тростью по земле, словно чуть не потеряла равновесие от такой резвости с его стороны. – Я тогда пойду.

Стоило ей обернуться и сделать несколько шагов, как вдруг два торговца снова окликнули ее.

– Эмма, золотце, в последнее время ты меньше хромаешь! Твоя нога уже не так болит? – спросила женщина и счастливо улыбнулась. – Как же хорошо! Все-таки тебе помогли твои травы!

Эмма вздрогнула. Из нее словно вышибли воздух, а в глазах потемнело. По спине пробежался холодок, а руки стали влажными от пота.

– А... д-да, нога стала намного меньше болеть. Я так этому рада, – ответила она.

– Но все равно не перенапрягайся и не спеши! Как ты там любишь повторять... «Осторожность – залог выздоровления»! – Мужчина сымитировал ее обычную интонацию, с которой она говорила жителям города эту фразу, а затем засмеялся.

Девушка нервно улыбнулась и поспешила удалиться.

Как бы ей хотелось сломать себе ногу, чтобы понять, каково это – хромать, как Эмма.

* * *

Она наблюдала за ней долгое время. Яркая, добрая, искренняя – именно такими словами жители города описывали хромую Эмму.

Прошло уже пять лет с тех пор, как девушка оказалась в этом городе. Откуда она пришла, никто не знал – о своем прошлом она не распространялась. Но никто особо и не спрашивал, ведь вряд ли у девушки с покалеченной правой ногой найдется в этих воспоминаниях нечто хорошее.

Да, нога девушки была забинтована и плохо двигалась, и поначалу Эмма пользовалась посохом, сделанным из необработанной ветви дерева. Поэтому ее руки постоянно были в занозах и ранах, и местный плотник из жалости сделал новенькую трость и подарил девушке.

В ответ она отблагодарила его травами, которые вылечили его жену от продолжительной болезни.

Эмма очень быстро стала неотъемлемой частью города. Свою физическую неполноценность она компенсировала обширными знаниями в области лечения и всегда безвозмездно помогала всем, от ребенка до старика.

Сами же благодарные жители не скупились помочь ей: отремонтировали лачугу, в которой она жила, снабжали девушку продуктами, чистой водой. Мужчины помогали носить тяжелые ведра или еду, а женщины иногда приглашали ее на ужин или дарили одежду.

Они жили с хромой Эммой в мире и согласии, и каждый знал, что город не будет прежним без нее.

И об этом знало оно – то, что сейчас заняло ее место.

Было сложно сказать, кем было это существо. Бедное, одинокое, никому не нужное. Оставшееся на обочине жизни – так оно обычно говорило о себе.

Оно много лет наблюдало за людьми и пыталось понять, чем отличалось от них. Было ли его одиночество причиной его отличия от них? Наверное. Не могли люди менять лица, как оно. Не могли они менять голоса, как оно. Не могли они так хорошо играть роли, как оно.

Оно много лет наблюдало за живой и прекрасной Эммой. За тем, как эта несчастная девушка собирает травы в полях на рассвете. За тем, как эта тихая девушка смотрит за резвящимися детьми без возможности побегать с ними.

Эмма была любима, и оно хотело знать почему. Что в Эмме было такого, за что ее все ценили. Хотелось понять, что сделать, чтобы они полюбили и его.

Однажды оно приняло внешность девушки, некоторыми чертами похожей на Эмму, и вышло из леса на поляну, где она сидела.

Эмма сразу заметила новое лицо и улыбнулась.

– Здравствуйте! – поприветствовала она. – Кажется, вы пришли издалека?

Так и началось их общение. Каждый день оно приходило на рассвете, чтобы поболтать с Эммой, и девушка рассказывала ему многое: о местах, где ей пришлось когда-то побывать, о травах, которые росли в этих землях. Эмма показывала ему энциклопедию, составленную самостоятельно, и делилась своими мечтами, словно перед ней был близкий друг.

– Однажды я бы хотела найти способ восстановить свою ногу. Чтобы не полагаться на помощь окружающих. Странно, правда? Я могу помочь многим, но не себе, ха-ха-ха...

Когда она смотрела на свою ногу, ее взгляд наполнялся грустью, столь глубокой и непросветной, что существо начинало чувствовать что-то щемящее в груди.

– Как странно. Ха-ха... только тебе я могу сказать это прямо, Элинор. Как будто... тебе я могу рассказать все, что у меня на душе. И не бояться, что ты осудишь меня за мою слабость.

– Но ведь ты не слабая, – запротестовало существо. – Ты борешься каждый день со своим недугом. И при этом всегда помогаешь другим. Слабый бы уже давно спрятался где-нибудь и рыдал, разве нет?

Эмма немного помолчала, а затем посмеялась.

– И то верно. Спасибо, Элинор.

Но однажды Эмма не пришла на поляну на рассвете.

Существо начало переживать. Оно долго ждало девушку, все сидело на траве и смотрело на восходящее из-за гор солнце, но даже когда оно пересекло половину неба, Эмма так и не появилась.

Поэтому существо устремилось в город, чтобы найти ее.

Долго искать не пришлось. Эмма сидела в своем доме.

Но зрелище было далеко не приятным: покосившаяся дверь не закрывалась полностью и впускала ветер, приносивший листья и поблекшие цветы, половицы скрипели, то тут, то там виднелись дыры, словно жилище давно не приводили в порядок.

Сама же девушка сидела за потертым столом и смотрела в никуда. Ее пальцы нащупывали какие-то травы на столешнице и пытались перебирать их, но у нее плохо получалось.

– Эмма? В чем дело? – спросило существо, заставляя девушку вздрогнуть.

– Элинор? Ты пришла ко мне сюда? – Эмма взяла себя в руки и улыбнулась. – Наверное, удручающее зрелище, да?

– Что с тобой? Почему ты не смотришь на меня?

Девушка промолчала. Она потянулась к трости и пыталась нащупать ее, но случайно сбила, и та упала на пол с громким стуком, заставив существо вздрогнуть.

– Ты... не видишь? – догадалось оно, быстро подбирая вещь и протягивая ее Эмме.

Та усмехнулась.

– Ну... это давно началось, но я никому не говорила. Мое зрение с каждым днем все больше и больше плыло, а сегодня перед глазами я не увидела ничего, кроме тьмы. Даже... не могу понять, что есть что. Уже несколько дней не помогала мистеру Фредерику и Карле... скоро продукты кончатся...

– Ох... это можно вылечить? Скажи, какие травы надо, я все принесу! Не зря ведь ты меня учила все это время!

В душе Элинор теплилась надежда, но она быстро потухла, стоило ей увидеть реакцию Эммы. Из прекрасных, но стеклянных глаз девушки побежали слезы. Ее отстраненное лицо, не выражающее никаких эмоций, напоминало личико фарфоровой куклы и было лишено жизни.

Как будто в этой реакции скрывался ответ, который так и не был озвучен, а также – эмоции девушки, которые она не могла выплеснуть все это время...

В тот день существо ушло ни с чем и долго размышляло, как помочь Эмме вновь встать на ноги. Что сделать, чтобы она смогла преодолеть эту проблему и жить обычной жизнью.

За ночь оно заготовило много слов поддержки и заботы, придумало несколько путей решения проблемы.

Но все было бесполезно.

На следующий день Эмма исчезла без следа.

* * *

С тех пор минуло несколько месяцев. Существо продолжало притворяться Эммой, чтобы никто не заподозрил ничего. Оно верило, что Эмма ушла на поиски лекарства и вскоре вернется. Но ему было страшно.

Страшно, что люди поймут, что оно – не она. Что оно и вовсе не человек. Что оно виновато в ее исчезновении.

Эта ложь стала давить на него. Да, оно хотело помочь им всем, но осознание, что оно попросту заняло место столь доброго и дорогого ему человека, с каждым днем все сильнее жгло его изнутри.

Это чувство, словно где-то внутри него что-то бурлило и жгло. Что это было?

Оно долго не понимало.

Оно часто принимало чужую внешность, но еще ни разу ему не приходилось воровать чужую жизнь. Не сказать, что это было плохо: благодарные улыбки и добрые взгляды, вечная похвала и бесконечные подарки оказались приятными и согревающими.

И наверное, все бы так и продолжалось, если бы не эти чертовы яблоки, которые дал торговец в то утро.

«Эмма» сидела на главной площади и смотрела на яблоки. Они выглядели аппетитно, и она с улыбкой взяла одно из них и вдохнула его аромат. Такое вкусное и сочное на вид.

– Ой, Эмма, золотце, вот и ты, – послышался голос женщины, и девушка обернулась на худощавую мать и пухлого ребенка и помахала им.

– Как ваше здоровье?

– В полном порядке. Как же прекрасно, что ты знаешь так много о травах!

– Ой, это пустяки. Всего лишь знания, которым я научилась давным-давно.

«Но ведь именно Эмма знает о них все и научила меня», – воспротивился внутренний голос, отчего «Эмма» за– мерла.

– Ой, какие чудесные яблоки уродились у Фредерика! – заметила женщина. – А ты их и вправду обожаешь, да?

– Да, я очень люблю яблоки, они такие вкусные, – ответила она и откусила от плода.

«Но ведь ты не чувствуешь вкуса, и тебе все равно на них», – вновь напомнил голос.

Она тут же с глупым выражением посмотрела на яблоко в своих руках, и взгляд ее упал на ребенка, который пожирал глазами фрукт.

Недолго думая, она достала другое яблоко из корзинки и протянула ему.

– Ой, вот спасибо! Какая же ты щедрая! – похвалила ее женщина.

– Ну что вы, ничего такого, правда. Как можно не поделиться с таким милым малышом?

«Да? Вот только тебе плевать на этого малыша и на всех окружающих. Ты это делаешь лишь потому, что так бы сделала Эмма».

Какое-то странное чувство непреодолимого страха заполнило нутро, и «Эмма» сжала яблоко в руке.

– Я... э-э-э... мне пора. – Забыв о том, что она должна хромать, она ломанулась вон с площади к «своему» жилищу и вбежала в дверь в панике.

Что за черт? Что это за чувство?

Она наклонилась над чаном с водой и уставилась на свое отражение.

Она видела Эмму. И не Эмму в то же время. Лицо было похоже, но...

Было ощущение, что существо о чем-то забыло.

Глядя на самого себя, оно пыталось вспомнить, как оно выглядело изначально.

Но по какой-то причине не могло. Оно пыталось принять свой исконный облик, но ничего не вышло.

«Эмма» уставилась на трость. Как назло, она вспомнила, что попросту пробежала по улице только что, и все это видели.

«Но у тебя ведь все в порядке с ногами».

«Эмма» уставилась на корзинку и поняла, что забыла отнести травы Кларе.

«Зачем? Это бессмысленно, ей уже ничего не поможет».

– Н-но... ведь это то, что сделала бы Эмма?.. – спросила она у самой себя.

«А ты разве Эмма?»

– ...а ведь правда. Кто я... вообще?

Существо сжало чан руками.

– Зачем... я вообще все это делаю? Разве... я не должна была искать Эмму?

Почему за эти месяцы оно так и не отправилось на поиски? Почему скрыло пропажу Эммы?

Ответ пришел сам собой.

«Потому что ты, завистливое существо, хотело стать Эммой!»

– Нет... нет... это неправда...

Существо рухнуло на колени, уставившись на свои руки.

– Эмма... Эмма... Эмма дорога мне... Я хотела быть рядом с ней, а не ею... но почему тогда... почему я не ищу ее?..

Наверное, оно бы хотело заплакать, но такой возможности у него не было, ведь оно изначально не являлось человеком.

Оно вдруг подскочило.

«Нужно найти Эмму!»

Уперевшись об стол, существо подскочило, но случайно сбило со столешницы потертую энциклопедию – ту самую, которую Эмма составила самостоятельно, – и книга с громким шлепком упала на пол.

За все это время существо так и не притронулось к книге, словно не смело трогать ценность Эммы, но теперь оно поняло, что зря, – из энциклопедии вывалился лист бумаги с мелко написанным чернилами текстом.

– Что... это? – спросило оно и подняло лист.

С шоком оно поняло, что это было письмо, предназначавшееся ему.

* * *

«Дорогая Элинор.

Я пишу тебе это письмо в надежде, что оно найдет тебя в нужное время. Возможно, стоило его оставить лежащим на столе или где-нибудь еще, но я не хотела бы, чтобы кто-то из горожан, заметив мою пропажу, нашел его в моем доме.

Я чувствую, как зрение покидает меня, и решила написать тебе, пока не утратила его вовсе. Я хочу объясниться с тобой и наконец-то рассказать все без утайки, чтобы не унести этот груз с собой.

Сейчас я сижу здесь, в лачуге, которая за эти пять лет стала моим домом, и понимаю, что все это время я жила не своей жизнью. Моя щедрость и доброта не всегда были таковыми. И стоило бы, конечно, начать с того, что я скрывала ото всех без исключения, – с моего прошлого.

На самом деле я родилась в зажиточной семье. У нас было все, кроме счастья. Мой отец был тираном, и каждый наш день был наполнен жестокостью и унижениями. Мои мать и старшая сестра стали его жертвами и канули в небытие. Я не помню их лиц без синяков и следов побоев, и это страшно.

Возможно, меня могла ожидать подобная судьба, но в тот момент, когда отец собирался сотворить со мной то же самое, я зарезала его ножом.

Да, я убила человека. Даже больше – убила своего отца. Жалею ли я? Не знаю. Возможно, жалею совсем немного, ведь причина, почему я хромаю по сей день, это заслуга тяжелых наказаний, выпавших на мою долю после случившегося. Меня изгнали из края, где я жила, и я долго слонялась, пока не пришла сюда.

Люди приняли меня. Что ж, я утаила часть своей истории, чтобы они приняли меня. Я пыталась измениться и жить по совести. Мои знания пригодились, и я нашла здесь свое место. Но чем больше проходило времени, тем больше я понимала, что нынешняя „Эмма” не имеет ничего общего с настоящей „Эммой”. Однажды я осознала, что перестала быть собой, и очень испугалась.

Я – не добрая, не щедрая, не бескорыстная, Элинор. На самом деле я не люблю яблоки. Я ненавижу вставать рано утром. Я не хочу каждый день выдавливать из себя эту лживую улыбку и делать вид, что все в порядке. Нет, далеко нет. И я чувствую вину за то, что обманывала всех, даже тебя. И возможно, моя слепота – наказание за все грехи. За ложь, за жестокость.

Я хочу освободиться, Элинор. Хочу навсегда оставить все позади. Возможно, люди из этого города будут по мне грустить, но это то, чего я хочу. Я хочу впервые за долгое время сделать что-то ради себя. И пусть меня посчитают эгоисткой... но я больше не могу жить подобным образом.

Сейчас я чувствую умиротворение. Лишь одно меня гложет – что я не могу рассказать тебе это все в лицо. Смело раскрыть свои чувства, чтобы ты поняла меня. Нет, я поступаю как последняя трусиха. Ты говорила, что я сильный человек, Элинор. Но... это неправда. Я слабый человек, который попросту устал от всего. Устал от фальши и лжи, которыми пропиталась моя бесполезная жизнь.

Я хотела попрощаться с тобой, Элинор. Благодаря тебе моя жизнь немного, но стала ярче. Ты стала мне другом, слушателем, который понимает меня, который ничего не просит и не требует.

И я благодарна тебе за все.

Я отправляюсь в далекий путь, и мы вряд ли когда-нибудь увидимся. Но даже так... надеюсь, я стану путеводной звездой на твоем пути и прекрасным воспоминанием, которое ты пронесешь в будущее. Может быть, однажды благодаря тебе люди узнают настоящую „Эмму”. Все в твоих руках.

С наилучшими пожеланиями,

Эмма».

* * *

Несколько капель упали на листок, размазывая чернила. Существо молча уставилось на имя подруги, скорбя.

– Эмма... Эмма... – бормотало оно и вновь рухнуло на пол.

Дом опустел, и только сейчас это стало заметно. Здесь больше не чувствовалось человеческое тепло.

Два месяца лжи закончились, и вся иллюзия схлопнулась.

Остался лишь ветер и принесенные им в дом жухлые листья.

То, что останется

Елена Михалёва

Лес встретил ее шепотом – не листвы, не ветра, а чего-то иного, что затаилось промеж стволами. Деревья стояли влажными после дождя. Их кора шла рыхлыми трещинами, в которых нашли приют мелкие насекомые. Весенний воздух, густой от сырости и преющих трав, не смел шелохнуться, словно боялся разбудить то, что дремало под корнями.

Никто не ходил в лес за Верхним Лугом так глубоко. Все в деревне знали: не зря дед Лобан жил здесь один. С теми силами, что владели чащобой, мог управиться лишь колдун.

Малуше чудилось, что земля вздыхает, будто глухо дышит сквозь сон. Ветер не проникал через густые, высокие кроны, лишь касался колючих еловых ветвей в далекой вышине над головой. С игл срывались тяжелые капли, слизистые и теплые, словно людские слезы. Они падали Малуше на плечи и впитывались в рубаху и сарафан.

Тропа то и дело терялась в мшистой подстилке, устланной палыми иголками. Девушка шла медленно – боялась заблудиться. Никто в деревне не знал, куда она подевалась. Братьям Малуша не сказала и подавно, они бы ее в жизни одну не отпустили. Потеряется в чащобе и сгинет, даже косточек не найдут.

Мокрый мох под ногами шевелился, словно проглатывал каждый ее шаг, чтобы следов не осталось. Тишина стояла особенная. Такая, как бывает перед криком. Ни птицы, ни зверя не было слышно. Вся живность затаилась где-то далеко позади. Оттого каждый шорох и каждый вздох звучали так, будто шептал кто-то, стоя прямо за спиной.

Малуша несколько раз в страхе оглядывалась. Никого. Но легче от этого не становилось.

Она всю дорогу прижимала к груди сверток с подарком для деда-отшельника. Ходила молва, старик любит мелкие подношения вроде свежего хлеба с хрустящей корочкой. Малуша потому и встала затемно, чтобы испечь лучший свой хлеб и незамеченной выскользнуть из деревни еще до того, как погонят скотину на пастбище. Но чем глубже в чащу уводила ее тропа, тем больше девушка сомневалась в себе.

Когда же ей захотелось повернуть назад, лес, что будто водил ее кругами, наконец сжалился, и впереди показалась покосившаяся избушка.

Она стояла промеж деревьями, словно вросшая в мясистые корни вокруг. На черных бревнах и косой крыше густел ворсистый мох. Если бы не дымок из кривой трубы, Малуша бы решила, что тут никто не живет.

Она робко подошла к крыльцу и позвала, обращаясь к запертой двери:

– Дед Лобан, здравствуй! Я к тебе с хлебом и бедою пришла. Не гони, выслушай. А коли сможешь, помоги.

Какое-то время в избушке было тихо. Затем раздались тяжелые шаги, и дверь с визгливым скрипом отворилась.

– Хлеб давай сюда, а беда твоя мне не надобна, – хрипло засмеялся старик, едва появившись на пороге. – Разрешаю забрать ее обратно и ступать восвояси.

С виду – старик как старик. Сухой, сутулый, болезненно-бледный, беззубый и лохматый. Одежонка залатанная. Борода всклокоченная. Обувка старая и явно с чужой ноги, больно большая ему. Но чем дольше Малуша смотрела, тем страшней дед Лобан ей казался.

Глаза у него были слишком светлые и мутные, глядящие неподвижно, как у подслеповатой рыбы. Девушка могла поклясться, что он не моргал вовсе.

В уголках рта подсохли черные струпья. Губы выглядели жесткими, как кора тех деревьев, что росли вокруг.

Но ужаснее всего Малуше показались его руки с узловатыми, длинными пальцами, похожими на паучьи лапки, с желтыми обломанными ногтями.

Когда дед Лобан перешагнул порог, она едва не бросилась прочь. Видать, все у нее на лице было написано, потому что старик засмеялся громче.

– Давай сюда хлеб, девонька, – велел он, отсмеявшись. – И говори поскорее, с чем пожаловала, покуда не передумал тебя слушать.

Поборов страх, Малуша приблизилась и с поклоном вручила старику сверток так, чтобы их пальцы не соприкоснулись. Ей почудилось, что от старика тошно разит гнилыми зубами и затхлостью, как в кислом погребе, куда давно не заглядывали.

– У меня, дед Лобан, вот какая беда. – Девушка отступила от него на шаг, чтобы запах не бил в нос так сильно. – Есть у нас в Верхнем Лугу парень один, Невзор, пригожий и работящий. Он с осени жениться на мне обещался...

– А ты, дуреха, на радостях влюбилась и поверила? – ехидно перебил колдун, который развернул сверток и приник носом к душистому хлебу, чтобы с наслаждением понюхать. – Брюхатая, поди? За отваром явилась?

Малуша густо покраснела от стыда и потупилась. Ей сделалось больно и горько до слез, да только реветь перед колдуном еще не хватало.

– Нет, – всхлипнула она и мотнула головой. – Но он, как зимой на ярмарку в город съездил, на меня глядеть вовсе перестал. Встретил там какую-то девицу с надутыми губами и смеющимися глазами и только о ней и говорит да при каждой оказии в город ездит.

– Богатая невеста, видать, – понимающе кивнул дед Лобан. Он отщипнул кусочек своими длинными, костлявыми пальцами и с удовольствием отправил в рот. – А чего же ты от меня хочешь?

– Приворот, – пискнула дрожащая Малуша, не подняв глаз. – Молвят, ты сильный колдун. И не такое умеешь.

– Приворот, говоришь? – хрипло хохотнул старик и задумчиво завернул хлеб обратно в тряпицу. – Ну что ж, справлю тебе приворот. Неверного остолопа возвращу. Только учти, девонька, у меня условие есть: за приворот возьму то, что останется.

Малуша кивнула, не вникая в его слова. Мало ли что остаться могло? Зелье, может, какое или трава колдовская. Надежда вспыхнула, заслонив собою все прочие мысли.

– Слушай и запоминай. Ничего не перепутай, – наставлял колдун, прищурив мутные, рыбьи очи. – Сперва достань обмытой водицы.

– Обмытой? – не поняла Малуша.

– Той, что с покойника сходит, когда его омывают. – Старик ощерил желтоватые зубы, будто радуясь испугу девушки. – Это мертвая вода. Самая для колдовства надежная.

– Да как же я достану...

– Почем мне знать? Как в деревне кто помрет, вызовись помогать, чтоб в последний путь человека проводить достойно. А там уж дело нехитрое. Тебе это надо иль мне, в конце концов?

– Мне.

– То-то. – Дед Лобан заговорил тише, будто кто их мог в чащобе услыхать. – А как раздобудешь воду, напои ею парня, да не забудь перед тем ее заговорить. – Он шагнул к остолбеневшей Малуше, чтобы приблизить спекшие губы к уху и зашептать: – Как солнце за луной, так и ты за мной. Как день за ночью, так и ты за мной. Как мертвый за живой, так и ты за мной. – Его затхлое дыхание липло к коже как паутина. – Уяснила? Повтори. Да гляди, не напутай ничего!

Малуша повторила за дедом Лобаном заговор трижды, чтобы лучше упомнить. Он строго выслушал ее, хмуря кустистые брови. Потом кивнул.

– Годится. Как напоишь его водой, он твоим и станет, ночь миновать не успеет. А теперь ступай.

Девушка заплетающимся языком поблагодарила колдуна, а тот ничего больше не сказал. Ушел в избушку и дверью хлопнул.

Когда Малуша бежала сквозь лес домой, в голове звенело от страха. Всю дорогу она твердила заветные слова, но чем дальше от избушки деда Лобана, тем сильнее они путались в ее мыслях.

* * *

Мутная вода пахла мокрой землей. Холодные пальцы скользнули по ручке ковша, и Малуша едва не выронила его. В разуме с трудом укладывалось, как ей удастся напоить этим Невзора, но раз дед Лобан сказал, что надобно именно так, значит, обратной дороги нет.

Спустя три дня после ее похода к колдуну в деревню пришло несчастье: один из плотников убился на стройке, упав с конька крыши и сломав себе шею. Умирал он долго и мучительно. Все в Верхнем Лугу знали и уважали того плотника, почитали как мастера умелого и сноровистого, поэтому никто не мог понять, как так вышло, что он вовсе свалился.

Когда заговорили о погребении, Малуша вызвалась помогать. Никто не удивился, потому как ее братья были дружны с покойным. Да и помогать друг другу было в деревне делом обычным. Малуше же казалось, что каждый глядит на нее с подозрением, оттого так жутко было идти на омовение покойного. Она не боялась хладного, посиневшего тела, которое совсем недавно было живым человеком. Ее страшило то, что следовало после.

Девушка сказала, что выльет сошедшую с покойного воду, забрала ведро и вынесла из избы, прошла за сарай, а там уж потихоньку набрала заветный ковш и спрятала его в смородиновом кусте, накрыв берестяной крышкой. Она озиралась, будто воровка, но никого не было рядом. Все родные оплакивали плотника в избе, никому бы и в голову не пришло то, что собиралась сотворить Малуша по наказу колдуна.

День растянулся донельзя долго. Девушка едва дождалась окончания похорон и последовавших за ними поминок, все нервничала и боялась, что кто-нибудь наткнется на ковшик в кустах да и выплеснет его. Но едва выдалась минутка, Малуша возвратилась к нехитрому тайнику, забрала заветную посудину с жутким содержимым и отнесла к себе домой, чтобы продумать свой следующий шаг.

Как дать Невзору злосчастную воду?

Подмешать в тесто и накормить пирогом? Но что, если этот пирог попробует кто-то еще?

Или, быть может, добавить в мед с травами и преподнеси в подарок как средство от простуды? А если Невзор до следующих холодов не чихнет ни разу?

Не станет же он пить вонючую воду прямо так, в самом деле?

Малуша весь следующий день просидела у окна тихой мышкой, покуда не возвратились с работы в поле старшие братья.

– Ты с похорон сама не своя, – заметил первый. – Незачем было и напрашиваться помогать, раз такая нежная. Гляди не захворай, сестрица.

– Не захворает, коли мы новости ей скажем, – озорно ухмыльнулся второй, а потом поведал: – Невзор твой, будь он неладен, сегодня весь день чернее тучи проходил. Говорят, ему зазнобушка городская от ворот поворот дала, вот он и мучается. Помяни наше слово, еще к тебе приползет.

– Но только принимать его обратно не вздумай. Он свое счастье упустил, – строго велел самый старший из трех ее братьев.

Все они переживали за Малушу и считали Невзора негодяем, а за оскорбление сестры не убили последнего лишь оттого, что сама Малуша их слезно умоляла возлюбленного не трогать. Верила, что он одумается.

Первый укол ревности (посватался, стало быть) сменился острой, лихой радостью. Девушка дотерпела, пока братья после ужина ушли работать во двор, чтобы налить в кувшин холодного квасу и плеснуть туда мертвой водицы. Она выскользнула за дверь и так, чтобы ее не заметили, заспешила окольными путями к дому Невзора.

Слова заговора вертелись на языке и путались, будто не она их молвила, а кто-то другой шептал, меняя порядок. Сердце колотилось так, что не давало вдохнуть.

Малуша не могла припомнить в точности, что велел ей сказать дед Лобан, поэтому нашептала в кувшин то, что удалось воскресить в памяти:

– Как солнце за луной, так и ты за мной. Как день за ночью, так и ты за мной. Как живой за мертвой, так и ты за мной.

Ну и что, ежели не совсем так? Все равно сработает как нужно.

Хлебный, квасной дух перебивал запах обмытой водицы, и все же Малуше чудилось, что ничего тошнотворнее она прежде не нюхала. Ей даже захотелось воротиться домой, а содержимое кувшина выплеснуть в канаву, но тут она увидела Невзора.

Хмурый парень сидел на колоде возле собственного дома и чинил упряжь. Едва завидел Малушу на тропинке, побагровел, зубы стиснул.

– Чего пришла? Поглумиться небось?

Она пересилила себя и улыбнулась ему кроткой, доброй улыбкой, будто зла на него не держала да и влюблена никогда не была.

– Слышала, что за печаль у тебя приключилась. – Малуша протянула кувшин. – Как друг пришла. Не как девица. Не серчай. Разбитое сердце – оно не вечно разбитое. Однажды отпускает. Выпей кваску лучше и иди отдыхать. Небось весь день себя морил на жаре.

Невзор глянул на запотевший кувшин с холодным квасом. Сглотнул. Поднял глаза на Малушу. Девушка наклонила набок голову, продолжая натужно улыбаться. Подошла к нему с одной мыслью: «Прогонит».

– Да пей уже, упрямец этакий. Ты же студеный квасок любишь.

Она-то знала его с детства как облупленного. Все его синяки и шрамы знала. Все привычки. А та, городская, что про него ведала? Ничегошеньки.

Невзор поморщился, но кувшин принял.

Буркнул коротко:

– Спасибо.

Сердце у Малуши ушло в пятки, когда он сделал большой глоток. Потом еще один. А на третьем закашлялся, поперхнувшись.

Девушка вздрогнула. Уставилась на него широко распахнутыми глазами. Кажется, вся краска с ее бледного лица схлынула.

– Крепкий какой, – откашлявшись, сказал Невзор.

Он запрокинул голову и выпил еще. Мутный квас побежал по подбородку. А как отнял кувшин, из носа у парня тонкой струйкой вдруг вытекла кровь, густая и черная, как деготь. Невзор вытер ее рукой и хмыкнул.

– Видать, и правда на солнце сегодня перегрелся, – пробормотал он. – Как посевная началась, совсем из поля не вылезаю. Ты права, так и сгубить себя недолго.

Невзор усмехнулся и потянулся ко лбу, чтобы утереть выступившую вдруг испарину, которая показалась Малуше кровянисто-розовой.

