Йен Макдональд

Дни Киберабада

Ian McDonald

Cyberabad Days

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов Zeno Agency (Great Britain) при содействии Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Перевод с английского: Мерчик Н. А., Савина-Баблоян М. И., Соловьёва Г. В., Фомичёва А. С.

Copyright © Ian McDonald 2024. All rights reserved

© Мерчик Н. А., перевод, 2026

© Савина-Баблоян М. И., перевод, 2026

© Соловьёва Г. В., перевод, 2026

© Фомичёва А. С., перевод, 2026

© Диана Бигаева, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Санджев и робоваллах^[1]

На крик «Боевые роботы, боевые роботы!» из класса выбежали все мальчики. Учительница вопила им вслед: «Сюда, сюда, негодники!», но эта сарисин^[2] преподавала всего лишь деловой английский, и когда в класс приковыляла старая миссис Мауджи, в нем остались только девочки. Они смирно сидели на полу, укоризненно округлив глаза, и тянули руки, торопясь наябедничать на каждого поименно.

Санджев был не из лучших бегунов: другие мальчики обогнали его, и ему пришлось остановиться у кустов дала^[3], чтобы сделать пару вдохов из ингалятора. А потом он был вынужден отвоевывать себе место на гребне – самой высокой точке над деревней, облюбованной гидами, водившими сюда парочки туристов. Туристов привлекал вид на реку и электростанцию в Мураде. Но сегодня с хребта смотрели в другую сторону – на поля дала. Работавшие там мужчины первыми выбрались на хребет. Они прибежали, не выпустив из рук орудий труда, и заняли лучшие места. Санджев протолкался в первый ряд между Махешем и Айанджитом.

– Что там, что там, что там?

– Там, среди деревьев, – солдаты.

Санджев прищурился, вглядываясь в ту сторону, куда указывал Айанджит, но увидел только желтую пыль и дрожащее марево зноя.

– Они идут в Ахрауру?

– В такую дыру, как Ахраура, Дели и не плюнет, – сказал стоявший рядом мужчина. Санджев знал его в лицо – он знал в лицо всех в Ахрауре, – но не помнил имени. – Они направляются в Мурад. Если сумеют его занять, Варанаси придется вступать в переговоры.

– А роботы где? Я хочу посмотреть на роботов.

Он тут же отругал себя за глупость, потому что роботов мог не увидеть только слепой. Огромное облако пыли ползло по северной дороге, а над ним в жутком молчании кружили стаи птиц. Сквозь пыль взблескивали пластины брони, мелькали когтистые ступни, раскачивались антенны, мотались муравьиные головы, сверкали кожухи оружия. Вскоре он, как и каждый стоявший на гребне, почувствовал, как содрогается земля от топота марширующей колонны.

Крик с дальнего конца ряда зрителей: четыре, шесть, десять, двенадцать вспышек между деревьями рощи; струйки белых дымков. Стая птиц выстроилась в косяк, нацелившись на рощу. Беспилотники, сообразил Санджев и тут же вспомнил: снаряды! Снаряды вышли на цель, облако пыли разорвали выстрелы и вспышки осветительных ракет. Все уже кончилось, и только тогда до зрителей долетел звук. Роботы, целые и невредимые, разорвали пыльный кокон и с грохотом перешли на бег.

– Кавалерийская атака! – выкрикнул Санджев. Его голос слился с восторженными криками жителей Ахрауры.

Теперь и холмы, и деревня вздрагивали от ударов железных подошв. Лесок взорвался вихрем выстрелов: беспилотники взмыли вверх и смерчем кружили над зарослями. Снаряды отскакивали от атакующих роботов, оставляя дымные следы. Санджев видел, как открываются кожухи и наводятся на цель стволы орудий.

Крики смолкли, когда по краю леса выросла огненная стена. Потом роботы пустили в ход свои пушки, и затишье сменилось напряженной тишиной. Горящий лес снесло выстрелами: удары орудий клочьями разметывали листву, ветви и стволы. Роботы за минуту, не прекращая стрельбы, окружили рощицу по периметру. Беспилотники маячили у них над головами.

Голос в конце ряда выкрикнул: «Джай Бхарат! Джай Бхарат!»^[4] – но его никто не поддержал, и кричавший скоро умолк. Зато послышался другой голос, требовательный и неотвязный, – голос учительницы миссис Мауджи, с трудом взбирающейся по тропе, опираясь на трость лати:

– Глупые мужчины, спускайтесь, глупцы! Возвращайтесь к своим семьям, пока живы!

Все ждали рассказа о событиях в вечерних новостях, но в Аллахабаде и Мирзапуре стычки были крупнее и зрелищнее, и на горстку сепаратистов, уничтоженных в такой глухомани, как Ахраура, не отвели ни строчки. Зато Санджев в тот вечер стал заядлым роботофаном. Он вырезал из газет снимки и собирал пропагандистские брошюры сторонников Бхарата, избежавшие внимания всеядных ахрауранских коров. Он зачарованно смотрел индийские и японские мультики, в которых мужественные мальчики-дроиды участвовали в титанических сражениях на стороне андроидов, хотя сестричка Прийя закатывала глаза, а мать шептала священнику, что ее беспокоит ориентация сына. Он скачивал гигабайты картинок из Всемирной сети и заучивал названия фирм-производителей, модели и их серийные номера, боезапас и поражающую силу снарядов, скорострельность и подвижность орудий. Он сберег деньги, которые заработал, помогая старикам разбираться с компьютерами (самозваное правительство Бхарата решило поставить их в каждой деревне), на покупку японской «бродилки», но никто не соглашался играть с ним, потому что Санджев знал игру наизусть. Когда ему надоели двухмерные картинки, он разрезал ножницами для жести сухой тростник и собрал из планок модели боевых машин: «ЧУДО-ГИ» – сверхскоростной беспилотник, бот для защиты периметра «ТИТАН-ПОЛИВАЛКУ» и «КРАСНУЮ КОЛУ» – робота для подавления мятежей.

Те же старики, когда он заходил к ним установить аккаунты и пароли, спрашивали его:

– Эй, ты в этом малость разбираешься – что это там за дела у Бхарата с Авадхом? Чем плоха была старая добрая Индия? И когда нам вернут спутниковую трансляцию крикетных матчей?

Но Санджев, хоть и разбирался в роботах, не знал ответов на эти вопросы. За новостями было не уследить, политики и вожди сменялись ежечасно, а с чего начался конфликт, все давно позабыли. С наксалитов^[5] в Бихаре, с объевшегося властью Дели, с проклятых мусульман, снова потребовавших самоуправления? Старики и не ждали ответа – им просто хотелось поворчать и показать мальчишке-умнику, что и он не все знает.

– Ну, лишь бы нам их не видать, – приговаривали они, когда Санджев в ответ разражался речами о преимуществах беспилотника «Райтеон 380 Рудра» или разведывательного механизма «Акху» над любым бойцом-человеком. Они полагали, что «Битва в лесу Бора», уже уходившая в прошлое, останется единственным сражением сепаратистской войны, какое придется увидеть Ахрауре.

– К чему все это было? – спрашивали люди. – Чего они хотели?

Ответ они узнали два дня спустя, когда на полях почернели и засохли посевы, а скотина, до последней дворняги, передохла от мора.

Санджев бросался бежать, едва машина сворачивала на Зонтичную улицу. Их машина сразу бросалась в глаза – большой военный «хаммер», раскрашенный в черный цвет Кали^[6] и разрисованный поверх светящимися языками пламени, которые словно мерцали, когда они проезжали мимо. Но еще проще было узнать их на слух: всякий узнавал металлическое «туд-туд-туд», превращавшееся в звон гитар и вопли духовых, когда они опускали окна, чтобы заказать еды – еды навынос. И Санджев был тут как тут.

– Что вам угодно, сэр?

С переезда в Варанаси он стал хорошим бегуном. После гибели Ахрауры все переменилось.

Последнее, что совершила Ахраура перед смертью, – заслужила строчку в новостях. Деревня оказалась первой пострадавшей от нового вида атак. Их прозвали разносчиками чумы и представляли себе мрачными людьми в комбинезонах-«хамелеонах», медленно шагающими по полям, простерши руки, словно для благословения, но сеющими болезни и гибель. То была стратегия отчаяния: отнять у сепаратистов все, что возможно. Но эффективность ее оказалась невелика – после первых нескольких атак разносчиков чумы узнавали с первого взгляда и немедленно расстреливали.

Но Ахрауру они убили, и, когда пала последняя корова, а ветер унес засохшие листья в желтом облаке пыли, люди покинули деревню. В машинах и грузовиках, на фатфатах^[7] и на сельских автобусах они добирались до города, и, хотя все клялись держаться вместе, семья за семьей терялась в десятимиллионном Варанаси, и Ахраура окончательно умерла.

Отец Санджева снял квартиру на верхнем этаже многоквартирного дома на Зонтичной улице и вложил все сбережения в заведение, где подавали пиво и пиццу. В городе только и нужны были пиццы да пиццы, а самосы,^[8] тидди-хопперы и расгулу^[9] здесь не ели. И еще пиво: «Кингфишер», «Годфазер» и «Бангла». Мать Санджева немного шила и давала уроки хороших манер и санскрита – она выучила язык ради молитв и обрядов. Бабушка Бхарти и младшая сестра Прийя прибирались в конторах нового сияющего Варанаси, возносившегося хромом и стеклом над облезлыми домишками Старого Каши. Санджев помогал обслуживать посетителей под рядами высоких неоновых зонтов, которые не защищали ни от дождя, ни от солнца, зато привлекали гуляк, ночной народ, бадмашей^[10] и девиц. По этим зонтам улицу и назвали Зонтичной. И здесь он впервые увидел робоваллахов.

Санджев влюбился с первого взгляда, впервые увидев, как они проходят по Зонтичной улице в своих майках, с обнаженными мужественными плечами, в браслетах Кришны, с татуировками хной, в крутых сапогах с металлическими вставками, с волосами, смазанными гелем и торчащими как иглы, словно у героев мультиков. Торговцы с Зонтичной улицы сторонились их, отступали бочком. У них была нехорошая репутация. Позже Санджеву случилось увидеть, как они перевернули прилавок торговца пакорой^[11], чем-то не угодившего им, задразнили до слез женщину в деловом сари, которая посмела косо глянуть на них, разбили фатфат, водитель которого не пожелал везти их пьяную компанию, – но в тот первый вечер от них исходило звездное сияние, и желание Санджева находиться среди них было таким чистым, мучительным и неисполнимым, что на глаза навернулись слезы восторга. Это были солдаты, юные воины, робоваллахи. На самоуправлении оставляли только самые тяжелые и тупые машины; большими боевыми ботами, пусть и снабженными искусственным интеллектом, повелевали люди – мальчики-подростки, сочетавшие юношескую быстроту реакции и бесшабашность, усиленную боевой фармой.

– Пицца, пицца, пицца! – заорал Санджев, подбегая к ним. – Мы подаем пиццу, пиццу всех сортов, и пиво: пиво «Кингфишер», пиво «Годфазер», пиво «Бангла» – пиво на любой вкус.

Они остановились. Посмотрели. И отвернулись. Двинулись дальше, но один оглянулся. Он был высоким и очень худым от постоянного приема фармы, он был дерганым и неловким, татуировка не скрывала нечистой кожи. Санджеву он представлялся уличным богом.

– Какие у вас пиццы?

– Тикка^[12] мург^[13] в тандыре^[14], кебаб кофта^[15] с говядиной и бараниной в томатном соусе...

– Давай попробуем твою кофту.

Санджев приволок провисающий клин выложенной мясными шариками пиццы, держа его обеими руками. Робоваллах взял кусок двумя пальцами. К его губам протянулась ниточка плавленого сыра. Парень ловко перекусил ее.

– Да, недурно. Давай четыре таких.

– У нас есть пиво «Кингфишер», пиво «Годфазер», пиво «Бангла»...

– Не перегибай.

Теперь Санджев бежал рядом с большой неторопливой машиной, которую они купили, как только возраст позволил им получить права. Санджеву никогда не казалось странным, что закон позволял им отправить боевых роботов в марш-бросок по стране, или пойти в разведку, или маршировать за тяжелыми танками, но запрещал гонять на тачках по улицам Варанаси.

– Ну, убили сегодня кого-нибудь? – кричал Санджев в открытое окно, цепляясь за ручку дверцы и проворно перебирая ногами по мостовой.

– Гоняли шпионов и лазутчиков в Кунда Кхадар у реки, – отозвался прыщавый паренек – тот, что первый заговорил с Санджевом. Он называл себя Радж. Все они брали себе имена из мультиков и компьютерных игр. – Должен же кто-то ломать кайф этим ублюдочным сукам – валлахам Авадха.

Черная пластмассовая фигурка Кали болталась на зеркальце заднего вида – красный язык, желтые глаза. У черепов, висевших ожерельем у нее на шее, в глазницы были вставлены сапфиры. Санджев принял заказ и понесся сквозь толкучку на улице назад, к тандыру отца. К тому времени, когда «хаммер» с Кали пошел на второй круг, заказ был готов. Санджев кинул коробку Раджу. Тот сунул взамен грязные мятые рупии Бхарата, а когда Санджев полез в кошель на поясе за сдачей, добавил чаевые – маленький, застегивающийся на молнию пластиковый пакетик с боевой фармой. Санджев продал ее в гали^[16] и на пустыре за Зонтичной улицей. Лучшими клиентами были школьники – они горстями лопали таблетки, пока готовились к экзаменам. Для Санджева школа закончилась в Ахрауре, и другой он не хотел знать. Кому нужна школа, когда весь мир умещается в сети компьютера на ладони? Маленькие блестящие капсулы – черные и желтые, лиловые и небесно-голубые – обеспечивали раджгаттам^[17] положение в обществе. Таблетки поднимали их над толпой.

Но в тот день Радж перехватил ладонь Санджева, стиснувшую пакетик.

– Слушай, мы тут подумали...

Остальные робоваллахи – Суни и Равана, СБогом! и Большой Баба – закивали.

– Мы подумали, нам нужен кто-нибудь для мелких поручений – малость прибираться, следить за барахлом, бегать за покупками. Не хочешь взяться? Мы заплатим – только правительственными облигациями, а не в долларах или евро. Будешь у нас работать?

Дома он врал: описывал блеск, технику, классные сверкающие бриллиантами штабы и хромовые покрытия, на которые он наводил ослепительный-ослепительный блеск, начищая их зубной пастой, как делали в старой деревне. Врать Санджева заставляло разочарование, а еще собственные наивные ожидания: слишком много сновидений о бесполых подростках в комбинезонах из спандекса в скорлупе беспощадных боевых машин. Робоваллахи из 15-го легкого броневого и из Разведывательного кавалерийского – то есть конники – работали в дешевых складских бараках из гофрированного алюминия у старой коммерческой дороги, на задах новой железнодорожной станции. Они направляли свою волю через округи и провинции, сражаясь за Бхарат. Их талант был слишком большой редкостью, чтобы подвергать их риску в атакующих ботах «Райтеон» или в механических разведчиках «Айва». Никто из робоваллахов не возвращался домой в пластиковом мешке.

Санджев переминался с ноги на ногу в пыли у раздвижной двери, щурясь на утреннее солнце. Наверняка таксист перепутал адрес! Потом Радж и СБогом! ввели его внутрь и показали, как они воюют в дешевых бараках. Сбруя с сенсорами, передающая движения, висела на упругих крюках, как марионетка на пальцах. Шлемы с зеркальными визорами – прямо как в японских мультиках – подсоединялись витыми кабелями. Одна стена барака была заставлена полупрозрачными голубыми куполами процессоров, на другой шелковисто блестели большие экраны, по которым бежали тысячи данных о ходе войны: о стычках, рекогносцировках, ударах с воздуха, о позициях пехоты и движении тихоходных снарядов, о минных полях, тяжелых броневиках и механических дивизионах. Приказы поступали на эти экраны из штаба дивизиона, от женщины-джемадара^[18]. Санджев ни разу не видел ее во плоти, хотя робоваллахи отпускали шуточки о ней всякий раз, как она появлялась на экране, чтобы приказать провести разведку, вылазку или рейд. У противоположной стены, под сбруей с датчиками, стояли скрипучие кушетки, шезлонги, кулер с водой – полный – и автомат с кока-колой – почти пустой. Журналы с играми и девчонками валялись на бетонном полу между проводами, как мертвые птицы. Дверь вела в комнату отдыха, где были такие же кушетки, пара раскладушек и игровая установка с несколькими терминалами. За комнатой отдыха размещались кухонька и душевая кабина.

– Парни, ну и вонь здесь у вас, – сказал Санджев.

К полудню он вычистил все сверху донизу, сложил журналы стопкой по порядку, расставил обувь парами, а разбросанную одежду запихнул в черный пластиковый мешок, чтобы дхобиваллах^[19] ее выстирал. Он зажег палочки благовоний. Он выбросил прокисшее молоко и убрал еду в холодильник, поставил пустые бутылки из-под колы в ящики, заварил чай и выскользнул на улицу купить самосы, соврав, что принес ее из дома. Он взволнованно смотрел, как Большой Баба и Равана влезли в боевую сбрую для трехчасового боя. Он так много узнал за одно утро! Каждый мальчик управлял не одним ботом – сарисины уровня 1,2 контролировали автономные процессы, такие как движение и восприятие. Пилоты скорее были офицерами и командовали целыми полками ботов. Обзор для них переключался от разведывательного аппарата к боевому боту, а потом к истребительному беспилотнику. И не было у них старых верных боевых машин с пулевыми пробоинами, любовно разрисованных граффити и украшенных самодельными демонами. Машины отправляли на войну потому, что те могли вынести ущерб, которого не выдерживали человеческая плоть и семьи. В «Кавалерии Кали» за месяц, по приказу джемадара и по потребности, сменялось до дюжины боевых единиц. Это было совсем, совсем, совсем не похоже на японские мультики, но ребята из «Кали» выглядели мужественными, крутыми и опасными в своей сбруе, хотя и возвращались каждый вечер домой к родителям, и работать на них, прибирать за ними, подавать им полотенца, когда они, потные и вонючие, забирались в душ после сеанса в боевой сбруе, было самым важным в маленькой жизни Санджева. Они были его детьми: только мальчики – девчонкам сюда хода не было.

– Болтаешься целыми днями с этими бадмашами, солнца не видишь – что в этом хорошего? – ворчала его мать, подметая перед очередным уроком крошечную гостиную в их квартирке под самой крышей. – Твоему отцу помощь нужнее: ему, пожалуй, придется нанять мальчика, а чего ради, если у него есть родной сын? У этих парней-роботов дурная слава.

Тогда Санджев показал ей деньги, которые получил за один день.

– Твоя мать волнуется, как бы тебя не обманули, – говорил отец, нагружая ручную тележку дровами для печи, в которой готовились пиццы. – Ты не горожанин. Я тебе скажу – не вкладывай в это дело душу: на солдат нельзя полагаться, хотя они в том и не виноваты. Все войны рано или поздно кончаются.