– Пойду я, – пробормотала девушка. – А ты ступай отдыхать.

Она повернулась, чтоб уйти, но тут Невзор схватил ее за голое запястье свободной рукой. Его ладонь оказалась липкой и ледяной.

– Спасибо, Малуша. – Парень улыбнулся. – Ты прости меня, коли сможешь.

– И ты меня.

Девушка вырвалась и бросилась домой что было мочи. Она твердила себе: все как надо, все получилось, еще немного, и он будет только ее. Осталось дождаться, когда заговор сработает. Но сердце екало от недоброго предчувствия.

* * *

Братья ушли в ночь. Выпала их очередь сторожить стадо. Малуша накрепко заперлась на все засовы, прочла молитву и легла спать.

Сначала тихо было, будто и вправду не случилось ничего страшного. Но посреди ночи Малушу разбудил скрежет. Что-то зацарапало по ставням так настойчиво, что девушка подскочила на постели. Она обулась и несмело подошла ближе к окну. Осторожно выглянула в щелочку между закрытыми ставнями, но увидела лишь вязкую ночную синеву.

Царапнуло снова, яростнее и громче.

Девушка отпрянула в испуге. Она попыталась успокоить себя мыслями, что это какая-нибудь ночная птица.

– Малуша, – позвал ее снаружи рыхлый и скрипучий голос Невзора, такой неживой, что у девушки волосы зашевелились. – Малуша, открой, любимая. Ты моя. Моя.

Она попятилась, чтоб затаиться в избе и дождаться рассвета, когда возвратятся братья, но впотьмах задела прялку, и та с грохотом повалилась на пол.

Невзор снаружи снова заскреб ставни, еще громче и сильнее.

– Малуша! – взвыл он так, что наверняка все соседи услышали. – Ты моя!

Сердце забилось в груди, как рыба в верше, когда ставни заходили ходуном, готовые сорваться в любое мгновение.

Невзор выл, царапал дерево и надрывно звал ее по имени, но голос будто был не его.

– Вот оно, то, что останется, – прошептала сквозь слезы перепуганная Малуша. – Не любовь, а это... Не любовь... Смерть.

Ставни разлетелись в щепки, и тогда девушка увидела Невзора, приникшего к окну: с белыми, как у мертвеца, глазами, стертыми до крови пальцами и с черной слизью, что текла из его рта и капала на белую рубаху.

– Малуша! – Его невидящий взгляд остановился на ней, а губы растянулись в безумной улыбке, обнажая заляпанные чернотою зубы.

Девушка взвизгнула и рванула к двери, трясущимися руками принялась отворять заедающие засовы.

Стекло за ее спиной разбилось вдребезги.

– Ты моя!

Малуша вылетела на двор, как была, в одной рубахе, и помчалась по деревне. Думала, бежит к полю, чтобы искать спасения у братьев, но отчего-то оказалась на другой стороне Верхнего Луга. Перед ней мглистой стеной высился вековечный лес.

– Малуша!

Она оглянулась.

Невзор шел медленно, будто двигаться ему было тяжело, и все же умудрялся не отставать. На его лице застыло безумное выражение торжества, словно он понимал, что догонит девушку, оттого и спешить ему некуда.

Она ринулась в лес, к знакомой уже тропе, силясь не потерять ее впотьмах. Там, в ее конце, Малуша надеялась обрести единственное спасение от того чудища, которое по неосторожности сама и сотворила.

Ночь дышала ей в спину могильным холодом. Ледяная роса пропитала подол рубахи, который облепил ноги и мешал ступать. Ветки царапали лицо, но Малуша не чувствовала боли – один лишь ужас, который гнал ее вперед.

Валежник хрустел за спиной, а не отстающий мертвец все звал и звал ее по имени и все настойчивее твердил:

– Моя!

Избушка показалась впереди черной кривой громадиной. Малуша врезалась в дверь и замолотила кулаками изо всех сил.

– Дед! Открой! Он меня убьет! – В груди пылало так, что не вдохнуть. – Дед! Умоляю!

Но ответа не было. Лишь скрипнула внутри кровать, будто колдун лежал и вставать не думал.

– Дед! Спаси!

За спиной хрустнула ветка.

Но дверь, проклятая дверь, так и не отворилась. Даже когда нагнавший девушку мертвец вцепился в ее волосы, путаясь в них костлявыми пальцами.

– Малуша. – Гнилостное дыхание обдало щеку не– ожиданным жаром. – Иди же ко мне.

Она закричала, пытаясь вырваться.

Черная кровяная слизь из его рта закапала в ее раскрытые губы, когда мертвец повалил девушку на мох и впился в ее рот зубами.

Его белые глаза были последним, что Малуша увидела.

* * *

С первыми лучами солнца мертвец затих, испустив дух.

Рассвет окрасил верхушки елей розовым золотом. Брусничная дымка рассеялась во влажном тумане, который стелился по моховому ковру студенистым покрывалом.

Скрипнула дверь избушки. Дед Лобан вышел на порог и почесал живот. Зевнул. Повернулся туда, где лежали два тела.

Парень и девушка сплелись на взрытой земле среди обрывков одежды, волос и плоти в темном, грязном месиве. Они застыли так, что не разобрать, где начинается один и заканчивается другая. Только торчащие обломки костей выделялись кое-где в этой массе.

– Я же сказал, – ухмыльнулся колдун, обращаясь к останкам: – Заберу то, что останется.

* * *

Долго в Верхнем Лугу искали пропавшую пару. Говаривали, они вместе сбежали. Да только Малушины братья не верили. Не такова была их сестра. Скорее уж это Невзор ее умертвил, обозлившись на то, что городская зазноба ему отказала, а после струсил и сбежал или вовсе сам утопился.

А по осени ребятишки, что в лес по грибы пошли, оттуда прибежали с криками. Они наперебой рассказывали, что видели в чаще тени и голоса слышали. И будто это были Малуша и Невзор. Они то смеялись, то плакали. Она кричала так, что кровь в жилах стыла. Он ей в любви клялся. А потом все наоборот. И так без конца.

Подумали на колдуна. Хотели к деду Лобану наведаться, да только тропку к его избушке так и не нашли. Будто с тех пор что-то сторожило к нему дорогу.

А тени и после в лесу видели. Много раз встречали и голоса Малуши и Невзора слышали. Но что с их телами сделалось, никому не ведомо.

Ночь крови и костей

Яна Вуд

Пошла пятая весна с тех пор, как я поселилась в чаще Лунного леса на окраине Смольграда. Ведьм в народе недолюбливали, потому за помощью ко мне обращались редко. И уж точно ко мне ни разу не заходил князь.

Он пришел не один, его сопровождали пятеро рослых матерых гридней. Я наблюдала за ними через приоткрытую дверь, безотчетно теребя черную прядь волос.

Князь Ратибор облачился в простую одежу и дорогое оружие с собой не взял. Хотел сойти за обычного воина, смекнула я и закатила глаза. А то у него на лбу не было написано, что он князь.

Темные волосы князя шевелил ветер, глаза его, серые, как омытые водою речные голыши, глядели зорко.

Я не стала дожидаться, пока незваные гости постучат, толкнула дверь и ступила за порог. Князь замер, его спутники ощутимо напряглись, их заскорузлые руки тотчас нащупали рукояти мечей.

– Утро доброе. – Я плотнее запахнула шерстяную накидку поверх длинного льняного платья. Несмотря на то что уже наступила весна, зимний холод еще не разжал когти. – Что привело вас в такую рань, гости дорогие?

Я знала, в моем голосе чувствовалась насмешка, но ничего не могла с собой поделать. Люди редко вызывали у меня приязнь. В особенности высокомерные князья, полагавшие, что вправе распоряжаться и государством, и всеми, кто в нем обитал.

Князь не сводил с меня презрительного взгляда.

– Ведьма, – холодно произнес он. – У нас к тебе дело. Если выполнишь все, что от тебя требуется, мы тебя не убьем. Тебе будет и дальше позволено жить в этом лесу и заниматься... – Он замялся. – Тем, чем ты здесь занимаешься. Колдовать, изводить добрый люд, порчу насылать.

Я фыркнула и изогнула бровь.

– Вестимо, ибо именно этим и занимаются ведьмы. – Мои губы скривились в презрительной усмешке. – Любопытно, все князья столь же мудры и великодушны, как ты, Ратибор?

Князь втянул в себя воздух. Взгляды гридней сделались смертоносными.

Не выдержав, я расхохоталась.

– Что, княже, если ты не облачился в дорогие одежи, думал, я тебя не признаю? Я, может, и живу в лесу, но не дремучая и знаю побольше иных горожан.

Ратибор скрежетнул зубами.

– Если поведаешь кому-нибудь о том, что к тебе приходил князь, проведешь остаток своей жалкой жизни в темнице.

– В жизни не слышала столько добрых слов, – едко усмехнулась я, с трудом подавив желание впиться зубами ему в глотку.

– Как с князем говоришь! – ощетинился один из гридней, рослый белобрысый детина с почти прозрачными голубыми глазами.

Я скрестила руки на груди и сдвинула брови.

– Иначе себя вести не научена. – Я хмыкнула. – Я ведь ведьма, что губит добрых людей.

– Будешь хамить, заплатишь головой, – прошипел он.

Я прожгла его презрительным взглядом.

– А вот и не заплачу. Беда у вас, видно, серьезная стряслась, раз князь самолично к ведьме пожаловал. И моя голова на плечах вам сейчас куда важнее расплаты, которой ты грозишься, ратник.

Он стиснул зубы, но промолчал. Я невольно поежилась. Проклятый утренний холод пробирал до костей.

Я махнула рукой.

– В дом идемте. Разговор у нас, видно, будет не из коротких. А задницу я себе отморозить не хочу.

Князь шагнул вперед: теперь он стоял почти вплотную ко мне, возвышаясь надо мной на целую голову. Напряженный взгляд его темных глаз скользил по моему лицу, точно силясь прочитать меня, разгадать.

– Неудивительно, что у такого дурного существа и язык дурной, – наконец изрек Ратибор.

Я белозубо осклабилась.

– Осторожнее, князь. Как там говорят, с кем по пути, с тем и по нраву. Как бы тебе в моей грязи не замараться.

* * *

Родная изба встретила меня теплом растопленной печи.

Я указала на лавки, что стояли по обе стороны стола.

– Рассаживайтесь, люди добрые. Может, желаете чего-нибудь испить?

– Отравить нас хочешь, ведьма? – вопросил все тот же белобрысый воин.

Я закатила глаза.

– И зачем мне вас травить? Чтобы опосля сюда нагрянули другие ратники да сровняли мое жилище с землей, а меня на куски разорвали? – Я обернулась к князю, что сел, вестимо, во главе стола.

Я едва удержалась, чтобы вновь не закатить глаза и не ляпнуть что-нибудь непотребное.

– Рассказывай, княже, что стряслось. У меня тоже, знаешь ли, есть свои дела. Как ты там сказал, порчу навести, народ извести, петуха зарезать для лешего. – Я запоздало прикусила язык. Все-таки без непотребства не обошлось.

Князь стиснул челюсти так, что желваки заиграли на его острых, как лезвия, скулах.

– Последнее время все чаще пропадают гонцы и торговцы, – проговорил он. – Люди боятся и покидать город, и наведываться в него. Поговаривают, что в Мглистом лесу, через который проходит дорога в город, поселилось лихо. Но никто не ведает, что это за лихо. Все, что осталось от пропавших странников, – пятна крови да обрывки одежды.

Пальцы князя на столе сжались в кулаки, точно он одновременно боролся со злостью и бессилием.

– Неведомая тварь взяла город в осаду, – продолжил Ратибор. – И этому пора положить конец.

Я закусила губу, теряясь в раздумьях. Судя по тому, сколько народу погубило чудовище, это явно не был кто-то безобидный вроде шишиги или лесавки.

– Что молчишь, ведьма, язык проглотила от страха? – съязвил белобрысый.

Я смерила его тяжелым взглядом.

– Как зовут тебя, добрый молодец?

– На что тебе мое имя? – прошипел он.

– Как прикажешь на тебя без имени порчу наводить? – ухмыльнулась я.

Гридень подскочил с лавки, схватившись за меч.

– Сядь на место, Гордей! – сухо бросил князь. – Тебе должно быть известно, что по одному лишь имени ведьма порчу не наведет.

На лице гридня читалось неприкрытое сомнение.

Я снова закатила глаза.

– Послушай своего князя, воин. Он все же умнее, чем я думала. – Не удержавшись, я зловеще улыбнулась. – Чтобы навести порчу, мне еще понадобится прядь твоих волос, так что старайся не подпускать меня близко.

Лицо Гордея сделалось белее снега.

– Бросай подначивать его, ведьма, – рыкнул Ратибор. – Лучше скажи, что за тварь поселилась в Мглистом лесу.

Я пожала плечами.

– А я почем знаю. Может, вы лешего прогневали или блуда. Может, упырь объявился в округе. Поглядеть надо. – Тяжело вздохнув, я, не теряя времени, принялась собирать в заплечный мешок свои пожитки.

Чем быстрее я покончу с этим, тем быстрее жестокий князь и его тупоголовые гридни оставят меня в покое. Мне, известно, не хотелось тащиться в лес в такую пору да сражаться с какой-то тварью, охочей до крови и мяса, но я знала – князь не отстанет, а лишаться головы или избы мне страсть как не хотелось.

Князь наблюдал за мной с недоумением.

– Ты что же, прямо сейчас в путь отправишься, ведьма? – недоверчиво вопросил он.

– А чего ждать? – отозвалась я. – Существо само из лесу не уберется. Погоды покамест теплой не намечается, так что ждать толку нет. Быстрее пойду, быстрее назад ворочусь.

Князь не ответил, продолжая следить за мной цепко и пристально, как дикий кот наблюдает за доверчивой мышью. Я хмыкнула про себя. Вот только мышью я не была, и уж тем более доверчивой. Скорее лисой. Стоит коту отвернуться, вцеплюсь в шею, удушу и пойду своей дорогой.

Когда со сборами было покончено, я поглядела на невозмутимого князя.

– В терем воротишься, княже, али здесь меня дожидаться будешь?

Ратибор поднялся из-за стола.

– Ни то ни другое.

Я нахмурилась.

На губах князя заиграла слабая улыбка, точно он доволен был, что на этот раз он смог меня озадачить, не наоборот.

– Мы с гриднями будем тебя сопровождать, – проговорил Ратибор. – Чтобы ты не сбежала из города и не нарушила нашего с тобой договора.

Я вздохнула. Ох уж этот недоверчивый князь с его отважными решениями. «Что ж, – подумалось мне. – Присутствие гридней и впрямь не помешает. Будет чем занять чудовище, пока я буду раздумывать над тем, как его одолеть. Уже лучше пусть их сожрет, чем меня. Однако, – осознала я, – прояснить этот вопрос будет нелишним».

– А что, если ты или гридни погибнете в этом лесу? Я не ведаю, с каким существом мы столкнемся, и не могу пообещать, что обойдется без жертв. – Я скрестила на груди руки. – Ответь, князь, обвинят в том меня али нет?

Поднявшийся ранее из-за стола Ратибор вновь подступил ко мне.

– Не обвинят, но лучше, если смертей будет меньше, ведьма. Не то я решу, что ты с этой тварью заодно.

* * *

Идти по дороге со стражниками было весьма забавно. Они то и дело бросали в мою сторону косые взгляды, точно это я была тем самым чудовищем, что изводило несчастных торговцев, странников и гонцов.

Самый молодой из гридней, князь звал его Милославом, взглядывал на меня, однако, с любопытством и чем-то похожим на голод. Я была привычна к таким взглядам. Я знала, что обладала редкой красотой. И хотя эта черта присуща всем ведьмам без исключения, каждая из нас была красива по-своему.

Я была среднего роста, стройная, но жилистая. Когда живешь в одиночестве и сам заботишься о чистоте, еде и воде, трудиться приходится не покладая рук. А от труда мышцы нарастают поневоле.

Волосы цвета воронова крыла стекали волной по моей спине ниже пояса. Талия узкая, бедра широкие, грудь высокая, а глаза темные, вишневые, с хитрецой.

Я вновь поймала взгляд молодого парня и подмигнула ему. И тут же ощущение другого взгляда прошлось морозом по коже. Отвернувшись от гридня, я столкнулась глазами с Ратибором. Он смотрел на меня, сдвинув брови, потом перевел взор на воина, которому я улыбнулась, поджал губы и отвернулся.

Я закатила глаза. Ох уж эти упрямые мужи. Самому не надо, но другим все равно воспретят.

Внезапно сделалось темнее. Я поозиралась, смекнув, что поля, простиравшиеся вдоль дороги, наконец-то закончились и начался Мглистый лес. Гридни подобрались, взгляд князя сделался особенно острым, верно, острее, чем лезвие его боевого меча.

Я смежила веки и принюхалась. Тело сотрясла неожиданная дрожь. Деревья в лесу источали запах смерти, гнили, крови и разложения. Запах, быть может, неуловимый для людского чутья, но очевидный для чутья ведьмы.

Оглянувшись на меня, князь подозрительно сощурился.

– Что ты почуяла, ведьма? Отвечай!

Я тяжело вздохнула. Неужто было так сложно попросить вежливо? Нет, надо было шпынять меня и приказывать мне, как какой-то дворовой девке. Я мысленно понадеялась, что, кем бы ни была эта тварь, противного князя она сожрет первым.

– Лес смердит кровью, страхом и погибелью, – сухо ответила я. – Кто бы там ни обосновался, он силен и смертельно опасен. Боюсь, расправиться с ним легко не получится.

Князь скрестил на груди руки.

– И как предлагаешь поступить?

Я ухмыльнулась.

– Предлагаю наконец-то позавтракать и отдохнуть у костра.

Ратибор нахмурился.

– Чтобы тварь приманить на наш запах и свет? Расправиться с нами хочешь, ведьма?

Я тяжело вздохнула.

– Расправиться, может, и хочу, да только покамест мне это не светит. И не думаю, что существо, кем бы оно ни было, пощадит меня лишь оттого, что я ведьма. Моя кровь ничем не отличается от твоей, княже. Так что тварь может выпить и сожрать любого из нас. – Я окинула мрачных ратников не менее мрачным взглядом. – Я возведу вокруг поляны защитный круг. Так мы сможем передохнуть, набраться сил да заодно разглядеть, с кем имеем дело. – Я пригрозила им пальцем. – Но за круг – ни ногой, усекли? – добавила с напускным раздражением. – Неохота потом ваши кишки по лесу собирать.

Гридни неохотно закивали. Избегая изучающего взгляда Ратибора, я оправила заплечный мешок на спине и уверенно ступила в темный лес.

* * *

Поляна отыскалась почти тотчас, жутковатая, окруженная сухостоем и колючими кустами, зато просторная. Ратники разместились на ней без труда. Пока они разводили костер, я принялась за работу. Насыпала вдоль линии защитного круга соль, разложила сухие листья розмарина и мяты, кости животных и перья птиц. У гридней тоже дело спорилось, и вскоре мы уже все сидели вокруг ярого пламени.

Я жевала вяленое мясо, запивая его травяным настоем. Князь взглядывал на меня искоса.

– И как давно ты промышляешь колдовством, ведьма? – наконец вопросил он.

Я стиснула зубы. Как он умудрялся с каждым словом казаться еще более невыносимым?

– С рождения, – ответила я.

Милослав сдвинул брови.

– Это как так?

Я устало вздохнула.

– Ведьмами не становятся, ратник. Ими рождаются. Я с детства понимала язык зверей, помогала им, когда могла, чуяла, какие травы на пользу пойдут, а какие навредят, камни могла распознать полезные. – Не удержавшись, я поглядела на князя и одарила его язвительной улыбкой. – Жуткие вещи творила, да, княже? Это не то что кровь другим пускать да тело резать и рубить на куски. Куда вам до меня!

Князь скрежетнул зубами, но отвечать на подначку не стал.

– Тебя мать обучила тому, что знаешь? – не унимался любопытный Милослав.

Я кивнула.

– Покуда была жива, учила.

Ратибор сдвинул брови.

– Что с ней стало?

Я поглядела на него исподлобья.

– Такой же князь, как ты, как-то пришел к ней за средством, чтобы спасти его умирающую жену. Моя мать сделала все, что могла, но порой против хвори даже ведьмы бессильны. Тогда князь снес ей голову мечом на моих глазах. Сказал, ведьма во всем виновата, кабы не она, была бы его дорогая жена еще жива. Он бы и меня зарубил, да я успела бежать. Мне тогда пошла пятнадцатая весна. С тех пор я подле твоего города и обосновалась, княже, к твоему великому неудовольствию.

Что-то промелькнуло в глазах Ратибора. Что-то вроде тихой ярости, вот только мне показалось, что направлена она была не на меня.

Милослав открыл было рот, верно, еще о чем-то расспросить хотел, как вдруг рядом с нами треснула ветка. Князь и гридни разом вскочили на ноги. Я тоже поднялась, сверля чащу ищущим напряженным взглядом.

Сперва было тихо и разглядеть ничего не выходило, а потом в полумраке внезапно загорелись глаза. Ядовито-желтые, как у дикой кошки. Вот только чутье мне подсказывало, тварь эта была намного страшней.

Пахнуло смрадом, кровью и болью. Даже мои спутники почуяли это, беспокойно затоптавшись на месте.

Среди древесных стволов промелькнул бок существа: крупные кости, обтянутые кожей, редкий, точно вылезший местами, угольно-черный мех, голый череп вместо морды, витиеватые рога над пустыми глазницами, глаза, которые светились, как болотные огни. Я судорожно сглотнула, тотчас смекнув, что за напасть притекла в наши края.

Вдруг пасть существа, полная острых, как рыбьи кости, зубов, распахнулась, и воздух огласило яростное шипение.

Милослав, стоявший подле меня, поежился.

– Это что еще такое?

Я судорожно сглотнула.

– Злыдень. Вечно голодный, охочий до мяса и крови. Бегает быстрее волка. На задних ногах – в два раза выше людского роста. Не ведает усталости и никогда не спит. Жертвы разрывает на куски когтями и клыками, а потом медленно поглощает. Злыдни особенно опасны по весне, ибо ярятся, что прошла их излюбленная пора, зима. Убить злыдня можно, лишь если снести голову мечом или проткнуть сталью его холодное черное сердце.

Милослав судорожно сглотнул. Не в моей привычке было утешать ратников князя, но я не смогла удержаться.

– Не тревожься, воин. – Я слегка коснулась пальцами его плеча. – Здесь, в обережном круге, ему нас не достать.

Я вновь почувствовала на себе пристальный взгляд Ратибора, но не стала оборачиваться, чтобы разгадать его суть. Чем меньше жестокие властные князья проявляли интерес к ведьме, тем лучше, этот урок я усвоила давным-давно.

Злыдень выбрал тот самый момент, чтобы выступить из-за деревьев. Уродливая костяная морда, перемазанная землей и кровью, грозно нависла над нами. Сквозь дыры от ноздрей злыдень втянул в себя воздух, принюхиваясь. Острые челюсти распахнулись, и воздух сотряс утробный громогласный рев.

Гридни затоптались на месте, то и дело взглядывая на князя, точно ожидая от него приказа напасть. Я скрежетнула зубами. Тупоголовые идиоты.

– За защитный круг – ни ногой, – прошипела я.

Ратибор молчал, но я видела, как судорожно его пальцы сжимали рукоять меча, каких усилий ему стоило остаться на месте.

Злыдень принялся рвать когтями землю, он подобрался вплотную к защитному кругу, силясь прорваться, но у него ничего не выходило. От бессилия он снова взревел, острые зубы голодно клацали, смрадное дыхание обдавало наши лица всякий раз, как костлявая тварь разевала пасть.

Вдруг неистово взревел Гордей. Князь среагировал первым.

– Стой! – рявкнул он, но было поздно.

Гордей, не пожелавший подчиниться ведьме и вдобавок ослушавшийся князя, бросился на злыдня, взмахнув мечом. Лезвие прошло по косой, оставив на теле лютой твари лишь неглубокий порез.

Кожа и шкура у злыдней была толстой, оттого и одолеть этих тварей было делом не из легких. Вдобавок злыдней защищала их собственная колдовская сила, и раны на теле затягивались в два счета. А двигались эти чудовища быстрее людей. Даже тех, что были обучены держать меч едва не с пеленок.

Кривые когти-крюки вонзились Гордею в грудь. Ратник застыл на месте, точно споткнулся. Кровь забулькала у него во рту, стекла по подбородку, пролилась на рубаху. Ратибор рванулся было с места, но я ухватила его за рукав.

– Все кончено. Ему уже не помочь, – прошептала я в ответ на его взбешенный взгляд.

А в следующий миг голова гридня исчезла в зловонной пасти чудовища, лязгнули челюсти, и обезглавленное тело Гордея повалилось на землю, заливая кровью кочковатый дерн.

Князь и гридни оцепенели, поляну залила тишина. Лишь сопение злыдня и хруст костей Гордея на острых зубах чудовища нарушали ее. Вонзив когти в ногу мертвого гридня, злыдень потащил его по земле, удаляясь прочь.

Князь обернулся ко мне, серые глаза его горели яростью.

– Как одолеть эту тварь, ведьма? Отвечай!

Я тяжело вздохнула.

– Сделать это крайне сложно, княже. Как ты заметил, злыдни намного быстрее и сильнее людей, а раны их затягиваются прямо на глазах.

Он глухо зарычал.

– Скажешь, все бесполезно?

Я подняла руки, точно успокаивая разъяренного зверя.

– Терпение, княже. Я могу ослабить злыдня, лишить его колдовской силы, сделать его медленнее и слабее, но мне нужно время. – Я обернулась на гридней, чувствуя, как злость закипает в груди, и рявкнула: – И чтобы никто не выходил за этот проклятый круг! А коли вам жить надоело, скажите сразу, я вытолкну вас за него сама!

Я перевела взгляд на князя, ожидая, что он накричит на меня, отругает за то, что какая-то ведьма осмелилась так говорить с его гриднями. Но князь молчал, в его потемневших глазах читалось что-то странное... что-то вроде уважения.

* * *

Пока я готовила колдовскую настойку, Ратибор внимательно за мной наблюдал.

– Что это за зелье, ведьма? – не выдержал он наконец.

– Не догадался, что ли, еще, княже? – Я усмехнулась уголком рта. – Опоить тебя хочу.

Ратибор сдвинул брови.

Но прежде чем он успел прорычать очередную грубость, я пояснила:

– Зелье для меня, княже. Обычно моей силы хватает, но злыдень – серьезный противник, мне требуется помощь, чтобы выступить против него.

Князь призадумался.

– Выходит, зелье сделает тебя сильнее?

Я кивнула. Он поджал губы.

Я рассмеялась.

– Что, страшишься, княже?

– Откуда мне знать, что вместо злыдня ты не используешь свою силу против нас?

Я пожала плечами.

– Ты не можешь этого знать, княже. Остается только довериться. – Я лукаво изогнула бровь. – Так как, сможешь довериться грязной презренной ведьме?

Он окинул меня пристальным изучающим взглядом.

– А имя у тебя есть, ведьма?

Я фыркнула.

– Вестимо, есть. Да только не всякий заслуживает его знать.

– Как тогда прикажешь довериться тебе, ведьма? – Его губы неожиданно тронула легкая усмешка. – Когда я даже имени твоего не знаю?

Я вздохнула и поглядела ему в глаза.

– Коли так, то вот тебе мое имя – Озара. Делай с ним, что пожелаешь.

Я отвернулась, но за миг до этого мне показалось, будто князь беззвучно прошептал мое имя губами, точно пробуя его на вкус. Но я тут же отогнала глупые мысли.

Князь не стал бы шептать имя ненавистной ведьмы, если бы мог этого избежать.

Вскоре зелье было готово. Гридни расположились у костра. Настроение у всех было мрачное. Даже Милослав больше не подшучивал надо мной. Взгляд князя терялся во тьме. Пока мы сидели, верно, наступила ночь. И без того темный лес сделался вовсе непроглядным. Приметив, что я закончила работу, князь искоса поглядел на меня.

– Что теперь? – вопросил он.

– Ждать, – просто ответила я. – Я выпью зелье, как только злыдень объявится. Оно действует четверть часа, не больше. У вас будет лишь один шанс. Моих запасов на новую порцию зелья не хватит.

Князь кивнул, взгляд его, устремленный в лесную чащу, нынче горел нетерпением. Благо, долго ждать не пришлось. Вскорости затрещали кусты, и из-за деревьев выступил злыдень. Стараясь не думать о том, что костяная морда чудовища вымарана в крови Гордея, я резко опрокинула в рот противное горькое зелье.

Я почувствовала его воздействие тотчас. Сила в моих руках загудела, я точно в одночасье сделалась воистину всемогущей. Я расслышала стук сердца князя, ровный, в меру громкий, не охваченный страхом, невзирая на то, с чем нам сейчас предстояло столкнуться.

Я проследила за тем, как капля пота стекла по лбу Милослава, что стоял далеко от меня. Без зелья я бы ее ни за что не приметила. Я шагнула к защитному кругу, не сводя взгляда с кровожадного чудища, что яростно впивалось когтями в дерн, взбешенное собственным бессилием.

Воздев руки, я зашептала заговор, темная сила, подобно дыму, заструилась по моим рукам, и треклятая тварь вздрогнула. Злыдень почуял чужую силу, великую силу, и это напугало его. Он попятился было, благоразумно пожелав убраться прочь. Я выступила за круг, следуя за ним, и ухмыльнулась. Поздно. Мошка уже попала в паутину к пауку.

– Сейчас! – рявкнула я.

И воины бросились на злыдня. Мечи рассекали упругую плоть, черная кровь чудовища брызгала во все стороны. Злыдень ревел, клацал зубами, силясь достать ратников клыками и когтями, но, лишенный колдовской мощи, терявший силу жизненную через кровь, он больше не представлял угрозы.

Князь взмахнул мечом, и рогатая голова злыдня покатилась по земле. А потом, совсем как давеча рухнуло тело Гордея, на землю обрушилось тело злыдня. Гридни тяжело дышали, переводя дух. А князь, казалось, даже не запыхался.

Я смерила его изучающим взглядом. Насколько же он был искусен в борьбе и силен, что даже схватка со злыднем не заставила его как следует попотеть. Даже я притомилась. Устало утерла рукавом влажный от пота лоб.

Я почувствовала, как сила, подогретая зельем, вновь успокаивалась в моих жилах, как река, возвращавшаяся в родные берега. А потом вдруг чащу сотряс исступленный рев. Я застыла, сраженная жуткой догадкой. Гридни сгрудились вокруг меня и князя, настороженно озираясь.

– Что это, Озара? – вопросил Ратибор.

Во рту на мгновение пересохло. Язык словно онемел.

– Этот злыдень, – хрипло прошептала я, – он был в лесу не один. – Я сорвалась с места. – Назад! За защитный круг! Действие зелья прошло!

Я успела пересечь черту, но для гридней было уже слишком поздно. Злыдень врезался в них, как обломок скалы в морские воды, разметав в стороны. Людские вопли, хруст костей, рев чудовища наполнили лес.

Среди деревьев я приметила князя. Он единственный остался стоять, бесстрашно взмахивая мечом. Но почти ни один удар не достигал цели. А потом когтистая лапа сшибла его с ног. Я вскрикнула, до боли впившись пальцами в щеки.

Безумная мысль заметалась в голове. Если я покину защитный круг, то все равно что мертва. Но просто стоять и смотреть, как злыдень разрывает Ратибора на части? Зарычав от отчаяния, я бросилась вперед.

Воздев руки перед собой, я выплеснула всю силу, что еще тлела в недрах моего существа. Истощить себя, израсходовав больше, чем нужно, для ведьмы было смертельно опасно. Я знала это, однако стояла перед злыднем, вздрагивая всем телом. Ведь покончив с нами, он вновь займется странниками и горожанами. И тогда уже некому будет его остановить.

Темная сила сорвалась с моих пальцев, окутав тело злыдня мглистым черным облаком. От напряжения кровь закапала у меня из носа, но я даже не потрудилась ее утереть. Злыдень рычал, вгрызался когтями в землю, стремясь меня достать, но моя собственная сила не подпускала его ближе.

Однако она истекала капля за каплей. Голова моя закружилась, ноги сделались ватными, я пошатнулась. Словно во сне наблюдала я за тем, как Ратибор воздел окровавленную руку с мечом и острое лезвие врубилось чудовищу в грудь. Злыдень заревел что есть мочи и замертво повалился на землю. Я рухнула следом.

* * *

Капли воды упали на лицо, мои ресницы задрожали, я медленно открыла глаза и встретила напряженный взгляд Ратибора. Быть может, мне показалось, но, приметив, что я очнулась, князь издал облегченный вздох. Тело болело, тяжело было даже открывать глаза и дышать.

– Злыдень? – хрипло прошептала я.

– Мертв, – ответил Ратибор.

– Гридни?

Помрачнев лицом, князь просто покачал головой.

В носу отчего-то защипало.

– Милослав, – горько прошептала я. – Ему еще жить и жить... – Я все же исхитрилась повернуть голову и окинула князя изучающим взглядом. – А что ты, княже?

– В порядке, – ответил он.

Взгляд Ратибора сделался внимательным, точно князь сумел разгадать часть меня и был этим странно доволен.

– Осторожно, ведьма, – прошептал он. – Не то я решу, что тебе не все равно. Особенно когда ты так бесстрашно бросаешься мне на защиту.

Краска отчего-то залила мои щеки, и я разозлилась на саму себя. Я силилась подняться, но князь подхватил меня на руки и выпрямился в полный рост. Слабо вскрикнув, я вцепилась пальцами в его рубашку.

– Что ты делаешь, княже? – выдохнула я.

– Ты ослабла, Озара, – ответил он. – И сама до города ни в жизнь не дойдешь.

– Мне не нужно в город. – Я упрямо поджала губы. – Отнеси меня в деревню, княже.

Князь серьезно посмотрел на меня и не ответил, продолжая уверенно мерить землю шагами.

– Ратибор, – теряя терпение, прошипела я. – Куда ты меня несешь?

– В терем, – ответил он. – Моя целительница о тебе позаботится.

– Я могу сама о себе позаботиться. – Я гневно сверкнула глазами.

Взгляд Ратибора, устремленный на меня, вдруг сделался задумчивым.

– Я знаю. Но ты слишком долго заботилась о себе, Озара. Настал другим черед позаботиться о тебе.

Я скрипнула зубами.

– И кому же это?

– Мне, – просто ответил он.

Я стиснула кулаки от бессилия.

– Хорошо, но потом я вернусь в лес, в свою избу.

Князь не ответил, но уголки его губ поползли наверх.

– Княже, – пригрозила я.

Но он лишь перехватил меня поудобнее.

– Закрой глаза, ведьма. Отдыхай, попробуй уснуть. Путь до города неблизкий.

И вы сгорите

Александра Рау

1953 год

Миранда огляделась и вздохнула полной грудью. Она выросла в местах гораздо хуже, чем это, поэтому последние полгода, проведенные в академии «Игнис», казались сном – слишком спокойная была картинка. Чудом было уже то, что метаморфов перестали держать на засекреченных базах и стали обучать! Что уж говорить о том, что по документам их почти приравняли к здоровым людям – о таком прежде писали только в научной фантастике. Миранда, впрочем, к нездоровым себя никогда не причисляла, свою особенность она воспринимала как дар, а дары всегда даются вкупе с испытаниями.

Кампус академии все еще привыкал к новым жильцам. Прежде здесь было элитное учебное заведение, в которое пускали только мужчин – разумеется! – а потому пришлось переделывать даже туалеты в общежитиях и учебных корпусах, но справлялись с этим без проблем. Миранда не раз ловила себя на мысли, что «Игнис» – чей-то спецпроект, любимец, времени которому уделяют больше прочих. Против она ничего не имела. Жить в этом месте ей нравилось. Не так, как дома, но из возможных «Игнис» был лучшим вариантом.

Миранда скучала. О доме каждый день напоминал мамин подсвечник, стоящий на столе в ее комнате, и посылки, что приходили раз в пару месяцев. Денег у родителей было мало, но порадовать дочь они хотели, поэтому в коробке всегда лежала пара связанных мамой носков. Миранда уже не знала, куда их складывать, и даже начала раздаривать, но попросить маму прекратить не могла – ее забота грела сильнее любой шерсти.

В последней посылке, которую Миранда получила утром, она нашла газету двухнедельной давности. Папа иногда присылал их, чтобы Миранда была в курсе новостей, и она действительно изучала каждую статью едва ли не под микроскопом, чтобы после окончания академии не сойти с ума от того, как все изменилось. Рассматривала вывески на задних планах фотографий, отмечала незнакомые слова в текстах, записывала имена политиков и звезд, мелькающих на страницах.

Именно поэтому она не могла пройти мимо статьи, которая касалась лично ее.

«ЛЮДИ ПРОТИВ МЕТАМОРФОВ. КОГО ВЫБЕРЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВО?»

От одного лишь заголовка все внутри Миранды похолодело. Ее до смерти бесило, когда их противопоставляли друг другу: как будто большую часть жизни метаморфы не проводили в человеческом облике и не подавляли свою животную суть, чтобы вписаться в общество. Угнетаемых групп всегда было много, и среди метаморфов встречались представители почти каждой из них – на них негодование привилегированного класса обрушивалось с особой силой.

Текст статьи дал понять, что положением дел недовольны многие. Людей не устраивало, что государство тратило на метаморфов суммы, сравнимые лишь с затратами на наращивание военной мощи. Неудивительно: чтобы отстроить или хотя бы обеспечить всем необходимым места, определенные под учреждения для воспитания и контроля метаморфов, требовались не просто остатки бюджета, а значительная его часть.

Конечно, корпоративные рабочие винили самих метаморфов – «мы платим налоги, а вы кормите этих зверей!» – но Миранде хотелось бы напомнить им, кто виноват в произошедшем. Именно важные шишки в костюмах, где-то там, в кабинетах, куда не войдет ни один простой смертный, решили, что вакцину от испанского гриппа можно не проверять – это дорого и долго, а людей нужно «спасать» как можно скорее, – и ввели экспериментальный препарат сотням тысяч граждан. Если бы они действительно заботились о здоровье народа... впрочем, это уже не важно.

Метаморфы не выбирали быть такими. Но их гены мутировали, и теперь все, чего они хотели, – жить. Без ощущения, что вся улица провожает их взглядом. Без страха, что врач не выпишет им лекарство от простуды, потому что плохо учился и не знает, что какой-либо контакт с метаморфом не заставит его обратиться в соседского пса.

Просто жить. Как все остальные.

«Активисты требуют одного: сместить фокус с нелюдей на людей. Перестать тратить деньги на существ, которых следует истреблять, а не взращивать. Матери боятся отпускать детей на прогулки, пока метаморфы ходят по улицам, скрываясь за масками добропорядочных гражд...»

Миранда смяла газету так сильно, что бумажный шарик поместился в ладонь, и бросила его в урну у стола.

Прозвучал удар в колокол. Пришло время обеда.

В очереди в столовую Миранда встретила Оливию – соседку, которую в комнате она видела лишь после отбоя, и по совместительству лучшую подругу. Они втягивали друг друга в авантюры разного толка. В духе Оливии было забраться на какую-нибудь крышу среди ночи, чтобы проверить, поймают ли их, а в духе Миранды – стащить журнал, чтобы исправить себе оценку. И за то и за другое их не раз наказывали – даже расселить грозились, – но в единственном женском общежитии и так едва хватало мест, а они умели притворяться послушными ученицами, осознавшими свои ошибки.

– Они готовят нас к нормальной жизни снаружи, – скривившись, повторила Миранда слова директора, – но не говорят, что нас там не ждут. Люди бастуют.

– А какое нам дело? – Оли пожала плечами. – К тому моменту, как мы отсюда выберемся, все еще сто раз изменится.

– Сомневаюсь, что недовольные просто смирятся.

– Скорее всего, им придется. – Она привстала на цыпочки, чтобы посмотреть, длинная ли впереди очередь. – Если в наше образование вкладывают столько денег, правительство заинтересовано в этом. Вряд ли они позволят резать нас на улицах. Деньги на ветер.

Миранда нахмурилась.

– Ты на чьей стороне?

– Я просто рассуждаю рационально.

– Не похоже на тебя.

– Ну, если ты начала паниковать, должен же кто-то...

Миранда ударила Оливию по плечу, и та, не выдержав, рассмеялась.

– Ты права, долго я бы не продержалась.

Очередь начала быстро продвигаться, и отвлекшаяся на мысли Миранда обнаружила себя в самом ее хвосте – в гордом одиночестве. Что ж, мест на всех хватит. Какая разница, каким по счету ты зайдешь и за какой стол сядешь, верно?

Выпрямив спину и чуть тряхнув головой, чтобы привести себя в чувство, Миранда сделала шаг, но с места так и не сдвинулась. Чье-то грубое касание обожгло запястье.

– Скоро вас истребят, как скот, – прошипел мужчина. – Здесь или там – разницы нет.

Миранда выслушала это, боясь шевельнуться. Животным следовало реагировать на опасность мгновенно, спасаться и драться, несмотря ни на что, но в человеческой форме Миранда больше напоминала каменную статую, едва кто-то заставал ее врасплох. Именно поэтому она предпочитала первой идти в наступление – так противник не окажется в выигрышной позиции.

Когда Миранда обернулась, несколько охранников в одинаковой форме уже отошли на добрых три метра.

К сожалению, даже если она поймет, кто именно ей угрожал, ей вряд ли кто-то поможет. Чьему слову поверят – метаморфу, которого едва перестали считать генетическим мусором, или человеку с оружием наперевес? Возможно, ей даже не дадут договорить.

* * *

– Может, это была дурацкая шутка? – предположила Оливия, когда вечером, лежа в кровати, Миранда поделилась с ней произошедшим. – Ну, знаешь, он услышал наш разговор и решил...

– По-твоему, это похоже на шутку?

– Парней с нормальным чувством юмора все меньше – это я знаю точно.

– Нет, он звучал... серьезно.

Миранде не нравилась эта мысль, но отмахнуться от нее не вышло.

Она уже привыкла, что охранники мелькают на периферии, и перестала их замечать, но после того случая начала вздрагивать, едва видела на горизонте их зеленую форму. Все они теперь казались ей подозрительными: о чем-то перешептывались, слишком приближались к студентам во время занятий на стадионе, передавали по рации слова вроде «окно», «четыре» и «алюминий» без всякого контекста и даже от скуки игрались с оружием, как будто возможность кого-то случайно пристрелить их совсем не заботила.

Ей стало некомфортно даже в собственной спальне. По ночам Миранда просыпалась из-за кошмаров и открывала окно, чтобы вдохнуть полной грудью. Проверить, не пахнет ли дымом.

Ей снились пожары. Повсюду – в академии, в лесу вокруг, в Белом доме, который атаковали противники нынешней политики. Она чувствовала, как языки пламени облизывают ее кожу, а страх сковывает по рукам и ногам толстенной цепью. Она не могла убежать. Даже вдохнуть не могла. Ее застигали врасплох – раз за разом, лишая возможности спастись и уберечь близких. Пытка.

Не выдержав ее, Миранда решила действовать. Она дождалась, когда все в общежитии уснут. Знала, что дежурный на первом этаже к часу ночи сдается – его храп отлично слышно этажом выше, – и потому тщательно все продумала. Никто не заметил, как Миранда вышла из здания. А если бы кто-то оказался на ее пути, она, скорее всего, проскользнула бы, ведь никто не увидел бы ее лица. Только животную форму – крохотную ящерицу.

Проскользнуть в комнату охраны около стадиона оказалось легче, чем Миранда думала, и это было скорее плохой новостью, нежели хорошей. Если смогла она, значит, сможет и любой другой – а если в виде животного он не больше собаки, еще и останется незамеченным. Возможно, не все, что делали взрослые мужчины в комфортном для себя пространстве, Миранде следовало видеть, но она знала, за чем пришла, и могла отложить культурный шок на полчаса.

– Завтра? – Один из охранников шагнул к другому и толкнул того плечом. – После отбоя?

– Да.

Миранда, прятавшаяся за письменным столом, мысленно поставила галочку: это он. Знакомый голос. Прежняя непоколебимость. Говорил так, как будто кривился от отвращения, и это слышалось даже в слове из двух букв.

– Наконец-то. Я уже устал их обслуживать.

– Скорее всего, этим тебе и придется заниматься всю оставшуюся жизнь. Если они так их защищают, о нормальной работе после протеста можешь и не мечтать.

– Лучше сдохнуть в тюрьме, чем быть охранником тупой животины.

Миранда слушала, не двигаясь. Их слова одновременно пугали и злили, но влезать в разборки было бы бессмысленно – ящерицу они растопчут, а что сделают с голой студенткой, если она решит вернуться в свой облик, и подумать страшно. Приходилось слушать и терпеть, убеждая себя, что они говорят не о ней и, в сущности, не о метаморфах в целом – скорее о том, что боялись остаться в проигрыше. Что правительство о них забудет, все силы пустив на развитие более эволюционно способного слоя общества, а они погибнут в нищете и разрухе. В этом было зерно логики, но Миранда не считала, что насилие – выход.

Впрочем, большинство людей выбирало простейший путь, и одна лишь Миранда не могла заставить их это изменить.

Ей пришлось дождаться, когда охранники либо разбредутся, либо уснут, но улизнуть сразу она не смогла. Из ящика стола торчал краешек чего-то похожего на листовку. Миранда не обратила бы на него внимания, если бы выделенное жирным слово не призывало: «ИСТРЕБИМ». Зацепившись за него зубами, Миранда стащила кусок бумаги на пол. Агитацией занимался кто-то не очень грамотный, но очень воодушевленный: громких слов о чистоте популяции Земли было много, как и советов, как эту чистоту можно восстановить, а вот правильно написанные слова, если они длиннее шести букв, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Конечно, последнее не мешало собирать вокруг себя сторонников – чем хуже люди образованны, тем меньше вероятность, что они имеют понятие о критическом мышлении, а значит, их легче в чем-то убедить.

Странно, что руководство академии не интересовали политические взгляды сотрудников, учитывая тревожные настроения в обществе. Что ж, Миранде ничего не оставалось, кроме как просветить их.

Директор академии наверняка удивилась, увидев Миранду у своего кабинета за полчаса до начала занятий. Она слышала, что миссис Шерманн приходит раньше и запирается, чтобы ее не беспокоили, до самого обеда, но ждать Миранда не могла (да и преподаватели бы устроили ей взбучку, исчезни она посреди дня).

– Что-то срочное? – Миссис Шерманн прищурилась.

– Да.

– А что...

– Вы должны узнать об этом прямо сейчас, и я не уйду, пока вы меня не примете.

Не став спорить, миссис Шерманн открыла дверь кабинета и жестом предложила войти. Миранда положила на ее стол листовку с призывом к восстанию.

– Это выпало из кармана одного из охранников, – соврала она. – И мне кажется, у нас есть повод тревожиться.

Директор, надев очки, внимательно изучила листовку, а затем взглянула на Миранду поверх линз.

– Может, он отобрал это у кого-то?

– У кого? – Миранду будто ударили в грудь, от возмущения она едва не начала задыхаться. – Простите, миссис Шерманн, но не думаю, что метаморфы мечтают об истреблении себе подобных, а из людей в академии – только охрана и, может, прочий персонал. Вам не кажется это пугающим? Вы ведь и сами наверняка...

Миранда прикусила язык. Это было лишним.

– Да уж, – засмеялась директор, снимая очки и кидая их на стол. – Но ты права. Как выглядел тот охранник?

– Где-то на полторы головы меня выше, смуглая кожа, карие глаза... и южный акцент. Я жила в месте, где так говорят. Точно юг.

– Хорошо. Я поручу запустить проверку. Спасибо, что сообщила.

– Это срочно, – не унималась Миранда. – Перед тем как он обронил это, я слышала, о чем говорили охранники. Я мало что поняла, но они сказали, что кое-что планируют после отбоя...

– У нас проверка оборудования. Весь персонал задействован. Ты кому-нибудь еще говорила?

– Еще нет.

– Вот и не говори. Паникой делу не поможешь.

– Но...

– Спасибо, что сообщила, – уже с нажимом повторила миссис Шерманн. – Беги на занятия. Они скоро начнутся.

Пришлось повиноваться, хотя всем своим видом Миранда показывала, как ей не нравился пренебрежительный тон. Она что, маленькая девочка, которая подбежала показать свой рисунок случайному прохожему? Она пыталась предотвратить беду, между прочим! И директора это тоже могло коснуться. Но нет – та выпнула ее, как только представилась возможность, и, хотя поблагодарила за информацию, выглядела так, будто не восприняла ее всерьез.

Весь день Миранда искала того самого охранника: пока передвигалась по кампусу, пока шла к столовой, пока бегала по стадиону. Но его и след простыл. Улыбнувшись мысли, что директор действительно взялась за проверку и, возможно, отстранила охранника от работы, она на время расслабилась. Но к вечеру Миранду вновь охватила тревога. Он ведь узнает. Поймет, что она на него донесла. Вряд ли он многих хватал за руку и угрожал – иначе бы его давно поймали.

Что, если ему удастся убедить директора в своей непричастности к той листовке, а затем он дождется удачного момента, чтобы отомстить Миранде?

– Я так с ума сойду, – пробормотала она, уткнувшись в подушку.

Оливия, напевавшая себе что-то под нос, ее не услышала. Может, и к лучшему.

Ночью Миранда снова проснулась, пытаясь сбежать от беспокойного сна. Хотела сдержаться и не подходить к окну, чтобы не сдаваться под натиском паранойи, но не могла сомкнуть глаз и все же открыла створку. Та едва слышно скрипнула.

– ...в подвале, принести?

Чей-то шепот коснулся слуха. Миранда напряглась и, не успев ничего обдумать, высунулась, чтобы посмотреть на говорящего. Снизу стояли три человека в форме.

– Принеси. Интересно, а получится... черт, опять ты!

Их взгляды встретились. Тот самый мужчина смотрел на нее глазами, полными гнева, плотно сжав челюсти. Уже начало светать, и потому скрыть лицо под покровом ночи у него не вышло, но Миранда узнала бы его и в кромешной тьме – по запаху, который заставлял ее ноги подкашиваться и готовиться к прыжку. По страху, который он будил в ней, лишь находясь поблизости.

Резко закрыв окно, она схватила первую попавшуюся обувь, но через мгновение передумала и сбросила с себя одежду. Обращаясь, из-за маленьких размеров она нередко терялась и путалась в тканях, падавших с тела, а сейчас каждая секунда была на счету.

Если охранник придет за ней, она должны быть готова.

Подвал, да? Похоже, там хранится что-то важное.

Ящерка промчалась по коридору и спустилась на первый этаж, но поняла, что не уверена, где вход в подвал, – студентов туда не допускали, кроме того, хозяйственных помещений было несколько. Но долго искать не пришлось: либо они уже побывали здесь той ночью, либо подготовили все заранее. Дверь в подвал была приоткрыта, и снизу доносились мужские голоса.

Проскользнув внутрь, Миранда осмотрелась. На большом столе стояло несколько коробок, а за ними трудился мужчина в форме, и то, что он делал, убило последнюю надежду Миранды на «ты все неправильно поняла». Бутылки с какой-то жидкостью, заткнутые тряпками, не оставляли простора для помыслов.

Действовать нужно было быстро. Наступать, пока не наступили на нее, обездвижив – в прямом и переносном смысле.

Подобравшись к столу, Миранда обратилась в человека, схватила одну из подготовленных бутылок и зажигалку, лежавшую за коробкой, а затем вытянула руки в угрожающем жесте.

– Двинешься – подожгу!

Охранник успел лишь округлить глаза. Едва ли он ожидал, что в его тихую работу вмешается голая студентка.

– Что вы планируете?

– Думаешь, я идиот? Подожжешь – умрем вместе. – Он поджал губы. – Не стану я говорить.

Миранда наклонила голову вправо и растянула губы в улыбке. Рука с зажигалкой приблизилась к ткани, и...

– Какого хрена ты стоишь? Работай!

Несколько других охранников с топотом спускались в подвал. К удивлению Миранды, двое из них присвистнули при виде ее голого тела, даже не задумавшись, что она держит в руках, а тот самый – нахмурился и сложил руки на груди.

– Пабло, я...

– Работай, – рыкнул он. Выходит, Пабло. – Девчонка ничего не сделает. Кишка тонка.

– Миссис Шерманн обо всем знает. И будет здесь с минуты на минуту.

Пабло хмыкнул.

– Блефуешь.

– Стала бы я отвлекать вас таким, – Миранда обвела себя взглядом, – способом, если бы не знала, что придет подмога?

Мужчина, занимавшийся бутылками, опасливо оглянулся на, видимо, своего начальника.

– Не отвлекайся, – отмахнулся Пабло. – А ты... научись врать. Парни, займитесь ей.

Миранда гулко сглотнула. Ей казалось, что ее слова звучат убедительно, но то, что Пабло ни на секунду не задумался, означало, что к его совету действительно следовало прислушаться. Впрочем, может, и не придется. Для начала нужно выжить.

Два парня – они были гораздо младше Пабло, будто вчерашние выпускники, – быстро приблизились к Миранде, и одному удалось сразу забрать бутылку из ее руки. Она махала огнем прямо у них перед глазами, но их не слишком это пугало – скорее забавляло. Пабло и вовсе наблюдал за этой «игрой» со сложенными на груди руками, то и дело усмехаясь.

– Миранда? – послышалось наверху. – Эй, ты где?

Все, как по команде, испуганно обернулись, и Миранда использовала момент, чтобы ногой ударить по столу. Одна из коробок упала, и оттуда с характерным звоном выкатилась дюжина пустых бутылок. Набрав воздуха в легкие, Миранда завизжала, зовя на помощь, а когда ее все же схватил один из охранников – до крови прокусила ему руку.

Наверху открылась дверь. Пока всех заботили новые гости, она быстро обернулась ящерицей и, несколько раз едва не попавшись под грубые ботинки охранников, побежала вверх по лестнице. Никто и не заметил бы ее, если бы в коридоре не стояла Оливия, с ужасом глядевшая себе под ноги, будто знала, кого может там обнаружить. Оли оттолкнула кого-то из толпы людей, направлявшихся в подвал, и оттащила Миранду на несколько метров, где та смогла вновь обрести человеческую форму.

– Дура, – выдохнула Оли, прижимая Миранду к себе. – Куда ты поперлась среди ночи?

– А ты... ты... – Миранда задыхалась от того, как быстро бьется сердце, страх наконец пробил стены, которые она так старательно строила.

– Пошла за тобой, конечно.

Оли накрыла Миранду своей кофтой и принялась гладить по волосам, пытаясь успокоить. Спустя пару минут грохота, доносящегося снизу, из подвала вывели всех охранников, затевавших нападение. Трое шли смиренно, поняв, что сопротивление бессмысленно, но Пабло вырывался и бросал ругательства в каждого, кто встречался ему на пути.

– Ты! Тупая девка! – Он плюнул, явно целясь в Миранду, но не попал. – Если это не сделаю я, сделает кто-то другой. И вы сгорите. Сгорите, потому что вы исчадья ада и место ваше – в адском пекле!..

Его слова постепенно становились тише, а последние два и вовсе потонули в грохоте тяжелых ботинок, в которых военные почти ровным строем вышагивали по коридору. Миранда не дышала, смотря Пабло вслед. Что с ним сделают?

И если ничего, как через два года она выйдет за ворота академии?

– Ты молодец, девочка. – Миссис Шерманн опустилась на колени рядом с Мирандой и похлопала ее по плечу. – Прости, что не пришли раньше... как тебя зовут?

– Миранда. Миранда Хьюз.

– У тебя большое будущее, Миранда Хьюз. И большое храброе сердце.

Ей так не казалось. Она считала себя трусихой, пусть и теряющей рассудок, едва близкие попадали в опасность, а это самое сердце выпрыгивало из груди от страха при одной лишь мысли о том, что могло произойти.

Люди привыкнут к метаморфам – это неизбежно. Оставалось лишь надеяться, что процесс притирки не затянется на столетия и люди выберут не решать проблемы силой.

Метаморфы хотели жить вдвойне – и за людей, и за животных. Но даже если они сгорят... кто-то восстанет из пепла.

Странные истории из комнаты неудачницы

Рия Альв

Слива в этом году цвела особенно пышно, алые бутоны усеяли черные ветви, стряхивая с них последний снег. Ли Шу остановилась, засмотревшись, потянулась к нежному лепестку, но в последний момент отдернула руку. Все равно ведь ничего не почувствует. И все же осталась еще ненадолго, чтобы полюбоваться. Многим позже она станет думать: что бы случилось, не задержись она под тем деревом? Быть может, жизнь не изменилась, но и не оборвалась бы. И не пришлось бы ей столь рано оказаться в гробу. Но это потом, а сейчас, стоило ей только сделать несколько шагов из-под сливы, как в нее на всем ходу влетела совсем маленькая девочка.

Она толкнулась в ноги Ли Шу так сильно, что чуть не уронила на грязную, мокрую от тающего снега землю. Сама же девочка так крепко вцепилась в ее поношенное ханьфу, что едва подол не оторвала. Потом отшатнулась и бросилась бы бежать дальше, но грубая мужская рука схватила тонкую детскую ручку и с силой дернула назад. Только тогда Ли Шу заметила, что девочка прижимает к груди небольшую булочку. Дернувшись, словно пойманная в силки птичка, девочка поняла, что не сможет освободиться, и тут же попыталась затолкать булочку в рот целиком, но ту грубо вырвали из пальцев.

– Ах ты маленькая мерзавка! – Рослый мужчина, на полторы головы выше самой Ли Шу, еще раз так сильно встряхнул девочку, что стало страшно: не оторвется ли у той рука. – Воровать у меня вздумала!

Девочка же, даже будучи пойманной, не сводила огромных глаз с баоцзы. На исхудавшем и перепачканном лице, уже украшенном парой синяков, не отражалось страха, видимо, голод затмил даже его.

– А ну, пошли со мной! – Мужчина, видимо торговец, потащил девочку за собой.

Ли Шу стиснула в пальцах края рукавов.

Нервно вдохнула и крикнула на выдохе:

– Уважаемый господин! – На самом деле она, конечно, не уважала людей, которые так обращаются с детьми, пусть и ворами. – Позвольте узнать, что вы собираетесь делать с этой несчастной девочкой?

– Несчастной? – Торговец обернулся. Его широкое лицо с крупными непропорциональными чертами исказилось от гнева еще сильнее. – Ты слабоумная, что ли? Она воровка! Гадкая, грязная воровка. Таких на улицах словно крыс развелось, никак не передохнут.

– Но она же совсем маленькая, – попробовала возразить Ли Шу, – верно, без родителей осталась. Как ей заработать себе на хлеб?

Несколько прохожих, привлеченных криками торговца, остановились, чтобы посмотреть, в чем дело. Парочка любопытных женщин выглянула из окон ближайших домов. Ли Шу почувствовала себя неуютно.

– А мне до того какое дело? Одной крысой больше, одной меньше. Может, в следующей жизни ей повезет больше, – отмахнулся торговец, подтаскивая девочку к своей лавке, рядом с которой стояли ломящиеся от всякой снеди прилавки.