С тем, что осталось от денег после того, как он отдал долю отцу и матери и положил немного на кредитный счет для Прийи, Санджев отправился на Чайную аллею и истратил сбережения на первый взнос за большие кожаные сапоги со стальными вставками и алым узором в виде языков пламени. Он гордо пошел в них на работу на следующий день. Санджев устроился рядом с водителем фатфата так, чтобы сапоги были у всех на виду. Каждую пятницу он выплачивал долг владельцу магазина «Сапоги и туфли Бата», и к концу двенадцатой недели они целиком и полностью принадлежали Санджеву. За это время он купил себе и майку, и штаны из поддельного латекса (в настоящем латексе в Варанаси взопреешь), и значки, и ожерелье Кали, и гель для волос, и угольную подводку для глаз, но первыми были сапоги, сапоги прежде всего. Сапоги делают робоваллахом.

– Хочешь попробовать?

Вопрос был настолько простым и неожиданным, что не дошел до сознания Санджева, и только собирая пакеты от чипсов (неряхи эти мальчишки), он сообразил, о чем его спрашивали. Голова у него пошла кругом.

– Ты что, об этом? – Кивок на сбрую, висевшую вроде содранной шкуры на крюке с проводами.

– Если хочешь... ничего особенного пока не происходит.

Ничего особенного не происходило почти целый месяц. Последнее волнующее событие заключалось в том, что какой-то умник из такого же барака в Дели пробил защиту «Кавалерии Кали» и чуть не выжег все программы. Большой Баба вдруг дернулся в своей сбруе, словно его ударил миллионовольтный разряд – позже Санджеву объяснили, что примерно так и было, – а потом биоконтроль сорвало (вроде как фейерверк в комнате, ого!), и парень забился на полу, словно в припадке падучей. Санджев первым подскочил к красной кнопке, и аварийная команда увезла мальчика в частную клинику для богатых. К тому времени, как Санджев вышел за консервами для ланча к дхабаваллаху^[20], сарисин написал патч против нового вируса, а Большой Баба уже валялся на своей кушетке и провалялся на ней три дня, страдая всего лишь легкой мигренью. Джемадар прислала пожелание скорейшего выздоровления.

Так обстояли дела, когда Санджев позволил Раджу запихнуть себя в сбрую. Он знал наизусть все захваты и застежки, он тысячу раз затягивал ремни и подключал сенсоры, но то, что сегодня это проделывал Радж, было особым случаем. Это превращало Санджева в робоваллаха.

– Он может малость глючить, – сказал Радж, опуская шлем Санджеву на голову.

Мгновенное затемнение, глухота, пока жучки-фоны пробирались к барабанным перепонкам.

– Есть какая-то новая разработка, что-то с индукцией от костей, которая позволяет посылать картинки и звук прямо в мозг, – услышал он голос Раджа через коммутатор. – Только, по-моему, они с ней опоздали. А теперь просто стой и не вздумай ни в кого стрелять.

Предупреждение еще звучало в ушах, когда Санджев, моргнув, увидел себя стоящим у школьного здания в деревушке, настолько похожей на Ахрауру, что он невольно стал искать глазами миссис Мауджи и священного рыжего теленка Шри. Потом Санджев разглядел, что школа пуста, а вместо крыши у нее камуфляжная сетка. В щербинах от пуль на штукатурке краснел кирпич. На уцелевших участках были наспех нарисованы Шива и Кришна со своей флейтой и выведены слова: «13-й механический конный: штаб-квартира секции». Кругом были люди в аккуратной форме, туго перетянутой ремнями, усатые, с бамбуковыми тросточками. В открытые ворота входили женщины, несущие воду в медных сосудах, и въезжали мотоциклисты. Потянувшись, Санджев обнаружил, что может заставить свою сенсорную установку заглянуть через стену. Деревня как Ахраура, слишком бедная, чтобы спастись от войны. Слева под пыльным деревом ним стоял робот. «Я, должно быть, как раз такой», – подумал Санджев: «Дженерал Дайнемикс А8330 Грум» – похожая на скелет пустынная крыса на двух зловещего вида когтистых лапах, с тяжелой сенсорной короной и двумя руками-орудиями. «Заменяются на газовые гранаты или на водометы для полицейских акций», – вспомнил он октябрьский номер «Боевых машин» за 2038 год.

Санджев опустил взгляд на собственные ноги: в его поле зрения цветком распустилась иконка: местонахождение, температура, боезапас, уровень метана в топливном баке, тактическая и стратегическая карта – оказывается, он был к северо-западу от Бихара, – но больше всего очаровала Санджева мысль, что стоит ему, Санджеву, подумать о том, чтобы поднять ногу, и когтистая лапа «Грума» оторвется от пыльной земли.

«Давай, попробуй. Тихий денек на сторожевом посту в какой-то навозной бихарской деревушке. Вперед», – пожелал он. Бот продвинулся вперед на один-два шага. «Иди!» – приказал Санджев. Робот неуклюже зашагал к воротам. Никто и не оглянулся на топающую мимо машину. «Здорово! – думал Санджев, прогуливаясь по улице. – Совсем как в игре! – И тут же его взяло сомнение: – Но откуда мне знать, что и вправду идет война?» Он сделал лишний шаг. «Грум» замер в сотне метров от храма Ганеши, повернулся и зашагал обратно на свой пост. «Что, что, что такое?» – мысленно завопил Санджев.

– Бортовой сарисин перехватил управление, – объяснил Радж.

Его голос хлопушкой взорвался под шлемом. Потом деревня скрылась в темноте и затихла. Санджев, моргнув, увидел тусклый неоновый свет штаба «Кавалерии Кали». Радж бережно отстегивал ремни и защелки.

В тот вечер, возвращаясь домой в толпе горожан, сжимая в кулаке рупии, Санджев понял две вещи: война по большей части скучна и эта скучная война кончается.

Война кончалась. Джемадар трижды, дважды, потом раз в неделю появлялась на шелковой видеостене, с которой раньше по многу раз в день отдавала приказы в запарке и сиянии славы. Кавалеристы Кали валялись на кушетках, гоняли игры, трепались онлайн со своими фанатками – крутыми завлекательными девчонками, врали им о своих подвигах. Правда, фанатки никогда по-настоящему не верили, что имеют дело с робоваллахами, а думали, будто парни принимают боевую фарму, от которой становятся нервными и агрессивными. Из-за сигареты, из-за взгляда, из-за того, оставить дверь открытой или закрытой, вспыхивали ссоры. Санджев не раз оказывался в гуще сражений робоваллахов. Но когда к ним явился американский миротворец, Санджев понял, что все и вправду кончилось, – эти показывались только тогда, когда им абсолютно ничего не грозило. Прокатились еще волны взрывов автомобилей и нападений беспилотников, и несколько самоубийц подорвали сами себя, но всем было известно, что это только потому, что никто в священном Бхарате не любит Америку и американцев. Нет, война закончилась.

– Что ты теперь будешь делать? – спросил Санджева отец, думая про себя: «Что буду делать я, когда Зонтичная улица превратится в обычную азиатскую Гинзу?»^[21]

– Я накопил немного денег, – ответил Санджев.

На свои деньги СБогом! купил робота. Модель «Тат Индастрис Д55», маленький, но поворотливый антипехотный бот с подчиненными ему автономными приставками – уровень интеллекта 0,8. Куриный умишко, да и с виду они походили на кур. Но даже подержанный робот стоил больше, чем мог накопить робоваллах, который, как любой подросток, разбрасывал деньги на игры, время в Интернете, порнуху и пиццы кофта, приготовленные отцом Санджева.

– Я делал ставки, – сказал ему СБогом!. – Много выиграл. Ну, как она тебе? Я велел ее перекрасить по-своему.

Когда краска высохнет, машину должны были грузовиком доставить в Варанаси.

– Но зачем она тебе? – удивился Санджев.

– Стану охранником. Роботы-охранники всегда в цене.

В тот вечер, прибрав гостиную перед девятичасовым уроком, который давала мать, и открыв окно, чтобы выпустить запах горячего гхи^[22], хотя уличный воздух был немногим свежей, Санджев расслышал новые ноты в нескончаемой мелодии Зонтичной улицы. Он распахнул ставни и успел заметить, как какой-то предмет мелькнул у него под носом стремительной птицей, проскользнул по проводам и вниз вдоль столба-опоры. Блеск анодированного алюмопластика... Мальчик, выросший на «Походах боевых роботов», не мог не узнать разведывательного бота «Тата». С дальнего конца Зонтичной улицы уже явственно слышались крики смятения: горбатая спина боевого бота расталкивала фатфаты. Санджев, еще не разглядев нарисованного на орудийном карапаксе бога-демона из пантеона горного буддизма, уже знал и где изготовлена машина, и кто ею управляет.

Бадмаш на спиртовом мопеде медленно ехал перед тяжеловесной машиной, наслаждаясь тем, как вся улица расступается перед ним, и с удовольствием вдыхая озоновый запах тяжелого механизма у себя за спиной. Санджев видел, как машина остановилась и осела на гидравлических опорах перед маленьким засаленным прилавком с пакорой Джагмохана. Бадмаш поставил мопед и поднял на лоб очки.

«Роботы-охранники всегда в цене».

Санджев, стуча подошвами, скатился по длинным пролетам лестницы дома, патриотично именуемого «Дом Дилжит Рана»^[23]. Он орал и расталкивал локтями и кулаками женщин и молодых людей в белых рубахах. Робот уже занял позицию перед отцовской печью для пиццы. Карапакс развернулся крыльями жука, открыв пасти стволов. Бадмаш ухмылялся до ушей в предвкушении очередной мзды. Санджев прыгнул вперед, загородив отца от любопытных сенсорных выступов робота. Алые демоны и Шива с огненным трезубцем уставились на него сверху вниз.

– Оставь его в покое, это мой папа! Отвяжись от него!

Санджеву показалось, что на него уставилась вся Зонтичная улица до последней машины, до последнего окна и балкона. Орудийные стволы, зажужжав, втянулись внутрь, карапакс, лязгнув, захлопнулся. Боевая машина попятилась на когтистых лапах, разведботы шмыгнули между ногами зевак, вскарабкались на корпус большого робота и расположились у него на спине, как белые цапли на спине буйвола. Санджев смерил бадмаша взглядом. Тот презрительно фыркнул, надвинул на глаза свои крутые, мужественные, грозные очки и развернул мопед.

Два часа спустя, когда все было тихо, по улице прошел взвод миротворцев. Миротворцы расспрашивали жителей. Санджев помотал головой и сунул в рот ингалятор от астмы.

– Не знаю, какая-то машина...

Суни исчез из барака. Ни словечка, ни записки, ни намека. Родные звонили и звонили, но никто ничего не знал. Ходили обычные слухи о мужчине с деньгами и перспективами, любившем робоваллахов, но такие слухи матери пересказывать не станешь. Во всяком случае, не сразу. Прошла неделя, джемадар не объявлялась. Кончено. Все кончено. Радж завел обыкновение болтаться по округе, щурясь сквозь крутые, мужественные, грозные очки на солнце, глядя, как оно обжигает ему бледные плечи, и без передышки смоля биди^[24], купленные у уличных торговцев.

– Сандж... – Он докурил дешевую самокрутку до пальцев в перчатках и притушил окурок между стальными каблуками сапог. – Когда дойдет до того, что у нас уже не будет для тебя работы, – ты найдешь чем заняться? Я думал, мы могли бы взяться за что-то вместе. Все как было, но только мы с тобой. Просто подумалось, понимаешь?

Сообщение поступило в 3:00 ночи. «Я здесь». Санджев на цыпочках пробрался между спящими и открыл окно. Зонтичная улица всё шумела – Зонтичная улица тысячу лет не знала сна. Большой черный «хаммер» «Кавалерии Кали» катафалком полз сквозь ночную толпу Нью-Варанаси. Чтобы не щелкать дверным замком, Санджев выбрался через окно, сполз по трубе, как робот-шпион «Райтеон 88 ООО». В Ахрауре ему бы такое и в голову не пришло.

– Садись за руль, – сказал Радж.

С той секунды, как пришло сообщение, Санджев знал, что это он, и только он.

– Я не умею водить.

– Он сам едет. Тебе нужно только рулить. Так же, как в игре. Давай на мое место.

С водительского сиденья рулевое колесо, педаль газа и дисплей ветрового стекла показались Санджеву очень большими. Он дотянулся ногой до газа. Двигатель отозвался, «хаммер» покатил; Зонтичная улица раздалась перед ним. Он объехал забредшую на улицу корову.

– Куда ехать?

– Куда-нибудь подальше. Из Варанаси. Куда-нибудь, где никого нет. – Радж ерзал и подскакивал на пассажирском сиденье. Руки его не находили себе места, глаза были в пол-лица от огромной дозы боевой фармы. – Они отправили наших обратно в школу. Представляешь себе – в школу?! Большого Баба и Равану. Сказали, им надо научиться жить в реальном мире. Я не вернусь, ни за что. Гляди!

Санджев бросил взгляд на сокровище в ладони Раджа: завиток лепного ярко-розового пластика. Санджеву он напомнил эмбрион недоношенного козленка и штучки для секса, с которыми играли девчонки в их любимых порнушках. Радж мотнул головой, откинув копну смазанных гелем волос, и пристроил завиток себе за ухо. Санджеву показалось, будто что-то ползет по коже Раджа, отыскивая дорогу.

– Я отдал все, что скопил, и купил его. Помнишь, я говорил? Он новый, такого ни у кого больше нет. Вся эта сбруя устарела, а с этим можно делать что угодно, прямо в голове – картинки и слова в голове. – Он с застывшей улыбкой сложил пальцы в мудру^[25] танцовщика. – Вот.

– Что?

– Увидишь.

Вести «хаммер» было легко: встроенный сарисин обладал рефлексами, позволявшими находить дорогу в густеющем утреннем потоке машин, так что Санджеву оставалось только гудеть в тройной гудок – занятие, которое доставило ему уйму радости. В глубине души он знал, что должен бояться и раскаиваться, что сбежал из дому ночью, никого не предупредив и не оставив даже записки, должен сказать: «Стой, что это ты затеял, из этого ничего не выйдет, это просто глупо, война закончилась, и нам надо всерьез обдумать, что теперь делать». Но медное солнце вставало над стеклянными башнями и заливало улицы, и мужчин в крахмальных белых рубахах, и женщин в модных сари, спешивших на работу, и Санджев был свободен и вел большую шикарную машину сквозь толпу, и это было здорово, даже если ненадолго.

Он свернул к новому мосту в Рамнагаре, отчаянно гудя большущим неуклюжим грузовикам. Шоферы сигналили в ответ и скверными словами поносили этих робоваллахов, которые выглядят как девчонки. С трассы А на трассу В, с нее на проселок и просто по сухой земле, взметая пыль широкими колесами «хаммера». Радж дергался на своем сиденье, улыбался сам себе и махал руками, как бабочка крыльями, бормоча что-то под нос и временами выглядывая в окно. Его смазанные гелем волосы заскорузли от пыли.

– Что ты там ищешь? – спросил Санджев.

– Он идет, – ответил Радж, подпрыгивая на подушке сиденья. – Еще немного, и мы сможем делать все, что нам вздумается.

Едва услышав: «Садись за руль», Санджев понял, куда ему ехать. Встроенный навигатор и сарисин вели машину за него, но он и сам знал каждый поворот и развилку. Вот лес Бора, все те же серые стволы без веток, вот гребень между рекой и полями, с которого мужчины их деревни следили за сражением, после которого он влюбился в роботов. Роботы всегда чисты, всегда верны. Это мальчики, управляющие ими, чувствуют обиду, неудачи, разочарование.

Поля были пыльными квадратами, тучи пыли носились между полосами колючих изгородей. Здесь еще целое поколение не прорастет ни травинки. Глиняные стены домов потрескались, школа осталась без крыши, ветер занес пылью храм и цистерны. Пыль, всюду пыль. Кости трещали и рассыпались в прах под колесами. Несколько семей, настолько отчаявшихся, что уже не в силах были добраться даже до Варанаси, заняли их старую деревню. Санджев видел иссохших как скелеты мужчин, усталых женщин, чумазых от пыли детей, ползавших перед хижинами из кирпича и пластика. Яд, глубоко проникший в Ахрауру, прогонит и этих.

Санджев остановил «хаммер» на гребне. Желтый свет солнца, невыносимая жара. Радж вышел и огляделся:

– Что за навозная дыра!

Санджев присел в тени кабины, глядя, как Радж расхаживает взад-вперед, взад-вперед, пиная прах Ахрауры тяжелыми подковами сапог.

«Ты их не остановил, да? – думал Санджев. – Ты не спас нас от разносчиков чумы».

Радж вдруг подпрыгнул и ударил кулаком воздух:

– Вон, вон, смотри!

Пыльная буря надвигалась по мертвой земле. Солнце с высоты играло отблесками в сердце смерча. Вихрь, двигаясь против ветра, шел к Ахрауре.

Робот остановился у подножия холма, где стояли в ожидании Санджев и Радж. «Эй Си Ар Райтеон», тяжелый пехотный бот, возвышавшийся над ними на несколько метров. Ветер унес обволакивавшую его пыль. Он стоял в тишине, грозный, сияя горячими отблесками брони. Санджев в жизни не видел ничего прекраснее.

Радж поднял руку. Бот развернулся на стальных копытах. Из раскрывшихся карапаксов показались орудия – Санджев никогда не видел столько орудий сразу. Радж хлопнул в ладоши, и бот всеми своими орудиями обрушился на лес Бора. Гранаты в пыль разносили сухую серебристую древесину, снаряды перемалывали ее в черную труху, стена леса превратилась в стену пламени. Радж развел ладони, и рев орудий затих.

– В нем все, все, что было в наших старых сбруях. Сандж, мы всем будем нужны, мы можем делать что хотим, мы будем настоящими героями мультиков!

– Ты его украл.

– У меня есть все инструкции. Это целая система.

– Ты украл этого робота.

Радж сжал кулаки, устало покачал головой.

– Сандж, он всегда был мой.

Он раскрыл ладони, и робот заплясал. Задвигались руки и ноги, повторяя каждое па, каждое движение, каждый наклон и кивок настоящей песни-танца Болливуда. Пыль взлетала из-под ног боевого бота. Санджев кожей чувствовал взгляды поселенцев, в ужасе замерших в развалинах деревни.

«Простите, что напугали вас».

– Все, что мне вздумается, Сандж! Ты с нами?

Санджев так и не успел ответить, потому что над рекой вдруг взревели реактивные двигатели. Он закашлялся, задохнулся в облаке пыли. Судорожно полез за ингаляторами: два вдоха из голубого, один из коричневого, и к тому времени, как воздух сладкой струей проник к нему в легкие, реактивный моноплан с зелено-бело-оранжевой круглой эмблемой воздушных сил Бхарата опустился на стручки дюз в оседающей пыли. Откинулся трап грузового люка: женщина в камуфляжном комбинезоне цвета пыли и в шлеме с зеркальным визором направилась к ним по гребню.