Ли Шу давно уже не испытывала физического голода, но и у нее разыгрался аппетит при виде паровых булочек и румяных пшеничных лепешек.

– И все же, что вы собираетесь с ней делать? – еще раз спросила Ли Шу.

– Продам в цветочный дом^[67], – бросил торговец, – пусть хоть так отплатит за то, что украла. Там ее и содержать будут.

Если бы Ли Шу могла, залилась бы краской от стыда и гнева. Но вот никто из собравшихся зевак ее негодования не разделил. Наоборот, несколько мужчин согласно закивали.

– Но это же!..

– Тогда сама плати за нее, раз такая сердобольная. – Торговец обернулся, чтобы нависнуть над Ли Шу горой Таньшань. – За украденное, за ущерб – ведь мне пришлось за ней бежать – и за потерянную прибыль за то время, что я не стоял за прилавком и терял покупателей.

Ли Шу аж воздухом подавилась от такой наглости. Торговец же грубо ткнул ее пальцем в грудь, заставив отшатнуться и опешить еще сильнее.

– Нечем платить, так и молчи! – Крикнув это ей в лицо, торговец развернулся и снова направился к лавке.

Ли Шу несколько раз быстро моргнула, приходя в себя, а после, собрав все свое возмущение, приосанилась и собралась идти ругаться дальше. Ведь девочка даже не успела съесть краденое, отбежала от лавки едва ли на несколько чжанов^[68], а за лавкой все это время присматривал то ли просто работник, то ли сын торговца, подглядывающий сейчас на Ли Шу из-за прилавка. Так что ни единой монетки никто ему не должен!

Делая только первый решительный шаг, Ли Шу уже была уверена, что хозяин ее об этом узнает и ой как не одобрит, но не могла же она оставить девочку, понимая, что ту продадут в цветочный дом. Ли Шу бы отбила ее, чего бы это ни стоило.

Но вдруг ей самой на плечо легла узкая ладонь, слегка сжав ткань ханьфу длинными пальцами.

– Подождите, о прекрасная и грозная в гневе дева.

Ли Шу резко обернулась и едва ли не нос к носу столкнулась с незнакомцем. Наткнулась взглядом на острую хитрую улыбку и тут же отшатнулась.

Незнакомец склонил голову набок, насмешливо глядя на Ли Шу из-под широких полей шляпы. Ли Шу же в ответ рассматривала его. Высокий и стройный, он был облачен в белые одеяния даоса, острые черты красивого лица размывал флер вуали на вэймао^[69].

– Позвольте этому странствующему даосу помочь в разрешении ситуации.

Ли Шу состроила недоверчивое выражение. Странствующий даос, да? Уж слишком опрятным он выглядел для путника, одежды были белее только выпавшего снега и разве что не сияли.

– Неужели вы собираетесь воззвать к совести этого торговца, уважаемый даос?

– Ну, поглядим, к чему у меня получится воззвать. – Даос совершенно неподобающим образом подмигнул ей и направился к лавке.

– Ты еще кто такой?! – рявкнул на него торговец, стоило только приблизиться. – Милостыню я не подаю.

– Этот скромный даос пришел нижайше просить о прощении несчастной девочки, – почтительно поклонившись, сказал он.

– Вот еще, будешь всех прощать, так без денег останешься.

– Но это зачтется вам при перерождении, в следующей жизни вы не будете знать страданий, – заверил даос.

– А в этой по миру пойду? Нет уж. Катись отсюда, если ничего не покупаешь.

Даос покачал головой. Длинные темные волосы скатились с плеча и блеснули рыжиной на солнце.

– В таком случае позволит ли уважаемый господин компенсировать тот ущерб, который нанесла девочка?

Торговец окинул даоса презрительным взглядом.

– У такого оборванца хоть деньги-то есть?

Ли Шу, сама не заметившая, как подошла ближе, удивилась. Даос выглядел как сын богатой семьи, его точно нельзя было назвать оборванцем.

– Деньги – лишь ненужное отягощение на моем пути, – безмятежно улыбнулся даос.

Ли Шу чуть не хлопнула себя рукой по лбу. Что у него в голове? Ветер и птичьи песни?

– Но если уважаемый торговец пожертвует мне всего одно пшеничное зернышко, я компенсирую ему потери, причиненные девочкой.

– Еще и жертвовать тебе что-то? Тоже обокрасть меня решил?

– Но это всего лишь зернышко! – не выдержала Ли Шу. – У тебя их полные мешки!

– И что? Будешь раздавать, так все по зернышку растащат, – возразил торговец.

Ли Шу со злости скрипнула зубами, а потом полезла в и без того худой кошелек и выудила оттуда самую мелкую монету. Ее не хватило бы даже на булочку, но на горсть зерна уж достаточно. Ли Шу с такой силой припечатала монету, что прилавок зашатался, а торговец рефлекторно отпрянул.

– О, благодарю, добрая, щедрая и сильная госпожа! – Даос согнулся в почтительном поклоне.

Торговец с сомнением осмотрел монету, но все же забрал, а в руку Ли Шу неохотно ссыпал несколько зерен.

Ли Шу хотела заставить его насыпать больше, но даос остановил ее, сказав:

– Благодарю, госпожа, мне правда достаточно одного зернышка и вашей чарующей улыбки.

Ли Шу наградила даоса очередным скептичным взглядом. Он же поддел неожиданно острыми ногтями одно пшеничное зерно. Остальные Ли Шу бездумно ссыпала в карман.

Даос же, отойдя немного, опустился на колени, разрыл влажную от талого снега землю, бросил туда зерно и закопал. Встав, он отряхнул руки, но Ли Шу и без того не увидела ни на них, ни на одежде и следа грязи.

– И что ты теперь будешь делать, ждать осени? – с издевательской интонацией крикнул торговец.

Ли Шу подошла к даосу, чтобы удостовериться, что этот странный человек правда бросил зерно в землю и чего-то ждет.

– Мне вовсе не нужно ждать осени, – объявил он, – одного присутствия этой очаровательной девы хватит, чтобы заставить деревья расти и плодоносить, лишь бы порадовать ее.

Ли Шу хотела бы спросить, о какой деве речь, но даос широким жестом указал на нее. Она же испытала сильнейшее желание провалиться под землю от стыда.

Но в этот момент из земли, наоборот, что-то начало вырываться. Тонкий росток, появившись из грязи, принялся стремительно тянуться вверх, становясь все выше и толще, выбрасывая ветви и листья так резво, словно кто-то выталкивал из-под земли уже взрослое дерево.

– Следуйте за мной, прекрасная дева! – Даос схватил Ли Шу за руку и, ловко вспрыгнув на поднимающуюся ветку, утянул и Ли Шу за собой.

Ей только и оставалось, что вцепиться в рукав его одежды, сидя на ветке и глядя, как земля все удаляется.

Когда дерево вытянулось в полную высоту, Ли Шу казалось, что до земли теперь не меньше двух чжанов, оно разом покрылось листьями, за ними – крупными белыми цветами. Но и они вскоре осыпались, укрыв землю, точно снова снег выпал. На месте цветов начали завязываться странные белые плоды, похожие на... Ли Шу протянула руку и дернула один из плодов на себя, задумчиво покрутила перед глазами. В ладони точно была зажата баоцзы.

– Как видите, уважаемые горожане, этот даос держит свое слово! – крикнул тот со своей ветки и широко взмахнул белым рукавом.

Ли Шу не успела заметить самого броска, но на прилавок к торговцу приземлились четыре булочки. Можно ли вообще кинуть их все сразу так метко одной рукой?

Торговец лишь хлопал глазами, как и остальная публика, не приученная к чудесам. Да и сама Ли Шу, проведшая не один год рядом со странствующим даосом, тоже была впечатлена: ее хозяин был мастером совсем других чудес.

– На дереве осталось еще множество плодов, а потому угощайтесь, уважаемые горожане! – Радостно крикнув это, даос принялся рвать с веток баоцзы и кидать в толпу. – Не толкайтесь и не деритесь, еды хватит на всех! – продолжал он звонким голосом настоящего торгаша. Возможно, даже слишком звонким голосом.

Ли Шу пригляделась.

– Что-то не так, уважаемая госпожа? – Даос тут же повернулся к ней, щуря глаза в хитрой улыбке. Ли Шу пригляделась внимательнее.

– Неужели этот даос пленил сердце девы своей красотой?

Она фыркнула. Сердце этой девы действительно было пленено даосом, но вовсе не таким очаровательным.

Впрочем, и этому она бы не доверяла, потому что кое в чем он уже ей врал.

– Позволю себе заметить, даочжан^[70], что вы и сами являетесь девушкой.

Даоска заливисто рассмеялась, прикрывая рот невесть откуда взявшимся веером.

– Я никогда и не утверждала обратного, потому не стоит упрекать меня во лжи, уважаемая госпожа...

– Ли, – представилась она, – Ли Шу.

Возможно, ей показалось, но странное чувство, что даоска едва сдерживается от глупой шутки про деревья^[71], не отпускало.

– Очень приятно познакомиться, Шу-цзе! – Даоска расцвела улыбкой и принялась болтать ногами.

– Какая еще «цзе»?! – возмутилась Ли Шу.

– Потому что ворчите и ругаетесь, точно как старшая сестра.

– Ничего я не ворчу. И прекрати болтать ногами – это некультурно. А еще прикажи своему дереву спустить нас. – Ли Шу кинула булочку, которую держала в руках, в толпу, только чтобы скрестить руки на груди.

– Боюсь, что приказать дереву расти вниз не в силах этой ничтожной даоски, дорогая цзецзе.

– Но ты же заставила его расти вверх.

– Точно как это делает сама природа, а даже ей неподвластно обратить вспять рост, – покачала головой даоска, и только Ли Шу хотела возмутиться, сразу продолжила: – Но мы всегда можем спрыгнуть.

«Кто же прыгает с высоты двух чжанов?» – хотела спросить Ли Шу, но тотчас получила ответ: сумасбродные даоски и их случайные жертвы. Потому что даоска тут же приобняла ее за талию и, оттолкнувшись от ветки, полетела вместе с ней вниз. Ли Шу успела лишь сдавленно охнуть, даже глаза не закрыла. Ждала, что земля сейчас ударится сначала в ноги, а потом в лицо, разбив все тело острой болью.

Но вместо этого в нескольких чи^[72] от земли полет замедлился, и они обе плавно опустились на землю, даже не пошатнувшись.

– Имя этой даоски Ху Син, – представилась она, насмешливо изобразив почтительный поклон.

– В таком случае ясно, откуда у тебя такие манеры, – мрачно заметила Ли Шу. – Поступки действительно дикие^[73].

– Ну что ты, цзецзе, мои манеры весьма изощренные. – Ху Син распрямилась и, выхватив из рукава веер, обмахнулась им.

За ее спиной рухнуло дерево, обдав порывом ветра, бросившим волосы ей на лицо. Она невозмутимо сдула их.

– Ты хотя бы знаешь, что значит «изощренные»?

– Абсолютно точно. – Ху Син кивнула с таким умным видом, что любой бы заподозрил: в голове один ветер. – И да будет известно моей дорогой цзецзе, мое имя означает «вечное путешествие»^[74].

«Вот и путешествуй отсюда дальше», – чуть не буркнула Ли Шу, но вовремя опомнилась. Оглядевшись, она поняла, что, пока все отвлеклись на чудеса, девочка-воровка успела сбежать.

– Спасибо тебе, – сказала Ли Шу, прогнав привычную уже хмурость с лица, пока они вместе с Ху Син удалялись от лавки, рядом с которой случилось их странное знакомство.

– Благодарность от столь чистой душой девушки – радость для моего сердца, – заявила Ху Син, с очень довольным видом обмахиваясь веером. – Я была рада попрактиковаться в своем искусстве и помочь. Но сейчас мне пора бежать.

– Твое вечное путешествие зовет тебя или дао? – заинтересовалась Ли Шу.

– Хм. – Ху Син задумчиво потерла подбородок, как умудренный старостью седобородый даос. – Я бы назвала это зовом моего дао. Иногда я очень отчетливо слышу его голос. Постой. – Ху Син замерла, приобняв Ли Шу за плечи, и выставила вперед другую руку с распахнутым веером. – Прислушайся. И ты тоже услышишь, как мой дао говорит.

– Да он раздавал всем баоцзы с моего прилавка! Этот даос – жалкий шарлатан, ловите его! Держите вора!

Веер в руках провернулся, на белой бумаге проступили алые иероглифы «цветок в зеркале, луна в воде»^[75]. Ли Шу обернулась. Ху Син улыбнулась ей острой хитрой улыбкой. Сверкнули яркой зеленью вмиг посветлевшие глаза.

– Стоит лишь драгоценной Ли Шу произнести мое имя, как я появлюсь, – пообещала Ху Син.

Дорожную пыль разметали лисьи хвосты. Ли Шу попыталась посчитать их, но не успела. Ху Син исчезла, словно и не было. А Ли Шу поняла, что осталась на дороге совсем одна, а сзади приближалась погоня. И она побежала.

* * *

За Ли Шу не погнались, но ей все равно казалось, что она чудом спаслась. То ли от толпы, то ли от хули-цзин^[76]. И как она сразу не догадалась? Сложно ли заподозрить лисицу в той, кто лисицей и назвалась^[77]? Ли Шу вздохнула. История казалась невероятной. Раньше ей нравилось выдумывать подобные. Это было единственной радостью в жизни: она могла часами сидеть у окна в комнате и придумывать истории о чудесах, которые никогда не произошли бы с ней самой. Семья могла позволить покупать столько чернил и бумаги, сколько нужно бесполезной девушке, которую даже замуж выдать не удастся, ведь ее ноги от рождения не способны ходить.

Многие семьи сами калечили ноги дочерям, дабы уподобить их лотосам. Такая увечность считалась привлекательной, потому что не могла передаться по наследству мальчику – продолжателю рода. Ли Шу ненавидела это. То, как здоровые ноги, о которых она могла лишь мечтать, ломают, делая бесполезными. Она придумывала жуткие истории, где вместо стоп девочек ломались руки их мучителей. Или где призраки девушек приходят к тем, кто заставлял их страдать при жизни. Придумывала истории, где разгневанные девушки становятся демоницами. Где хитрые хули-цзин обводят всех вокруг своих девяти хвостов. Но никогда не предполагала, что сама станет героиней подобной небылицы.

– А-Ли^[78], хватит в облаках витать! – У нее перед носом грубо щелкнули пальцами.

Она сморщилась и подняла взгляд на хозяина. Он, упорно кутающийся в белые монашеские одеяния, на даоса походил еще меньше, чем та лисица. Слишком уж много пил и предавался всякого рода другим осуждаемым для даоса развлечениям, вечная же печать высокомерного недовольства на лице не оставляла и шанса принять его за благовоспитанного последователя пути. Иногда выражение его все же становилось хотя бы не откровенно враждебным, тогда его, молодого на вид, рослого и неплохо сложенного, кто-то мог бы посчитать привлекательным. Кто-то, но точно не Ли Шу, потому что, глядя в его лицо, она не испытывала иного желания, кроме как хорошо по этому лицу ударить.

– Достопочтенный хозяин зря ругается, – мрачно отозвалась Ли Шу, – я слышала каждое слово, сказанное просителем.

Сидя за ширмой, она действительно прекрасно слышала, как в дом, ставший их временным пристанищем, ворвался разгневанный лавочник и принялся кричать, что ему немедленно нужна помощь даоса в изгнании злых сил из города. Точнее, сначала в поимке этих самых сил, вытрясании из них денег, а потом уже изгнании. Ли Шу ставила бы на то, что если лиса и расплатится с ним, то монетами, которые превратятся в мусор и листья, стоит ей лишь скрыться из виду.

– И что же? Видела ли ты даоса, когда ходила за покупками? – Ледяной взгляд хозяина пронзил Ли Шу, но она тотчас ответила:

– Других даосов, кроме вас, я сегодня не видела.

Заклинание, наложенное на нее, не позволяло ей врать хозяину, но она ведь и не врала. Хули-цзин и правда не была даосом, лишь притворялась им.

– Правда? – протянул хозяин, склоняясь ближе к сидящей на коленях Ли Шу. Она почувствовала недоброе. – А вот торговец сказал, что видел рядом с этим даосом сварливую девицу с хмурым лицом.

– Мало ли сварливых девиц на свете, – буркнула Ли Шу.

– Такую, как ты, еще поискать. Отвечай прямо, Ли Шу, была ли ты на той улице, когда происходило все, о чем рассказывал торговец?

Быстро прокрутив в голове всевозможные варианты вывернуться, Ли Шу поняла, что ей остается лишь понуро кивнуть.

– И той девушкой была ты?

– Откуда же мне знать, о какой именно деву...

Ее оборвал хлесткий удар, пришедшийся прямо в висок. Боль обожгла всю правую половину лица, а затем и левую, когда Ли Шу, не удержав равновесия, упала и ударилась виском об пол. Подавив болезненный стон, Ли Шу хотела подняться, несмотря на то, как потемнело перед глазами, но нога хозяина, уперевшись в плечо, придавила ее к рассохшимся от времени доскам.

– Никогда не пытайся врать мне, А-Ли, ты прекрасно знаешь, что я сильнее и умнее. – Нога придавила ее к полу сильнее. – Роль женщины – подчиняться мужчине, вот и исполняй ее со всей возможной прилежностью. – Хозяин пихнул ее низким каблуком и только тогда отошел.

Ли Шу медленно поднялась, потирая то плечо, то виски, чувство собственного достоинства тоже хотелось хорошенько потереть, очищая от грязи, в которую его втоптали. Пока Ли Шу поднимала с пола себя и остатки своей гордости, которые еще предстояло выскрести из щелей между досками, хозяин набил трубку на длинном мундштуке курительной смесью. Только в подобные моменты Ли Шу радовалась, что больше не чувствует запахов. Хозяин отвернулся от нее, устроившись у окна и выдыхая серый дым в расцветающую весну.

– Если ты смогла соврать мне, значит, тот даос вовсе даосом не был, – задумчиво проговорил хозяин, и слова его, обратившие хитрость Ли Шу против нее самой, сочились куда большим ядом, чем пропитанное дымом дыхание. – Так кем же?

– Хули-цзин, – нехотя отозвалась Ли Шу, разглядывая собственные колени.

Лица хозяина она не видела, но могла поклясться – тонкие губы его растянулись в неприятной хищной улыбке. Ли Шу не знала, зачем та лиса путешествует по миру, прикидываясь даосом, возможно, по желанию своей взбалмошной натуры. Но хозяин странствовал от города к городу, от деревни к деревне, облачившись в даосские одежды, лишь затем, чтобы люди сами рассказывали ему о странном и невероятном. О чудесах, на которые он потом будет вести охоту, чтобы выпить всю их ци до капли, тем продлив свою жизнь.

Ли Шу знала об этом лучше других. Ли Шу видела это не один раз. Ли Шу сама была одним из таких чудес.

* * *

Все произошло, когда ей только-только исполнилось двадцать пять. Мать все вздыхала, что она-то в ее годы уже была замужем и нянчила двоих детей. Сама Ли Шу по этому поводу не страдала, сложно всерьез сокрушаться из-за отсутствия мужа, когда лишена доступной большинству людей возможности ходить. Со скучающим видом, подперев щеку рукой, она вполуха слушала причитания матери, смотрела в окно, раздумывала над новой историей, а еще над тем, что, появись у нее возможность ходить, она бы стала самой счастливой на свете и больше ничего бы ей было не нужно.

Снаружи цвела весна, красота сада пусть и приедалась – ведь год от года вид за окном не менялся, – но он все равно радовал Ли Шу. В ней самой тоже будто бы что-то распускалось, оживало хрупкой надеждой на лучшее. В ту весну ощущения особенно сильно ее подвели.

Он пришел в ранний серый час, когда цветы только поднимали головы, разливая по воздуху аромат. Ли Шу, отправившая служанку отдыхать и писавшая до поздней ночи, уснула прямо за столом и проснулась с тяжелой головой, отпечатком чернил на щеке и тревогой на сердце. Слива, росшая под окном, уронила ей на руку последний алый лепесток, казавшийся каплей крови на бледной коже.

Он прошел по дороге до ее дома и постучал в двери. Он попал за ворота и предстал перед ее родителями, и на губах его цвела улыбка столь же безжалостно фальшивая, как оттепель перед скорыми заморозками.

Раньше она думала, что у демонов есть рога, клыки и когти, что лик их ужасен. Но она ошибалась. Некоторые демоны носят опрятные одежды и дорогие украшения в длинных волосах. Некоторые демоны улыбаются и гнут спину в вежливых поклонах. Некоторые демоны представляются сыновьями богатых семей. Некоторые демоны просят у родителей твоей руки.

Ли Шу так и не узнала, задурили ли головы ее родителям чары или же хватило льстивых слов и фальшивых документов о принадлежности к некоему богатому роду. Были ли они так зачарованы историей о том, что кто-то влюбился в их дочь с первого взгляда, или же возможностью сбросить с плеч ненужный груз, которым Ли Шу была с самого рождения.

Сама же Ли Шу не верила ни единой улыбке, ни одному льстивому слову. Она знала: пусть снаружи золото и яшма, внутри лишь гнилая вата.

Людей она всегда чувствовала отлично, могла уловить ложь там, где другие верили без раздумий, более того, и духов видела тоже. Некоторые радовали ее, какие-то досаждали невинными шалостями, другие пугали, но никто не вызывал такого ужаса, как заявившийся на порог жених. Стоило ему улыбнуться, как родители расплывались в ответных улыбках, а у Ли Шу по коже бежал тот самый холод, который убивает расправляющиеся по весне цветы и несет голодную зиму.

Ли Шу понятия не имела, за что боги так ненавидят ее, раз, отняв ноги, даровали способность видеть сокрытое от других, сделав ее в чужих глазах еще более странной, едва ли не сумасшедшей. В их небольшом городке о ней говорили много: что она, дочь сосланного чиновника, наказание ему за то, что прогневал императора, и что ноги ей переломали родители, чтобы она, безумная и говорящая с духами, не бродила по улицам, пугая честной люд. Наверно, из сплетен несостоявшийся жених и будущий хозяин и узнал о ней. Ли Шу прокляла бы всех этих сплетников немотой.

– Ты просто не понимаешь своего счастья! – укоряли ее в один голос старшая сестра и мать. – Это же история словно из романтической повести или песни, любая другая была бы только рада.

– Вот пусть и идет к любой другой, – отзывалась Ли Шу, позабыв о всяком почтении, на что сестра и мать качали головами.

Было лишь одно преимущество в ее положении: бить палками за непослушание калеку бы не стали, а заставить стоять на коленях? Этого природа не смогла сделать, вам-то куда.

– Мы и мечтать не могли, чтобы к тебе посватался такой красавец, – выговаривала ей сестра, – молодой, еще и из приличной семьи.

– Могли бы поинтересоваться, о чем я мечтаю, – ответила Ли Шу, но сестра посмотрела на нее так, словно с ней заговорили на незнакомом диалекте: вроде слова и угадываются, а смысл не понять.

– А о чем еще любая приличная женщина может мечтать? Особенно в твоем-то возрасте.

Она слышала подобные слова раз за разом. Даже старший брат пришел укорить ее, а ведь он почти не общался с Ли Шу с тех пор, как она, еще в детстве, упросила вынести ей в сад клетку с пойманным братом лисенком да и выпустила того. А как богатый жених появился, так брат и сам пришел, и жену свою подослал. Вот же честь!

Ли Шу, вздохнув, отвернулась. За окнами персиковое дерево роняло нежные лепестки, точно слезы, и Ли Шу подумала: неужели это все, на что годна каждая женщина, – расти, цвести, отцветать, приносить плоды, увядать, увядать, увядать... Она же, и так всю жизнь росшая, словно садовое дерево, мечтала о том, чтобы вовсе не иметь корней. Ходить по постоялым дворам, рассказывать странные истории за сущие гроши, питаться ветром и спать на росе, возможно, умереть в дороге. Но тогда, попав на суд Яньло-вана^[79], она скажет, что, конечно, не была почтительной дочерью и женой, зато пыталась быть счастливой и совершенно ни о чем не жалеет. Вряд ли богу понравится такой ответ, зато она сама будет полностью удовлетворена.

Если бы боги заблаговременно не лишили ее такой возможности, она бы сбежала, не раздумывая и дня, после того как родители дали разрешение на брак. Ведь там, где другие, глядя на ее жениха, видели светлый лик небожителя, одежда которого не имеет швов, Ли Шу могла разглядеть хищный демонический оскал. Но Ли Шу все еще могла бежать иначе.

Дождавшись ночи, она достала из складок нижних одежд спрятанную любимую кисть для письма. Собрав все силы, переломила ее пополам и приложила острый обломанный край к синевшим под тонкой кожей венам. Без всякой жалости вгоняя кисть в собственную плоть, Ли Шу думала, что это будет последняя история, которую она напишет. И вновь ошиблась, ведь странная и страшная сказка, героиней которой ей предстояло стать, только начиналась.

Алая кровь потекла по рукам, и в этот момент, точно почуяв ее, явился он. Нежеланный жених, ненавистный хозяин. Он вышагнул из темноты за кроватью, точно чудовище из детских кошмаров. Черные одежды сливались с ночным мраком, глаза горели алым. Он улыбнулся Ли Шу, и улыбка эта была черной трещиной на белой маске. Он опустился рядом с ней на кровать. Он обнял ее почти бесчувственное тело со спины, и она не ощутила тепла, лишь сладковатый запах, точно от гниющих фруктов.

– Я планировал сделать это после свадьбы, но раз моя дорогая невеста так торопит события...

Ли Шу, застыв от страха и слабости, не могла обернуться, но знала: черный провал улыбки ширится, обращаясь оскалом.

Нож сверкнул в слабом лунном свете. Ли Шу не успела ни попытаться оттолкнуть его, ни даже закричать. Лезвие вонзилось в еще живую грудь и, точно плоть ее была лишь тонкой тканью, легко пошло вниз, вскрывая грудную клетку. А Ли Шу, недостаточно живая, чтобы кричать, недостаточно мертвая, чтобы не чувствовать боли, могла лишь задыхаться и беззвучно давиться слезами, пока ее тело вскрывали заживо. Пока жених, бросив ее на кровать, запустил руки в рану и раскрыл грудную клетку, как створки раковины.

А после, еще раз быстро махнув ножом, вырезал сердце Ли Шу, точно спелое яблоко сорвал.

Ли Шу не понимала, почему до сих пор жива, почему видит, как кто-то измывается над ее телом, почему продолжает чувствовать сводящую с ума боль. Неужели ее мучения в Диюе начались уже сейчас? Она собрала остатки сил и в безотчетном стремлении спастись рванулась в сторону. Перед глазами стало еще темнее, комната тонула, словно уходя в гнилостные болотные воды. Тело не сдвинулось ни на цунь^[80], но Ли Шу вдруг поняла, что боль отпустила, а она видит все происходящее со стороны: залитые кровью кровать и пол, собственную раскрытую грудь с торчащими наружу ребрами и жениха, стоящего с ее слабо бьющимся сердцем в руках.

– Ну и куда же ты собралась, дорогая? – спросил он, сверкнув на нее алыми глазами. – Если ты умрешь, как я смогу подпитываться твоей ци?

С этими словами он достал из складок темного ханьфу деревянную куклу и окропил ее кровью, льющейся из сердца Ли Шу.

– С этих пор, – приказал он, – ты будешь мне служить, отправляться, куда ни пошлю, и не посмеешь сопротивляться.

Ли Шу почувствовала, как ее потянуло к нему. Она сопротивлялась изо всех сил, но что толку цепляться руками за воздух? Спустя несколько мучительно долгих мгновений она оказалась в руках уже не жениха, а хозяина, а еще через миг – в его кармане. Выглядывая из которого, видела, как он – точно ее настоящее тело тоже было кукольным – вправил сломанные ребра, зарастил кожу, поправил одежды. Даже крови на полу и кровати осталось ровно столько, сколько могло бы вытечь из разорванных вен. Куда делось ее сердце, Ли Шу так и не узнала, но узнала другое: как ее новый хозяин талантлив в роли убитого горем жениха.

Семья ее тоже горевала: неясно только, по ней или по упущенной выгодной партии. В любом случае, как они того и желали, ненужный груз с плеч они сбросили. Теперь ее носил с собой хозяин, то уменьшая до крохотного размера, то увеличивая до роста обычной девушки, когда нуждался в служанке. На вид деревянное ее тело почти не отличалось от живого, разве что не чувствовало ни вкусов, ни запахов, ни тепла, ни холода, а различало лишь боль. Хозяин гонял ее по поручениям без всякой жалости, ведь тело это не знало и усталости, а когда нужно было, подпитывался ее ци, которая со временем восстанавливалась, словно Ли Шу и была живой.

Так она обрела способность ходить, покинула опостылевшую ей комнату, но не получила желанной свободы.

* * *

Ли Шу вышла на пустырь за городом и набрала в грудь побольше воздуха.

Она до сих пор не верила, что собирается делать это, но тем не менее негромко позвала:

– Ху Син. – Постояла, выжидая.

Слива роняла алые капли лепестков на пробивающуюся траву, ветер качал ее ветви. Ничего не происходило. Ли Шу вздохнула с облегчением и развернулась. Чтобы тут же нос к носу столкнуться с Ху Син, наткнуться взглядом на широкую клыкастую улыбку и сразу отскочить.

– Ты еще приметнее не могла одеться? – шикнула на нее Ли Шу.

– Непочтительно являться ненарядной, когда тебя зовет драгоценная цзецзе. – Ху Син развела руки в стороны и покрутилась, чтобы Ли Шу могла вдоволь полюбоваться золотыми узорами то ли языков пламени, то ли лисьих хвостов на алой ткани ханьфу и витыми золотыми цзи^[81] с алыми бусинами, заколотыми в рыжие волосы. – Я нарядилась! – Глаза, ярко подведенные алым, хитро сощурились.