Беззвучно вскрикнув, Радж, как мечом, ладонью рубанул воздух. Бот присел, из расщелин в дюжине орудийных кожухов показались стволы. Не замедлив широкого уверенного шага, женщина подняла левую руку. Стволы спрятались, орудийные порты закрылись, боевая машина покачнулась, будто смутившись, и тяжело осела на мертвое поле: голова обвисла, руки волочатся в пыли. Женщина сняла шлем. На экранах джемадар выглядела килограммов на пять тяжелее, но у нее и впрямь были полные бедра. Она засунула шлем под мышку, а свободной правой рукой отодвинула волосы, показав завиток пластикового эмбриона-игрушки за ухом.

– Пойдем, Радж. Все кончилось. Пойдем, нам надо возвращаться. Не скандаль – тут уж ничего не поделаешь. Нам всем придется решать, что делать дальше, понимаешь? Мы полетим самолетом, тебе понравится. – Она с головы до ног оглядела Санджева. – Полагаю, ты можешь отвести назад машину. Кто-то должен это сделать, а так будет дешевле, чем присылать за ней человека из дивизиона, – ваша затея и без того дорого обошлась. Я перепрограммирую сарисина. И нужно еще забрать это... – Она покачала головой и поманила к себе Раджа. Тот, как теленок, покорно и безропотно пошел за ней к черному моноплану.

Черные вороны вприпрыжку подобрались к роботу и блестящими голодными клювами принялись ковыряться в трещинах брони.

Кайл и река

Кайл первым увидел взрывающегося кота. Он возвращался из магазина, расположенного на территории лагеря, держа в руке рожок с ледяной крошкой^[26] – наградой за то, что он забил гол в матче среди тех, кто младше одиннадцати; прищурившись, он взглянул на строительный вертолет (они до сих пор были большущими, расчудесными и захватывающими) и увидел, как кот перепрыгнул с медицинского центра на кофейню «У Тиннемана». Кайл принялся показывать пальцем на животное, и спустя несколько мгновений охранники заметили его в своих визорах, закричали. Лагерь мгновенно ожил: мужчины и женщины стали разбегаться кто куда, родители сгребали детей, секьюрити направляли оружие туда-сюда. Тем временем кошак, почуяв, что его засекли, в два прыжка оказался на крыше бронированного «лендкрузера», затем соскочил на землю и стал искать цели. Охранник направил на кота пистолет. Секьюрити явно был новеньким. Даже Кайл знал, что так делать не стоит. На самом деле перед ними был совсем не кот, а умная ракета, которая только вела себя как животное; если попытаться поймать этого «зверя» или прицелиться в него из оружия, он атакует и взорвется. Стоя в тени аркады, Кайл мог разглядеть выражение лица охранника, пытающегося поймать в прицел мечущегося и уклоняющегося робота. Взревела пулеметная очередь. Кайл еще никогда не слышал ее так близко. Дух захватывало. Повсюду с треском летали дикие пули. Кайл подумал, что ему стоило бы спрятаться за чем-нибудь твердым. Но ему хотелось видеть. Он столько раз про это слышал, а вот теперь все происходило на главных улицах, прямо у него на глазах. Которакета подобралась уже совсем близко. Тогда секьюрити наудачу выпустил очередь – стальной кот взвился в воздух и взорвался. Кайл отшатнулся. Ему еще не приходилось слышать чего-то столь громкого. Стоящий рядом автомат с кока-колой прорешетило шрапнелью, которая оставила на его корпусе красно-белые звезды. Охранник упал, но двигался, отползая на спине от места взрыва; прибыли настоящие военные, а вместе с ними медицинский «хаммер» и разведдроны. Кайл стоял и глазел. Было круто круто круто – такое зрелище для него одного. А затем появилась мама – она бежала, размахивая руками, на неловких ногах, чтобы все это у него отнять, подхватить его на глазах у всех и запричитать:

– Ох, ну как тебя угораздило о чем ты думал ты в порядке в порядке в порядке?

– Мам, – сказал он. – Я видел, как кот взорвался.

* * *

Его зовут Кайл Рубин, и он здесь для того, чтобы построить нацию. Ну, вообще этим занимается его отец. Кайл не очень-то понимает, что такое нация и ее единство. Он знает только то, что теперь живет в другом месте, но это нормально: в конце концов, здесь почти так же, как и в закрытом комплексе, тут куча людей – таких же, как он. Одно но: ему запрещается покидать огороженную территорию. Здесь у них военный городок. За его пределами строится нация. Туда в бронированных автомобилях ездит его отец, туда он направляет строительные вертолеты, там управляет кранами, которые Кайл может видеть только с балкона на верхнем этаже Международной школы. Ходить туда запрещено, потому что до сих пор работают снайперы, но все так делают, и Кайл может наблюдать за тем, как стрелы кранов поворачиваются от одной растущей башни новой столицы к другой.

«Все развалилось, и нам теперь нужно собрать это воедино», – объяснял отец. Некогда существовала одна большая страна под названием Индия, в ней жило полтора миллиарда людей, но они никак не могли ужиться, поэтому начали ссориться и драться. «Как ты и мама Кели», – подметил Кайл, отчего отец приподнял брови и вдруг засмущался, а мама – его мама, а не Кели – засмеялась тихонько. Как бы то ни было, все развалилось, и мы с нашим ноу-хау нужны этим несчастным людям, чтобы все восстановить. Для этого мы приехали сюда вместе, потому что именно семья делает нас сильными и дает надежду. И таким образом ты, Кайл Рубин, будешь строить нацию. Но есть те, кто считают, что не нам этим заниматься. Они думают, что это их нация и потому они должны ее строить. Кто-то полагает, что мы часть проблемы, а не решения. А находятся и просто неблагодарные люди.

Или, как сказал одноклассник Клинтон, контроль Рана все еще слаб, а вокруг полно партий, чьи интересы не представлены в правительстве, у которых есть серьезные претензии, а еще оружие из старых арсеналов времен Разделения. Западные интересы всегда первыми оказываются на линии огня. Но, может, язык у Клинтона и хорошо подвешен, только вот он просто повторяет за отцом, который служил в военной разведке еще до того, как образовался военный городок, не говоря уже о Международном Альянсе Реконструкции.

Нация, которую строит Кайл Рубин, называется Бхарат^[27]. Раньше это были штаты Бихар, Джаркханд и половина Уттар-Прадеш, расположенные на Индо-Гангской равнине. А краны и вертолеты возводят высотки новой столицы – Ранапуры.

* * *

Во времена, когда коты еще не взрывались, Кайл после тренировки отправлялся на планету Салима.

До появления Кайла бомбардир Салим был лучшим нападающим в молодежной команде военного городка. На самом деле он не должен был играть за них, потому что жил не на территории лагеря. Но отец Салима представлял правительство Бхарата, так что Салим мог делать практически все, что ему заблагорассудится.

Сперва они стали врагами. На второй игре Кайл забил гол после отличной передачи от Райана из Австралии, и тогда все члены команды стали играть на него. В раздевалке бомбардир Салим пожаловался тренеру Джо, что «новый мальчик» собрал лучшие мячи потому, что был человеком с Запада. Отцы разгневались. Тренер Джо ничего не сказал и поставил Кайла и Салима вместе на следующую игру против армейских детишек, которые считали, что, раз уж они армейцы, это равносильно дополнительному человеку в команде. Салим на фланге, Кайл по центру: три-три-четыре. Военный городок разгромил Армию США со счетом два – один: первый гол забил Салим, а решающее очко они заработали на сорок третьей минуте после прохода Салима и удара Кайла, когда мяч отскочил от вратаря. Теперь, спустя шесть недель в другой стране, они были неразлучны.

Планета Салима находилась очень близко, и туда легко было попасть. Она располагалась на компе-перчатке, которую Салим носил на своей смуглой руке, и могла появляться во всякого рода полезных локациях: в школьной системе, кофейне «У Тиннемана», на рабочем экране Кайла с функцией цифровой бумаги. Но самым шикарным было состояние полной проприоцепции, которое давала новая (настолько, что становилось стремно) запатентованная технология лайтхёка. Приборчик размещался за ухом, нужно было немного его покрутить, после чего он проникал к тебе в голову и открывал там целый новый мир картинок, звуков, запахов и ощущений. Лайтхёки были такой новинкой, что их даже у американцев еще не было. Но чиновникам в Варанаси, занятым великим делом постройки нации, необходимо было использовать и демонстрировать последние технологии Бхарата. Как и их сыновьям. Согласно инструкции по технике безопасности, лайтхёк не стоило использовать в режиме полной сенсорики на улице, поскольку это могло привести к несчастным случаям и преступлениям, а также вызвать ужас; но вот на крыше «Гайз Плейс», под солнечной фермой, где их не увидел бы ни один снайпер, технологию можно было опробовать и не думать о том, насколько она хороша и как мало ее тестировали.

Кайл подключил бадди-лид к лайтхёку Салима и закрепил изогнутый кусок пластика за ухом. По первости Кайлу требовалось время, чтобы найти наиболее удачное положение, но теперь он устанавливал прибор с первого раза. Вообще, он не должен был пользоваться этой технологией: мама настаивала, что никто еще не доказал безопасность лайтхёков, но Кайл подозревал, что дело в отце – позволяя разным вещам попадать тебе в голову, ты открывался злым влияниям, считал тот. А уж что отец думал по поводу игры в искусственную эволюцию, лучше вообще было не вспоминать. Вот если бы он испытал подъем с территории городка, вознесся над солнечными антеннами, мимо кранов и вертолетов, и увидел раскинувшийся перед ним мир Салима – Альтерру, если называть ее правильно, – почувствовал, как падает в этот мир, летит сквозь облака быстрее, чем что бы то ни было, зависает, легкий, словно перышко, и касается ступнями гребней волн, – может, тогда его отец изменил бы свое мнение. Он почуял бы запах соли. Почувствовал дуновение ветра. Увидел воспарившие паруса-медузы кронкауэрского флота над морской пеной.

– Снова медузы, – сказал Кайл.

– Нет нет нет, тут другое.

Салим завис рядом с ним над волнами.

– Смотри, это реально круто.

Он сложил руки, подался вперед и полетел через океан, Кайл – следом за ним, отставая всего на удар сердца. Это всегда напоминало ему об индуистских богах, которых он видел на молельных карточках, что придувало в лагерь из уличных храмов. Их отец тоже не любил.

Мальчики оказались над армадой кронкауэров – с раздутыми марселями на устойчивом ветру те пробивались сквозь толщу вздымающегося океана. Когда появилась первая гигантская парусная медуза, Кайл был в таком восторге от контакта с только что эволюционировавшим видом, что надувной монстр проплыл мимо него как прозрачный галеон во сне. Однако медузы только и делали, что поднимали свои треугольные паруса и сплетали щупальца во флотилию гигантских плотов. Еще от них отпочковывались маленькие медузки, похожие на просвечивающие бумажные лодочки. По мере того как поутих первоначальный трепет от того, что он стал частью глобальной игры-эксперимента, целью которой было заново построить жизнь на земле и посмотреть, как она могла бы развиться, Кайл вдруг понял – он сожалеет, что Салиму не досталось что-нибудь более захватывающее, нежели огромный кусок океана. Было бы здорово получить остров. Или часть континента. Там особи могли атаковать друг друга.

– Каждый участок воды на Альтерре был однажды землей, а каждый участок земли – водой, – сказал Салим. – И когда-нибудь станут ими снова. Да и потом в открытом океане все друг друга едят.

«Только выглядит это неприкольно», – подумал Кайл.

Если не считать гаджетов и хорошей игры в футбол, Салим был ничем не примечателен. Дома Кайл ни за что не стал бы с ним дружить. Может, даже слегка побил бы. Салим был гиком, у него был большой нос, он неправильно одевался – совсем не в те бренды – и понятия не имел, как носить шапку. Каждый день он на час ходил в странную религиозную школу, а по пятницам посещал мечеть у ведущих к реке сходов, где сжигали мертвых. Ну серьезно, они совершенно точно не должны были стать друзьями. Оззи Райан, который до Кайла считался большим парнем в команде, назвал их дружбу противоестественным предательством и заявил, что бхаратцам нельзя доверять: сегодня они дарят тебе подарки, а потом глазом не успеешь моргнуть, как они сдадут тебя людям, которые пустят тебе пулю в лоб. Кайл знал, что Оззи просто завидует.

– Правда здорово? – говорил Салим, касаясь пальцами ног гребней волн.

Между надувными плотами, поддерживающими паруса, плавали рельефные верхушки гигантских медуз. Они были наполнены пузырьками и заметно раздувались и набухали, пока Кайл снижался, чтобы получше их разглядеть. Больше, больше, уже размером с футбольные мячи, размером с пляжные надувные мячи – кожа натягивалась до тех пор, пока не разрывалась, выплескивая пахнущую кислотой жидкость и рой шариков, что устремлялись в воздух. Они поднимались скопом, привязанные к своим родителям сплетенными щупальцами, терлись друг о друга, сталкивались и отскакивали на ветру; они были уже выше парусов, и Кайл мог различить детали: под куполом тельца у каждого шарика имелось скопище жал и прозрачные усики. Голубые глаза группировались по три-четыре. Одна за другой их связи расцеплялись, шарики-медузы уносились в воздух, и их сносило морским бризом. Повсюду вокруг него флотилия пузырилась и взрывалась спазмами из шариков; они взвивались вокруг него, некоторые все еще цеплялись друг за друга щупальцами. Кайл смеялся, глядя на то, как они устремляются в небеса и исчезают из виду среди быстро движущихся облаков. Вот это вне всяких сомнений было супер супер супер круто.

– Они размножаются совершенно новым способом, – сказал Салим. – Новый вид.

Кайл знал, что это означает. По правилам Альтерры, в которую играли на одиннадцати миллионах компьютеров по всему миру, тот, кто находил новый вид, давал ему имя.

– Они больше не кронкауэры. Я зарегистрировал их как мансури.

* * *

В понедельник, вторник и среду стреляли, реализуя какой-то план, – так всегда бывало. («Пап пап кто они на этот раз? Индусы?» Но отцовских взглядов, объятий и внимания хватало только на маму, преисполненную благодарности и хвалы за то, что отец был дома, в безопасности.) В военном городке объявили оранжевый уровень тревоги, но даже так охрана оказалась не готова к яростным нападениям. Террористы подорвали одновременно двенадцать точек, принадлежавших людям с Запада, в Старом и Нью-Варанаси. Последним, двенадцатым устройством стал автомобиль, на полной скорости пересекший Зеленую зону, – автоматический огонь оказался ему нипочем, водитель был, скорее всего, мертв или жаждал умереть. Роботы ближней обороны выскочили из своих бункеров, обнажив наноалмазные клинки, но подрывники провели добротную разведку и знали все о слабых местах военного городка. Весь искромсанный, с вытекающими маслом и топливом, отказавшим двигателем и раковой опухолью из роботов, пытающихся залить его противоударной пеной, автомобиль протаранил внутренние ворота и взорвался.

На футбольном поле судья услышал сирену общей тревоги, прикинул расстояние до раздевалок и приказал всем лечь на землю в воротах. Кайл едва успел закрыть голову руками – день первый, урок первый, – когда взрывом его подняло с земли, выбив весь воздух из легких. На миг ему показалось, будто он оглох, затем сквозь онемение пробились звуки сирен и разведдронов, и наконец он понял, что сидит на траве, рядом с Салимом в центре огромного водоворота звуков. Это было куда хуже, чем взорвавшийся кот. Столб дыма тянулся на юг. Мимо проносились «хаммеры», пешие охранники сновали между машин, стараясь не попасть под колеса. В футбольной сетке было полно взрывной пены, обрывков проводов и фрагментов разбитых пластиковых корпусов от роботов, были там и предупредительные знаки на трех языках, гласящие, что это закрытая территория и охрана имеет право вести огонь на поражение. Из левого верхнего угла торчал осколок наноалмазного клинка для поражения живой силы. Судья поднялся, снял футболку и обернул ею осколок, воткнувшийся в перекладину.

– Ты только посмотри на это, – сказал Кайл.

Спереди на его свежевыстиранной футболке было длинное зеленое пятно.

* * *

– Мы всегда рады Салиму, – крикнула мама с кухни, где она наскоро делала смузи. – Но пусть обязательно позвонит домой, как только восстановят сеть, и сообщит, что с ним все в порядке. Пообещайте, что так и сделаете.

Конечно, они пообещали и, естественно, этого не сделали. Смузи стояли нетронутыми и грелись на столешнице, пока мама складывала нижнее белье и наволочки, хотя на самом деле следила за новостной лентой. Она беспокоилась. Кайл это видел. Военный городок закрыли до тех пор, пока Коалиция и силы Бхарата не восстановят безопасность в Зеленой зоне: так оно всегда бывало, усвоил Кайл. Закрытие лагеря означало, что его отец оказался заперт снаружи, тем временем ховеркамы канала «СКАЙ-Индия» продолжали демонстрировать столбы черного дыма от горящего пластика, медиков, снующих в толпе потерянных людей, и сгоревшие автомобили бхаратских полицейских. Репортеры заявляли, что есть жертвы, но также говорили, что сеть еще не полностью восстановили, а значит, отец не мог позвонить. И все же, если бы пострадал кто-то из людей с Запада, журналисты сразу бы сообщили, потому что бхаратцы в любом случае не считались. Было просто уму непостижимо, чтобы с отцом Кайла что-то стряслось. В подобных ситуациях ты не поднимал головы и продолжал заниматься своими делами в ожидании звонка, поэтому он не стал волновать маму, а подхватил смузи с кухни и отправился к Салиму в его мир.

На экране из смарт-шелка нельзя было испытать полносенсорное падение с орбиты или ощущение того, что ты, как Бог, ходишь по воде, но дома пользоваться бадди-лид было глупо, пусть даже мама сейчас была рассеянна и отвлечена складыванием белья. Кайл не хотел волновать ее еще больше. В Альтерре создавалось впечатление, что за три дня здесь пролетело три миллиона лет: повсюду, куда ни поверни камеру, спокойно нес свои воды океан, которому конца и края было не видно, но вот мансури эволюционировали. Высоко над голубыми водами Атлантики вели бой флотилии их воздушных кораблей.

– Вау, – выдали Кайл Рубин и Салим Мансури одновременно.

По прошествии трех суток медузообразные шары превратились в громоздкие парящие газовые мешки, дирижаблеподобные существа, прозрачные воздушные корабли размером с военно-транспортные «боинги», что доставляли продукты и рабочих в безопасную зону аэропорта Варанаси. Их ребристые тела напоминали презерватив, который Кайлу однажды показали на заднем дворе школы, за стойками для велосипедов. Свет струился по их телам, создавая радуги по мере того, как аэромедузы маневрировали. Их движения нельзя было спутать ни с чем: они действительно вели бой. Шла яростная война. Скопления длинных щупалец тянулись под небесными медузами – часть доставала до воды, сохраняя последнюю связь с их старым миром, некоторые заканчивались пурпурными жалами, вдоль других шли продольные острые хребты, у каких-то имелись колючки, и ими воздушные корабли пользовались как оружием. Аэромедузы поднимали и опускали паруса-складки, чтобы лавировать и маневрировать для атаки. Кайл разглядел, как один цеппеледуз с телом, покрытым черными рубцами от жал, теряет газ с носа и кормы, а затем падает, выбывая из битвы. Он наблюдал за тем, как мелькают, нанося и парируя удары, щупальца, а атакующий цеппеледуз наносит своему противнику рану размером с военный «хаммер» саблевидным крюком. Из смертельно раненного цеппеледуза вырвалась блестящая пыль, он сдулся, сложился пополам посередине и рухнул в море. Там он разорвался, как брошенный водяной шарик. Вода тут же вскипела от алмквистов – быстрых, словно копье, падальщиков, у которых из атрибутов были только скорость и челюсти.

– Круто, – синхронно произнесли мальчишки.

– Ты же обещал позвонить своим, как только восстановят сеть. – Позади них возникла мама. – И, Кайл, ты знаешь, что папа не любит, когда ты играешь в эту игру.

Но она не злилась. Не могла злиться. С отцом все было в порядке. Отец позвонил, отец скоро будет дома. Кайл прочел все это в едва заметной дрожи в ее голосе, в том, как она вклинилась между ними, чтобы посмотреть на экран, в запахе духов, которые она только что нанесла. Такие вещи просто знаешь.

* * *

Пронесло: они чудом остались в живых. Отец Кайла позвонил ему, чтобы показать новостную ленту и отметить место, где была его машина, когда террористы врезались в «хаммеры» эскорта.

– От них никак не защититься. – Отцовский голос звучал поверх дерганых динамичных кадров, склеенных встык. На них из желтого пламени клубами валил черный дым, а люди стояли, кричали и не знали, что делать: происходящее было снято наладонником какого-то прохожего. – Они использовали разведдрон – я заметил, как что-то пронеслось за окном, прежде чем ударило. Их целью были солдаты, не мы.

– Здесь у нас тоже поработал смертник, – сказал Кайл.

– Ответственность за все произошедшее взяла на себя некая группа карсеваков^[28], о которой раньше никто не слышал. Они использовали весь свой арсенал за один заход.

– А разве они не достигают состояния мокши^[29] сразу, как взорвут себя в Варанаси?

– Они в это верят, сын. В то, что твоя душа освобождается из колеса реинкарнаций. Но у меня такое чувство, будто это был их последний удар. Ситуация выправляется. Рана перенимают контроль. Люди замечают, что мы меняем жизнь к лучшему. Мы и правда вышли из тупика.

Кайл любил, когда отец говорил о военных делах, хотя на самом деле он был инженером-конструктором.

– Так что, Салим добрался домой живым и невредимым?

Кайл кивнул.

– Хорошо.

Кайл услышал, как отец вздохнул, – так вздыхают мужчины, вынужденные говорить о том, о чем не хотят.

– Салим – хороший пацан, добрый друг.

Очередной вздох. Кайл ждал, пока он перерастет в «но».

– Кайл, ты же знаешь, та игра. Ну...

Значит, не «но», а «ну».

– Ну, она, конечно, действительно обучающая, и в нее с удовольствием играет много людей. Они много из этого берут, но игра не совсем правильная. То есть она не точная. Она подается как симулятор эволюции, и ничего больше. Но если хорошенько задуматься, она следует правилам, которые кто-то составил. Кто-то написал код, поэтому все в ней происходящее – просто эволюция в рамках более глобального проекта, разработанного намеренно. Только тебе об этом не говорят, Кайл, и это нечестно: игра притворяется тем, чем не является. И поэтому она мне не нравится – потому что она скрывает правду. Знаю, что бы я ни говорил, то, чем вы занимаетесь с Салимом, – это ваши дела, но я правда думаю, что в доме тебе в нее играть не стоит. Здорово иметь доброго друга – помнится, когда Келис была твоего возраста и мы жили в Заливе, у нее была действительно славная подружка, девочка из Канады, но мне кажется, хорошо бы тебе завести друзей своего круга. Ладно? А теперь предлагаю посмотреть рестлинг по кабельному.

* * *

Рефери вышел из игры после первых тридцати секунд, когда ему врезали головой по яйцам, поэтому секьюрити с поднятыми головами и опущенными стволами прибежали, только когда уровень децибел превысил типичный рокот машин в Варанаси. Женщина-охранник в полном камуфляжном обмундировании с умным визором обхватила Кайла руками и вытащила его из боя без правил, в который превратился матч среди команд младше одиннадцати.

– Я вас засужу – засужу так, что кишки продать придется. Ваши дети будут жить в картонной коробке, да пустите же меня, – кричал Кайл.

Охранница тянула его прочь.

Драка вышла полномасштабная: участвовали все – мальчики, девочки, болельщики, чирлидеры. Внизу этой кучи-малы были бомбардир Салим и Оззи Райан. Секьюрити разняла их и отправила разведдроны, которые слетались на всякое необычной действо, обратно в дежурные гнезда. Прибыли парамедики. Была кровь, синяки, ссадины, порванная одежда и фонари под глазами. Было много слез, но никаких контузий, сотрясений и переломов не обнаружилось.

А затем настал черед допросов с пристрастием.

Тренер Джо: «О'кей, так не хотите сказать, что все это значило?»

Оззи Райан: «Он первый начал».

Бомбардир Салим: «Лжец! Ты был первый».

Тренер Джо: «Мне плевать, кто начал, – я хочу знать, что все это значило».

Оззи Райан: «Он – врун. И весь его народ – сплошные вруны, да в них ни словечка правды».

Бомбардир Салим: «Ага! Ага! Сам такой – врешь как дышишь».

Оззи Райан: «Видите? Им нельзя доверять: он для них шпионит – вот вам правда; пока его тут не было, террористы сюда не проникали, а с тех пор, как он тут оказался, каждый день что-нибудь да стрясется. Он шпион: он им рассказывает, какими путями можно к нам пробраться, чтобы замочить, потому что считает, будто мы все животные и все равно попадем в ад».

Тренер Джо: «Господи Иисусе, Кайл, что случилось?»

Кайл Рубин: «Не знаю, я ничего не видел, только услышал шум, типа как... и когда я взглянул, они катались по земле и рвали друг дружку на части».

Бомбардир Салим: «Было совсем не так... Поверить не могу, Кайл, что слышу от тебя такое. Ты присутствовал при всем – ты слышал, что он сказал».

Кайл Рубин: «Я слышал, только как вы кричали, а отдельных слов не разобрал...»

Допрос с пристрастием. Часть вторая.

Отец Кайла: «Мне позвонил тренер Джо, но я не собираюсь устраивать тебе разнос – думаю, тебя уже хорошенько отчитали. Я разочарован, однако кричать на тебя не стану. Скажи только одно: Райан назвал Салима нехорошим словом?»

Кайл Рубин: (бормочет).

Отец Кайла: «Сын, Райан использовал расистский термин в отношении Салима?»

Кайл Рубин: (шаркает ногой).

Отец Кайла: «Я думал, Салим твой друг. Твой лучший друг. Если бы кто-то обидел моего лучшего друга, кем бы или чем бы он ни был, я бы за него, пожалуй, заступился».

Кайл Рубин: «Оззи сказал, что Салим тухлый ниггер, от которого разит карри, а вместо мозгов у него понос. Он сказал, что они все шпионы, а Салим просто стоял и ничего не делал, поэтому я пошел и врезал ему, ну то есть Райану, а он бросился на Салима, не на меня, а затем навалились все. Райан и Салим оказались внизу, и все они кричали мне, что я любитель ниггеров и карриедов, и они пытались меня достать, а потом пришла охрана».

В конце концов все закончилось тем, что футбол отменили на месяц и было решено, что, когда его возобновят, Салим играть уже не будет – никогда. В военном городке для бхаратцев стало небезопасно.

* * *

Деваться было некуда: он стоял на островке безопасности – изгнанник среди нескончаемого потока транспорта, на кружке бетона, где его высадил водитель фатфата, заметив, что Кайл перебирает кэпсы.

– Эй ты там, проваливай, жулик, чертов го́ра^[30].

– Что, здесь? Но...

Двадцать сантиметров спереди и двадцать сзади, с одной стороны высокий мужчина в белой рубашке и черных брюках, с другой – толстуха в пурпурном сари, пахнущая мертвыми розами. Маленький желто-черный пластиковый пузырь фатфата был похож и звучал как шершень по мере того, как он удалялся, стуча колесами, среди прочего транспорта.

– Вы не можете так со мной поступать: мой отец строит вашу страну!

Мужчина и женщина обратили на него свои взгляды. На него глазели со всех сторон, каждый миг с тех пор, как он выскользнул с заднего сиденья «Тойоты Хайлюкс» на стоянке фатфатов. Они тогда жаждали его денег: «Эй, сэр, сахиб^[31], хороший чистый кеб, быстрый-быстрый, никаких кругалей, очень надежный, самый надежный фатфат в Варанаси». Откуда ему было знать, что дешевые картонные кэпсы служили деньгами только в военном городке? И вот теперь он стоит на островке безопасности, ни туда ни сюда, никак не пробиться сквозь постоянное движение грузовиков, автобусов, кремовых «Судзуки Марути», мопедов, фатфатов, велорикш и коров; всё это ревело, звенело, гудело, кричало, пытаясь проложить себе путь и при этом не столкнуться со всем остальным. Люди шли сквозь это безобразие, просто ступали на проезжую часть в надежде, что транспорт объедет их, – вот двинулся мужчина в белой рубашке, следом женщина в пурпурном сари. «Ну же, мальчик, пойдем со мной». Он не мог, он не смел. Она ушла, а вокруг него уже толпились новые люди, пихали его, толкали толкали толкали ближе к поребрику, прямо в убийственное движение...

Затем фатфат пробился через это безумие, гудя клаксоном, виляя, изящно прокладывая путь сквозь хаос к островку безопасности. Пластиковые двери распахнулись, и там – там сидел Салим.

– Давай-давай.

Кайл запрыгнул внутрь, дверь опустилась, и водитель, нажав на клаксон, направил фатфат в колесный водоворот Варанаси.

– Хорошо, что я тебя искал, – сказал Салим, постучав по лайтхёку, свернувшемуся у него за ухом. – С помощью этой штуки можно найти кого угодно. Что случилось?

Кайл показал ему кепсы из военного городка. У Салима округлились глаза.

– Ты серьезно раньше никогда не выходил наружу, да?

Выбраться из городка оказалось проще простого. Всем было известно, что искали только тех, кто пытался прокрасться внутрь, а не тех, кто желал выйти. Кайлу оставалось только незаметно проскользнуть в кузов пикапа, пока водитель покупал моккачино с собой «У Тиннемана». Он даже выглянул из-под брезента, когда за ними закрывались внутренние ворота, потому что ему хотелось увидеть, какой ущерб нанесла воротам бомба. Роботы уже унесли осколки камней и металлические спагетти, но там, где бетонные блоки были покоцаны, он все равно разглядел армированные стальные прутья, а еще выжженные черные пятна на внутренней стене. Было так интересно, и Кайл так сильно пялился на стену, что, только увидев грузовики, автобусы, кремового цвета «Судзуки Марути», мопеды, фатфаты, велорикши и коров, окруживших пикап, он вдруг осознал, что находится не в военном городке, а за его пределами, на незнакомой улице. Он услышал, как вокруг него ревет город.

– Так куда ты теперь хочешь отправиться? – спросил Салим.

Его лицо светилось энтузиазмом: он жаждал показать Кайлу свой чудесный чудесный город. Таким Салима Кайл еще не видел – Салим за пределами лагеря, Салим в своем городе, Салим среди своих людей. Мансури казался Кайлу чужим. И он не был уверен, что такой Салим ему нравится.

– Можно посмотреть святого оленя Сабхи Нового Бхарата в Сарнате^[32] поле для крикета доктора Сампунанананда, буддистскую ступу Форт Рамнагар ХрамВишнаватх^[33] Джантар-Мантар^[34]...

Слишком слишком слишком много – у Кайла голова шла кругом от количества людей: еще кое-что, чего он не видел, не замечал со своей смотровой площадки на крыше, под всеми этими вертолетами, кранами и военными разведдронами, – люди.

– Река, – выдохнул он. – Река и большие ступени.

– А, гхаты^[35]. Самая лучшая достопримечательность в городе. Они прикольные.

Салим обратился к водителю на языке, которого Кайл от него прежде не слышал. На голос Салима это совсем не походило. Водитель помотал головой – сперва казалось, что он говорит «нет», пока не выяснилось обратное, – затем он круто развернул фатфат на большом кольце вокруг статуи Ганеши и помчал прочь от стеклянных башен Ранапуры в Старый город. Цветы. У ног слоноголового бога лежали гирлянды желтых цветов и странные связки чили и лаймов, дымили палочки благовоний, а еще там сидел мужчина с грязными толстыми дредами пепельного цвета, губы у него были скреплены рыболовными крючками.

«Ты только посмотри на того мужика...» – хотел прокричать Кайл, но этот чудо-ужас уже остался позади, а перед ними, по обе стороны, разворачивались новые диковины. Тем временем фатфат, бибикая, несся вниз по улицам, становившимся все у́же, темнее и оживленнее. «Слон, вон там слон, а это робот. А те люди, что они несут, это что – тело у них на носилках. ТЕЛО? Ничё се...»

Кайл повернулся к Салиму. Он уже не боялся. Его больше не пихала толпа тел навстречу ужасу и опасности. Вокруг были просто люди – повсюду лишь люди, пытающиеся понять, как им жить. «И почему мне не давали все это увидеть?»

Фатфат спружинил и остановился.

– Все выходим, давай-давай.

Их транспорт втиснулся между группкой велорикш и японским грузовичком. Ни одно колесное средство тут не проехало бы, зато люди давили со всех сторон. Мимо проплыл очередной труп – его несли на высоко поднятых над головами носилках. Кайл инстинктивно пригнулся, когда на крышу фатфата легла тень, затем дверца распахнулась, и он вылез прямо на корову. Кайл собирался ударить глупую тушу, но Салим перехватил его руку и закричал:

– Не трогай корову – она особенная, ну типа священная.

Разговаривать здесь можно было лишь криком. А не потеряться, только если вцепиться друг в друга. Салим потащил Кайла за запястье к будочке в ряду рыночных ларьков с пластиковыми навесами, там еще гудели холодильные шкафы. Салим купил две «Лимки», продемонстрировав продавцу кэпсы из лагеря, которые тот принял как новую валюту. И снова Кайлу на руку легла ладонь, останавливая его.

– Пьем здесь: тут есть контейнер для сбора тары.

Они прислонились спинами к жестяному прилавку и смотрели, как мимо плывет город, попивали «Лимки» прямо из бутылок (если бы мама это увидела, она принялась бы кричать о бактериях вирусах инфекциях) и чувствовали себя как два самых настоящих джентльмена. На миг, когда уличный шум вдруг притих, Кайл услышал, как звонит его наладонник. Он вытащил его из кармана брюк, смутившись оттого, что у всех вокруг были куда более яркие, умные, компактные модели, чем у него, и увидел, что звонит мама, как будто она знала, какой грязный поступок Кайл совершил. Он таращился на номер, на улыбающуюся анимированную иконку, звенела мелодия. Затем он нащупал кнопку выключения, и анимация со звуками отправились в небытие.

– Ну же. – Он резко поставил пустую бутылку на прилавок. – Пойдем, что ли, взглянем на реку.

Двадцать шагов, и он уже был на месте, а Ганг разливался перед ним – такой огромный и яркий. Узкая аллейка и толпа людей вынесли его к болезненному свету – свету загрязненного желтого неба, свету с ярусов мраморных ступеней, что спускались к реке, и свету самой реки, куда более широкой и ослепительной, чем он когда-либо себе представлял, белой, словно в русле текло молоко, а не вода. Затем были люди: весь мир не мог вместить такое количество людей – разодетые в цветные одежды и обувь, они толпами спускались к реке, грудились под наклоненными плетеными зонтами, чтобы поговорить, заключить сделку и помолиться; люди стояли по пояс в самой воде, зачерпывали ее, и она сверкала, вытекая сквозь пальцы, а они молились и мылись – мыли себя, детей, стирали одежду, смывали грехи. А еще плыли лодки: большие суда на подводных крыльях прокладывали себе путь в доки среди снующих весельных лодочек; пилигримы направлялись в Рамнагар, а их рулевые стояли на корме и отталкивались веслом; были тут туристические лодки с навесами, дети гребли на надутых тракторных шинах в поисках всякого речного мусора, а еще покачивались блюдца из манговых листьев с масляными свечками – их спускали на воду люди. Ганг раскрывался перед Кайлом сцена за сценой: следом он подметил здания – гостевые домики, отели и хавели^[36], примыкающие к лестницам, нелепые розовые водяные башни, многокупольные мечети и золотые шпили храмов, а еще маленькие храмики, кренящиеся в ил, пассажи, пирсы и галереи, а там, за рекой, за желтым песком и черными рваными палатками святых, возносились трубы и цистерны химических и нефтеперерабатывающих заводов, над которыми реяли зелено-бело-оранжевые знамена Бхарата с изображением колеса.

– Ого, – сказал Кайл. – Ничё се. – И потом добавил: – Круто.

Салим был уже на полдороги вниз по ступенькам.

– Шевелись!

– А ничего за это не будет? Мне можно?

– Всем можно. Давай уже, возьмем лодку.

Лодку. Люди в мире Кайла так не поступали, но вот уже мальчишки усаживались на сиденья, пока кормчий отталкивался от берега. Лодкой правил мальчик немногим старше самого Кайла, с такими зубами, что в военный городок его ни за что бы не пустили, и при всем этом Кайл ему завидовал, ведь у него были лодка, и река, и все эти люди вокруг, и жизнь без законов, нужд и обязательств. Он вез их между плавающих масляных свечей, которые назывались «дия», как объяснил Салим, мимо гхатов, где стояли тощие оголодавшие садху^[37] с голыми задами, мимо гхатов, где люди хлестали одеждами по каменными платформам для стирки, и гхатов, на которые высаживались пилигримы, сталкивающие друг друга в воду, так им не терпелось поскорее прикоснуться к святой земле Варанаси, гхатов с буйволами – «где где они?» – вопрошал Кайл, а Салим указывал на ноздри и черные-пречерные изогнутые рога, едва торчащие из воды. Кайл водил рукой по воде, а когда опустил ее, на ней осели золотые лепестки цветов. Он разлегся на сиденье и наблюдал за тем, как мимо проплывают мраморные ступени, а за ними осыпающиеся, изъеденные плесенью фасады домов, а еще дальше верхушки самых высоких башен Нью-Варанаси, и потом еще желтые облака. Тогда он понял, что, даже когда совсем состарится и ему будет сорок, а может больше, он всегда будет помнить этот день и этот разноцветный свет и плеск воды о борт лодки.

– Ты должен это увидеть, – прокричал Салим.