Ли Шу действительно не могла не признать, что красота Ху Син достойна императорских залов.

– Я была бы счастлива, если бы цзецзе позвала меня просто поговорить, но, думаю, эта лисица чем-то может пригодиться.

Ли Шу кивнула, и возникшие за спиной Ху Син шесть рыжих хвостов забили по воздуху, точно пламя на ветру заметалось.

«Она лисица или собака? – вздохнула про себя Ли Шу. – Где же ее лисье коварство?»

Ли Шу рухнула на колени, сложив руки в просительном жесте:

– Умоляю, достопочтенная Ху Син, помоги мне избавиться от моего хозяина!

Ху Син охнула, зеленые глаза испуганно расширились. Она тут же принялась поднимать Ли Шу с колен, говоря, что «драгоценной цзецзе» вовсе не нужно ни о чем ее просить, Ху Син с радостью выполнит любое ее желание.

«И что она рассчитывает получить от меня взамен, раз так старается?» – подумала Ли Шу, впрочем, терять ей было нечего.

Она рассказала Ху Син о своем плачевном положении. Та оказалась искренне поражена всем, что произошло с Ли Шу, и отдельно возмутилась тому, что хозяин не оставил ей иных чувств, кроме чувства боли. Ху Син клятвенно заверила ее, что сможет вернуть Ли Шу все утраченные ощущения.

Ли Шу же посвятила ее в план, согласно которому Ли Шу поможет ей спрятаться в их доме так, чтобы хозяин ничего не заметил, тогда Ху Син неожиданно нападет на него и положит конец неволе Ли Шу.

– Но почему ты помогаешь мне? – не удержавшись, спросила Ли Шу.

– Цзецзе не помнит. – Ху Син тепло и искренне улыбнулась. – Но, когда я была еще совсем лисенком, драгоценная Ли Шу помогла мне, вызволив из неволи.

Ли Шу охнула, вспомнив того лисенка, которого отпустила в детстве.

– Я правда думать забыла об этом.

– Не страшно, ведь получается, что цзецзе не придает особенного значения своим добрым поступкам и не ждет никакой награды.

– И только поэтому ты мне помогаешь?

– Не только, – покачала головой Ху Син. – Я долго незримо следовала за цзецзе, пусть и была слишком слаба, чтобы помочь или явить себя. Но я всегда видела, какая цзецзе добрая и отзывчивая. Пусть иногда она много бранится, непочтительна к старшим, часто берет тот чайник, который не кипит^[82], а иногда норовит этим чайником кого-то ударить...

«Ты хвалишь меня или ругаешь!» – чуть не возмутилась Ли Шу.

– Но она никогда не откажет в помощи тому, кто ее заслуживает. Всегда защищает слуг, подает милостыню, если ей дозволяют выехать в город, поможет донести тяжести пожилой женщине. В каком бы положении она ни находилась, всегда найдет силы, чтобы помочь другим. – Когда Ху Син говорила это, в словах и улыбке ее было столько тепла, что Ли Шу невольно смутилась. – Драгоценная Ли Шу – действительно упорное сливовое дерево, что цветет вопреки холодам.

– Ладно-ладно, хватит, ты совсем захвалила меня.

– Вдохновившись добротой цзецзе, я начала практиковать собственный демонический дао, чтобы повысить духовные силы. У меня есть список из тысячи добрых поступков Ли Шу, я могу зачитать его.

– Нет уж! – воскликнула Ли Шу, зардевшись, но, поняв, что Ху Син подшучивает над ней, буркнула: – Побереги силы, чтобы разобраться с моим хозяином. Только не ешь его.

– Цзецзе так великодушна, что заботится даже о своем мучителе.

– Да нет, просто в нем так много гнилой ци, что вряд ли это пойдет тебе на пользу.

– Цзецзе так великодушна, что заботится об этой хули-цзин, – покивала Ху Син с очень довольным видом.

– И еще. – Ли Шу слегка смутилась.

Шесть хвостов снова забили по воздуху в ожидании новой просьбы.

– Могу я взять одну из твоих цзи?

Ху Син тут же вынула шпильку из прически и, не дав Ли Шу возможности возразить, сама вытащила ее старую деревянную цзи и, осторожно заново собрав волосы, заменила своей.

* * *

Ли Шу занесла в дом плетеную корзинку, в которой пряталась Ху Син. Приняв лисий облик, она ловко прыгнула туда, словно в снег нырнула, почуяв мышку. Звериное обличье Ху Син Ли Шу даже вспомнила по приметной особенности: шерсть на ее лапах была не черной, а белой, точно она надела носочки.

Ли Шу невольно умилилась этим белым лапкам, но быстро в ее голову вернулись печальные мысли.

– Цзецзе не тяжело нести меня? – спросила Ху Син, высовывая из корзины черный острый нос.

– Нет, твоя цзецзе очень сильная, – заверила ее Ли Шу и тотчас обругала себя, вот ведь, подхватила от нее это «цзецзе».

– Моя цзецзе самая сильная на свете, – зафырчала в ответ Ху Син, сворачиваясь в корзине клубком.

«Твоя цзецзе очень обо всем этом пожалеет», – подумала Ли Шу, занося корзину в заброшенный дом и поставив ее посреди комнаты. Полумрак лег на плечи тяжелым грузом.

– А как я узнаю, что время пришло? – тихо спросила Ху Син, когда Ли Шу, понурившись, отступила от корзины.

– Ты почувствуешь, маленькая лиса, – раздался голос хозяина, едва не заставивший Ли Шу вздрогнуть.

Он вышагнул из теней, сбрасывая скрывающие его чары. Ху Син тут же опрокинула корзину и, выбравшись наружу, приняла человеческий облик. Бросив злой взгляд на хозяина, Ху Син попробовала ринуться на него, но сразу отпрянула. Около нее очертился пылающий огнем круг печати, запирающей внутри любую энергию и выпивающий ее.

– Не думал, что поймать хули-цзин будет так просто, – усмехнулся хозяин.

Ли Шу тоже не думала. Она до последнего надеялась, что Ху Син что-то заподозрит, почует своим лисьим носом угрозу. Что на самом деле у нее расставлена ловушка для Ли Шу и она вот-вот съест ее душу. Но ничего из этого не произошло, и теперь Ху Син, бесконечно красивая в своем алом ханьфу, стояла посреди танцующих языков пламени, гневно сверкая огненными отсветами в зеленых глазах.

– Никогда не верь тому, на ком наложены чары подчинения, – зло и самодовольно улыбнулся хозяин.

В кои-то веки Ли Шу была с ним согласна. Именно по его приказу она пошла звать Ху Син, и конечно, хозяин предварительно запретил ей «действительно сговариваться с Ху Син о том, как извести его». Теперь же круг, в котором находилась Ху Син, выпивал ее силы.

Все, что останется хозяину после, – собрать лисью ци и выпить, точно вино.

– Если будешь молить о пощаде, я сохраню тебе немного сил и возьму в качестве второй служанки, – великодушно предложил хозяин.

В ответ Ху Син лишь засмеялась. Пламя плясало вокруг нее, отбрасывая змеящиеся тени на стены. И чем выше становилось оно – тем слабее Ху Син. Выл за стенами не по-весеннему злой ветер, скрипели стены старой хижины, и ветви деревьев стучали по крыше. Плясало пламя, опаляя полы ханьфу, а Ху Син заливисто смеялась, обмахиваясь веером. И кровавая надпись «цветок в зеркале, луна на воде» горела немым укором.

Ли Шу отошла на несколько шагов назад.

– Куда?..

Но окончания вопроса Ли Шу не услышала, воткнув и во второе ухо плотную восковую пробку. Звуки все стихли разом, и в навалившейся тишине Ли Шу выдохнула лишь одно короткое слово, пробудив точно такую же печать, очерченную более широким кругом. Она не могла позволить себе удовольствия полюбоваться изумлением, застывшим на лице хозяина, ведь, прочти она невольно приказ по губам, все будет зря, она не сможет не подчиниться.

Новый пламенный круг взметнулся. Ли Шу для надежности закрыла уши еще и ладонями и смотрела только в пол. Она видела, как погасла печать, сдерживающая Ху Син, и как тень ее с мечущимися хвостами ринулась в сторону хозяина, заставив его испуганно отпрянуть. Она видела взмах руки с заострившимися когтями и то, как кровь окропила сухие доски.

Собираясь забрать ци хули-цзин, хозяин не забирал энергию у Ли Шу, потому она, запомнив все, что делал он, повторила печать, пока хозяин спал, сил на это хватило.

И пусть печать не продержалась долго, Ху Син хватило времени, чтобы ранить хозяина и вырваться. Перепрыгнув через затухающий огонь, она схватила Ли Шу за руку и потащила за собой.

– Оставь! – попробовала высвободиться Ли Шу. – Я все равно служу ему!

– Но я украла сердце цзецзе, – радостно отозвалась Ху Син, протягивая Ли Шу половину сердца на свободной ладони. Оно, наполовину поглощенное тьмой, но до сих пор бьющееся, выглядело живым и... противным.

Ли Шу все равно взяла его.

– Я же предала тебя, – выдохнула Ли Шу.

– Я ни на мгновение не усомнилась, что это часть плана цзецзе по нашему спасению.

Ху Син быстро нырнула в карман ее ханьфу и, достав оттуда горсть зерен, о которых Ли Шу и думать забыла, бросила их за спину. Тут же оставленный дом начал затягивать поднимающийся из земли бамбуковый лес. Ли Шу хотела возмутиться, что из пшеницы не может вырасти бамбук, но кто бы стал ее слушать? Да и она с ужасом поняла другое: сама Ли Шу слышала, что говорит ей Ху Син. Та настолько сильно дернула ее, потащив за собой, что затычки из ушей выпали.

– Убей!.. – прогрохотал камнепадом приказ хозяина.

И Ли Шу не стала дожидаться, когда он крикнет: «Лису!» – и, вынув шпильку из волос, вонзила ее в собственное сердце, разрывая давно созданную связь.

* * *

Очнулась Ли Шу в Диюе. По крайней мере, обнаружив себя в затхлой темноте, она решила, что душа ее направляется на загробный суд. Подавив желание расплакаться от обиды за столь бессмысленно прожитую жизнь, Ли Шу подумала, что хотя бы помогла Ху Син напоследок. Решила на пробу шевельнуть рукой и тут же уперлась во что-то. Ощупала пространство. Толкнула. Стукнула. И поняла, что лежит в гробу. Она начала колотиться в тяжелую крышку, охваченная ужасом от того, что теперь ей придется провести вечность в теле живого трупа, запертого под землей. Ли Шу не знала, сколько провела так. Она ободрала все ногти, сбила в кровь костяшки и локти и вдруг услышала сверху какое-то копошение. Еще раз с силой толкнув крышку, Ли Шу поняла, что та поддается.

– Прости, что я так долго, цзецзе! – Перед глазами возникла встрепанная, перемазанная грязью и очень взволнованная Ху Син.

– Не стоит извиняться, – ошарашенно ответила Ли Шу. – Ты не должна была.

– Но я хотела. – Ху Син помогла ей выбраться из гроба и усадила на свежую траву подальше от разрытой земли.

Рядом лежало ее покинутое кукольное тело. Ли Шу посмотрела на него и подумала: если Ху Син и правда сможет сделать так, чтобы это тело чувствовало себя как живое, она готова переставить оставшуюся половинку сердца туда.

Но прежде спросила:

– Ху Син, хочешь ли ты путешествовать со мной по всей Поднебесной, я буду рассказывать свои странные истории, а ты и дальше совершенствовать свой демонический дао?

– С драгоценной Ли Шу хоть в угол моря и край неба отправлюсь^[83]! – был ей ответ.

Шесть первых

Юлия Макс

Ночь медленно, но неотвратимо уступала место рассвету на границе Моравии и Австрии. Темные, только засеянные поля и виноградники дышали прохладой, мохнатые склоны украшала молодая листва, а древние замки на скалах скрывали свои тайны.

После указателя парковки Лу свернула направо, остановилась и выбралась из черного «Лендровера». Вокруг было слишком тихо. Заповедный лес замер в самый темный час перед рассветом. Луиза открыла багажник, переобулась в ботинки с шипастой подошвой, сняла вязаный кардиган, оставшись в черной футболке и облегающих стройные ноги джинсах. Лу быстро заплела светлые волосы в тугую косу, чтобы не мешались во время спуска, и откинула за спину.

Она заранее изучила план местности, но все равно открыла на мобильном подробную карту. Сверяясь с ней, Лу направилась в сторону пропасти Мацоха. Туман еще держался внизу, стелился тонкой вуалью по мшистым корням буков и ясеней. Пропасть Мацоха дышала холодом и влагой, словно могила забытого всеми божества, и если бы не туристические указатели перед ней, то можно было бы подумать, что здесь никогда не ступала нога человека.

Сверху раздалось легкое шуршание крыльев. Сапсан прочертил дугу над скалами и исчез в серо-черном небе. Где-то в чаще высоким тоном отозвался дятел. А зарянка, словно душа утреннего леса, вспорхнула на ветку и запела свою тихую песню. Луиза поняла, что нужно торопиться.

Согласно старым спелеологическим записям, справа от пропасти находился обходной путь через лес, ведущий к заброшенной шахте девятнадцатого века. И, следуя по этому пути, можно было избежать попасть в объектив камер или наткнуться на охранника.

Лу не требовалось натягивать перчатки или фонарь на лоб, чтобы пробраться сквозь колючий подлесок. По своей природе Луиза была влколаком, с нечеловеческой регенерацией, рефлексами и силой. Поэтому она легко и бесшумно спускалась по почти обрушенной лестнице вниз, к подземному руслу реки Пунквы.

«Проверь, что там, Лу. Только осторожно», – прозвучал в голове голос графини Анеты Кинских.

Ненавистная Анета из Праги, на которую Луиза скрипя клыками согласилась работать. Как говорится, друзей держи близко, а врагов на расстоянии укуса.

Причиной предвзятого отношения к графине был глава ее стаи – Маркус, которого Лу любила с детства и который так же безответно полюбил Анету, когда она приехала к ним в стаю с просьбой о помощи.

После окончательного выяснения отношений в маленьком городе Пертисау Лу больше оставаться не хотела. Насколько она любила Маркуса, настолько и ненавидела за то, что он выбрал не ее. Поэтому, когда Анета предложила ей работу и переезд, Луиза тотчас ухватилась за эту возможность и вот уже несколько лет занималась тем, что помогала энсиа жить в мире с людьми, что иногда было довольно непросто.

Орден, стоящий на страже сокрытия от человечества факта существования энсиа, в последнее время как-то вяло этим занимался. То ли пришла пора смены власти, то ли у главы появились дела поважнее, Лу не знала. Последние месяцы затишья волновали и пугали не только ее, ведь это означало, что за абсолютным штилем непременно последует буря.

У Анеты появилась информация о древнем зале под пещерами возле пропасти Мацоха, обнаруженном учеными при использовании какого-то нового инфракрасного оборудования. Кинских хотела навязать ей напарника, даже зная, что Луиза всегда работала одна. Поэтому Лу сорвалась в пещеры на сутки раньше намеченного срока. И вместо одного дня форы у Луизы оказалось целых два. Ведь на то, чтобы вскрыть захоронение, ученым потребовалось разрешение от Министерства охраны заповедников.

* * *

Спустя полчаса спуска показался лаз, ведущий в Императорскую пещеру. Первым она увидела просторный, почти купольный зал. Потолок уходил вверх на десятки метров и терялся в темноте, как ночное небо без звезд. Стены, выточенные временем, влажно блестели, отчего Лу почудилось, что она находится внутри огромного монстра. Она медленно двинулась вперед. Дальше пещера сужалась, и сталактиты нависали над ней, будто клыки, вот-вот готовые сомкнуться на ее шее. Некоторые из них были до странности тонкие, другие же настолько широки, что грозились рухнуть сверху. Влажный пол покрывала тонкая пленка известкового налета. Местами Лу видела глубокие трещины в камне и опасалась наступать на них.

Луиза немного отвлеклась, осматриваясь, пока не ощутила запах, которого здесь точно не могло быть. Запах волчьей шкуры. Кто-то из влколаков в звериной ипостаси пробежал здесь совсем недавно.

Странно. Ведь Анета точно послала сюда лишь ее одну, а значит, кто-то другой тоже прознал про находку, кто-то из нелюдей.

Наискось пройдя пещеру, Лу остановилась возле узких разветвлений, ведущих вниз. Из самого крайнего справа слышались далекие голоса. Мысленно помянув Анету ругательством, Луиза вытянула из ботинка складной охотничий нож. Замедлившись, двигаясь практически бесшумно, она пошла на звук.

Узкий проход заставлял идти в полусогнутом состоянии. Спертый воздух мешал делать глубокие вдохи. По влажно поблескивающим каменным стенам бежала вода, ручейками указывая путь. Возможно, захоронение находилось у подземного озера или реки или в самой реке, хотя об этом Лу не сказали. Еще одна странность была в том, что она не помнила на карте водных артерий рядом с нужным ей местом. Звуки стали глуше, а стены на ощупь более пористыми, будто изнутри их проедало нечто живое.

Спустя еще минут пятнадцать крутого спуска вниз Лу уже начала ощущать первые признаки боязни замкнутого пространства: головокружение, тошноту, сильное сердцебиение. Когда-то давно, еще в детском возрасте, она проходила полное обследование для школы, и ее запихнули на томографию. Ощущения, которые она испытывала, лежа по пояс в огромной закрытой центрифуге, были схожи с овладевшими ею сейчас.

Впереди показался небольшой просвет. Похоже, те волки чем-то пробили камень, чтобы добраться до залы. Пролезая внутрь, Луиза даже представить себе не могла, чем обернется это задание.

Она быстро выглянула из-за поворота и тут же отпрянула обратно. Лу зажала себе рот и нос ладонью, чтобы не выдать своего присутствия тяжелым дыханием. В небольшой зале древнего захоронения, похожей на монастырскую келью, стояло шесть каменных саркофагов. Над каждым на стене горел факел. Сами стены были какие-то угольно-черные, словно поглощали весь доступный свет. В нос Лу ударил сладковатый, приторный, как цветы, лежащие и гниющие в крипте, запах.

Каменная крышка ближайшего к входу гроба была сдвинута, и над ним склонились двое мужчин. В воздухе явственно пахло волчьей кровью.

Луизе потребовалась минута, чтобы осмыслить увиденное. Если влколаки капали кровью на саркофаг или того, кто там лежал, то объяснений могло быть всего два: либо они воскрешают с помощью ритуала какого-то родственника, что было скорее невозможно – но каких только безумцев не носила земля, – либо они хотят поднять упыря. А вот второй вариант больше подходил под увиденное.

И что, черт возьми, ей теперь делать? Уйти и позвонить Анете было самым правильным, однако к тому моменту могло произойти все что угодно с участием этих двух.

«...только осторожно», – вспомнила она слова Кинских.

Что ж. Она никогда не была осторожной и сейчас не собиралась изменять себе.

«Интересно, а как они стоят, снова одетые? В зубах, что ли, тащили?» Дело было в том, что влколаки, меняя форму, увеличивались в размерах, а после оборота, уже людьми, естественно, оставались без одежды.

– Не оживает. Наверное, мало крови, – услышала она грубый голос первого.

– Конечно, мало. Мы же регенерируем слишком быстро. – А это был второй голос, сухой и хриплый, словно ветки на ветру.

Луиза поняла, что пора. Благодаря Маркусу и ежедневным тренировкам она могла положить на лопатки взрослого волка, не обращаясь к звериному «я», но вот чтобы справиться с двумя – нужно будет попотеть.

Она сунула кинжал в боковой карман джинсов и вышла из-за угла:

– А что это вы тут делаете?

Мужчины резко повернулись к ней. Один на вид был лет тридцати пяти, второй – около сорока. «Старший» носил густую каштановую бороду, скрывающую большую часть лица, а у второго лицо, наоборот, было гладко выбрито, и на нем появилась до мерзости слащавая улыбка.

– Ты посмотри, какая волчица к нам заглянула! – Он присвистнул и отошел от саркофага, рассматривая Луизу.

Лу вошла в зал, пока они замешкались. Она знала, что они видят: футболка обтягивала бюст третьего размера, ноги в джинсах казались еще длиннее, да и привлекательностью бог ее не обделил. Лу решила пока на этом сыграть.

– А что вы тут делаете? – повторила она вопрос и подарила им призывную улыбку. Лу медленно подходила к саркофагам.

– Создаем проблемы, – вызывающе ответил «старший», и она поняла, что он не купится на ее игру в дурочку. – А ты как тут оказалась? Гуляла?

– Мимо проходила и решила посмотреть, кто здесь лежит. – Она демонстративно повернулась к открытой крышке.

Там, в каменном саркофаге, который за века оброс зеленым мхом, лежал седой мужчина. Ни тлен, ни разложение не тронули его кожи, лишь одежду. Он был неестественно бледен. Сомнений не осталось: здесь спали упыри. Очень древние упыри. И одного из них эти двое пытались оживить своей кровью.

– Зачем вам древние упыри? – прямо спросила она, чем застала врасплох того, что моложе.

Он оглянулся на «старшего», который, очевидно, был главным в тандеме:

– Хотим всколыхнуть общество существ. Мы недовольны орденом и новым правлением в Чехии. Эти их правила не вредить людям и прочее не устраивают слишком многих.

Лу встала у саркофага так, чтобы видеть обоих влколаков и дать отпор в случае нападения. Они же выглядели расслабленными, возможно, даже слишком.

– Откуда вы? Из какой стаи?

– У нас больше нет стаи. Мы уехали из Канады, чтобы жить по своим правилам.

Выходит, волки-отступники. В чем-то даже Лу была с ними согласна. Ей претила мысль сдерживаться, прятать всю жизнь свою настоящую сущность от людей, чтобы, не дай бог, они не увидели кого-то, непохожего на них. Не дай бог не впали в панику. Где-то глубоко внутри своей души Луиза считала, что проблема заключалась в самом человечестве. Не будь такой огромной популяции людей, существа могли бы жить с ними на равных, не притворяясь кем-то другим.

– А ты из австрийской стаи, да? – спросил «старший». – Можешь помочь с ними.

– А кто они, вы знаете? – Лу не поменяла тактику и продолжила изображать дурочку.

– Первые вейтус. Самые первые.

– А почему они здесь, в Моравии?

– Не знаем, – махнул рукой «младший». – У нас задание – разбудить. Но, видно, придется подниматься за человеком-охранником, спящим в сторожке, наша кровь им не особо поможет.

Как бы ни думала Луиза, но первостепенным инстинктом влколака было защищать невиновных, даже если ей этого и не хотелось.

– Я не могу вам этого позволить.

– Что, прости?

– Уходите отсюда и скажите тому, кто вас послал, что ничего не нашли.

Мужчины переглянулись и засмеялись.

– А ты наглая! Но так не пойдет, красотка, – ответил «младший» и сделал несколько шагов в ее сторону, что не осталось незамеченным Луизой. – Жаль будет портить такое сексуальное тело.

Второй тоже в один шаг сократил между ними расстояние. Итого: они стояли вплотную к открытому саркофагу, за ними высились остальные пять спальных мест упырей, а она находилась по другую сторону, и сзади была каменная стена погребальной залы.

Луиза напрягла мышцы, приняла удобную стойку, понимая, что драться все же придется. И тогда они напали.

Оба.

Разом.

Перемахнули через открытый саркофаг, чтобы поймать ее, но Луиза тоже прыгнула – только назад, прямо на стену. Оттолкнулась от нее ногами, перелетела через измазанного в крови спящего вейтус и упала на второй от него, закрытый каменной крышкой гроб. На этом ее полет не закончился. Из-за покрывавшего крышку влажного мха она поскользнулась и рухнула между вторым и третьим саркофагами на пол, больно ударившись коленями.

Когда она поднималась, младший из мужчин схватил ее одной рукой сзади за горло, а второй – за косу, до слез боли дернув за волосы. Лу ударила его в бок локтем, и волосы он тут же отпустил.

Удар в живот.

Луиза охнула от боли и непроизвольно хотела согнуться, но ей не дал второй, держащий ее за горло. «Старший» несколько секунд рассматривал ее искаженное лицо, а потом хлестнул по щеке наотмашь. Лопнула губа, и кровь потекла на подбородок.

Она этого ожидала и была готова. Сгруппировалась. Ударила ногой «старшего», и он, не устояв, упал и проехался на мокром полу к стене. Затем Лу крутанулась на месте и смогла зацепить своей ногой ноги «младшего». Сделала резкую подсечку и наконец оказалась свободной от его хватки, а тот свалился на пол.

Но ничего еще не было кончено. Выхватив кинжал, она не успела уклониться от удара справа в солнечное сплетение. Лу рухнула на колени. «Младший», уже успевший подняться, ударил ногой в ребра, выбивая дух. Кинжал выпал из руки, и она попробовала дотянуться до него, но не вышло.

На Луизу с обеих сторон сыпались удары. Здравым смыслом она цеплялась за возможность добраться до кинжала и исполосовать противников. Нужно было попытаться выбраться и уносить ноги. Слишком поздно она осознала, что самонадеянно понадеялась справиться с ними. Ошиблась.

Пока волки решили на секунду остановиться, Лу предприняла попытку встать и резко ударила в ответ «старшего» волка, получила новый удар по ногам от «младшего», рухнула на пол. Подняла кинжал. Снова встала, перехватила кулак «старшего», полоснула по лицу лезвием кинжала, а «младшего» ударила ногой прямо в нос.

Луиза смогла отбежать от них на расстояние одного саркофага, когда они снова нагнали ее и бросились в атаку. Кинжал оставил отметину и на подбородке «младшего», что вызвало у нее мимолетную ухмылку, но расслабляться было рано.

Сквозь шум борьбы она отчетливо услышала шаги, доносившиеся из лаза, и еще тихое шевеление где-то рядом, но была слишком занята, чтобы заострить на этом внимание.

Когда удары с обеих сторон начали буквально валить ее с ног, Лу поняла, что нужно попытаться сбежать, иначе эти двое забьют ее до смерти. И не факт, что только один раз. А умереть здесь она точно не хотела.

Со стороны лаза раздались звонкие хлопки в ладоши, и все прекратили драку. У импровизированного входа стоял высокий худощавый мужчина, с виду около лет тридцати. Манерой держаться он напомнил Лу одного знакомого упыря, мистера Рота. Такой же аристократ, каких уже в этом мире не должно было быть.

– Леди, вы ошеломительны, – сказал он по-немецки с явным акцентом. – А вот вам, господа, должно быть стыдно. Вдвоем атаковать девушку, бить в лицо. Куда катится этот мир!

У него был приятный чувственный голос, но слишком холодная внешность: немного раскосые бледно-голубые глаза, длинноватый нос и тонкие губы. Темно-русая шевелюра была аккуратно уложена, и даже со своего места в полумраке Лу видела, что каждый волосок прилегал друг к другу в педантичном порядке.

– Ты кто, на хрен, такой?

Еще до того как он ответил, Лу догадалась, что он упырь. Возможно, один из тех швейцарских кровопийц, которые веками сидят там в своих замках, читают «Дракулу» или «Кармиллу» и сетуют на бренность бытия.

– Меня зовут Этьен. Большего вы не узнаете.

Луиза даже не успела охнуть, как упырь прыгнул со своего места и напал на волков. Завязалась драка. Лу сделала несколько шагов назад, понимая, что, пока он занят ее «друзьями», у нее появился шанс унести лапы.

Что она и сделала. В нос ударил запах крови, а тишину, словно ножом, разрезали крики.

Возле лаза Этьен ее поймал за кисть и не дал войти в ответвления коридоров.

– Не так быстро, прелестная незнакомка, – прошептал он ей на ухо.

Луиза медленно развернулась. И не поверила глазам. Он весь был покрыт кровью и ошметками плоти, но при этом держался так, словно находился на приеме у королевы.

Позади него между саркофагами валялись буквально по кускам «младший» и «старший» волки. Она поняла, что он сделал: он разорвал им челюсти, а потом поотрывал руки и ноги, чтобы они больше не возродились.

Луиза замерла, понимая, что может стать следующей. Этьен понимающе оскалился и убрал от нее руку.

– Как тебя зовут?

– Луиза. – Она ответила и спокойно встретила его взгляд, приказав себе не бояться.

Этьен достал шелковый носовой платок и вытер лицо от крови.

– Работаешь на орден?

– И да и нет. На графиню Кинских.

Брови Этьена удивленно приподнялись.

– Вот как. Оказывается, не я один слежу за раскопками в Европе.

– Возможно, – выдавила она.

– А эти? – Он кивнул на то, что было влколаками.

– Не знаю их. Встретила уже здесь. Они пришли первые. Сказали, что хотят оживить спящих для того, чтобы убрать орден. Это и правда первые вейтус? – Она кивнула на гробы.

– Верно. – Этьен повернулся к ней спиной и прошелся вдоль саркофагов, останавливаясь у каждого и поглаживая крышки рукой.

Луизе это все не нравилось, но как сбежать от него, она пока не придумала.

– Что ты чувствуешь, глядя на них? – спросил он у нее, но словно спрашивал самого себя.

– Хочу их убить, – честно ответила Лу. – И даже знаю как, но мне нужно съездить кое за чем для этого.

Этьен рассмеялся, и смех преобразил его лицо, наделив красотой.

– Я искал их захоронение сотни лет, а они все время были здесь. – В его голосе слышалась тоска. – И ты не сможешь их убить, даже известным нам обоим способом. Да и я не дам.

– Почему?