Лодка теперь направлялась к берегу, лавируя между туристическими корабликами, плавучими сувенирными ларьками и дрейфующими цветочными гирляндами. На ступеньках горели костры, их мрамор пятнал черный пепел, разносимый ногами, а у самого края на волнах покачивались полуобгорелые поленья. Еще среди углей виднелись обожженные кости. По бедра в воде стояли мужчины, погружая в нее и водя из стороны в сторону широкими плетеными корзинами.

– Это домы, они заправляют всем на гхатах кремации. По сути, они неприкасаемые^[38], но, несмотря на это, очень богатые и могущественные, потому что никто, кроме них, не имеет права проводить похороны, – поясняет Салим. – Они ищут среди пепла золото.

Гхаты кремации. Место смерти. Эти костры и кучи дерева и пепла – это все мертвецы, подумал Кайл. Вода под их лодкой полна мертвецов. Носильщики спихнули носилки в воду, мужчина с красной веревкой на плечах принялся поливать водой белый саван. Он делал это очень тщательно и методично, как следует омывая труп. Управляющий лодкой мальчишка опустил весла, чтобы лодка не двигалась. Носильщики вытащили тело и положили его поверх большой кипы поленьев. Затем невероятно тощий мужчина в белых одеяниях с недавно обритой головой (из-за чего кожа на черепе казалась бледной и нездоровой) навалил еще деревяшек сверху.

– Он старший сын, – объяснял Салим. – Это его обязанность. Они богатые люди. Хороший погребальный костер стоит дорого. Большинство используют электрические печи. Нас, конечно же, хоронят так же, как и вас.

Все произошло быстро и совсем без церемоний. Мужчина в белом полил маслом поленья и тело, взял зажженную деревяшку и почти небрежно ткнул ею в конструкцию. На речном ветру пламя затрепетало и почти погасло, поднялся дымок, а затем из него потянулись язычки. Кайл смотрел, как занимается огонь. Люди отошли назад, не особо обеспокоенные происходившим, даже когда груда горящих поленьев развалилась, а голова и плечи трупа выкатились из пламени.

«Вон там горит человек», – думал Кайл. Ему приходилось напоминать себе об этом. Трудно было поверить в происходящее – все вокруг никак не вязалось с его миром, его жизнью. Это захватывало – все равно что документалки о дикой природе на спутниковом телевидении. Он стоял достаточно близко, чтобы унюхать вонь горящей плоти, но запах был слишком странный и чуждый. Он не касался Кайла. Кайл не мог поверить. «А ведь Салим тоже впервые видит подобное», – решил он. И все же это было супер супер круто.

Внезапно раздался треск – хлопок прозвучал чуть громче, чем выстрелы, которые Кайл слышал на улицах ежедневно.

– Это лопнул череп того чувака, – сказал Салим. – Теперь его дух свободен.

В этот момент шум, который гудел где-то на задворках сознания Кайла, стал очень реальным. Двигатели самолетов, сообразил он. Поворотные турбореактивные. Такие громкие, куда громче, чем раньше, даже чем когда он смотрел, как они поднимаются в небо с аэродрома в военном городке. Участники похоронной процессии глазели, домы тоже отвлеклись от промывания пепла и подняли взгляды. Мальчишка, управляющий лодкой, перестал грести и смотрел круглыми глазами. Кайл обернулся и увидел нечто одновременно чудесное, ужасное и странное: джет с маркировкой Коалиции летел над рекой по направлению к нему, да, к нему, – очень низко и медленно, словно ступал на цыпочках по водной глади. На мгновение Кайл вспомнил, как сам ходил по бурлящим водам океанов Альтерры. Речной транспорт убирался с пути самолета, чьи повернутые вниз двигатели рисовали белые полосы на зеленой поверхности. Их гребущий схватился за весла, желая удрать, но со стороны гхатов донесся рев второй машины. Кайл посмотрел назад и увидел, как по ступеням, распихивая народ и разбрасывая по сторонам пепел и поленья, спускается десант Коалиции в полном боевом облачении, с опущенными визорами. Провожающие покойника и домы принялись возмущаться – взметнулись кулаки, солдаты в ответ прицелились. Мальчишка-лодочник в ужасе вертел головой, а рокот реактивных двигателей становился все громче и громче. И вот уже Кайлу казалось, что этот шум – часть его самого, а когда он обернулся, то увидел, что гигантская машина, наполовину закамуфлированная под город, а наполовину под реку, разворачивается, выпускает шасси и садится на воду. Одинокое весло проплыло вниз по течению. Неглубокая вода едва закрывала колесо. Опустился задний трап. Шлемы. Пушки. Среди всего этого Кайл различил знакомое лицо – отец. Он выкрикивал что-то нечленораздельное под рокочущий аккомпанемент двигателей. Солдаты на берегу тоже кричали. Кричали люди. Вокруг стоял один сплошной крик-крик-рев. Папа Кайла подзывал его – ко мне ко мне. Дрожа от страха, мальчишка-лодочник поднялся, опустил в воду оставшееся весло и, используя его наподобие шеста, принялся толкать лодку к трапу. Кайла схватили руки в перчатках и вытащили из раскачивающейся лодки на трап. Все кричали и кричали. Теперь уже солдаты на берегу показывали Салиму и мальчишке «сюда-сюда, эта штука сейчас взлетит, уходите оттуда».

Отец пристегнул Кайла, а рокот двигателя снова набрал силу. Кайл почувствовал, как мир перевернулся, а затем река стала удаляться. Джет заложил вираж. Кайл выглянул из окна. Солдаты подтягивали к берегу лодку, Салим стоял на корме и смотрел на самолет, подняв руку в прощальном жесте.

* * *

Допрос с пристрастием. Часть третья.

Отец провел воспитательную беседу на тему: «Ты хоть соображаешь, в какой был опасности, сколько доставил хлопот, сколько это стоило».

– Мы объявили полномасштабную тревогу. Полномасштабную, понимаешь?! Мы думали, тебя похитили. Все так решили, все за тебя молились. Естественно, ты им всем напишешь. Извинишься как полагается, в письмах, никакой электронной почты. Зачем ты вообще выключил свой наладонник?! Один звонок, всего один звонок, и не было бы никаких проблем – мы бы не возражали. К счастью, мы можем отследить устройство даже в выключенном состоянии. У Салима тоже большие неприятности. Теперь это главное происшествие, понимаешь? Вы попали во все газеты, не только те, что в военном городке. И на телевидении засветились – вас показывали в новостях «СКАЙ-Индия». Вы нас всех поставили в неловкое положение, выставили большими-большими дураками. Как если бы мы пошли колоть орехи кувалдой. Отцу Салима пришлось уйти в отставку. Да, ему настолько стыдно.

Но Кайл знал, что в душе его папа пылает радостью и облегчением, потому что сын вернулся.

Другое дело мама. Мама была экзекутором.

– Совершенно ясно, что доверять мы тебе не можем. Ну конечно же, ты под домашним арестом. Я-то думала, ты понимаешь, какая тут ситуация, знаешь, что здесь не так, как в других местах, что мы подвергаем себя опасности, когда не можем положиться друг на друга. В общем, пока мы не уедем, я не могу тебе доверять. А что касается твоего отца, то ему придется уволиться. Мы все бросим и вернемся домой, и, бог тому свидетель, теперь твоему папе уже никогда не дадут такой хорошей должности. А насчет того мальчишки, Салима, можешь забыть, да, забудь о нем. Ты его больше не увидишь.

Той ночью Кайл выплакал все глаза: он ревел до тех пор, пока его не начало колотить, до рыданий, в которых не осталось ничего, кроме ощущения конца света. Гораздо позже он услышал, как открывается дверь.

– Кайл? – раздался мамин голос. Он замер в постели. – Прости меня. Я очень расстроилась. Я наговорила всякого, чего не должна была. Ты поступил плохо, но мы с отцом все же решили, пусть у тебя будет это.

Что-то легло возле его щеки. Когда дверь закрылась, Кайл включил свет. Мир снова мог вращаться. Все наладится. Он разорвал упаковку из пузырчатого пластика. Внутри, свернувшись, словно манящий палец или буква арабского алфавита, лежал лайтхёк. А наутро первым делом, еще до школы и завтрака (разве что пилигримы были первее него и уже спустились к реке), Кайл поднялся на крышу «Гайз Плейс», прикрепил хёк за ухом, натянул перчатку-наладонник и отправился в полет над солнечными фермами, водонапорными башнями, кранами, строительными вертолетами и облаками, устремляясь ввысь в мир Салима.

Пылевой убийца

В детстве ко мне в комнату прибегала стальная обезьяна. Айя^[39] укладывала меня спать рано, потому как растущему ребенку нужен сон, много-много сна. Я ненавидела спать. За узорчатой каменной перегородкой джали^[40] на моей веранде мир полнился жизнью, которую не хотелось пропускать. Айя выставляла надзирателей, но стальная обезьяна была одним из моих роботов-охранников, а потому для них оставалась невидимой. Я лежала на боку, укутанная теплом ароматных сумерек, – сперва над оградой балкона показывалась маленькая голова, затем я различала одну руку, потом вторую, а затем уже обезьянку целиком. Целую минуту она сидела на перилах, а потом соскальзывала в ночные тени, заполнявшие мою комнату. Когда глаза привыкали к темноте, я видела, как она наблюдает за мной, поворачивая голову из стороны в сторону. Обезьянка была симпатичной: металлический корпус отполировали до такой степени, что на ощупь он был мягкий, как кожа, – стоило роботу подойти поближе, я просовывала руку между антикомариных сеток и гладила его. Еще на нем выгравировали символ моей семьи, модель и серийный номер. Стальная обезьянка была не столь умной, как ее живые собратья, что цапались и дрались на крышах, но достаточно сообразительной, чтобы карабкаться по выступам, башням и резным стенам Дворца Джодхры и охотиться на роботов-убийц, посланных Азадами. Поутру роботы-обезьяны выстраивались на выступах и крышах с поднятыми солнечными капюшонами, и тогда они напоминали богов и демонов, среди статуй которых рассаживались, отдавая приветствие солнцу.

Свою жизнь никогда не считаешь особенной. Это просто твоя жизнь, твой мир, даже если живешь во дворце раджпутов и от безжалостной семьи соперников тебя защищают механические обезьяны. Даже когда ты оружие.

В этих двух словах мои воспоминания об отце: его лицо, как марварская луна^[41], заполняет все мое поле зрения, губы полные и красные, как спелый гранат, он говорит мне: «Падмини, ты – оружие. Орудие нашей мести Азадам». Лицо матери при этом не появляется: я никогда ее не знала. Она жила на закрытой женской половине зенаны^[42]. Из женщин я видела только свою айю – сумасшедшую Харпал, которая каждое утро выпивала стакан своей собственной, еще теплой мочи. Все остальные вокруг были мужчинами. Ну и еще был наш управляющий – хидмутгар^[43] Хир. Не мужчина и не женщина – иной. Ньют. В общем, как я говорила, твоя жизнь всегда кажется тебе нормальной.

Каждую ночь робот-обезьяна приходил наблюдать за мной и вращал головой в одну и в другую сторону. Как-то ночью он выскользнул из комнаты на своих маленьких пластиковых лапках, а я выбралась из кровати, окруженной сетками, и направилась за ним прямо в шелковой пижаме. Робот скакнул на балкон, а оттуда в два прыжка оказался на лозе, что тянулась вокруг моего окна. В свете полной луны его глаза блестели. Обеими руками я схватилась за прочные сплетения лоз толщиной с мое бедро и полезла следом. Зачем я карабкалась за стальной мартышкой? Может, все дело было в том, как лунный свет играл на ее титановом корпусе. Или потому, что все происходило во время великого фестиваля воздушных змеев, когда мы запускаем огромного змея в форме человека с хвостом птицы и распростертыми крыльями вместо рук. Отец соблюдал ритуалы и традиции всех фестивалей, всех пиршеств богов. Вот что отличало нас от и делало лучше Азадов. Тот мужчина с крыльями вместо рук, парящий в небе над двором перед моими покоями, на чьем лице играло солнце, видел дальше и выше, чем я, единственная дочь Джодхра, когда-либо сумела бы. В свете луны я карабкалась по лозе во дворе нашего дворца, словно одно из тех существ, что появлялись в сказках айи о богах и демонах. Стальная обезьяна показывала дорогу, скача с балкона на балкон, пробегая по выступам и барельефам с изображением героев легенд и полногрудых апсар^[44]. Я не задумывалась о том, как высоко нахожусь. Я чувствовала себя столь же легкой и лучезарной, как человек-птица. Наконец обезьянка замерла на парапете под светом звезд и поманила меня лапой. Я подтянулась и выбралась на крышу. Мгновенно армия механических обезьян возникла передо мной, как войско Ханумана^[45]. Блеснул металл: роботы выставили оружие – трубки для метания игл, обработанных смертельным нейротоксином. Семья всегда отдавала предпочтение ядам. Я подняла руку, и, уловив химию моего тела, они отступили – все, кроме моего проводника. Он скакал и прыгал передо мной. Я ступала босиком по залитому лунным светом миру куполов и башен, каждый шаг приближал меня к янтарному подсвеченному небу над городом за пределами дворца. Для невежд по ту сторону наш дворец выглядел как фасад с окнами, эркерами и джарокха^[46], но все было не так на самом деле. Я вскарабкалась по ступеням, идущим за фасадом, на самую вершину – самый высокий балкон. Из груди вырвался вздох. Передо мной распростерся великий Джайпур – залитый светом фонарей и пульсирующим неоном улей красных, белых и мигающих желтых огней, гудящих вдоль базара Джохан. С деревьев свисали мириады лампочек, словно звезды упали с ночного неба; вывески магазинов сверкали бьющей по глазам иллюминацией; мерцание тиви-экранов потоком стекало по стенам Старого города. И все это отражалось в черных водах, плещущихся во рву, что мой отец выкопал вокруг дворца. И это во время засухи.

С улицы доносился шум: машины, сотни мелодий, тысячи голосов. Меня покачивало на моем высоком пьедестале, но страшно не было. Ноги́ касалось что-то мягкое – моя стальная мартышка прижималась ко мне, цепляясь за теплый розовый камень пластиковыми пальцами. Я рыскала взглядом среди паутины огней в поисках острых углов Джантар-Мантар – обсерватории, которую мои предки выстроили три сотни лет назад. Вот поднимался высокий клин Самраты Янтры – гномона высотой с семиэтажный дом, показывающего время с точностью до двух секунд, а там расположилась залитая светом прожекторов чаша Джай Пракаш Янтра, на белом мраморе которой нанесена небесная карта. Горячий ночной ветер трепал мою пижаму; с переполненного базара долетал запах плавящегося жира и специй, а еще биодизеля и пыли. Робот-обезьяна беспокойно ерзал у моей ноги, издавая странные вопли. Глянув, я увидела изогнутый, словно парус, шрам из света на теле ночи. На западной оконечности Джайпура, в новом промышленном городе, выше всех остальных возносилась стеклянная башня. Небоскреб Азадов, наших врагов, являлся полной противоположностью нашего традиционного дворца в стиле раджпутов и светился изнутри голубым. «Я разрушу эту башню», – подумала я.

Затем раздались голоса. Крики.

– Эй, гляди. Там наверху.

– Где?

– Там. Видишь?

– Что это?

– Человек?

– Не знаю.

– Эй ты там, покажись.

Я наклонилась и аккуратно глянула вниз. Меня ослепило светом, источником которого оказались фонарики в руках двух дворцовых охранников в броне. Они направили на меня свое оружие.

– Все в порядке, все в порядке, не стреляйте, бога ради, это всего-навсего девочка.

– Мэмсахиб! – прокричал солдат. – Мэмсахиб, стойте на месте, не шевелитесь, даже не моргайте, мы идем за вами.

Когда распахнулась дверь и на крышу высыпал отряд солдат, чтобы спустить меня вниз, я все еще глазела на светящийся скимитар азадовской башни.

На следующее утро меня привели в зал для аудиенций – диван – на встречу с отцом. Жару и грязный воздух отсекали специальные поля, модифицирующие климат, – в открытом, обрамленном каменными колоннами зале было прохладно и тихо, ни дуновения ветерка. Отец восседал на троне из подушек, между двумя гигантскими серебряными чашами, которые высотой превосходили два моих роста; они всегда стояли наполненные священными водами Ганга. Отец выпивал стакан этой воды каждое утро на рассвете. Он был очень традиционным раджпутом. За ухом у него виднелась пластиковая загогулина лайтхёка. Для него диван был переполнен народом – его виртуальные помощники-сарисины, спроецированные прямо в зрительные центры черепа, сновали туда-сюда-туда-сюда-туда-сюда, занимаясь делами «Джодхра Уотер».

Моих братьев тоже позвали – они сидели на полу, чувствуя себя неловко, и одергивали рукава и полы непривычных старомодных одеяний, которые натирали тут и там. Встреча была официальной, отсюда и наряды. Позади отца преклонил колени Хир, спрятав руки в рукавах. Я не могла прочесть выражение глаз эно, скрытых за затемненными поляризованными линзами. Хира вообще никогда не удавалось разгадать. Не мужчина и не женщина – эно, чьи мышцы проступали необычными переплетениями под гладкой персиковой кожей. Мне всегда казалось, что эно я не нравлюсь.

Деактивированный робот лежал на спине, скрючив конечности, словно высохший паук. Я часто находила дохлых насекомых по углам комнаты, там, где айя Харпал ленилась убираться.

– Это был очень глупый и неосторожный поступок, – сказал отец. – А если бы джаваны^[47] тебя не нашли?

Я стиснула зубы, раздула ноздри и принялась раскачиваться на подушках.

– Я просто хотела увидеть город. В конце концов, это мое право. Ради этого ты меня обучаешь – ради того мира, что раскинулся там, снаружи, а потому я имею право на него взглянуть.

– Вот когда повзрослеешь. Когда станешь наконец... женщиной, тогда и взглянешь. Мир не безопасен – ни для тебя, ни для всех нас.

– Я не увидела ничего опасного.

– А тебе и не нужно. Достаточно того, что опасность заприметит тебя. Подосланные Азадами убийцы...

– Но ведь я оружие. Ты всегда мне об этом твердил. Как Азады могут мне навредить, когда я их смерть? Как я могу быть оружием, если мне не позволено видеть то, против чего я должна выступить?

Правда, однако, заключалась в том, что я понятия не имела, о чем говорил отец и каким образом мне предстояло обрушить башню из голубого стекла на розовые улицы Джайпура.

– Хватит. Этот робот неисправен.

Отец сделал жест пальцем, и стальная обезьянка вскочила на лапы, высвобожденная из оков оцепенения. Сбитая с толку, она вертела головой по сторонам в столь знакомой мне манере. Тут же стены замерцали отраженным от металла светом – это скопище роботов устремилось вниз по резному камню и через двор, выложенный розовым мрамором. Стальная обезьянка издала странный механический крик и попыталась удрать, но цепкие пластиковые лапы схватили ее, стянули вниз, перевернули на спину и контур за контуром, чип за чипом, проводок за проводком порвали на части. Когда роботы с ней покончили, от моей обезьянки не осталось ни одной достаточно большой детали, чтобы я могла ее разглядеть. Грудь, горло и виски сдавило от неудержимого желания разрыдаться, но я ему не поддалась – ни за что я не стала бы плакать перед этими мужчинами. Я взглянула на Хира. Темные линзы, как всегда, ничего не выдавали. Но по тому, как солнце блестело в этих жучиных глазах, я знала, что эно смотрит на меня.

С того дня моя жизнь переменилась. Отец понимал, что связь между нами рассыпалась на отдельные бусины точно так же, как роботы разобрали на винтики мою стальную обезьяну. Но коль скоро я уже выглянула за стены своей жизни, мне разрешили выходить из дворца и бывать в мире. В компании Хира и охраны я отправлялась на базары и в торговые центры на бронированном автомобиле. Летала к родственникам в Джайсалмер и Дели на джете с вертикальным взлетом. Посещала фестивали, мелу^[48] и пуджи^[49] в храме Говинды^[50]. Учили меня по-прежнему во дворце – преподаватели и сарисины. Но у меня появились новые друзья – тщательно проверенные и выхоленные дочери всех высокостоящих, принадлежащих к высшим кастам руководителей компаний. Они одевались и обувались по последней моде, носили макияж и украшения, что были в тренде, то же самое касалось гаджетов. Эти девушки одевали и красили меня, вплетали медные и янтарные бусины в мои волосы; они возили меня по магазинам и звали на вечеринки у бассейна – в самый разгар засухи! – а еще провести время в прохладных летних домиках в горах. Но они всегда чувствовали себя неудобно в статусе моих подруг: они никогда не были свободны, никогда не были по-настоящему друзьями. Они меня боялись. Но никто не отменял шопинг и путешествия, мелодии из сериала «Звезда Азии»^[51] и светские сплетни, а потому я позабыла свою стальную обезьянку, которую я притворно считала своим другом, и то, как ее собратья разнесли ее по винтикам.

Но другие не забыли.

Они помнили ночь после моего четырнадцатого дня рождения. В диване священник из храма Говинды провел пуджу^[52]. Четырнадцать – особый возраст: тогда я стала женщиной. Меня благословили огнем и пеплом, светом и водой и дали сари – наряд настоящей женщины. Друзья обернули меня в него и украсили руки замысловатыми узорами мехенди, нанесенными темной хной. На месте третьего глаза красным они нарисовали мне бинди^[53] касты кшатриев, после чего провели по кругу среди аплодирующих руководителей компаний туда, где должна была пройти грандиозная вечеринка. Были подарки и поцелуи, по всему периметру двора расставили еду. А еще пришли репортеры и открыли настоящее французское шампанское, которое мне разрешили пить, ведь теперь я была настоящей женщиной. Отец организовал музыкальное шоу со звездой MTV Анилой – самой что ни на есть реальной, а не искусственным интеллектом, – и я во всем своем новом убранстве и блеске женщины скакала и кричала наряду с подружками-подростками. Под конец ночи, когда прислуга унесла пустые серебряные блюда, а роуди^[54] Анилы принялись паковать оборудование, отцовские джаваны вынесли огромного воздушного змея Джодхров и запустили этого сияющего крылатого мужчину-птицу цвета огня в ночное небо над Джайпуром, к размытым звездам. Я же отправилась в свои новые покои, в женскую половину, зенану, а мерзкая старуха Харпал заперла резные двери в мою детскую.

Именно это меня и спасло, когда ударили Азады.

Я проснулась за мгновение до того, как Хир ворвался в мою комнату, но в ту секунду я не сразу сообразила, где и почему нахожусь, – незнакомая кровать, странная комната, чужой дом и тело, которое я еще не успела познать.

Хир. Здесь. Только эно совсем не походило на привычного Хира. В уличной одежде. Мужской одежде. В руке эно сжимало пистолет. Большой, двуствольный – одно дуло, чтобы убивать людей, другое – машины.

– Вставайте, мэмсахиб, и следуйте за мной. Вы должны пойти со мной.

– Хир...

– Сейчас же, мэмсахиб.

Губы шевелились, пытаясь подобрать нужные слова, пока я тянулась за одеждой, сумкой, обувью и прочими вещами. Хир швырнул меня через всю комнату, и я болезненно ударилась о сундук в стиле раджпутов.

– Да как ты смеешь... – начала было я и тут словно в замедленной съемке увидела, как поднимается ствол. Вспышка молнией озарила комнату. Раздался визг металла, запахло паленым, и по мраморному полу просвистел дымящийся стальной корпус робота-охранника, напоминающий вращающуюся тушку горящего паука. С поднятыми хвостом и жалом. Не в состоянии понять, явь это или все еще сон, я протянула руку к мертвому роботу. Хир оттащил меня.

– Умереть решила? Робот может быть все еще активен.

Эно грубо вытолкнул меня в коридор и напоследок выпустил последний электромагнитный заряд в комнату. Раздалось протяжное завывание, словно повернули пробку в бутылке, а затем все смолкло. В этой тишине я впервые расслышала выстрелы, крики мужчин, рев двигателей, взлет джетов, женский плач. Рыдания. И со всех сторон, сверху и снизу, щелканье семенящих пластиковых лапок.

– Что происходит? Что стряслось?

Внезапно меня пробил озноб и начало колотить от ужаса.

– На Дом Джодхра напали, – отвечал Хир.

Я вывернулась из мягких объятий.

– Тогда я должна идти, должна сражаться, защитить нас. Я – оружие.

Хир раздраженно покачал головой и ударил меня рукояткой пистолета по виску, да так, что в ушах зазвенело.

– Дуреха, пойми же наконец! Азады здесь – они убивают все вокруг. Твой отец, твои братья – Азады не щадят никого. Они бы и тебя убили, но забыли, что ты теперь в другой комнате.

– Папа? Арвинд и Киран?

Хир тянул меня за собой. У меня кружилась голова, но не столько от удара, сколько от новостей, которые мне сообщил ньют. Я была в шоке. Отец, братья...

– Мама? – спросила я голосом трехлетки.

– Только генетическая.

Мы свернули за угол. И тут одновременно произошли две вещи. Хир заорал: «Ложись!», и, упав на гладкий мрамор, я заметила свору роботов-обезьян, мчавшуюся ко мне по стенам и потолку. Я накрыла голову руками и вскрикивала каждый раз, когда Хир стрелял, выпуская пулю за пулей, пока канистра с газовым топливом не грохнулась на пол.

– Азады хакнули и перепрограммировали роботов. Безбожные механические предатели. Идем же!

Мягкая рука с наманикюренными ногтями схватила и потянула меня. Шум, свет и темнота, тела и больше ничего, до тех самых пор, пока я не оказалась на заднем сиденье быстрого немецкого автомобиля. Хир разместился рядом, баюкая пистолет на коленях, словно младенца. От пушки исходил запах горячего электричества. Дверцы захлопнулись. Щелкнули замки. Взревел мотор.

– Куда?

– В Хиджра-Махал.

Машина набирала скорость, направляясь к воротам, а с наккар хана^[55] сыпалось все больше и больше роботов-обезьян. Я слышала, как хрустят и лопаются раздавленные колесами стальные тельца. Один зацепился за дверцу и попытался пробить стекло когтями – водитель резко повел автомобиль в сторону и сбросил обезьяну о фонарный столб.

– Хир...

Внутри все взрывалось, распадалось, превращалось в набор цветов, сценок, звуков и обрывков ночного города. Отец моя голова братья моя голова мама семья моя голова моя голова моя голова.

– Не бойся, – сказал ньют, взяв мою ладонь в свои. – Все в порядке. Ты в безопасности. Ты теперь с нами.

* * *

Дом Джодхры, переживший столетия, пал, а я стала жить в доме ньютов. Как и все здания в Джайпуре, он был розовым, а еще совершенно не бросался в глаза. Наверное, в своей прошлой жизни, как я теперь ее называла, я сотни раз проезжала мимо жилища ньютов, понятия не имея, какие секреты скрываются за его фасадом с изображениями иволг и резными окнами. А были там прохладные комнаты и коридоры из мрамора, башенки, дворы, цистерны с водой и пруды в садах – видели и знали о них только небеса и птицы. Хотя Хиджра-Махал всегда стоял особняком. В другую эпоху он был дворцом, где жили хиджра^[56] и евнухи. Бесполые, которых все избегали, притом что они являлись неотъемлемой частью всех ритуалов Джайпура, располагались в самом сердце Старого города, хоть и отдельно от всех.

Всего их было шестеро: астролог и провидица Сул, составлявшая натальные карты джанампатри для селебов с самих кинобульваров Мумбаи; пластический хирург Дахин, преображающий лица людей на другой половине земного шара при помощи телеуправляемых машин, имеющих точность до пикометра^[57]; ритуальная танцовщица Лил, исполняющая древние танцы натч^[58] и выступающая на традиционных фестивалях; писатель Джанда, которого половина Индии благодаря колонке со сплетнями знала исключительно как Эново Высочество Стерва; Сулейра, чьи вечеринки и мероприятия не сходили с языков высшего сообщества от Шринагара до Мадураи; и Хир, некогда хидмутгар в Доме Джодхра. Шестеро моих охранников завернули меня в тяжелую чадру, словно мусульманку, и отвели в комнату с высоким потолком и множеством маленьких зеркал. Их теплые сухие руки придавили меня к тахте и крепко держали, когда я начала метаться и кричать, наконец осознав весь ужас случившегося, а затем хирург Дахин прижал эффузор к моей руке.

– Успокойся. Поспи.

Проснулась я среди звезд. Я было подумала, что умерла, что меня пронзила во сне ядовитая игла азадовского робота-убийцы, которые сотнями штурмовали окна Джодхра-Махала. Но тут до меня дошло, что это всего лишь осколки зеркал на потолке: отраженный в них свет единственной свечи превращался во множество огоньков. Рядом с моей низкой кроватью на коврике дхурри в позе лотоса сидел Хир.

– Как долго...

– Два дня, дитя.

– Они...

– Все мертвы. Не стану лгать. Все до одного.

Но даже после своего падения Дом Джодхры нанес ответный удар, как кобра, которой палкой переломили спину. Ракеты, что годами держали в секрете, что, подобно летучим мышам, висели под карнизами магазинов и крышами автобусных остановок, расправили крылья, включили моторы и принялись отслеживать феромонные профили азадовских автомобилей. Среди безумного джайпурского потока машин вспыхивали огненными шарами бронированные «лексусы», прокладывающие себе дорогу до аэропорта постоянным бибиканьем. Те, кому повезло доехать до места назначения, даже там оказывались в опасности: боеголовки Джодхра находили свою цель – взлетающий джет, – титановыми когтями цеплялись за воздухозаборник двигателя и выжидали, когда самолет наберет нужную высоту, на которой не выживет никто. После взрыва на гномоны Джантар-Мантара на миг ложились тени, отмечая время мести Джодхры. В трущобах от падающих обломков начинались пожары.

– Они...

– Джахангир и бегум^[59] Азадов погибли во время взрыва джета. Ракеты уничтожили большую часть совета директоров, но им удалось отразить нашу атаку на их штаб-квартиру.

– Кто выжил?

– Младший сын, Салим. Род не прервется.

Я села на низкой постели, пахнущей сандалом. Звезды вокруг моей головы сверкали драгоценными камнями.

– Значит, дело за мной.

– Мэмсахиб...

– Ты разве не помнишь, что он говорил, Хир? Что говорил отец? «Ты – оружие, никогда не забывай об этом». Теперь я знаю, кто моя цель.

– Мэмсахиб... Падмини. – Впервые в жизни эно назвал меня по имени. – Ты все еще в состоянии шока – ты не понимаешь, что говоришь. Поспи. Тебе нужен отдых. Поговорим утром.

Эно приложил палец к своим полным губам, после чего вышел из комнаты. Когда из мраморного коридора перестали доноситься тихие шаги, я подошла к двери. Во мне в единую мелодию сплетались праведность, ярость и жажда мести. Заперто. Тяжело дыша, я лупила по дверям и орала. Но Хиджра-Махал не слушал. Я вышла на балкон, нависавший над переулком. Даже будь я в состоянии разнести затейливую каменную джали, мне пришлось бы прыгать с высоты десяти метров, чтобы оказаться на улице, где гул фатфатов, авторикш и такси сменился ночным потоком телег и велогрузовичков, на которых торговцы пряностями доставляли свои товары. Свет медленно затоплял переулок, прокрадывался в мою спальню: по мере того как он становился ярче, я могла прочесть заголовки утренних газет. «ВОЙНА ЗА ВОДУ: ДЕСЯТКИ ЛЮДЕЙ СТАЛИ ЖЕРТВАМИ ПРОТИВОСТОЯНИЯ РАДЖЕЙ». «УНИЧТОЖЕНИЕ ДЖОДХРА ВЫЗВАЛО ХАОС В ДЖАЙПУРЕ. ПОЛИЦИЯ НЕ В СОСТОЯНИИ ОСТАНОВИТЬ КРОВАВУЮ ВЕНДЕТТУ».

В Раджпутане^[60] вода – это жизнь, вода – это власть. Полиция и судьи были у нас в кармане. У нас и Азадов. В этом мы были схожи. Когда боги дерутся, разве смертным придет в голову их судить?

– Триумфальная поездка, падение из окна в объятия любви, свадьба и траур? Это все? – спросила я.

Астролог Сул медленно кивнула. Я сидела на полу в обсерватории эно. Сквозь прорези в медных курильницах, окружавших меня, поднимался дым благовоний. На первый взгляд обстановка комнаты была настолько бедной, что и садху почувствовал бы себя здесь некомфортно. Но стоило моим глазам привыкнуть к полумраку, необходимому тому, кто является машиной предсказаний, как я увидела, что каждый сантиметр розового мрамора испещрен извилистыми линиями и надписями на хинди, настолько миниатюрными и точными, что можно было подумать, их начертали маленькие божества. Свет проникал в комнату через единственное отверстие в форме звезды, проделанное в сводчатом потолке: звездные покои Сул располагались в самой высокой башне Хиджра-Махала, ближе всего к небесам. Пока эно с помощью наладонника чертила в воздухе расчеты джанампатри, я наблюдала за тем, как яркий луч солнечного света ползет по вырезанной в полу арке, отмеряющей фазы Дома Меены. Сул поймала мой взгляд, но мне было любопытно рассмотреть еще одного ньюта вблизи. Прежде я знала только Хира. Мне и в голову не приходило, что их может быть целых шесть не то что на всю Индию, а в одном только Джайпуре. Сул была толстой, кожа и глаза имели нездоровый желтый оттенок. Эно постоянно вздрагивала и куталась в шали, хотя в расположенной прямо под солнцем башне было невыносимо жарко. Я искала подсказки, пытаясь понять, кем эно была прежде – женщиной или мужчиной. Женщиной, решила я. Хира я всегда считала мужчиной – экс-мужчиной, хотя эно никогда не касался этой темы. Мне было ясно, что она запретная. Те, кто сделали Шаг-В-Сторону, никогда не оглядывались.

– И что? Ни мести, ни справедливости?

– Не веришь мне, взгляни сама.

Мне закрепили лайтхёк за ухом, и извилистые линии тотчас ожили, превратившись в мифических существ, унизанных звездами. Крокодил Макара, бык Вришаба, рыбы-близнецы Меена, двенадцать раши^[61]. Покорная дочь Канья^[62]. А между ними петли и арки двадцати семи накшатр^[63], разделенных на четыре пады^[64]; колеса внутри колес, вращающиеся вокруг моей головы, словно лезвия, и я, сидящая на мраморном полу Сул.

– Для меня во всем этом нет смысла, ты же знаешь, – сказала я, побежденная вращающимися числами. Сул подалась вперед и нежно коснулась моей щеки.

– Триумфальная поездка, падение из окна в объятия любви, свадьба и траур. Окно для вдовы. Доверься мне.

* * *

– Юные девушки поистине прекрасны изнутри. – Мечтательный голос доктора Дахина вещал из-за слепящих хирургических ламп, пока кушетка, на которой я лежала, откидывалась назад. – Ни тебе следов загрязнений, ни противных вредных гормонов. Все свежо, чисто и мило. В большинстве случаев я работаю только с кожей пациентов. Это редкая привилегия – заглянуть глубже.

Полночь. Кабинет пластической хирургии в подвале Хиджра-Махала, весь отделанный хромом и пластиком. Полчаса, что удалось урвать между последними консультациями (леди из высшего общества, прячущие лица и свою личность за вуалями и чадрами) и тем моментом, когда Дахин подключит лайтхёк к зрительным центрам своего мозга и наденет перчатки-манипуляторы, управляющие роботами-хирургами в операционных на другой половине шара. Эти аккуратные и проворные танцующие пальцы доктора Дахина. Такими ловкими пальцами не мог похвастаться ни один мужчина.

– Нашел уже? – спросила я.

Глаза слезились от яркого света. Встроенные в лампы и выносные камеры вглядывались в мое тело, проецируя его часть за частью, орган за органом прямо в голове Дахина. По традиции только хиджра имели право обследовать тела женщин из зенаны, после чего они докладывали докторам.

– И чего ты ждешь? Лазеров в пальцах? Выдвижных стальных когтей? Настольной ядерной бомбы в животе?

– Отец тысячу раз повторял, что я – оружие, что я особенная... Что я уничтожу Дом Азадов.

– Чо чвит^[65], если бы там что-то и было, вот этот приборчик мне бы все показал.

На глаза наворачиваются слезы. Но я делаю вид, что причина тому – яркий свет.

– Может, все-таки там что-то есть? Поменьше размером – то, что ты не увидел. Ну там... жучки. Или какое-то заболевание.

Дахин вздохнул, и я представила, как эно качает головой.

– Я могу провести полную диагностику, но мне потребуется день-другой.

Что-то просеменило возле уха. Повернув голову, я замерла: робот-паук размером с мой большой палец направлялся к горлу. С той ночи прошел уже месяц, но я по-прежнему не доверяла роботам, и мне казалось, что я уже никогда не смогу. Крохотный укол в шею, мимолетная боль, а робот уже направлялся к животу. Острые точные ножки легонько впивались в кожу, и меня передернуло.

– Дахин, можно я спрошу – ты это делал?

– О да, малыш. Это – и больше. Много, много больше. Я работаю лишь с внешностью. Чтобы стать как я – стать одним из нас, – нужно углубиться внутрь, дойти до самих клеток.

Робот теперь топтался у меня на лице. Я с трудом удерживалась от того, чтобы не смахнуть его и не расплющить. Я была особенной. Я была оружием. И с помощью этой машины я узнаю, каким именно образом.

– Очень непросто стереть твой пол. Тебя, малыш, разбирают на части. До последнего кусочка. Все это плавает в баке с жидкостью. А затем они собирают тебя обратно. Но ты уже другой. Никакой.

«Зачем? Для чего так с собой поступать?» – хотелось спросить мне. Но что-то царапнуло в уголке глаза, отвлекая меня: робот взял образец оптического нерва.