– Потому что они – моя семья, – ответил Этьен и засунул руки в карманы брюк. – Первые шесть вейтус – первая семья упырей – приобрела не только жажду крови, но и способности, которым было не место в мире. Потому женщины той общины, у которых была магия, первые ведьмы, заключили их в вечный сон, и я им это позволил. Моя семья выпила и уничтожила несколько крупных поселений и не могла остановиться. Они собирались иссушить весь мир. Ведьмы скрыли их ото всех, взяв с меня обещание не искать семью.

– А ты не получил те способности?

– Нет. Обращение первых шести произошло в первые сутки, а шестая сестра обратила меня на вторые. Возможно, поэтому я оказался вменяем.

Хоть она боялась даже думать о том, сколько ему лет, Луизе очень хотелось узнать его историю. Однако еще больше ей хотелось отсюда убраться.

– Но ты их все равно искал?

– Искал, – признался он. – Хотел, чтобы они спали под моим присмотром и были ко мне ближе.

– Ты говоришь это мне, потому что собрался меня убить? – Да, Лу хотела знать, если его исповедь всего лишь была игрой в кошки-мышки.

– Нет. Хочу, чтобы ты позволила мне их забрать и сохранила это в тайне.

– В благодарность? Потому что ты спас меня от моих сородичей? – усмехнулась Луиза. – Я бы себе не доверяла и тебе бы не советовала.

Этьен улыбнулся.

– А ты смелая. Мне такие нравятся.

– Скорее уж безрассудная, – смутившись, ответила Лу.

– Звучит правдоподобно. – Этьен больше не улыбался. – Я скажу тебе так, Луиза. Если хочешь сохранить жизнь, придется сделать как я прошу. Саркофаги останутся здесь, о них можно рассказать. Обо всем остальном – нет. Следы волков я уничтожу. По рукам?

Лу поняла, что выбора-то особо и не было.

– По рукам.

Он кивнул ей и провел к лазу.

– Прощай, Луиза.

* * *

Ни она, ни Этьен не увидели, как упырь с волчьей кровью на лице, лежащий в открытом саркофаге, открыл глаза.

* * *

Когда Луиза добралась до своего «Лендровера», завибрировал мобильный. Достав его из кармана джинсов, увидев сетку трещин на экране, Лу скривилась и нажала кнопку «ответить».

– Все хорошо? – услышала она голос Анеты. – Ты долго не выходила на связь.

– Мобильный уронила, и он не работал.

– Что-то нашла?

Луиза не считала себя плохим влколаком, как не считала и хорошим, она просто была собой и еще всегда сдерживала обещания, только вот Анете клятву – говорить правду и ничего, кроме правды, – она не давала.

Поэтому, напустив в голос недовольство, ответила:

– Всего лишь пустые древние саркофаги. Если в них кто-то и лежал, то уже давно был перенесен отсюда. Хотя, возможно, они ушли на своих двоих.

– Ну и шутки у тебя. Ты фото успела сделать?

– Нет, уронила телефон по дороге, вот сейчас только смогла включить. Возьму запасной и схожу еще раз.

– Хорошо. Сделаешь фото, и возвращайся.

Сладкоежка

Ирина Итиль

В свои одиннадцать Дэнчик очень любил только две вещи: маму и сладкое. С мамой все было понятно. Она работала в пекарне, и от нее всегда пахло ванилином и свежим хлебом. Мощные мускулистые руки бывшей чемпионки по плаванью нежно гладили Дэнчика по голове, когда он выпрашивал очередные вкусности. Она каждый раз бормотала что-то о здоровом питании, об их крупной семейной породе (все родственники Дэнчика: бабуля и дедуля, дядья, мамины братья, двоюродные братья и сестры – росли высокими, мощными и толстыми, словно сошли с какой-нибудь классической картинки о крепкой крестьянской общине), из-за которой ее и отдали в плаванье, но всякий раз сдавалась и выуживала из недр хозяйственной сумки хрустящий круассан со сливочным кремом, песочные тарталетки с ягодным джемом, нежный чизкейк или банановый кекс. Дэнчик под умильным маминым взглядом исполнял какой-нибудь смешной танец, и они вдвоем садились пить чай со сладостями.

Папу Дэнчик тоже любил, но не так сильно, как маму. Папа пах машинным маслом и бензином, часто ругался матом (и просил Дэнчика маме не рассказывать, она очень не любила бранные слова), иногда выпивал, но так, слегка, для «вдохновения», потому что маму с Дэнчиком он все-таки любил больше бутылки. Под мухой он дразнил Дэнчика стадом кабанчиков, но мама быстро это пресекала: сильная рука пловчихи имела в семье весомый аргумент.

Друзей у Дэнчика не было. Одна часть знакомых ребят дразнила его толстым, а вторая – игнорировала. Поэтому Дэнчик довольно рано решил, что лучше зефир в шоколаде в желудке, чем какие-то непрочные человеческие отношения.

Ничего не предвещало беды, но как-то раз Дэнчик проснулся, обстоятельно умылся и выполз к завтраку. Родители при его появлении резко замолчали. Дэнчик не сразу догнал, что не так. Он пододвинул к себе овсянку и потянулся щедро насыпать сахару, но папа накрыл сахарницу огромной ладонью с вечной грязью под коротко подстриженными ногтями.

– Не понял, – сказал Дэнчик и насупился. На его приятном округлом лице видеть морщинки задумчивости было неожиданно.

– Сына, мы тут с мамкой твоей поговорили... – Для папы этот разговор тоже был не самым приятным.

– Так, – все еще не понял Дэнчик.

– Весна, сынок, – попыталась объяснить мама. – Пасхальная неделя.

– Куличи? – Лицо Дэнчика прояснилось.

– Ага, но не только, сына. – Папа поскреб свежевыбритую щеку. – Понимаешь, мы тут решили с твоей мамой, что нам всем надо попоститься.

– Попо... что?

– Не есть сладкого, сынок, – осторожно пояснила мама.

Ложка, которую Дэнчик держал над сахарницей, со звоном упала на стол.

– Ты же не серьезно, мама? Папа? – На глаза Дэнчика начали наворачиваться слезы. Он замолчал, а они покатились по щекам и закапали на колени.

Если с папой все было ясно, его можно было как-то отговорить, то вот мамино слово являлось законом.

Доброе мамино лицо выражало непреклонность. Неужели это дурацкий школьный медосмотр? Тетки в белых халатах шушукались, что Дэнчик для своего возраста уж слишком много весит и надо бы ему похудеть, спортом заняться.

– Две недели, сына, все втроем не едим сладкое, – сказал папа, отхлебывая горький кофе.

– Даже чай? – с надеждой спросил Дэнчик, который любил класть четыре ложки сахара.

– Сынок, даже чай, – твердо ответила мама. – А как пост закончится, я испеку тебе «Наполеон». Огромный, вкусный. Ты завтракай давай. Кашка остывает. Она солененькая слегка.

С тех пор жизнь Дэнчика стала невыносимой. Унылые школьные обеды из супов и второго оказались еще тоскливее, потому что их больше не скрашивали пирожные и шоколадки. Веселый и улыбчивый Дэнчик стал мрачным и раздражительным. Он сурово смотрел в окно и так тяжело вздыхал, что даже нервная училка математики не решилась спросить. Она тактично решила, что у ребенка в семье какое-то горе, о котором завуч ее не предупредил.

Всю неделю Дэнчик не жил, а существовал: ничего его не радовало. Рюкзак тяжело оттягивал поясницу, и Дэнчик мечтал, что вернется домой, ляжет спать и этот кошмар с диетой, которую умело замаскировали под пост, закончится.

Он не пошел напрямик, как всегда, а обогнул школу, потому что неделю жарило солнце, сугробы подтаяли и на дороге разлилась огромная лужа. За школой в «загончике» (так называли остатки автобусной остановки, которую перенесли на улицу пооживленнее) происходил яростный спор. Будь Дэнчик в настроении, он бы развернулся и без проблем пошел по луже. У «загончика» была не самая чистая репутация: там курили и пили пиво старшеклассники, а иногда кого-нибудь поколачивали для профилактики. Но Дэнчику настолько стало все равно, что он не испугался, а, наоборот, прибавил шагу.

Визгливый девчачий голос принадлежал Ветке-Виолетке, которая всегда совала нос не в свои дела и этим раздражала почти всех. Училась она в параллельном классе, поэтому Дэнчик почти с ней не пересекался, но был наслышан.

– А я говорю, что эта та самая ведьма! – верещала Ветка, стоя напротив тех, кого Дэнчиков папа назвал бы шпаной: двоих десятиклассников без шапок.

– Какая ведьма? – невольно вырвалось у Дэнчика, и, судя по усталым лицам пацанов, спросил он очень зря.

Ветка повернулась на каблуках, взмахнув русым хвостом, и маниакально блеснула глазами.

– Конфетная ведьма! Ты что, не знаешь?

Дэнчик покачал головой. Старшеклассники тем временем бочком выбирались из «загончика», раз у Ветки образовался новый слушатель.

– В прошлый раз она появилась лет десять назад. Всегда весной, всегда в красивом фургоне, сечешь?

– Нет, – честно признался Дэнчик. Удивление испарилось, и на него снова напала апатия.

– Ведьма рассекает на фургончике со сладостями, предлагает их глупым доверчивым детям, а потом ночью играет мелодию, и дети сами к ней приходят!

– И что она с ними делает?

Ветка смерила его взглядом «ну-ты-и-тупой», но вслух этого не сказала.

– Она делает из них конфеты, конечно! И жрет их!

– Так, подожди, а как?

– Откуда я знаю? – неохотно призналась Ветка. – Может быть, сразу превращает, а может, кидает живьем в котел с карамелью...

– То есть она приезжает, набирает детей и делает из них конфеты, типа про запас? А потом что, засыпает на десять лет?

– Дэнчик, это я и хочу узнать, – серьезно сказала Ветка. – Ты слышал, что Егорка пропал?

– Из пятого «В»? Конопатый, сопливый вечно такой и пахнет, как бабушкин гардероб?

– Ага. Полиция даже приходила к дирику и завучу. И классуху спрашивали. Типа как из дома убежал. Но я слышала, что он про тетку в фургоне говорил пацанам в коридоре, типа она конфеты раздает просто так. Он хотел побольше нахапать. А на следующий день в школу не пришел, я знаю, потому что дежурила и ходила по этажу, отмечала.

– Думаешь, его ведьма сожрала? Может, он убежал из дома?

– Не убежал.

– Откуда ты знаешь? Хрень какая-то.

Ветка покраснела. Она не знала.

Дэнчик потерял к разговору интерес, как только она сказала, что конфеты сделаны из детей.

– Ну и не верь! Без тебя справлюсь, дурак, – буркнула она. – Найду Егорку и разоблачу ведьму. – Она ткнула Дэнчика в лицо рекламным флаером, развернулась и убежала.

Бумажка мягко приземлилась в черный весенний снег и промокла, и веселая мордочка белочки с орехом, которая звала всех мальчишек и девчонок на дегустацию сладостей под «старое дерево в парке», уродливо расплылась.

Все знали, что это за старое дерево. То ли липа, то ли ясень, то ли тополь – кряжистое, корявое, толстое, оно стояло в самой дальней части парка, а сразу за ним была разбитая парковка и какие-то маргинальные частные дома.

Дэнчику ходить туда запрещалось. Не то чтобы он был любителем такого. Чаще всего после школы он заглядывал в мамину пекарню, и добрые кондитеры умильно угощали его неудавшимися булочками или пирожными с вышедшим сроком годности. Но так как сладкое оказалось под запретом, Дэнчику делать там стало нечего, и он был вынужден идти домой делать уроки.

Но невольно целый вечер он думал о конфетной ведьме. Что делает она с детьми? Она сама делает конфеты? А какие это конфеты? Шоколадные, с орехом, взрывной карамелью? С вафельной прослойкой, печеньем, трюфельные?

Всю ночь ему снился хоровод конфет, а в их центре – зловещая скрюченная ведьма. Она манила его когтистыми пальцами, на которых были нанизаны зефирки и сушки с маком, как кольца.

«Вот бы откусить», – подумал он во сне.

Ведьма укоризненно покачала головой.

На следующий день Ветка поймала Дэнчика перед последним уроком, хлопнула по мягкому плечу и прошипела, что должна ему кое-что рассказать.

– Что?

– У меня есть доказательства! Встретимся у «загончика»! – Она надменно вздернула нос и убежала.

Дэнчик не хотел идти. С чего она вообще решила, что ему интересно?

Он просидел русский как на иголках, ерзая и так тяжело вздыхая, что училка велела ему выйти и попить водички. После урока он кое-как запихал учебники в рюкзак и первым выскочил на улицу.

Кроме Ветки в «загончике» еще кто-то был. Дэнчик подобрался поближе и увидел девятиклассника Макса, нескладного долговязого старшего брата Егорки. Выглядел Макс неважно. Сутулясь, он постоянно шмыгал носом и чесал бородавку на руке.

Они с Веткой уткнулись в старенький Максов телефон.

– Дэнчик, смотри! – без предисловий махнула рукой Ветка.

Макс покосился на него, но возражать не стал.

– Вот. – Он листнул галерею назад.

На фото размазанный розовый фургончик стоял под известным всем деревом.

– И что? – Дэнчик уже сто раз пожалел, что решил заглянуть к Ветке.

– Это фургончик ведьмы! – подал голос Макс, шмыгая носом. – Он показывается только детям и только один раз. Я потом все пытался искать фургон, но мне он не показывается. Это из-за меня Егор пропал. Я его уговорил найти фургон, хотя он боялся. Хотел пацанам доказать, что ведьма – брехня собачья. Мама узнает – убьет.

– Так, Ветка, ты, что ли, собралась Егора спасать? – догадался Дэнчик.

– Ну а кто, кроме нас, Дэнчик? – как-то печально отозвалась Ветка.

Макс взглянул на него с надеждой.

Дэнчику ужасно-ужасно хотелось хотя бы заплесневелую карамельку. Умоляющий взгляд Ветки походил на смородинки на ягодной корзинке. Дэнчик тяжело вздохнул.

* * *

У старого дерева действительно стоял розовый фургон с логотипной белочкой. Вроде тех, в которых продают мороженое или венские вафли, но рядом не толпились раздраженные родители с возбужденными детьми. Вокруг подсыхала весенняя грязь. На ветвях качались подвешенные на нитки конфетки. Они стучали друг о друга, и этот звук напомнил Дэнчику клацанье зубов.

Макс остался в «загончике», потому что при нем фургон бы не приехал. Так что Дэнчик с Веткой полчаса уже кружили по кустам, не решаясь подойти поближе.

– Может быть, там никого нет? – неуверенно предположила Ветка.

– Тогда... надо проверить?

Подгоняя друг друга, они медленно направились к фургончику. Ветка намертво вцепилась в лямку рюкзака своего напарника. Чем ближе они подходили, чем отчетливей Дэнчик слышал знакомый запах пекарни. Восхитительный аромат. Дрожжи, ванилин, разогретое сливочное масло. Его пальцы сами потянулись к ручке двери и замерли. С маленького расстояния фургончик выглядел не так презентабельно: краска кое-где облупилась, колеса подспущены, лобовое стекло грязное.

Ветка, дрожа, тоже обхватила ручку.

Дэнчик и Ветка кивнули друг другу и дернули ее на себя.

Внутри пахнуло затхлой сладостью, от которой у Дэнчика засосало под ложечкой. В крошечном фургончике стояла небольшая плита и фритюрница. Но Дэнчик уже ни на что не обращал внимания. На столе красовался огромный торт, прекраснее которого он в жизни не видел. Воздушный, с шоколадной глазурью, зефирками, кремовыми розочками, орешками и цветными конфетками.

– Макс сказал... – Ветка сжала потной ладонью локоть Дэнчика. – Похитив последнего ребенка перед Пасхой, ведьма замешивает на них тесто и печет торт. А потом засыпает на десять лет.

– Значит, этот торт должны съесть мы, а не ведьма.

Ветка посмотрела на него с ужасом.

– Она не успеет до Пасхи набрать еще детей. Мы съедим торт, и она умрет.

Дэнчик сел за стол и пододвинул к себе кулинарный шедевр. Его больше не пугала ни ведьма, ни пропавшие дети, ни даже контрольное взвешивание у мамы в субботу.

Торт был прекрасен. У ведьмы явно был талант.

Дэнчик ладонью зачерпнул крем с вершины, отложил в сторону что-то треугольное, склизкое, конопатое – какой-то кусок фрукта.

Все-таки он был настоящим сладкоежкой.

Карамельные пони на карусели безумия

Эдди Кан

Сумка с силой била по спине, голова инстинктивно втягивалась в плечи. От быстрой ходьбы даже заныли стопы, а может быть, просто подошва старых туфель стерлась вконец, поэтому каждый шаг доставлял боль? Насупившись, Молли стиснула челюсти и ускорилась, пробираясь через выгнутые прутья кованых ворот.

– Эй, чокнутая, почему ты снова убегаешь, мы тебя пугаем? – смеялась где-то позади Митси Боувз. – Я с тобой говорю, сумасшедшая!

В следующий миг Молли почувствовала, как что-то ударилось о спину. Остановившись и опустив глаза, девушка заметила камень на земле около своих туфель.

– Ой, извини... Не думала, что попаду! – слащаво протянула Сьюзен Уивер и громко засмеялась вместе с Митси.

Пальцы начало покалывать, в то время как ладони зачесались от желания найти булыжник покрупнее, стиснуть его и обрушить всю свою злость на двух стерв. Молли пнула камешек прочь и обернулась к Уивер и Боувз, которые были буквально противоположностью друг друга: первая завивала длинные золотые локоны и красила губы блестящей помадой, вторая подводила глаза черным карандашом и стригла под пикси волосы цвета воронова крыла. Даже их одежда никак не перекликалась по стилю, единственная схожесть – скверный характер.

– Думать – не твоя сильная сторона, Сьюзен, – парировала Молли и вздернула подбородок.

– Чего?! – Та вспыхнула. – Умереть хочешь, Молли Адамс? – взвизгнула Уивер.

Этого Молли хотела меньше всего. Сжав лямку сумки, она бегло осмотрелась и увидела, что вокруг нет никого из профессоров, кто мог бы за нее заступиться. Обычно за дисциплиной следили исправно, но с каждым разом Уивер и Боувз становились более изворотливыми и находили новые способы испортить жизнь Молли.

– Иди сюда, чокнутая! – Митси сорвалась с места и протиснулась сквозь прутья ворот, от Молли ее отделяло всего десять шагов, поэтому продолжать медлить было рискованно.

Развернувшись, Адамс побежала вниз по дороге и свернула с нее в тот самый момент, когда хруст гравия за спиной стал оглушать.

– Убью, когда поймаю! Слышишь, сумасшедшая?!

Смех Митси и Сьюзен преследовал Молли даже в лесу. Стараясь не попасться, Адамс пригнулась. Она двигалась медленно, благо вся ее одежда была природных цветов: хаки, беж, охра, выдать ее могла только копна рыжих волос. Натянув капюшон до бровей, Молли привалилась к стволу большого дерева и затаила дыхание, дожидаясь, когда девушки устанут и сдадутся: обычно их не хватало надолго. Ожидания Адамс увенчались успехом примерно через полчаса – Уивер и Боувз ушли.

Оттолкнувшись от дерева, Молли углубилась в лес. Возвращаться в академию ей совсем не хотелось, тем более придется снова объяснять, почему она убежала...

Весна еще не вошла в полную силу, воздух был холодный и пах рыхлой землей, деревья стояли голые и кривые, словно сжимались, пытаясь согреться. Под ногами хрустели тонкие ветки и камни. Молли сняла капюшон и запрокинула голову, подставляя лицо солнцу. Шагая за своей падающей тенью, она ушла настолько далеко, что скоро перестала узнавать очертания леса, где всегда пряталась от обидчиков.

Вытащив из кармана лакричный леденец, Адамс спрятала его за щеку и сунула руки в карманы, продолжая идти в никуда. Она наслаждалась светом солнца и видом бледных деревьев, как вдруг ее нос защекотал приятный запах карамели. Остановившись, Молли сконцентрировала взгляд на ножке леденца, вытащила его изо рта и принюхалась. Нет, точно не лакрица... Этот маслянистый, сладкий и ощутимый кончиком языка запах карамели ни с чем не спутать – так пахнет попкорн. Но откуда мог идти такой настойчивый аромат?

Прикусив леденец, Молли сошла с тропы. Она зарылась в самые дебри, прошлогодняя листва, паутина и ветки липли к ее рыжим волосам. Наконец, деревья стали расти реже, сквозь них проступили искусственные формы, поблескивающие в свете солнца.

– Что это?.. – Молли прищурилась и вышла на небольшую поляну, окруженную лесом со всех сторон.

В центре расположился небольшой парк аттракционов. Он уже давно проржавел, покрылся паутиной и местами был заколочен досками, исписанными граффити. Лампочки висели разбитыми, краска на каруселях облупилась, рекламные плакаты разорванными лоскутами лежали на пыльной земле. Ветер раскачивал кабинки на невысоком колесе обозрения, наполняя эту часть леса неприятным скрипом. Именно тут воздух был сладким и навевал какие-то теплые воспоминания.

Леденец выпал у Молли изо рта. Она не помнила, чтобы здесь когда-то был парк... Или в академии про него ничего не рассказывали? Приблизившись к старым воротам, Молли толкнула створку, но та давно вросла в землю и не двигалась с места, ржавые петли не поворачивались.

Интерес взял верх над здравомыслием, и Молли перебралась через забор старого парка аттракционов. Она приземлилась на пыльную дорогу и прислушалась, но всюду было тихо, скрипели лишь кабинки старого колеса обозрения. Оглянувшись, Молли сжала кулаки. Главное, чтобы это место не нашли Сьюзен и Митси. Парк – теперь ее крепость, место, где она сможет быть собой и не бояться казаться странной.

Молли побрела по дорожке, рассматривая разоренные ларьки для сахарной ваты и попкорна. Парк был небольшим. Наконец Адамс вышла к каруселям и резко остановилась. На пустыре между аттракционами стоял человек в цветном комбинезоне, его разноцветные ботинки были дырявыми, а лицо исписано гримом.

Клоун.

Немо открыв рот, Молли уставилась на ссутулившегося человека. Он прижимал руки к лицу и слабо трясся. Неужели плакал? Адамс попятилась, но наступила на битое стекло, и оно хрустнуло у нее под каблуком. Клоун тут же вздрогнул и повернулся к ней, вытирая руками красный нос.

Молли затаила дыхание, не зная, что делать. Клоун какое-то время смотрел на нее, стараясь унять слезы, но скоро потерял всякий интерес и снова отвернулся, пряча лицо за ладонями. Адамс вдруг стало жаль его. Сделав решительный вздох, она подошла к невысокому клоуну.

– Почему ты плачешь? – Молли заглянула в заплаканное лицо мужчины.

Его макушка блестела под солнцем, а волосы на висках были покрашены в зеленый и розовый. Маленький клетчатый берет на веревочке изъела моль, помпон потерялся.

Клоун перестал трястись от слез и посмотрел на Молли большими глазами. Он шмыгнул носом, а потом указал куда-то пальцем. Проследив за направлением его руки, Адамс увидела неподалеку декоративное дерево, обмотанное гирляндой. За верхнюю ветку растения ниткой зацепился желтый шарик.

– Ты плачешь из-за него? – Молли перехватила взгляд клоуна, и тот снова залился слезами, уже не стесняясь.

Он всхлипывал и дрожал, как ребенок.

– Не плачь. – Адамс скинула с плеча сумку и подошла к дереву.

Она зацепилась за нижнюю ветку и подтянулась. Лазать по деревьям Молли умела с малых лет, стоило сказать спасибо Сьюзен и Митси, которые еще в детстве нередко ее туда загоняли, но сами забраться наверх не могли.

Молли вытянулась во весь рост и поймала ниточку шарика в тот момент, когда он чуть было не улетел. Порадовавшись своему триумфу, она спрыгнула с дерева и подошла к клоуну, который весело хлопал в ладони и прыгал.

– Вот твой шарик! – Молли протянула ему ниточку, и клоун охотно в нее вцепился.

Он широко улыбался, его глаза светились, как две звезды в ночном небе.

– Как тебя зовут?

Невысокий мужичок в цветном комбинезоне сжал одной рукой ниточку с шариком, а второй указал вверх, туда, где светило солнце.

– Сан^[85]? – предположила Молли, и тогда клоун кивнул, но повел рукой вдаль, словно пытался растянуть что-то невидимое.

Адамс сообразила сразу:

– Санни? Это твое имя?

Клоун радостно подпрыгнул и закивал, а после зарылся рукой в дырявый карман и вытащил оттуда огромный лист с золотыми узорами, после чего протянул его Молли. Она приняла плотную бумагу, которая на деле оказалась приглашением на завтрашнее торжество – зажигание фонарей в парке. Несмотря на жуткий вид этого места, Адамс бережно спрятала приглашение в сумку и попрощалась с Санни, пообещав вернуться на следующий день.

* * *

Утро в стенах академического общежития началось с крови. Молли проснулась рано, свесила ноги с кровати и встала на тапочки, как вдруг почувствовала ужасную боль в стопах. Адамс закричала от неожиданности и упала на пол, задрожав всем телом.

Она потянулась к стопам, видя торчащие из кожи осколки. Кто-то насыпал ей стекло в обувь! Не нужно было быть ясновидящим, чтобы понять, кто это сделал.

Из-за выходки Сьюзен и Митси Молли пропустила торжественное зажигание фонарей в старом парке аттракционов. Каждый шаг доставлял ей боль, и она была вынуждена оставаться в комнате какое-то время.

Начались ежедневные дожди. По деревянным оконным рамам ползали улитки и слизни, воздух пропах сыростью и гнилью. Молли начала хандрить и потеряла концентрацию, из-за чего успеваемость снизилась, теперь ей доставалось на каждом занятии из-за плохих результатов. Сьюзен и Митси так и не наказали за их поступок с битым стеклом, потому что Адамс не смогла доказать их вину.

Наступил долгожданный период, когда раны на стопах окончательно зажили. Этот день выдался дождливым, из-за чего двор академии пустовал с утра. Все предпочли скрыться в комнатах или общем зале у камина. Молли воспользовалась этим и улизнула из общежития. Она направилась прямиком к дыре в воротах, но столкнулась во дворе со Сьюзен и Митси.

– Снова пытаешься сбежать? – Уивер хмыкнула, глядя из-под зонта на промокшую Молли.

– Зря, – поддакнула ей Митси Боувз. – Мы рассказали про дыру в воротах.

– Пока ты болела из-за несчастного случая со стеклом, прутья выпрямили. – Сьюзен понизила голос: – Теперь не убежишь!

Оглушенная, Адамс чуть не упала, но совладала со злостью. Сжав кулаки, она упрямо пошла к воротам, игнорируя смех за спиной.

Как и сказали девушки, прутья действительно выпрямили и добавили дополнительные, чтобы у беглецов совсем не осталось шансов. Но Молли не сдалась. Обхватив скользкое железо, она не оставляла попыток бежать, пока у нее не получилось.

Перебравшись через забор, она побежала по знакомой дороге, все дальше и дальше от территории академии.

К моменту, когда Молли забралась в самую глубокую часть леса и почувствовала запах попкорна, дождь прекратился, воздух стал теплее. Расстегнув кофту, Адамс сошла с тропы и пошла в сторону заброшенного парка, прислушиваясь к размеренному стрекоту цикад. Ее встретил приглушенный свет лампочек. Фонарные столбы приветливо моргали в теплой ночи.

– Санни! – позвала Молли, заметив знакомую фигуру клоуна около карусели с пони.

– Она пришла! – Рядом с клоуном появилась миниатюрная гимнастка в голубом платье. Она приветливо помахала рукой и подбежала к Молли, не дав ей вымолвить и слова. – Санни рассказал, как ты помогла ему вернуть шарик. Ты такая смелая! Меня зовут Аурелия. – Гимнастка попыталась сделать реверанс, но оступилась и упала, болезненно шикнув.

Видя это, Санни встревоженно затоптался на месте.

– Осторожнее! Давай помогу. – Молли подала Аурелии руку и помогла подняться.

– Благодарю, – улыбнулась гимнастка.

Адамс внимательно осмотрела ее миловидное кукольное лицо, а после опустила взгляд и сочувственно вздохнула.

– Дорогая, у тебя ведь колено повреждено! – Молли вытащила из кармана кофты лейкопластырь, обработала рану на ноге гимнастки, благо дезинфицирующее средство было при ней после случая со стеклом в обуви, и аккуратно заклеила.

– Какая красота! – Аурелия прижала ладони к губам. – На пластыре нарисованы жуки! Мне нравится! Спасибо тебе, Молли!

Потом они долго гуляли по преобразившемуся парку аттракционов: на каждой карусели горели лампочки, ларьки для еды полнились карамельными яблоками, невысокое колесо обозрения украсили цветные ленты и флажки. Аурелия рассказала, что они с Санни – из одной цирковой труппы. Их состав был здесь проездом, но поставленное ими шоу имело большой успех. Цирковые влюбились в этот парк настолько, что не смогли уехать и решили остаться. Слушая ее, Молли отметила, что комбинезон Санни стал чище, пропали дыры, а разноцветные ботинки блестели. Даже клетчатый берет выглядел как новенький!

После этой прогулки Адамс убегала в парк всякий раз, как только появлялась возможность. Она уходила из академии к ночи и возвращалась под утро. Дни были мучительно серыми, дождливыми, сырыми и скучными, но вечера стали спасением. С приходом в парк жизнь Адамс преображалась и мерцала множеством красок.

В один из таких вечеров Аурелия взяла ее за руку и повела к крошечному павильону неподалеку от билетной кассы.

– Молли, давай я познакомлю тебя с фокусником! Он очень хотел с тобой увидеться!