– Три дня, малыш, и у нас будут результаты обследования.

Через три дня Дахин действительно принес мне результаты. Я сидела в павильоне павлинов, выходившем на базар. Сквозь джали дул теплый ветер, навевая запах пепла и роз, и переворачивал страницы, исписанные аккуратным почерком. Ни тебе имплантов. Ни суперсил или необычных способностей. Во мне не обнаружилось ни абнормальных нейронных структур, ни специально созданных боевых вирусов. Я была совершенно обычной четырнадцатилетней девчонкой из касты кшатриев.

* * *

Я перепрыгнула через палку. Еще в воздухе замахнулась своим посохом, описав им низкую дугу, и выбила оружие из рук Азада. Его посох со стуком прокатился по деревянному полу в зале. Азад махнул ногой в мою сторону, перекатился, чтобы поднять свой шест, но я приложила его навершием палки прямо в висок, отчего Азад рухнул на пол, как куль с бельем. Перескочив через тело, я занесла посох, чтобы врезать окованным медью наконечником в нервный узел прямо за ухом. Мгновенная смерть.

– И добивание.

Посох замер в миллиметрах от вражеской головы. Я вытащила лайтхёк из-за уха, и Азад растворился в воздухе, как джинн. Сидя на полу тренировочного зала, Лил отложила свой посох и отключила хёк. Из зрительных центров эно пропал образ меня – врага, спарринг-партнера и ученика. Как обычно во время наших тренировок, я гадала, какой аватар эно выбирала для меня. Эно никогда не говорила. Возможно, видела меня такой, какая я есть.

– Любая дуэль – это танец, как любой танец – это дуэль.

Таков был первый урок, что мне преподала Лил, когда согласилась учить меня силамбаму^[66]. В течение многих недель я наблюдала за эно с балкона, смотрела, как она отрабатывает шаги, движения головой и изящные жесты рук, из которых состоял ритуальный танец. Затем однажды, после того как эно отпустила своих учеников, что-то подсказало мне, что нужно остаться. Вот тогда я увидела, как эно разделась, оставив на теле один лишь дхоти^[67], и достала из шкафа бамбуковый посох, после чего принялась скакать, кружиться и топать по полу, атаковать и защищаться, практикуя древнее кераланское боевое искусство.

– Что ж, раз уж я не родилась оружием, придется им стать.

Кожа Лил была темного оттенка, как у южан, а еще я всегда думала, что эно куда старше, чем кажется на первый взгляд. Доказательств у меня не было, но я подозревала, что Лил – самая старая из всех обитателей Хиджра-Махала, что эно была здесь задолго до того, как пришли остальные. У меня родилось такое чувство, будто Лил некогда носила официальный статус хиджры и что все танцевальные движения, которые эно практиковала и которым учила, сохранились с тех времен, когда ни один фестиваль и свадьба не проходили без участия скандальных евнухов-маргиналов.

– Хочешь стать оружием? Если будешь резать всех, кто пытается к тебе приблизиться, в конечном итоге порежешь себя. Ты могла бы стать чем-то получше оружия.

Но я повторяла свою просьбу каждый день, и вот однажды вечером, во время великого фестиваля Говинды, когда в воздухе висел густой смог и тяжелый запах благовоний, эно пришла ко мне. Я сидела возле окна и просматривала всякие каналы с трепотней через лайтхёк.

– Итак. Бой на посохах.

В тот первый день, стоя босиком в тренировочном зале, в адидасовских шортах и растянутом спортивном топе, я удивилась, когда Лил прикрепила мне лайтхёк. Я-то думала, что буду драться с самой гуру.

– Тщеславное дитя. То, чему я тебя научу, способно убить одним ударом. Гораздо безопаснее биться с твоим аватаром, вот тут. – Эно постучала по лбу. – А тебе сражаться против моего образа. Ну или того, что ты себе представишь.

На протяжении нескольких месяцев я отрабатывала танец и ритуальные движения силамбама, прыжки, замахи и уколы, боевые крики и резкие удары, а также когда их стоит наносить. Я пылала на тренировочной площадке, орала керальские боевые гимны, атаковала, парировала, наносила смертельные удары с такой скоростью, что трудно было уследить.

– Дитя, ты слишком тяжело ступаешь. А должна парить, отринув гравитацию. Это должно быть красиво. Смотри.

Лил отталкивалась от земли, опираясь на посох, и казалось, будто время замирало вокруг эно, будто эно зависала в воздухе, словно выдох. Вот тогда я начала понимать Лил, начала понимать, что значит быть ньютом в доме хиджр. Все основывалось на красоте – не мужской и не женской. Некой третьей красоте.

С окончанием суровой и сухой зимы пришел конец и моим тренировкам. Я спустилась в зал, как всегда в адидасовской форме, но на Лил был танцевальный костюм, а на щиколотках позвякивали колокольчики. Посохи были убраны.

– Так нечестно.

– Ты научилась драке на посохах, ты способна убить одним-единственным ударом. Разве этого недостаточно, чтобы стать тем оружием, которым ты так хочешь быть?

– Но настоящего мастерства можно добиться только годами тренировок.

– Тебе и не нужно становиться мастером. Поэтому с сегодняшнего дня я прекращаю твою подготовку: ты должна была усвоить достаточно, чтобы понять, как совершенно бесполезно то, что ты хочешь сделать. Если тебе удастся подобраться близко, если ты когда-нибудь научишься летать, тогда тебе, может, и удастся убить Салима Азада, но его солдаты тут же разрежут тебя на части. Пойми же, Падмини Джодхра, все закончилось. Они победили.

* * *

По утрам, когда свет просачивался на небольшой балкончик через джали, рисуя на полу солнечных птиц, Джанда попивал кофе и жевал паан^[68], лениво взмахивая пальцем, когда хотел закрыть очередную страницу в своем зрительном центре: эно проглядывал новости со всей Индии – от Большого Качского Ранна^[69] до Сундарбанских лесов^[70] Бенгала.

– Деточка, невозможно быть стервой, если не читать!

Пополудни, за легким ланчем, Джанда писал тексты для своей скандальной колонки сплетен: кто чем занимался, где и с кем, зачем и почему, и как часто, и что об этом стоит думать добропорядочным людям. Эно никогда не брал интервью. Реальность мешала творчеству.

– Милая моя, они просто обожают мои сплетни. Так у них появляется повод, чтобы возбудиться и побежать к своим адвокатам. Многие из них на протяжении долгих лет вообще не испытывали никаких эмоций, а тут такое.

Сначала Джанда меня пугал: эно был похож на маленькую обезьянку, которая вечно что-то просматривает и проверяет, глядит на тебя жирно подведенными глазами, анализирует, выискивает слабости, чтобы пройтись по ним позже своим язвительным язычком. Позже я поняла, что в этих вырезках и заметках эно кроется сила: раз слушок, два сплетенка, три намек на что-то – сложи все вместе, и получится картина мира. Меня осенило, как такие вещи можно использовать в качестве оружия. Знание было силой. Поэтому, когда на смену сухой зиме пришла страдающая жаждой весна, а газетные заголовки кричали «МУССОН ЛИШЬ СОН?» и «РАДЖПУТАНА^[71] СТРАДАЕТ ОТ ОБЕЗВОЖИВАНИЯ», Джанда помог мне составить образ Салима и его компании. Я стала читать не только сенсационные заголовки, но и бизнес-статьи, а следом научилась видеть его лицо за текстом: «АЗАД МАРОДЕРСТВУЕТ НА ТРУПАХ СОПЕРНИКОВ», «САЛИМ АЗАД ВОЗРОЖДАЕТ ДИНАСТИЮ», «„АЗАД УОТЕР“ ПОДКЛЮЧИЛАСЬ К ПРОЕКТУ „ПЯТИ РЕК“». В разделах о жизни высшего общества я видела его на свадьбах, вечеринках и премьерах. Глядела на то, как он катается на лыжах в Непале, бродит по торговым центрам в Нью-Йорке и смотрит гонки в Париже. В новостной ленте Биржи я читала про то, как с каждой заключенной сделкой растут акции «Азад Уотер», следила за новыми инвестициями, объявлениями о захватах и выкупе других компаний. Я узнала, какая Салиму Азаду нравится музыка, какие рестораны, портные, дизайнеры, кинозвезды и какие супер-супер быстрые автомобили. Я знала, чьи романы лежали у него на прикроватной тумбе, могла поименно назвать людей, которые вручную шили Азаду обувь, тех, кто делал ему массаж головы и зажигал пирамидки благовоний вдоль его позвоночника, кто пилотировал его частные джеты и программировал его роботов-охранников.

Одним душным задымленным вечером, после того как Джанда убрал со стола тали^[72] с остатками сладостей, который эно всегда ставил, пока я работала («Ешь-ешь, дорогуша, ешь и действуй»), в тусклом свете я заметила на внутренней стороне его предплечья два ряда бугорков на коже. Тут я вспомнила, что не раз видела их у Хира и что они были такой же неотъемлемой чертой ньюта, как и отсутствие любых половых органов, тонкие кости, длинные руки и лысый череп. Глядя на них в сумерках, я вдруг поняла, что никогда не спрашивала об их назначении.

– Для чего они? О, дорогуша. – Джанда хлопнул в ладоши. – Для чувств. Ради чего еще мы бы согласились на эти уродливые мурашки? Каждая шишечка вызывает определенную химическую реакцию в мозгу. Мы их касаемся, милочка. Играем на них, как на инструментах. Мы можем испытывать то... что не испытываете вы. Эмоции, для которых у вас нет названий, которые нельзя описать, а только пережить. Мы сделали Шаг-В-Сторону – туда, где мы не мужчины и не женщины, на территорию ньютов.

Эно повернул руки запястьями кверху, и широкие рукава наряда скользнули вниз, обнажая два ряда четких бугорков, напоминавших комариные укусы, хорошо видных в желтом свете. Мне вспомнилась гармоника^[73], на которой любили играть музыканты в старом Дворце Джодхра: пальцы одной руки бегали по клавишам и кнопкам, а вторая рука нагоняла воздух мехами. На ней можно было сыграть любую мелодию. Я вздрогнула. Увидев выражение моего лица, Джанда снова спрятал руки в рукава. А потом, когда передо мной появилась очередная газета, я испытала эмоцию, для которой у меня не было имени, потому что ее можно было только прочувствовать. Мне казалось, что о Салиме Азаде я знаю все, но на этом двойном развороте он распахивал окованные медью ворота в Джодхра-Махале, моем прежнем доме, месте, где его семья уничтожила мою. Сверху шел кричащий заголовок: «АЗАД ПОКУПАЕТ ДВОРЕЦ СВОИХ БЫВШИХ СОПЕРНИКОВ. ПРОШЛОЕ ЗАБЫТО». Под этим заголовком размещалось фото – на нем Азад стоял возле колонны в диване и заслонял глаза от солнца, а его подчиненные управляли воздушным змеем в виде горящего человека-солнцептицы, запущенного высоко в горячее желтое небо, над башенками и укреплениями махала.

* * *

Одетая и накрашенная как Радха, божественная жена Кришны, я ехала верхом на раскрашенном слоне по розовым улицам Джайпура. Впереди, покачиваясь в такт, шел оркестр – звуки кларнетов и рожков отражались от стен зданий. Лил танцевала среди и вокруг музыкантов: эно была одета как танцор-мужчина, во всем красном, сверкали и скрещивались клинки эно, кружились юбки эно, позвякивали колокольчики. Следом за нами шла процессия из еще двадцати слонов, их лбы были разукрашены в цвета Холи^[74], а из паланкинов торчали развевающиеся флаги и золотые зонтики. Надо мной пронесся беспилотник, за которым хвостом тянулся гигантский, но почти невесомый баннер с изображениями Святой пары^[75] и текстами божественных благословений. Дети и подростки, тоже в красном, рисовали алые узоры в воздухе при помощи дымовых факелов и бросали в толпу пригоршни цветного порошка. «Холи хай! Холи хай!» Рядом со мной Сулейра, откинувшись на спинку золотого паланкина, махал толпе своей флейтой. Джайпур превратился в нескончаемый туннель звуков: радостные возгласы, праздничные кричалки, бибиканье фатфатов.

– Я же тебе говорил, чо чвит, что пора выбраться из дворца.

Дни в Хиджра-Махале сливались в один, так что я и не заметила, как прошел целый год, за который я ни разу не ступила на улицу. И тогда-то Сулейра, посредник, шут и организатор вечеринок, пружинистым шагом вошел в мои покои, ткнул в меня своей флейтой и заявил:

– Дорогуша, ты просто обязана стать моей женой.

Вот тогда до меня дошло, что настало время Холи – Фестиваля слонов. Мне всегда нравился этот праздник – самый яркий и сумасшедший из всех.

– Но меня могут увидеть...

– Деточка, ты будешь вся синяя. Да и кто посмеет прикоснуться к невесте бога в день ее свадьбы.

И вот, синяя с ног до головы, я сидела, откинувшись на позолоченных подушках, рядом с Сулейрой, который готовил все эти публичные празднования последние шесть месяцев. Эно был тоже целиком синий и нисколечко не походил на человека – ни на мужчину, ни на женщину, ни на ньюта. Город превратился в сплошную толчею, на улицах было невыносимо жарко, воздух загустел от обилия углеводородных паров настолько, что на слонов нацепили защитные очки, но я наслаждалась каждым мгновением. Я оказалась за пределами Хиджра-Махала – я была на свободе.

Сулейра-Кришна активировал чипы в голове слона взмахом синей руки, и зверь, повернув налево, двинулся через ворота в Старый город, а следом шли танцующий оркестр и скачущий танцор с мечами. Толпа расплескалась по аркадам и далеко на соседние улицы. Не осталось ни одного свободного балкона; женщины и дети осыпали нас горстями цветного порошка. Оркестр ушел вперед, а Лил с партнером обменивались постановочными ударами.

– А кто это там? – спросила я, внезапно напрягшись.

– Самый важный и почетный гость, – отвечал Сулейра, ловя похвалы зрителей. – Очень богатый и могущественный человек.

– Кто это, Сулейра? – повторила я свой вопрос. Внезапно на этой вонючей джайпурской жаре меня пробрал холод. – Кто он?!

Но танцовщики и оркестр ушли вперед, и наш слон занял их место перед подиумом. Одно прикосновение кришновской флейты Сулейры, и слон повернулся к возвышению и опустился на колени, кланяясь. Высокий молодой мужчина в костюме раджпутов и огненно-красном тюрбане поднялся под аплодисменты, его лицо светилось от восторга.

Я знала размер обуви и знак зодиака этого человека. Знала, кто скроил его костюм и какой слуга повязывал ему этот тюрбан. Знала о нем все, кроме того факта, что он окажется сегодня здесь и будет смотреть парад Холи. Я приготовилась к прыжку. Один удар; флейта Сулейры подойдет в качестве оружия. Но я так и осталась сидеть на месте, потому что увидела нечто, поразившее меня куда больше. Позади Салима Азада, склонившись к нему и шепча что-то на ухо, стоял Хир. Черные, как обсидиан, глаза эно скрывались за поляризованными линзами.

Салим Азад восторженно хлопнул в ладоши.

– Да, да, именно ее! Приведите ее ко мне. Приведите ее в мой дворец.

* * *

Итак, из Хиджра-Махала я вернулась в Джодхра-Махал, который теперь стал дворцом Азадов. Я прошла через медные ворота, под высокой башней, с которой впервые взглянула на Джайпур в ночь стальной обезьяны. Пересекла двор. Серебряные чаши со священной водой Ганга по-прежнему стояли в обоих концах дивана, откуда мой отец управлял своей водной империей. Боги и обезьяны взирали со стен, пока джаваны Азада тащили орущую и сопротивляющуюся меня от машины, вверх по лестнице в женскую часть зенаны.

– Там лежал мой брат, и там же он умер. Там погиб мой отец, – вопила я, а они тянули меня по коридору, через который я убегала год назад.

На мраморных полах не было ни пятнышка – их отполировали до блеска, а я не могла вспомнить, где текла кровь. На входе в зенану меня ждали компаньонки, ведь мужчинам не дозволено было пересекать порог женской половины, но и на них я набросилась, лупя кулаками и пиная ногами, применяя все навыки, которым меня обучила Лил. Они с криками разбежались, но в результате я пребывала под прицелом солдатских пушек до тех пор, пока не прибыли домашние роботы. Потом можно было сколько угодно колошматить их, но на панцирях из алмазного волокна не оставалось ни царапины.

Вечером меня привели в Зал разговоров: в этой уютной старой комнате мужчины и женщины, разделенные изысканной каменной джали, идущей через все помещение, могли вести беседы и сплетничать. Салим Азад шагал по мраморному полу, отполированному сотнями ног. На нем было традиционное одеяние раджпутов. Мне это показалось нелепым. Следом за ним шел Хир. Минут пять Салим Азад расхаживал взад и вперед, изучая меня. Я прижалась лицом к джали и пыталась смутить его своим пристальным взглядом.

Наконец он заговорил:

– У тебя есть все, что нужно? Если ты чего-то хочешь, только скажи.

– Твое сердце на тали, – крикнула я.

Салим Азад отступил на шаг.

– Мне жаль, что приходится так поступать... Но прошу, пойми – ты здесь не пленница. Мы с тобой последние из рода. Хватит смертей. Я вижу только один способ остановить эту вражду – объединить два наших дома. Но принуждать тебя я не стану, это было бы... Невежливо, бессмысленно. Я должен тебя спросить, а ты должна ответить. – Он подошел ближе к каменной стенке, но держался на таком расстоянии, чтобы я не смогла нанести ему удар силамбама. – Падмини Джодхра, ты выйдешь за меня замуж?

Его предложение прозвучало настолько нелепо, глупо и тщеславно, настолько невозможно, что я едва не брякнула «да». Проглотив слово, я откинула голову и смачно плюнула в него. Правда, слюна приземлилась на каменную решетку и потекла вниз по барельефу на песчанике.

– И ты пойми, что я соглашусь только на твою смерть, убийца.

– Тем не менее я продолжу задавать тебе этот вопрос день ото дня, пока ты не ответишь «да».

Салим Азад резко развернулся, взметнулись полы его одеяния. Следом за ним, спрятав руки в рукава, глядя черными камушками глаз, последовал Хир.

– Что до тебя, хиджра, – крикнула я вдогонку, просунув руку через отверстия в каменной джали, готовая схватить, разорвать на части, – ты следующий, предатель.

В ту ночь я подумывала о том, чтобы последовать примеру великого Ганди и уморить себя голодом: перед этим старым, хрупким, оголодавшим и изможденным человеком отступила целая империя, и Индия получила свободу от британцев. Я засунула пальцы в глотку, чтобы меня вырвало тем немногим, что я заставила себя съесть вечером. Потом я сообразила, что из оголодавшей и мертвой меня получится плохое оружие – Дом Азадов продолжит свое плавание и без помех отправится в будущее. Единственным, что заставляло меня цепляться за жизнь, не давало мне сойти с ума в те первые дни в зенане, были слова отца: «Ты – оружие». Мне оставалось лишь выяснить, как оно работает.