Стоило им приблизиться, как из небольшого шатра вышел молодой мужчина в сверкающем пурпурном костюме. Он прищурил глаза, глядя на Аурелию, Молли и Санни, а после снял цилиндр и поклонился.

– Ты, должно быть, Молли. – Он сдержанно улыбнулся. – Меня зовут Волшебник. Я ждал встречи с тобой. Ты помогла Санни и Аурелии, с твоим появлением парк преобразился, и я хочу сказать тебе спасибо за это. Теперь ты – часть нашей семьи, и мы всегда будем рады тебе.

Такой счастливой Молли еще не была. Она тепло улыбнулась в ответ и кивнула Волшебнику, искренне радуясь, что кто-то назвал ее частью своей семьи.

– Завтра здесь будет шоу! – воскликнула Аурелия, а Санни энергично закивал, отчего затрясся берет на его макушке.

– Приходи обязательно, Молли. – Волшебник водрузил цилиндр на голову. – Это будет праздник в твою честь.

– Не уверена, смогу ли... – призналась она. – Мне с каждым разом мешают все сильнее. Боюсь, однажды у меня не получится убежать.

– Не бойся. – Волшебник понизил голос и щелкнул пальцами, отчего парк стал переливаться всеми цветами радуги, мерцать, как сундук с самоцветами. – В этом месте ты всегда будешь в безопасности, главное – возвращайся.

– Я... – Глаза наполнились слезами благодарности. – Я обязательно приду! – Молли попрощалась с цирковыми и отправилась в академию.

Время близилось к рассвету. Судя по пересохшим лужам, дождя не было всю ночь, но в воздухе все равно стоял запах сырости. Молли подошла к воротам академического корпуса и обхватила прутья, чтобы перебраться на территорию, но вдруг почувствовала ужасное жжение в ладонях. Она прикусила язык, чтобы не поднять шум, и опустила глаза на руки.

Кожа покраснела и пошла волдырями. Не зная, что и думать, Адамс уставилась на прутья в воротах и тихо ахнула. По железу скользило что-то вязкое и пахучее.

Должно быть, химический раствор. Молли вспомнила, что на прошлой утренней лекции их группа, где она занималась с Митси и Сьюзен, смешивала химикаты в специальных колбах. Видимо, мерзкие подруги поджидали, когда она сбежит вновь, и облили прутья веществом, чтобы усложнить возвращение Молли в академию.

– Ненавижу их... Ненавижу! – Заскулив от боли, Адамс перемотала ладони шарфиком и носовым платком, обошла ворота и с трудом перебралась на территорию академии.

* * *

День длился мучительно долго, руки болели, стены академии действовали на нервы, смех Митси и Сьюзен раздражал до тошноты. Молли с трудом дождалась момента, когда можно будет сбежать в парк аттракционов и больше не вернуться. Объединиться с теми, кто ее любит.

Закинув на плечо рюкзак с вещами, Адамс тихо покинула свою комнату и крадучись побежала по коридору общежития. Она успешно миновала все корпуса и добежала до ворот. Руки ее были обмотаны бинтами и клейкими лентами, движения пальцами доставляли боль, но она – ничто по сравнению с тем, что все эти годы терпела Молли.

– Куда собралась, чокнутая? – Голос Митси полоснул слух.

Адамс обхватила прутья ворот и подтянулась, убеждая себя, что сегодня – последний день, когда она слышит голоса своих мучительниц, но вдруг что-то обхватило ее за щиколотку и рвануло вниз.

– Стоять, крыса! – Сьюзен поволокла Адамс за ногу, срывая с ворот.

Молли грузно упала в лужу и почувствовала, как ее тут же схватили за волосы.

– Фу, ты и так уродливая, а искупавшись в луже стала еще больше похожа на крысу! – засмеялась Митси, тряся ее за волосы.

– Больно прыткая. – Сьюзен пнула ее по стопе. – Ноги зажили, видимо!

Зачерпнув жидкой земли, Молли замахнулась и ударила Митси по лицу, затем хлопнула ногой по луже, обдавая Сьюзен грязью. Девушки отшатнулись скорее от удивления, нежели испуга, но Адамс этого хватило – она быстро поднялась и перелезла через ворота.

– Ты точно труп, Адамс! – зарычала Сьюзен.

Зажав уши руками, Молли побежала в парк аттракционов. Она перепрыгивала через ветки и кусты, ноги вязли в рыхлой земле. Адамс считала, что Уивер и Боувз отстанут, как раньше, но те рассвирепевшими фуриями бежали за ней. Наконец из глубины леса полился свет фонарей. Видя очертания парка, Молли ускорилась.

– Хватит бегать! – кричала Сьюзен. – Остановись, Адамс!

Молли забежала в шатер магии, но Волшебника внутри не оказалось. Оставив тщетные поиски, Адамс позвала Аурелию, но гимнастки нигде не было видно. Куда все подевались? Может быть, готовятся к шоу? Молли выскочила на улицу и наконец увидела знакомую макушку и зелено-розовые пряди на висках.

– Санни! – позвала она, но клоун, прятавшийся за цветным пони на карусели, трусливо сжался и прижал руки к губам.

Он кивнул в сторону центральных ворот, где показались Сьюзен и Митси.

Внутри Молли разгорелся пожар. Она взглянула на испуганного Санни, на родной парк аттракционов, куда вторглись Уивер и Боувз, и сжала перебинтованные ладони в кулаки. Хватит!

Девушки издевались над ней с самого детства, нигде не было от них спасения, кроме этого парка. Молли не позволит им находиться здесь, не допустит, чтобы они ранили Санни. Скинув рюкзак, Адамс подняла с земли булыжник и притаилась за каруселью.

– Чокнутая, ты где? Надеешься спрятаться на этой полян... – Сьюзен подошла достаточно близко.

Не дав ей договорить, Молли выпрыгнула из своего укрытия и нанесла сильный удар по голове Уивер.

Булыжник приложился к виску. Белые бинты на руках Молли окропила кровь. Оглушенная, Сьюзен упала на землю, не успев проронить ни слова. Ее глаза закатились, а ноги задергались. Скрипнув зубами, Молли снова обхватила булыжник.

– Ты всегда вытирала об меня ноги... – прорычала она и обрушила свое оружие на колено Сьюзен. – Я заберу твою ногу, чтобы каждый следующий шаг напоминал тебе про мою обиду!

– Адамс, прекрати! Ты с ума сошла! – заверещала Митси и бросилась к ней.

Молли не знала, откуда у нее столько сил, но она грубо оттолкнула Боувз, и та упала, немо хлопая ртом. Повернувшись вновь к Уивер, Адамс сжала булыжник сильнее. Рядом появился Санни и обхватил живот одной рукой, второй указал на Сьюзен и начал трястись от немого смеха. Молли улыбнулась ему в ответ и обрушила кирпич вниз.

В стороны полетели брызги крови и крупицы кости, чавкающий звук заполнил парк аттракционов, по земле разлилась лужа рубинового цвета.

– Молли, дорогая, берегись! – закричала откуда-то Аурелия.

Реагируя на испуганный крик гимнастки, Адамс оставила Сьюзен с разбитой ногой и повернулась к Митси. Та, только-только справившись с шоком от увиденного, встала и побежала прочь.

– Не убегай, Боувз! – рявкнула Молли и догнала ту, толкая в спину.

Завизжав, Митси упала на землю и начала отползать, ее голос задрожал:

– Адамс, остановись! Мы ведь просто шутили!

– Вы напугали Санни! – Молли пнула Митси по ноге. – И напугали Аурелию! Ты видишь?! Они боятся вас!

– Я не... – лепетала Митси, качая головой. – Ты не в своем уме... Тут же никого нет! Это чертов лес!

– Вы пугали меня... А теперь вторглись в мой парк аттракционов! – заорала Молли.

– Какой парк, Адамс?! – заверещала в ответ Митси. – О чем ты говоришь?! Ты стала дикой в этом лесу! Тут ничего нет!

– Ты помогала Сьюзен! – Не слыша ее, Молли упала на колени рядом с Боувз и хлюпнула носом. – Я отниму твою руку!

– Адамс, не надо! – Та попыталась отползти, но Молли уже перехватила булыжник и ударила им.

Крик Митси стал верещащим. Девушка начала отбиваться, размахивая ногами, но Молли села на нее сверху и била камнем по ее кисти, пока рука не утратила характерные очертания. По земле размазалась масса колотого мяса, крови и осколков костей. Митси потеряла сознание.

– Молли, дорогая, тебе так идет красный! – Аурелия села на колени рядом с ней и взяла Адамс за окровавленные руки. – Очень подходит к волосам!

– Сп... спасибо, – пытаясь отдышаться, пробормотала Адамс.

– Ой, Санни, Молли, смотрите! – Аурелия указала в небо. – Вот и Волшебник!

Темную ночь озарил залп салюта. Разноцветные всполохи окрасили небо и мерцающим звездопадом посыпались к земле. Санни стянул с головы берет и начал им размахивать, перепрыгивая с ноги на ногу, а Аурелия помогла подняться Молли.

– Нам пора. – Она улыбнулась и указала в чащу леса, где растянулась железная дорога.

На рельсах стоял сверкающий поезд, из его труб валил дым, составы шумели. В парке аттракционов постепенно начали гаснуть фонари, полопались стекла в ларьках с карамельными яблоками. Пони, спрыгивая с каруселей, забегали в вагоны поезда.

– Мы уезжаем. – К Молли и остальным подошел Волшебник. Он посмотрел на Митси и Сьюзен и покачал головой. – Теперь этот парк осквернен, но мы найдем новый дом. Молли, ты отправишься на поиски вместе с нами?

– Конечно! – Она уверенно кивнула и взяла Аурелию и Санни за руки.

– Тогда в путь! – Волшебник взмахнул мантией и поспешил к вагону.

Парк разрушился на глазах: карусели увили вьюны, деревья проросли через аттракционы, пни растолкали ларьки с попкорном. Участок выглядел слишком обычно – всего лишь вырубленная поляна, посреди которой лежали Сьюзен и Митси. Глядя на них, Молли фыркнула и отвернулась.

Поезд понесся по рельсам, подпрыгивая на ухабах. По щекам хлестали ветки, от скорости, с которой Молли миновала лес, кожа покрылась потом, и к ней липла рубашка. Адамс удалялась все дальше и дальше от академии, но теперь она была не одна. Теперь ей было не страшно...

Предопределение

Евгения Липницкая

Старый подъезд насквозь пропах кошками и безнадежностью. Гостья окинула цепким взглядом ячеистый массив почтовых ящиков, уродливыми сотами прилепившийся к стене. Семьдесят пятая, семьдесят вторая, сто тридцать шестая... Ага, вот и сто сорок первая! Она неторопливо зашагала вверх по серым ступеням, про себя отсчитывая этажи. Между четвертым и пятым задержалась ненадолго. Здесь о треснувшее стекло сердито бился толстый шмель, басовито гудел, рассекая густой воздух тонкими крылышками, то отлетал к самой стене, то снова с разгона штурмовал уже не вполне под слоем пыли прозрачную преграду. Безрезультатно.

Она вытащила из кармана плаща розовый блокнот на пружине и шариковую ручку с колпачком в виде котика, перелистнула несколько страниц, сверилась с часами. Усталый шмель оставил свои попытки и теперь вяло ползал по подоконнику, между сигаретным окурком и конфетной оберткой. Она протянула руку и аккуратно взяла его в горсть. «Не бойся, малыш», – прошептала в ответ на короткое встревоженное жужжание. Слегка подула, взъерошив яркий пушок, шмель тут же послушно стих. Она постояла еще немного, глядя на невесомое мохнатое тельце в своей ладони, и вернула неподвижное насекомое на прежнее место. Что-то деловито отметила в потрепанном блокноте, снова взглянула на старенькие наручные часы с кожаным ремешком, заторопилась дальше. Встреча совсем скоро, не годится ей опаздывать!

Перепрыгивая через две ступеньки, легко преодолела последний лестничный пролет. Расколотая коричневая плитка под ее ногой, вопреки обыкновению, не издала ни звука. Так, кажется, налево. Есть! Номера на затертой дерматиновой двери в конце коридора не значилось, но посетительница была уверена, что пришла по адресу. В таких вещах она никогда не ошибалась. Легко скользнула в прихожую, точно такую, как себе и представляла: линялый линолеум «под паркет», старомодные обои в наивный цветочек, вешалка под грудой разносезонной одежды, в углу – заляпанные подсохшей грязью ботинки. Часы утверждали, что в запасе еще полторы минуты, зря спешила, выходит. Ну ничего, будет время осмотреться.

Гостья критически оценила чистоту пола, разуваться не стала, прошла, не спеша, направо, в кухню, как была, в атласных алых туфельках. Никого. Пузатый чайник на плите, магниты на холодильнике, такие часто попадаются в пачках кукурузных хлопьев, полупустая банка дрянного растворимого пойла, выдаваемого производителем за кофе, четверть батона в пакете – на столе. Свежий, надо же. На стене – пришпиленная канцелярской кнопкой страница журнала, из тех, что запечатывают в пленку и не продают несовершеннолетним. Она заглянула в холодильник. Там обнаружились три банки дешевого пива, початая бутыль молока, запечатанный картонный пакет с апельсиновым соком и неожиданно хорошая колбаса. Совсем немного, правда, но все же. Секунду-другую поколебавшись, гостья махнула на приличия рукой и ловко соорудила себе бутерброд. Ну а что? Сейчас уже поздно, она устала, а хозяину этого места завтрак все равно не понадобится. Не пропадать же продуктам. С удовольствием вдохнула аромат хлеба и копчености, блаженно прикрыла глаза. Часы на руке настойчиво тикнули, напоминая о деле. Она досадливо поморщилась. Ладно, ладно! Сперва работа, потом удовольствие.

Хозяин обнаружился в гостиной, что одновременно служила ему и столовой, и спальней, и, кажется, порой даже чем-то большим – ей не хотелось гадать.

При виде нее он так и подпрыгнул в кресле, уронив стоявший на коленях ноутбук: «Лиза?!» Протер глаза костяшками пальцев, но она, конечно, никуда не исчезла, стояла в дверном проеме с легкой улыбкой на губах, в своем любимом плащике, дурацких туфельках, каштановые волосы стянуты в простой хвост, на щеке – ямочка, в руке бутерброд.

Грудь человека сдавила невыносимая тяжесть, в ушах гудело и бухало, словно шумели какие-то совершенно неуместные, невесть откуда взявшиеся барабаны. Противно пульсировала жилка на виске, он хотел было прижать ее ладонью, но рука будто свинцом налилась, судорогой свело пальцы. «Сестренка!» – мужчина с трудом пошевелил бледными губами. Девушка, стоящая на пороге комнаты, мягко покачала головой. И тут он понял. Он ее узнал. Конечно, все всегда узнают. Как бы она ни выглядела.

Хоть сущность ее оставалась вечной и неизменной, форма, напротив, была текучей, словно воды подземной реки, и всегда с готовностью принимала любой облик, какой они втайне себе представляли. Бывала она и прекрасной златокрылой девой над полем сражения, и юношей с погасшим факелом в руке, бывала старцем со свитком, где записаны все поступки и мысли человека за целую жизнь, и ангелом с глазами темнее ночи, бледной кобылой с торчащими под полупрозрачной кожей ребрами и даже скелетом в истлевшем саване, крепко сжимающим костяшками бесполезную неудобную косу. Последний образ всегда забавлял ее и немного удивлял, до чего же все-таки странная фантазия!

Но чаще всего лица ее были вполне заурядными, людскими. Ведомая их чувствами, она становилась теми, кого они некогда любили, по ком невыносимо скучали или кого боялись, реже – теми, перед кем раскаивались в причиненных обидах.

Мужчина в кресле захрипел. Грузное тело его содрогнулось в последний раз и осело, вытянулось, успокоившись. Теперь душную тишину не нарушало ничье дыхание, только мерное тиканье часов да неискренние стоны из лежащего на полу ноутбука, приглушенные вытертым ковром. Гостья брезгливо поморщилась. Экран мигнул и погас, раздражающие звуки смолкли. Что ж, хорошая работа. За такую можно себя немного вознаградить.

Смерть уселась на подоконник, болтая ногами. Бутерброд продолжал дразнить обоняние, и она намеревалась сполна получить все обещанное этой нехитрой гастрономической конструкцией удовольствие, прежде чем отправится по следующему адресу. Не то чтобы ей требовалась пища, но очень уж волнующими были ощущения. Да и позволяла она себе эти маленькие слабости не так уж часто, может, раз или два в столетие. Что в том дурного?

Она уже приоткрыла рот, уже почти ощутила шершавость хлебной корки, влажность колбасного кружка, почти прикоснулась губами к восхитительной смеси вкусов, текстур и запахов, когда уловила внезапно чье-то присутствие рядом. Тоненький, едва слышный вздох, легкий шорох где-то за стеной, и главное – в этом не было сомнений – биение живого сердца. Кто-то еще был в квартире. Кто-то, кого здесь быть не должно.

Заинтригованная, Смерть даже об угощении позабыла. Огляделась по сторонам, прислушалась. Да, звуки определенно раздавались не из соседних квартир, источник их находился совсем рядом. Но ведь она все осмотрела, когда вошла, и убедилась, что мужчина, чье время настало, был дома совсем один, в точности как записано в Книге! Может, собака? Или хомячок какой-нибудь? Смерть окинула взглядом тело в кресле, вспомнила путаные, обрывочные мысли, промелькнувшие у этого человека на самом пороге Грани. Нет, такие домашних питомцев не заводят. Пришлось слезть с подоконника и обойти квартиру по периметру еще раз, внимательно прислушиваясь. Никого. Показалось? Нет, такого быть не может. Только не с ней. И тут ее осенило – кладовая.

Обшарпанная дверь линяла многоцветными слоями краски, будто сбрасывающая кожу змея. Звуки вблизи нее стали теперь совсем отчетливыми. Правда, окажись здесь человек, ни за что не различил бы и шороха: похоже, бывший хозяин жилища хорошо позаботился о звукоизоляции. Странно, на меломана он походил так же мало, как на любителя животных. Смерть задумалась на секунду. По большому счету ей не должно быть дела до того, что этот малоприятный тип прятал за облезлой дверью, она и так уже изрядно задержалась, еще немного, и рискует опоздать со следующим визитом. Однако любопытство оказалось сильнее доводов разума, и даже недовольное тиканье часов не могло сейчас ее переубедить.

Снова загадка. Когда же люди перестанут удивлять? Тысячи лет она рядом с ними, наблюдает, слушает, прикасается, посещает их в самых неожиданных местах и в самое разное время, чтобы увести за Грань, но ей так и не удалось разгадать их натуру, такую двойственную, такую странную. Люди и их мотивы оставались для нее такой же тайной, как в первые часы знакомства. Добро и зло, милосердие и жестокость, глупость и проницательность смешивались в них в пропорциях столь странных, что ей, подчиненной простым и незыблемым законам Мироздания, никак не понять было человеческой иррациональности. Кто мог бы ответить, зачем они совершали то или иное, если даже сами люди часто не отдавали себе в этом отчета? Всякий раз, как ей казалось, будто она стала немного в них разбираться, всякий раз, как удавалось сложить для себя некий каталог, условную схему, куда вписывались различные их повадки и типы, кто-нибудь из этих удивительных существ тут же рушил всю тщательно выстроенную систему. За долю секунды. Что, если за этой дверью ее ждет очередное открытие?

Смерть не стала тратить время на возню с замком, просто коснулась чешуек краски, и материя привычно поддалась, пропуская ее сквозь себя. В кладовой было темно, тесно, пахло затхлостью, застарелым страхом и немытым телом. Она осмотрелась. Щелкнула пальцами. Циферблат наручных часов вспыхнул тусклым мертвенным светом, и то, что она приняла поначалу за груду тряпья в углу, зашевелилось. Это оказался человеческий ребенок, девочка лет шести. Малышка смотрела на пришелицу снизу-вверх во все глаза. Непривычное ощущение, странное, настолько, что Жница даже растерялась немного. Обычно-то люди ее не видели, кроме тех, кому она являлась в назначенный час, но об этой девчонке в Книге не было сегодня ни слова. И все же вот она. Уставилась в упор.

– Привет! – Смерть как могла приветливо улыбнулась девочке. Проще всего было выяснить, что к чему, не сходя с места. – Ты почему здесь прячешься?

– Я не сама прячусь, – еле слышно прошептала в ответ малышка, – это он меня прячет. А ты кто?

Смерть пожала плечами. Что прикажете ответить этой пигалице? Сказать правду – испугается, криков не оберешься, а лгать она не умела. Самое умное выходило промолчать, перевести разговор на другую тему. Но девочка, похоже, ответа и не ждала. Обняла острые коленки, вздохнула тихонько.

– Значит, он и тебя тоже наказывать будет.

– Наказывать? – с изумлением переспросила Смерть. – Это как же?

– По-всякому. – Девочка зябко повела плечами и замолчала.

Теперь Смерть заметила на худеньких ее руках и лице неопрятные синяки, одни – яркие, еще свежие, другие уже потускневшие, желто-зеленые. От их вида ей стало не по себе.

– Не будет, – заверила она девочку, – он вообще больше никого обижать не будет. Он ушел.

– Надолго? – В голосе девочки прозвучала слабая надежда.

Смерть кивнула. Разговор этот казался ей все более странным. Ни разу еще не случалось ей беседовать с кем либо, кого не пора было отправлять за Грань. Но куда больше удивляло ее само присутствие в квартире постороннего существа. Она даже заглянула в Книгу, послушно сохранявшую до сих пор вид блокнота, чтобы удостовериться, не пропустила ли чего. Однако ни одной новой строчки на странице с сегодняшней датой не обнаружила. В графе «прочие обстоятельства» рядом с именем и адресом хозяина этого места все так же черным по белому значилось: «в одиночестве». Но вот, пожалуйста, живая свидетельница, можно сказать! Смерть еще раз задумчиво оглядела малышку. Что-то не складывалось.

– Тебя как зовут? – деловым тоном поинтересовалась она.

– Таня, – прошептала девочка, – но он никогда так не называет, только нехорошим словом. Мне такое нельзя говорить.

«Таня, Таня», – забормотала про себя Смерть, склонившись над Книгой, пытаясь отыскать среди плотных столбцов имен и дат свою новую знакомую. Страницы сухой листвой зашуршали под ее пальцами. Наконец искомое имя вспыхнуло золотистым отблеском, притянуло взгляд. До даты их встречи оставалось еще несколько дней. Смерть вернула Книгу в карман плаща.

Стоп.

Плаща? Все еще? Теперь она почувствовала себя окончательно сбитой с толку.

– Таня, скажи мне одну вещь. – Она присела на корточки напротив девочки, заглянула в грустные серые глаза. – Как я выгляжу?

Малышка сдвинула брови, окинула ее внимательным взглядом и серьезно заключила:

– Ты красивая. Только как будто нечеткая. Ты привидение, да? Как Каспер?

– То есть ты меня не узнаешь?

Девочка уверенно покачала головой.

– И я не похожа на кого-нибудь, кого ты знаешь? На маму, например, или бабушку?

– Совсем не похожа.

Смерть задумчиво потерла переносицу. Такое на ее памяти случалось впервые. Занятный случай, что и говорить! Ей очень хотелось задержаться еще немного, чтобы подробнее расспросить девочку, но часы уже не тикали даже, позвякивали всеми стрелками, того и гляди задребезжат, как будильник. Она встала, отряхнула с рукава паутину. Пора уходить. Впрочем, через пять дней они встретятся снова, на этом же месте. Тогда и поговорят.

– Тетя, это у тебя битер... бутир... бутерброд? – Девочка не сразу совладала со сложным словом. – А можно мне кусочек? Пожалуйста! Очень кушать хочется.

Смерть задумчиво повертела в руке позабытый ломоть хлеба с колбасой. Вздохнула про себя, мол, вот ведь, голова два уха, так и не попробовала, но времени на это баловство уже не оставалось, и она молча протянула угощение девочке.

– Спасибо! – с набитым ртом проговорила малышка.

Однако ее уже никто не слышал.

* * *

Время никогда еще не тянулось так долго, Смерть прямо-таки вся извелась в ожидании. Но когда заветная дата наконец настала, имени девочки Тани на странице Книги не оказалось. Смерть трижды перепроверила. Не веря своим глазам, разглядывала она список посещений на день, знакомой кладовки среди адресов не было. «Невозможно!» – воскликнула Смерть, напугав сгрудившихся рядом с облюбованной ею лавкой голубей. Она была абсолютно уверена, что верно запомнила дату. Да что там дату, даже точное время! Но, с другой стороны, Книга никогда не ошибалась. Ни разу за тысячи лет не было у нее повода усомниться в справедливости строк, ведущих ее от одного живого существа к другому. Книга знала все, и все было предопределено Книгой. Или нет? Быть может, она просто не замечала неточностей раньше? Так слепо верила в предопределенность, что даже не пыталась найти несоответствия?

Сомнение – новое и такое неуютное ощущение, Смерти совсем не нравилось. Она откинулась на спинку лавочки, размышляя. Перелистнула страницы назад, до дня прошлой своей встречи с загадочной девчонкой. Вот, пожалуйста, тот самый адрес, где скоро, побуждаемые жалобами соседей, сотрудники коммунальной службы и полиции взломают входную дверь и обнаружат то, что осталось от прежнего обитателя квартиры. Она вернулась к текущей дате, внимательно отсчитывая страницы. А вот здесь еще четыре дня назад этот же адрес значился повторно, рядом с именем девочки из кладовой. Четыре дня назад... Смерть потеребила пышные седые усы, рассеянно постучала тростью по носкам ботинок. Сколько-сколько там люди могут протянуть без еды и питья? Она снова, минута за минутой, прокрутила в воспоминаниях эпизод встречи с девочкой. Еще раз заглянула в Книгу, просто чтобы убедиться: та на месте и по-прежнему ведет ее от одной угасающей души к другой.

Машинально перевернула еще одну страницу да так и застыла, снова увидев искомые имя и адрес. Завтра! Их встреча с девочкой Таней была назначена на завтрашний вечер. Смерть захлопнула Книгу. Часы во внутреннем кармане пиджака тихо тренькнули, будто ставя точку в строке ее мыслей. Она поднялась и насвистывая двинулась по дорожке парка навстречу следующему человеку. Теперь Смерть была почти спокойна. У нее появилась гипотеза. Безумная, немыслимая гипотеза, и сегодня она была твердо намерена ее проверить.

* * *

Уже давно перевалило за полдень, когда между визитами к уходящим за Грань людям выдались наконец несколько свободных минут. Обычно такие паузы Смерть тратила с пользой – любовалась распускающимися цветами или опадающими листьями, наблюдала, как плывут по небу облака, как перемигиваются звезды и разбиваются о землю капли дождя, как танцуют снежинки в морозном воздухе и растут сталактиты на сводах пещер. У нее было множество занятий для этих редких перерывов. Кроме прочего, она неустанно систематизировала свои заметки и мысли о людях, с заботливостью коллекционера перебирала в памяти занятные, забавные, из ряда вон выходящие случаи, связанные с человечеством, и которую тысячу лет уже пыталась выстроить их в подобие системы. Но сегодня ей было не до облаков и распускающихся роз. Ее ждала самая большая, самая удивительная загадка из всех, с какими она сталкивалась от начала времен. Под вопросом оказалась сама основа ее дела, тот безусловный, не требующий дополнительных доказательств детерминизм, что от начала времен был ее правдой и ее сутью.

Смерть так торопилась, что даже не стала заморачиваться сменой облика, просто стряхнула предыдущую личину – высокого молодого человека, неуловимо похожего чертами лица и прической на известный портрет шестого барона Байрона, – и помчалась сквозь пространство и время, в кои-то веки свободная от любой формы, пока не добралась до цели.

Смерть замерла у кладовой. Сначала ей показалось, что за дверью совсем тихо, но, прислушавшись, она различила слабое дыхание и негромкий, спотыкающийся стук сердца. Шелушащаяся краска на деревянном остове все так же висела лохмотьями, как обгорелая кожа на плечах курортника, но ни одна крошка ее не упала на пол, когда Смерть проскользнула сквозь запертую дверь. Девочка лежала, свернувшись калачиком, в том же углу, где она оставила ее в прошлый раз. Выглядела малышка совсем истощенной, судя по всему, финальная их встреча действительно приближалась с каждой секундой.

Смерть приняла облик, в котором посещала это место в прошлый раз. Незачем пугать ребенка, гораздо лучше будет, если девочка увидит кого-то более-менее знакомого. Она с сожалением взглянула на часы – свободного времени осталось не так уж много, – вынула из кармана Книгу, открыла на завтрашней странице. Итак, девочка Таня должна уйти за Грань завтра, ровно в двадцать сорок три. Смерть несколько раз повторила время, чтобы получше запомнить. Танцующей чужой походкой она прошла в кухню, наполнила водой из крана высокий стакан и вернулась с ним в кладовую. Пришлось слегка потормошить девочку, прежде чем та открыла глаза и с явным трудом сфокусировала взгляд. Смерть приложила край стакана к растрескавшимся губам ребенка. Девочка с трудом сделала глоток, закашлялась, но тут же жадно потянулась к воде снова.

– Погоди, не так быстро. – Смерть провела ладонью по спутанным грязным волосам малышки. – Пей очень-очень медленно, ладно? Я принесу еще.

Когда стакан опустел, она оставила кладовую и вернулась в кухню. Присела на колченогий табурет, глубоко вздохнула, как делают люди перед прыжком в озеро, и открыла Книгу. На странице с завтрашними визитами имени девочки Тани не было.

Несколько секунд Смерть сидела, глядя в раскрытую Книгу, пока наконец смысл происходящего не начал оформляться в ее сознании в некую стройную теорию. Теория эта, надо сказать, грозила разрушить все ее представления не только о собственной природе, но и о Мироздании, однако подтверждение ее казалось сейчас настолько неоспоримым, что Смерть поежилась. «Это всего лишь мои умозаключения, – вслух сказала она сама себе, – то, что гипотеза подтвердилась однажды, еще не значит, что она верна. Но попробовать можно».

Решительно захлопнув Книгу, она принялась готовить новое питье для девочки. Смешала в найденной на окне банке воду, сахар, по щепотке соли, пищевой соды и апельсиновый сок, наполнила получившимся коктейлем стакан и возвратилась в кладовую.

На этот раз она держала Книгу раскрытой, прямо на коленях, все время, пока поила девочку, сидя рядом с ней на грязном полу, и наблюдала, как с каждым глотком вспыхивает, меняется прямо на глазах текст, который она многие тысячи лет считала неизменным и непреложным. Дата их с Таней встречи переносилась и переносилась, и Смерть, глядя на эти изменения планов, не могла сдержать сухого, почти беззвучного смеха. Требовательно звенели часы, настаивали немедленно отправляться по делам, но она лишь щелкнула ногтем по циферблату да скорчила гримаску. Не обращая внимания на возмущенное тиканье, осторожно обняла одной рукой худые плечи девочки, помогла той сесть. Кажется, получилось. Должно было получиться.

Когда питье закончилось, а Таня в ее объятиях тихонько засопела, Смерть аккуратно освободилась от сонного тельца и выбралась из кладовой. Сурово сдвинув брови, поглядела на запертую дверь. Похоже, придется вновь заглянуть в комнату к бывшему хозяину жилища. Она невольно скривилась, очень уж не любила возвращаться туда, где недавно работала, нарушая тем самым естественный цикл, но пошла. Что ей оставалось? Поиски ключа не заняли много времени, он обнаружился почти сразу, стоило ей заглянуть в карман лежащего в кресле тела.

Смерть оставила ключ в скважине замка кладовой. Людям, что придут сюда вскоре, он непременно понадобится. Навела порядок на кухне, устранив малейшие следы своего эксперимента, одним махом осушила оставшийся в пакете сок, задумалась на долю секунды. Пора было уходить. Но прежде – привлечь внимание людей к этой квартире. Конечно, их и так скоро приведет сюда запах, но то, что лишь краткий миг по ее собственным меркам, для девочки Тани может оказаться слишком долгим сроком. Так что требовалось срочно придумать, как ускорить дело.

Смерть оглядела тесную кухню, забарабанила пальцами по столу. Газ? Нет, не годится. Проводка? Того хуже. Взгляд ее упал на покрытый пылью и паутиной водонагреватель. А вот это, кажется, то, что надо! Она склонилась над видавшими виды шлангами, тянущимися от пластмассового тела бойлера к водопроводным трубам, слегка дунула на место, где они соединялись, и тут же первые несмелые капли оросили пол. Чуть помедлила на пороге, оглянулась. «До свидания, Таня, – шепнула она, не надеясь быть услышанной. – Надеюсь, оно у нас будет еще не скоро».

Вода уже заливала линолеум в прихожей, снизу доносились топот и ругань. Смерть скользнула через входную дверь, легким сквозняком пронеслась по лестнице над головами раскрасневшихся от возмущения людей – худого мужчины и маленькой кругленькой женщины в цветастом халате – и еще успела услышать, как где-то позади прорезала тишину пронзительная трель звонка.

* * *

Много часов спустя, когда бархатный полог ночи уже укрыл спящий город, а она нагнала наконец график, запыхавшаяся и усталая, но очень довольная Смерть прислонилась к стене больничного корпуса, сквозь которую только что вышла в облике высокой тонкокостной брюнетки. Достала из кармана Книгу – солидный ежедневник в коричневой коже. Листать пришлось довольно долго, имя девочки Тани обнаружилось лишь через двадцать пять с половиною тысяч страниц.

Рядом с датой и местом их будущей встречи, в графе «прочие обстоятельства», она прочла:

«В окружении любящих детей и внуков».

Тихо, размеренно тикали часы. Смерть молча смотрела в холодное весеннее небо и улыбалась.

Поместье черных бабочек

Мария Токарева

Окопы превратились в грязевые реки. Дождь хлестал по броне паровых танков, вспахавших гусеницами стонущую землю. В клубах дыма метались фигуры людей с электровинтовками: воздух то и дело прорезали холодные синие вспышки, подобные молниям.

Война длилась уже четвертый год, и стальные шестерни прогресса не могли перемолоть эту бойню, не могли остановить противостояние Эгурры и Лоттана. Почему это началось? Зачем? За что?

Патрик Эртон, двадцатилетний лейтенант, давно задавал мирозданию эти вопросы. Но под градом снарядов лишних мыслей не оставалось.

Когда грянул очередной залп танков, Патрик только прижался к мокрой земле. Кровь, грязь и копоть смешались на его лице и одежде единой чешуей. Казалось, уже никогда не отмыться от нее. Казалось, по окопам легко ступает сама... Смерть.

И тогда, в тот день, Патрик увидел его – сержанта Колмана, своего друга, убитого еще около часа назад. Его тело замерло у края окопов, голову разорвало осколком, но из-за плотного огня вражеской артиллерии все не удавалось подобраться к нему. Здесь помощь требовалась живым. Мертвецов забирали намного позднее. Или не забирали вовсе.

Никто не сомневался, что Колман погиб на месте. Но нет же! Он встал и... пошел к Патрику. А все его тело оказалось покрыто не грязью. Нет, чем-то иным, шевелящимся и трепещущим.

Черными бабочками.

Крошечными, будто выкованными из теней, сливающимися в узор, подобный ожившим хлопьям сажи.

– Они придут к тебе, – прошептал сержант Колман, не открывая мертвых глаз. – Они – крылья вдов, вестники скорби и расплаты. И ты не сможешь изгнать их.

Патрик в ужасе отпрянул. Рука сама потянулась к символу Создателя – восьмиконечной объемной звезде.

– Изыди!

Бабочки взметнулись вверх, рассыпаясь горьким пеплом. Патрик остался в оцепенении. Возможно, это и спасло: в ту ночь его рота полегла под огнем лоттанских гаубиц. Выжил только он.

Когда война закончилась, Патрик долго видел в кошмарах лица сослуживцев, закрытые глаза мертвого, но говорящего с ним сержанта Колмана и их... черных бабочек. В тот день Патрик понял, что его призвание – не сражения, а познание сверхъестественного. Изгнание злых сил. Он стал специалистом по снятию проклятий, научился усмирять духов и предотвращать козни фейри. Но тайно боялся однажды вновь услышать призрачный шелест сотен черных крыльев, потому что ни в одной книге не нашел описания того, что видел тогда, на поле боя. Роя черных бабочек...

* * *

Королевство Эгурра, семь лет спустя

Паровой самоходный экипаж, пыхтя высокими трубами, ухнул последним клубом дыма у витых чугунных ворот поместья. Патрик забрал чемодан и ступил на выщербленную замшелую плиту подъездной аллеи. Холодный ветер с реки тут же обвил его шею влажными пальцами, забираясь под черный шарф и зеленовато-черный сюртук.

Тетайлон-Холл возвышался перед Патриком готическим исполином с острыми шпилями, прознающими низкие серые тучи. Некогда сиявшие златом и пурпуром витражи потемнели, в одном крыле поместья и вовсе были затянуты паутиной и копотью. А на стенах из некогда светлого песчаника всюду чернели угольные отпечатки, как от пожара. Но поместье никогда не горело.

– Вы прибыли, мистер Эртон, – сухо приветствовал угрюмый старый дворецкий на входе в особняк. – Хозяин ждет вас в главном зале.

Патрик только вкрадчиво кивнул. Он, специалист по снятию проклятий, ощущал в этом месте неестественную тревогу. Он знал, почему хозяин его вызвал.

– А! Специалист по снятию проклятий! – без приветствий начал лорд Эдгар Тетайлон, встретив все же нежеланного гостя в изукрашенном позолотой и лепниной главном зале поместья.

Но похоже, хозяева давно не устраивали пышных балов и приемов. Всюду царствовала тишина, лишь высокие механические часы, увенчанные жутковатой фигурой гигантской бабочки в когтях орла, с металлическим стоном отсчитывали секунды.

– К вашим услугам, лорд Тетайлон, – проговорил Патрик и слегка поклонился.

Хозяин поместья, сухопарый мужчина лет пятидесяти, с ледяной надменностью в глазах посмотрел на гостя. Но в этом же взгляде пульсировал животный страх.

– Не уверен, что вы сможете помочь, – скривился лорд. – Вас вызвали как последнюю надежду по настоянию моей покойной жены. В прошлом году она просила, но я ее не послушал... Нам бы скорее не помешали дезинсекторы, а не маги!

– Я не совсем маг. Служитель церкви Создателя, – отметил Патрик и обернулся, ощутив движение за спиной и уловив едва заметный аромат лаванды.

Мелькнула тень хрупкой девушки в черном платье с глухим накрахмаленным воротом, напоминающим пыточные колодки. Кожа незнакомки была бледнее лунного света, а нервно сжатые пальцы напоминали крылья мотылька, готового рассыпаться от малейшего прикосновения.

– Это моя дочь. От первого брака, – небрежно бросил лорд Эдгар. – Люси, не поприветствуешь гостя?

Девушка испуганно отступила в тень возле тяжелых портьер. В этот момент двустворчатые двери зала растворились, в проеме темной арки замерла пожилая женщина, экономка в строгом траурном платье.

– Миссис Эмма, проводите гостя в его комнату, – приказал лорд Эдгар и удалился.

Хозяева особняка прекрасно знали, зачем позвали специалиста по снятию проклятий, но как будто не спешили, не хотели, чтобы он приступал к работе, искал первопричину.

– Добрый вечер, – учтиво поздоровался Патрик.

Но экономика только отрешенно прошептала:

– Леди Эспен спит в этих стенах. Но сны ее живы.

Патрик вздрогнул. Где-то наверху, в трубах вентиляции, заскрежетал металл, словно кто-то сжимал горло дома незримыми руками. Патрик дотронулся до символа Создателя у себя на груди – показалось, тот потеплел.

– Расскажите о покойной госпоже, раз уж ваш хозяин не желает. Первой хозяйке поместья, леди Эспен, – сразу перешел к делу Патрик.

– Несчастный случай. Падение с лестницы. Семь лет назад, – тихо произнесла экономка и посмотрела на портрет, замерший в пыли на каминной полке.

На нем была изображена женщина в богатом платье цвета штормового моря, ее светлые пышные волосы вились по плечам, как у русалки, а угольно-черные глаза, казалось, смотрели в мир живых через холст.

– Она приходит с бабочками, – донесся из-за спины тихий голос, украденный коротким приступом кашля. Люси подошла незаметно, как призрак. К губам она неловко прижимала белый кружевной платок, покрытый кровавыми пятнами.

– С какими бабочками? – уточнил Патрик, хотя знал примерный ответ из письма, направленного лордом Эдгаром.

– С черными, – выдохнула Люси.

– Каждый год сотни черных бабочек садятся на стены поместья. Всюду-всюду! Их не счесть! – разговорилась экономка. – И после этого кто-то умирает.

Патрику показалось, что за ее спиной пронеслась тень, огромная, с черными крыльями. И старушка умолкла, испуганно вздрогнув.

– В прошлом году умерла моя мачеха. Теперь отец боится, что в этом году бабочки придут за ним, – проговорила Люси почти на ухо Патрику.

На одной из башен имения в такт ее словам начал крутиться флюгер, его медные ребра скрипели, словно смеялись. Дом шептал потаенными знаками и символами. Тени в Тетайлон-Холле сгущались раньше заката, будто дом втягивал в себя тьму через трещины в камне. Но никто не давал четких ответов.

Всю ночь Патрик бродил по коридорам, освещая себе путь газовой лампой, чье синеватое пламя дрожало, как слезы в глазах умирающего. Патрик проверял револьвер и беспрестанно дотрагивался до символа Создателя – горячий, слишком горячий, точно опасность царила повсюду. Но Патрик никого не видел. Только дом стенал случайными звуками: вздыхали паровые трубы, крутился без ветра флюгер, скрежетали половицы, словно под ними бегали невидимые крысы.

И когда часы в главном зале пробили полночь, показалось, будто сами стены протяжно вздохнули. Трещины в обоях зашевелились! И вот появились они – черные бабочки, вытекающие из щелей, как чернила из неисправной ручки. Их крылья отливали металлическим блеском и шелестели, как страницы забытых книг.

Патрик замер, невольно на него нахлынули воспоминания о войне, мертвом и восставшем друге и его словах. А бабочки тем временем заполняли главный зал, садились на мебель, на руки, на вскинутый револьвер. Они не жалили и не кусали, точно ждали сигнала.

И вскоре Патрик услышал протяжный голос:

– Эдгар... Эдгар... – Шепот раздавался со всех сторон, исходил из самих стен.

Голос был женским, полным такой тоски и боли, что у Патрика все похолодело внутри.

Он кинулся через коридор, а бабочки взвились за ним живым шлейфом. Внизу, в холле, вдруг загорелась люстра, крупные электрические лампочки на миг замерцали, мелькая, как танцующие вальс пары. И в этом призрачном свете Патрик увидел ее: женщину в бальном платье, чье лицо скрывал рой бабочек.

– Мой муж, где же ты? Эдгар... – позвала женщина, но свет погас, и она рассыпалась множеством черных бабочек.

Они тоже вскоре бесследно пропали.

«Да что здесь творится? Что это за существа?!» – терялся в догадках Патрик. В его практике такие не попадались, он бы не поверил в их реальность, если бы сам однажды не видел воочию. Мстительные духи, монстры, злые фейри – да. Но не черные бабочки.

«Как изгнать то, что не понимаешь? Создатель, помоги!» – устало спрашивал себя Патрик, все-таки пытаясь подремать в выделенной комнате. Но с первыми лучами рассвета поместье огласил вопль ужаса: кто-то нашел труп.

Патрик выскочил на лестницу, и тут же его за руку схватила бегущая по коридору Люси. Ее пальцы оказались ледяными, но цепкими, как путы болотной тины.

– Он там! На клумбе! – бросила Люси на бегу.

Покойным оказался престарелый садовник. Он лежал среди желтых роз, а лицо его покрывали странные ожоги, напоминающие по форме... крылья бабочек.

– Мы думали, она пришла за отцом, – вздохнула Люси. – В прошлый раз после пришествия бабочек умерла мачеха. Еще чуть раньше были кучер, служанка мамы, семейный доктор. Все они... были в поместье в ту ночь.

«Какую ту ночь?» – хотел спросить Патрик, но промолчал. Он окинул взглядом поместье, замечая, что копоть на стенах стала еще чернее, теперь уже отчетливо различались очертания бабочек.

– Кто это? – вздрогнул Патрик, заметив тень в окне второго этажа.

На миг ему почудилось, что это сама леди Эспен, сошедшая с портрета. И она мстительно ухмыльнулась, растворяясь в солнечном свете.

– Люси, мне нужно в архив Тетайлон-Холла. Проведете меня, если ваш отец не желает помогать? – твердо спросил Патрик, пока телом садовника занимались представители властей.

– Да, – кивнула Люси. – Все в библиотеке.

Архив находился в западном крыле. Как оказалось, там паровое отопление давно вышло из строя, оставив после себя только вздыхающие на стенах ржавые трубы. Поместье явно переживало не лучшие времена. Страницы книг в библиотеке пошли волнами от сырости, на дубовых шкафах виднелись следы плесени.

– Кто-то вел записи о происшествиях для истории семьи? – уточнил Патрик.

Люси указала на покрытый зеленым сукном стол, где лежала большая книга в кожаном переплете с серебряным гербом рода Тетайлонов. Патрик открыл ее, начиная пролистывать все, что происходило за последние семь лет.

Официальная запись о смерти леди Эспен Тетайлон гласила: «погибла в результате несчастного случая». Но деталей никто не зафиксировал. Намеренно? Или случайно?

Патрик делал для себя заметки, а потом изучал их и сопоставлял с газетными хрониками относительно семьи Тетайлонов, которые запросил в городском архиве еще до поездки в имение. Выходило, что после гибели леди Эспен в Тетайлон-Холле каждый год весной кто-то умирал: сначала она сама, потом семейный врач, затем – кучер, личная служанка леди Эспен, двое личных слуг лорда Эдгара, новая хозяйка и теперь садовник. Значит, на следующий год рок мог прийти и за лордом Эдгаром, и за Люси – за кем угодно. Или только за теми, кто старательно что-то скрывал? Семь смертей, семь «несчастных случаев».

Патрик морщил лоб, пытаясь понять, как ему добраться до первопричины. И он сомневался, насколько это знание поможет прекратить череду смертей.

Внезапно дверь в библиотеку скрипнула. Вошла миссис Эмма, неся поднос с чаем. Пар поднимался от чашки, точно беспокойный призрак.

– Вы ищете то, что лучше оставить погребенным, – проговорила экономка, поставив чашку на столик возле кресла, где сидел Патрик.

– Правду? – неприязненно уточнил он.

– Хотите правду? Я знаю: леди Эспен была слишком красива для этого дома. Слишком живая. – Миссис Эмма задумалась, все еще не отпуская краев подноса. – А лорд Эдгар в этой жизни любит только две вещи: власть и богатство. Ни с тем, ни с другим у него не заладилось, род обнищал. Я подумывала уж уходить, мне не платили почти год! И тут он женился на леди Эспен, богатой невесте. Она его любила. Поначалу. Да, мистер Патрик. Она любила. А он...

– А он ее – нет?

– Изменил ей с ее же личной служанкой в первый год брака. Это для начала.

– Вы намекаете на то, что это было убийство? – прямо спросил Патрик, и по спине его пробежал холодок.

Миссис Эмма скривилась и замолчала на некоторое время, но потом, точно впадая в транс, прошептала:

– Разные лестницы бывают. Одни ведут наверх. Другие – прямо в пекло.

Когда дверь за ней закрылась, Патрик вернулся к документам. Среди бумаг он нашел небольшой дневник в бархатном переплете – личные записи леди Эспен.

«Я вижу, как он на нее смотрит», – гласила одна из записей.

Кажется, речь шла о другой женщине. О служанке? О гувернантке? О... будущей хозяйке имения? Патрик припомнил, что покойная мачеха Люси была неровней лорду Эдгару.

«Она занимается с Люси, но почему я все чаще вижу ее рядом с моим мужем?» – в отчаянии писала леди Эспен.

Последняя запись в дневнике была выведена дрожащей рукой:

«Я... я чувствую, что скоро со мной что-то случится! Они... они что-то сделают со мной. Гувернантка моей дочери – любовница моего мужа. Я точно знаю! Они думают, что я ничего не понимаю. Но я слышу их шепоты, вижу их взгляды. И они хотят избавиться от меня! Если со мной что-то случится, пусть этот дневник станет уликой. Эдгар, о Эдгар! Он никогда не любил меня! Только мое состояние».

Патрик закрыл дневник. В этот миг тишину библиотеки снова нарушил звук шагов. Показалась растерянная Люси, сжимавшая дверной косяк так, будто боялась, что ее унесет ветер.

– Вы... нашли ее дневник? – пораженно прошептала она. – Мы считали, что он потерян, сгорел в камине! В нем, наверное, и есть ответ.

– Да. Есть, – подтвердил Патрик, понимая, что дневник, положенный на край стола, бесследно исчез.

Похоже, он только что изучал записи, которые не существовали в мире живых.

– Люси, а твоя мать, леди Эспен, приходила к тебе? Являлась тебе после смерти?

Собеседница медленно направилась к окну, глядя вдаль, на флюгер. Солнечный свет играл в ее пушистых кудрях, убранных в высокую прическу, создавая иллюзию золотого ореола.

– Каждую ночь приходит. Уже семь лет. Она стоит у моей кровати, гладит по голове. Но ее руки... такие холодные. – Люси обернулась, в глазах ее отражалась неземная кроткая печаль. – Вчера она сказала, что придет не через год. А скоро... Сказала, что они за все заплатят. И тогда... тогда она заберет меня к себе. Значит, так надо. Я не боюсь, это ведь мама.

Дом заскрипел, стеллажи с книгами задрожали. За окном внезапно поднялся ветер, из тенистого парка имения взметнулась стая черных птиц. Их крики звучали как предсмертные стоны. И Патрику тоже захотелось кричать от несправедливости. Люси? За что Люси? Она ведь ничего не сделала. Или... так покойная мать проявляла заботу?

* * *

«Похоже, остался только один человек, который еще не получил по заслугам. Лорд Эдгар», – раздумывал Патрик, изучая поместье. Теперь он уже не разгадывал тайну Тетайлон-Холла, а всем сердцем желал спасти юную наследницу старинного рода. Люси не заслужила смерти, даже если жизнь с трудом теплилась в измученном болезнью теле.

«Я поговорю с ней, с леди Эспен», – решил Патрик, дожидаясь полуночи.

И с двенадцатым ударом старинных часов стены вновь покрылись трещинами, из-под обоев начали выползать бесконечные полчища черных бабочек. Но Патрик уже подготовился. Посреди главного зала он разложил ароматные травы – сушеную полынь, свежую ветку сирени, измельченную крапиву и шарики чертополоха, – очертил солью круг и встал в центр.

– Яви себя и молви! – проговорил Патрик, замечая первых бабочек.

Тут же электрические лампы под потолком затрепетали. В воздухе повис запах гари. А в поместье, похоже, жильцы заметались в панике: они не ожидали второго пришествия бабочек, ведь раньше те показывались только раз в год. Патрик надеялся, что ему не помешают.

– Яви себя и молви! – повторил он.

И тогда возникла она – фигура в обгоревшем платье цвета штормового моря. Уцелевшие фрагменты парчи и кружев смешались с опаленной кожей. Лицо же призрака скрывала маска из непрерывно движущихся бабочек.

– Ты вызываешь то, что не сможешь усмирить, охотник за тенями. – Когда призрак ответил, голос его звучал точно несмазанный механизм сломанной музыкальной шкатулки, помноженный на шелест сотен крыльев.

В тот же миг Патрик ощутил, как ледяные пальцы сжали его горло, но он продолжил ритуал и учтиво спросил, словно у живого человека:

– Я лишь хочу знать правду, леди Тетайлон. Почему вы убиваете?

– Семь лет моих мучений. Будет седьмая жертва. Последняя. За семь лет моих мучений.

Бабочки вокруг призрака взметнулись вихрем, и вдруг Патрик увидел – или почувствовал – последние мгновения жизни леди Эспен. Предательские улыбки. Бальный зал, полный гостей. Бокал вина. Рука Эдгара, сжимающая ее запястье в танце, в кружении вальса. Он намеренно вел к самому краю, к лестнице. Резкая боль в ее груди. В бокале был яд? Ноги подкосились, а рядом не оказалось опоры – только ступеньки. И последнее впечатление – лицо Эдгара, искаженное злорадной улыбкой. В решающий миг он не притянул к себе, а толкнул вниз, притворяясь, будто пытается помочь.

– Как я и думал, всему виной муж, – деловито и твердо сказал Патрик. – Полагаю, доктор изготовил яд?

– Доктор скрыл следы отравления. Садовник был на лестнице в тот миг, пока я падала. Но не помог. Личные слуги готовили меня к погребению. Кучер вез мое тело на кладбище, – почти безмятежно пропел призрак, но злобно прорычал: – И она... гувернантка моей дочери. Все из-за нее. И из-за моего мужа. Но я забрала их всех! Всех!

– А Люси? Люси за что вы хотите забрать? – негодовал Патрик, чувствуя, как холод проникает в его кости.

– Люси – моя. Ее отец – бедный поэт. Человек, которого мой муж отправил на войну благодаря своим связям. На верную смерть. Он не знал наверняка, но, видимо, подозревал десять лет, – призналась леди Эспен. – Нет-нет, Люси – моя. И я заберу ее с собой. Что ей делать в вашем мире пара и копоти? Из-за него – ее болезнь! Она страдает.

В этот момент символ Создателя раскалился докрасна, и призрак отпрянул с шипящим звуком, как пар, вырывающийся из перегретого котла.

Ритуал прервался, но последние слова леди Эспен повисли в воздухе:

– Он умрет до рассвета. А потом... придет ее черед.

Когда призрак исчез, Патрик понял, что весь покрыт инеем, травы разметало по ковру. И на полу лежала единственная черная бабочка, которая указывала на выход из главного зала.

«Лорд Эдгар!» – ужаснулся Патрик, кидаясь к спальне хозяина имения.

Внезапно Тетайлон-Холл резко задрожал, словно гигантский паровой котел на грани взрыва. Сотни, тысячи черных бабочек закружили в бешеном вихре, их крылья, отливающие синевой раскаленного металла, оставляли на обоях дымящиеся следы. Патрик распахнул дверь в спальню: в центре этого кошмара стоял лорд Эдгар. Его ночная сорочка уже тлела, а благородные черты лица исказились в гримасе невыносимой муки.

– Спасите! – Его голос сорвался на визгливый крик.

Он протягивал к Патрику руки, но пальцы уже рассыпались, превращаясь в рой насекомых. Бабочки вползали ему в рот, в нос, в глазницы, вырываясь наружу клубами черного дыма. Кожа покрывалась трещинами, как пересушенный пергамент, а из разломов вырывалось багровое пламя.

– Эспен... – прохрипел он.

Тогда Патрик вновь услышал голос призрака: он звучал из каждой бабочки, из каждой трещины дома.

– Ты так горел желанием получить мое богатство. Теперь гори в нем.

Лорд Эдгар рухнул на колени, тело его пылало, как сухой лист, превращаясь в сажу, взлетая черными бабочками. И вскоре лорд рассыпался прахом. Его последний вопль выбил окна в спальне.

Патрик отскочил к дверям, уклоняясь от града осколков, и замер в ужасе: в коридоре у спальни лорда стояла Люси. Глаза ее были широко раскрыты, а из полуоткрытых губ уже сочился черный дымок.

– Мама зовет, – прошептала она и упала навзничь.

И тут же на нее набросились бабочки, окутывая плотным саваном.

– Нет! – закричал Патрик, кидаясь вперед.

Но бабочки взметнулись вверх, отбрасывая его невидимой волной. Он отлетел к стене и ударился спиной о дубовую панель.

Придя в себя, Патрик выхватил раскаленный символ Создателя и прокричал в пустоту бушующего хаоса:

– Эспен Тетайлон! Твой путь окончен! Твоя месть свершена. Именем Создателя, отпусти невинное дитя!

Яркая вспышка вырвалась из восьмиконечной звезды и ударила в потолок. Прямо в сердце клубящегося роя черных бабочек. Они вспыхнули и начали одна за одной падать. Где-то в недрах стен раздался душераздирающий крик. Зеленые обои вспыхнули, люстра рухнула в центре главного зала, разбивая паркет.

Но Патрик не испугался, без остановки повторяя:

– Именем Создателя, отпусти Люси! Именем Создателя, отпусти, смири свой гнев!

Люси билась и кричала, но Патрик прижал символ Создателя ко лбу несчастной, и саван из бабочек начал рассеиваться. Люси обмякла, теряя сознание, но вскоре вздрогнула, веки ее затрепетали. И когда она открыла глаза, черные бабочки растворились, унося с собой и призрачное пламя, и стоны в стенах. Трещины на обоях затянулись, смолк и голос леди Эспен.

– Все... – прошептала Люси, приподнимаясь. – Она... отпустила меня.

Лишь на стене коридора позади нее проступил угольный отпечаток – силуэт женщины, обнимающей ребенка. На мгновение он показался объемным, но потом иссяк и поблек, как туманное воспоминание.

«Все!» – счастливо подумал Патрик. Он понимал, что за эту работу ему не заплатят, ведь он не спас заказчика. Но он был уверен, что на сей раз восстановил справедливость.

Черные бабочки, чем бы они ни были, не таили в себе истинного зла. Возможно, лишь предупреждали, наказывали тех, кто заслужил. Хотя Патрик так и не понял их природу. Но он только радовался, что действительно все закончилось. Он спас невинную душу, девочку, жертву интриг беспощадных взрослых.

* * *

Через два дня он тепло простился с миссис Эммой и Люси и отправился в обратную дорогу. Самоходный экипаж дернулся, выкатываясь за чугунные ворота. Патрик, поддавшись странному порыву, обернулся на мрачное поместье: Тетайлон-Холл стоял, окутанный утренним туманом, как призрак в саване из дымчатых кружев. Но казалось, что поместье освободилось от гнета мрачных тайн, задышало полной грудью. Ведь теперь все было хорошо. Так хотелось верить в чудесное спасение... Но Патрик вздрогнул, замечая в окне второго этажа, там, где была спальня Люси, две фигуры.

– Что это?! – выдохнул он, присматриваясь к силуэтам двух женщин.

В одной безошибочно угадывалась юная Люси. Она провожала гостя взглядом и махала одной рукой вослед экипажу, другой – прижимая ко рту платок.

Но вторая фигура заставила содрогнуться... Статная, белокурая, в платье цвета штормового моря. Леди Эспен. Не призрак без лица, а красивая леди с портрета.

Почудилось, Люси обернулась и нежно обняла женщину. Мать. Но солнечный луч, пробившись сквозь тучи, слегка коснулся стекла – и обе фигуры рассыпались.

В тот же миг тысячи черных бабочек вновь взметнулись в воздух, оставляя на стенах дома угольные отпечатки. Они складывались в узор – мать, прикрывающая дочь, как плащом, своими огромными теневыми крыльями.

Ветер донес до Патрика аромат лаванды и, казалось, прошептал на ухо нежным голосом Люси:

– Спасибо... Ты освободил нас.