Ночью маленький робот-подметальщик приехал и убрал мою рвоту.

Дальше все шло так, как и обещал Азад. Каждый вечер, когда солнце касалось укреплений форта Нахаргарх, стоящего на холме и возвышающегося над Джайпуром, он являлся в Зал разговоров. Салим Азад рассказывал мне историю своей семьи: то, как двадцать поколений назад его предки прибыли в Центральную Азию, а оттуда двинулись далее, на великую Индо-Гангскую равнину, где они построили империю, которая отличалась невероятным богатством, изяществом и красотой и которой не было равных. Они не были воинами или правителями. Они были ремесленниками и поэтами, изготовителями элегантных миниатюр и авторами ювелирных стихов на языке поэтов урду. Пока Великие Моголы возводили форты и вели кровавые гражданские войны, предки Азада из придворных поэтов и живописцев становились советниками, затем визирями и хидмутгарами, причем не только у моголов, но и у раджпутов, маратха, а затем Восточно-Индийской компании и британского правительства. Он потчевал меня историями о своих блестящих предках и их поступках, к которым трудно было остаться равнодушным: об Асламе, что встал между армиями двух враждующих императоров – отца и сына – и тем самым спас Пенджаб; о Фархане, что передавал любовные записки английского дипломата дочери Низама Хайдарабада^[76] и таким образом чуть не уничтожил три княжества; о шахе Хуссейне, выступавшем вместе с Ганди против правления британцев, человеке, которого Джинна^[77] попросил поддержать отделение Пакистана и который отказался, несмотря на то что всю его семью вырезали во время этнической чистки, последовавшей за объявлением Независимости. Он рассказывал мне о Салиме Старшем, своем дедушке, основателе династии, приехавшем в Джайпур в ужасном 2008-м, когда впервые не пришел муссон, и запустившем программу очистки воды в деревнях, которая спустя десятилетия выросла в великую водную империю Азадов. Сильные мужчины, трудные времена, захватывающие истории. И каждую ночь, когда солнце садилось за форт Нахаргарх, он задавал свой вопрос:

– Ты выйдешь за меня замуж?

Каждую ночь я уходила, не сказав ни слова.

Но с каждой прошедшей ночью, с каждой услышанной историей, с каждым новым предком молчать становилось все труднее. Люди, о которых он мне рассказывал, были подлинными и сыграли столь же важные роли в истории, как и моя семья. Все они почили, остались лишь мы вдвоем – Азад и я.

Я попыталась связаться с Хиджра-Махалом, спросить совета и найти утешения у своих сестер/братьев, выведать, знают ли они, почему Хир переметнулся и предал меня, но в первую очередь просто для того, чтобы услышать хоть кого-то помимо Азада и спутниковых каналов. Однако все мои звонки отражались из-за белого шума: Салим экранировал мои покои. Я швырнула бесполезным наладонником в крашеную стену, а затем растоптала гаджет каблуком. Впереди меня ждали бесконечные повторяющиеся вечера. Салим продолжит приходить ночь за ночью, пока не получит ответ. Ему некуда было спешить. Может, он собирался свести меня с ума и тем самым добиться согласия?

«Выйди за него». На этот раз я не стала гнать прочь эту мысль. Я вертела ее в голове, смотрела на нее под тем и другим углом, просчитывала последствия. Стать женой Салима было единственным способом выбраться из этой мраморной клетки.

* * *

Полдень. Жара. По прохладному коридору зенаны спешила фигура в объемистых одеждах. Хир. Я позвала эно. Хир не был мужчиной и потому мог входить на женскую половину, как евнухи во времена раджпутов. Эно не страшился приемов, которым меня обучила Лил. Эно знал.

– Намасте, – приветствовал эно.

– Почему ты так со мной поступил?

– Мэмсахиб, я всегда был и остаюсь верным слугой Дома Джодхра.

– Ты предал меня в руки врагов.

– Я спас тебя от их рук, Падмини. Союз с Салимом положит конец глупой, бессмысленной кровавой вендетте. Он сделает тебя партнером. Падмини, послушай, что я скажу: ты не просто станешь женой. Азад-Джодхра. Это имя будет знать вся Индия.

– Джодхра-Азад.

Хир поджал бледно-розовые губы.

– Падмини, Падмини, вечно эта твоя гордость.

И эно ушел, не дождавшись моего разрешения.

В ту ночь, в самый темный и магический час, Салим Азад снова посетил зенану. Силуэт за каменной джали открыл было рот. Я приложила палец к губам.

– Ш-ш-ш. Ничего не говори. Пришел мой час рассказать тебе историю – мою историю, историю Дома Джодхра.

И вот, как в старой мусульманской сказке, сто и одну ночь я сидела на подушках, прислонившись к джали, и нашептывала Салиму Азаду, разодетому по раджпутской моде, чудесные сказки о том, как всадники-кшатрии бросались в атаку и как они, вооруженные тысячами орудий, осаждали великие крепости, о прекрасных принцах с дерзкими усами, что смело сбегали вместе с принцессами, спрятавшись в корзинах, о княжествах, утраченных из-за проигранной шахматной партии, об офицерах-соварах^[78], прошедших подготовку в Сандхерсте^[79] и ставших куда более британскими, чем сами британцы, о воздушно-десантных рейдах против кашмирских повстанцев, о бравых антитеррористических кампаниях, о несравненных матчах поло и зрелищных аудиенциях, в которых принимала участие сотня слонов, о воздушном змее в форме человека-солнцептицы, которого Джодхра запускали в небо над Джайпуром, о тысячелетней истории города. В течение ста ночей я опутывала его чарами, которым меня научили ньюты Хиджра-Махала, а затем на сто первую ночь я сказала:

– Вы кое о чем забыли.

– О чем же?

– Попросить моей руки и сердца.

Он слегка вздрогнул, покачал головой, не веря своим ушам, и улыбнулся. У него были хорошие зубы.

– Так ты выйдешь за меня?

– Да, – ответила я. – Выйду.

* * *

Свадьба должна была состояться через три недели. По расчетам Сул, это был наиболее благоприятный день для союза домов Азадов и Джодхра. Сулейре поручили провести церемонию: сперва по мусульманскому обычаю, затем индуистскому. На основе своей инсайдерской информации Джанда должен был составить список гостей на свадьбу двух династий. «Нас ждет бракосочетание десятилетия. Приходите, или я такое про вас напишу в своей колонке!..» – грозился эно. Великие и славные перекраивали расписания своих встреч, звезды мыльных опер, актеры-сарисины, готовили аватары, как и люди-селебы, которые никак не могли приехать на субконтинент вовремя. Через прикрытые ставни на балкончиках джарока в зенане я наблюдала за тем, как в большом дворе Салим раздает указания своим подчиненным и роботам: архитекторы сюда, дизайнеры по ткани туда, а пиротехники вон туда. Взмывали палатки и павильоны, ряд за рядом устанавливали стулья, клали ковры, на песке чертили узоры, которые сотрут слоны, участвующие в процессии. Над дворцом вокруг черных коршунов-падальщиков кружили роботы-охранники, по большому двору, словно летучие мыши, в поисках наилучшего ракурса сновали камеры-дроны. Стоило Салиму почувствовать на себе мой взгляд, он поднимал глаза, улыбался и приветственно махал рукой. Вдруг смутившись, я отворачивалась, как и положено девочке-невесте. Нас ждала традиционная раджпутская свадьба. Мое затворничество^[80] закончится, только когда я выйду к своему мужу. На те три недели зенана из мраморной клетки превратилась в яйцо, из которого я должна была вылупиться. Но что меня ждало впереди? Власть, невероятное богатство, брак с тем, кто некогда был моим врагом. Я все еще не до конца понимала, люблю я его или нет. Я по-прежнему видела призрачные тени на мраморном полу в тех местах, где убили моих родных. Салим продолжал навещать меня каждую ночь и читал поэзию на урду, из которой я не понимала ни строчки. Я улыбалась и смеялась, но так и не могла решить, любовь я испытываю к нему или же во мне говорит отчаянное желание стать свободной. Сомнения одолевали меня даже наутро дня свадьбы.

На рассвете ко мне пришли женщины: они искупали меня, облачили в желтое сари, сделали прическу и макияж, после чего помазали меня пастой из куркумы. Мою шею украшали драгоценные камни и ожерелья, на запястьях звенели браслеты, а на пальцах красовались кольца. На тело мне нанесли дорогой французский парфюм, снабдили меня талисманами на удачу и советами. После чего компаньонки распахнули окованные медью двери зенаны и в сопровождении роботов дворцовой охраны провели меня коридорами до лестницы, вниз по ступеням и наружу, в большой двор. Лил танцевала и выделывала кульбиты впереди меня: ни одной паре не светит удача, если на их свадьбе нет хиджры, ньюта.

Пригласили всю Индию, и все приехали – кто живьем, кто в виде аватара. Камеры, подвешенные на канальных движителях, сновали повсюду. Моих ньютов, мою семью из Хиджра-Махала, разместили на задних рядах.

– Разве могу я улучшить то, что уже идеально? – промолвил лицевой доктор Дахин, пока мои босые ноги ступали по лепесткам роз в направлении помоста.

– Окно, свадьба, – сказала Сул. – И с помощью богов – одна мудрая пожилая вдова спустя много-много десятков лет.

– Оправа ничто без бриллианта в ней, – воскликнул Сулейра, организатор вечеринок, бросая в воздух розовые лепестки.

В компании своей свиты я ждала под навесом, пока спутники Салима не покинут мужскую половину и не пересекут двор. Следом за ними на белоснежном скакуне ехал жених, конь поднимал копытами в воздух облачка розовых лепестков. Толпа гостей низко протяжно охнула, затем последовал очередной раунд аплодисментов. На платформе Салима поприветствовал мулла. Налетели камеры в поисках лучшего ракурса для съемки. Все парапеты и барельефы были усеяны обезьянами из плоти и металла. Они наблюдали. Мулла самым торжественным тоном спросил меня, хочу ли я стать женой Салима Азада.

– Да, – ответила я, как той самой ночью, когда приняла его предложение. – Я согласна.

Он задал Салиму тот же вопрос, после чего зачитал отрывок из Священного Корана. Мы обменялись контрактами, что засвидетельствовали наши ассистенты. Мулла принес блюдо со сладостями. Салим взял одну, поднял дымчатую вуаль и положил лакомство мне на язык. Затем мулла надел нам кольца на пальцы и объявил мужем и женой. И так объединились наши два враждующих дома – гости поднимались со своих насиженных мест и поздравляли нас, над Джайпуром взмыли праздничные фейерверки, взрывались праздничные хлопушки, а им в ответ вторила орда бибикающих машин, фатфатов и прочего транспорта. По крайней мере на улицах воцарился покой. Пока мы направлялись к длинному прохладному павильону, где должен был состояться свадебный пир, я пыталась поймать взгляд Хира – эно вышагивал позади Салима, спрятав руки в рукава, вытянув шею, поджав губы. Эно напоминал мне стервятника на насесте.

Мы разместились на золотых подушках во главе длинного низкого стола. Наши гости – все большие шишки – занимали свои места: снимали итальянские туфли, усаживались, скрестив ноги, и подтыкали под себя дорогие смокинги из Дели, пока официанты расставляли гигантские тали с праздничной едой. На балконе, выходящем на диван, музыканты ударили по струнам, заиграв мелодию, которая была старше самого Джайпура. Я хлопала в ладоши. Салим откинулся на большую подушку.

– Смотри.

Там, куда он указывал, мужчины запускали огромного воздушного змея в виде человека-солнцептицы. Тот подпрыгивал и нырял на непостоянном ветру, пока не поймал поток посильнее и не взмыл в голубые небеса. Гости снова заохали.

– Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле, – сказал Салим.

Я подняла вуаль, наклонилась к нему и поцеловала в губы. На нас посмотрели все до единого гости. Кто-то заулыбался. Кто-то захлопал в ладоши.

Глаза у Салима округлились. Из них вдруг хлынули слезы. Он попробовал утереть их, но, когда убрал кулаки от лица, веки его опухли, пошли волдырями и не открывались. Он хотел было заговорить, но губы раздулись, потрескались, и из них принялись сочиться кровь и гной. Салим попытался подняться и отодвинуться от меня. Он не мог ни видеть, ни говорить, ни дышать. Руки взметнулись к воротнику вышитого золотом шервани^[81].

– Салим! – закричала я.

Лил вскочила на ноги раньше всех – приглашенных врачей и хирургов, которые только-только поднимались из-за стола. Салим издал слабый пискливый вопль, на другое его опухшая гортань оказалась неспособна. Затем он упал под праздничный стол.

Павильон взорвался криками гостей и врачей – они орали в свои наладонники, а тем временем охрана оцепляла двор. Я беспомощно стояла, пока врачи сгрудились вокруг Салима. Разодетая и разукрашенная, унизанная драгоценностями, я напоминала бабочку. Лицо моего мужа выглядело как потрескавшаяся дыня, натянутый шарик красной плоти. Я отмахнулась от настырной камеры. Больше я ничего не могла сделать. Все, что я помню после, – это то, как Лил и остальные ньюты выводили меня во двор, где приземлялся джет с вертикальным взлетом, двигатели поднимали сладко пахнущую бурю из лепестков роз. Парамедики выносили Салима на носилках. Его рот закрывала кислородная маска. Из рук тянулись трубочки капельниц. Охрана в светоотражающей броне расталкивала больших и знаменитых шишек. Я вырывалась из рук Лил, пока медики закатывали Салима в джет, но эно удерживала меня крепко: эно обладала некой странной, усохшей силой.

– Пусти, пусти меня, там мой муж...

– Падмини, Падмини, ты ничем не сможешь помочь.

– О чем ты?

– Он мертв, Падмини. Твой муж Салим мертв.

С таким же успехом эно могла заявить, что луна – это огромная мышь в небе.

– У него случился анафилактический шок. Ты знаешь, что это такое?

– Мертв? – тихо переспросила я.

В следующее мгновение я уже неслась через двор к взлетающему джету. Я хотела нырнуть под двигатели. Хотела, чтобы меня разметало, как те самые розовые лепестки. Охранники бросились мне наперерез, но первым меня поймала Лил, повалив на землю. Я почувствовала, как руки коснулся эфьюзер, а затем мир поплыл, потому что подействовало успокоительное.

* * *

Спустя три недели я позвала к себе Хира. Первые семь дней, пока спорили юристы, роботы-охранники не выпускали меня из зенаны. Большую часть этого времени я была сама не своя – разбитая горем и обезумевшая от всего произошедшего. Всего один поцелуй. Я стала вдовой, едва успев выйти замуж. Мной занималась Лил, а тем временем адвокаты и судьи приходили к заключениям по юридическим вопросам. Я была единственной законной наследницей «Азад-Джодхра Уотер». На вторую неделю я наконец осознала и смирилась со своим наследием: крупнейшая водная компания в Раджпутане и третья по величине в Индии. Контракты ждали подписания; мне предстояло встретиться с менеджерами и управленцами, а еще подготовить сделки. Я отмахивалась от всех, потому что третья неделя стала моей неделей – временем, когда я поняла, что́ потеряла, как это произошло и кто я такая на самом деле. После этого я была готова к разговору с Хиром.

Мы встретились в диване, между серебряных чанов, которые были заполнены святой водой Ганга по новой традиции, установленной Салимом. На крышах дежурили обезьяны-охранники. Мои обезьяны. Мой диван. Мой дворец. И отныне моя компания. Хир прятал руки в рукава. Глаза эно блестели черным мрамором. Я, в свои пятнадцать лет, была вся в белом – в трауре.

– Как давно ты все это спланировал?

– Еще до твоего рождения. Прежде чем тебя зачали.

– Мне всегда предстояло выйти за Салима Азада?

– Да.

– И убить его?

– Ничего другого тебе не оставалось. Тебя такой сделали.

«Никогда не забывай, – говорил мой отец в прохладной тени этих колон, – ты оружие». Оружие, которое оказалось куда более тайным и глубоко запрятанным, чем я могла себе вообразить, до него не дотянулись даже медицинские роботы Дахина. Оружие, встроенное в мое ДНК: запрограммированное с самого моего рождения, чтобы вызывать летальную аллергическую реакцию у любого члена семьи Азад. Убийца жил в каждой клетке моего тела, в каждой поре, волоске, в каждой пылинке – частице омертвевшей кожи.

Я убила своего возлюбленного поцелуем.

Внутри меня подрагивал гигантский вздох, который мне ни за что нельзя было выпускать наружу.

– Я назвала тебя предателем, хотя ты сказал, что всегда был верным слугой Дома Джодхра.

– Всегда был, есть и с Божьей помощью останусь им. – Хир наклонил лысую голову в легком поклоне. Затем продолжил: – Когда становишься одним из нас, когда делаешь Шаг-В-Сторону, отказываешься от многого – от семьи, от надежды на то, что у тебя когда-либо будут дети... Вы стали моей семьей, моими детьми. Но ты, Падмини, в первую очередь. И я делал то, что был должен для своей семьи. Ты выжила, и теперь у тебя есть все, что принадлежало тебе по праву. Мы не живем долго, Падмини. Наши жизни слишком интенсивны, слишком ярки, сияющи. Слишком много с нами сотворили, и потому мы быстро сгораем. Я должен был удостовериться, что моя семья в безопасности, а моя дочь одержала победу.

– Хир...

Эно поднял руку и отвернулся, а мне показалось, что в его черных глазах мелькнуло серебро.

– Займи свое место во дворце, в компании, это все твое.

В тот вечер я ускользнула от своей охраны и прислуги. Я поднялась по мраморным ступеням, прошлась по длинному коридору туда, где раньше была моя комната – до того, как я стала женщиной, женой, вдовой и владелицей огромной компании. Отпечаток моего пальца разблокировал дверь – комнату заливало пыльно-туманное золото солнечного света. Кровать стояла заправленной, антикомариные сетки аккуратно свернули и закрепили сверху. Я прошла на балкон, ожидая увидеть там джунгли из лоз. С удивлением я вдруг поняла, что прошло чуть больше года с тех пор, как я последний раз ночевала в этой комнате. Я все еще могла разглядеть выступы и выемки, за которые цеплялась руками и ногами, когда карабкалась следом за стальной мартышкой на крышу. Теперь мне было гораздо проще туда добраться. Дверь в конце коридора, которая прежде была заперта для меня, теперь открывала доступ на лестницу. Стоило мне ступить на крышу, как роботы-часовые мгновенно ожили, шерсть вздыбилась на холках, в воздух взмыли трубки для метания игл. Мои пальцы сложились в мудру, вновь активируя режим наблюдения.

Во второй раз я прошла мимо куполов и башенок к балкону, расположенному на самом верху, над фасадом дворца. Снова от вида раскинувшегося у моих голых ног Джайпура у меня перехватило дыхание. В тусклом вечернем свете розовый город вспыхивал и горел. На улицах все еще гудел транспорт, а с базара доносился запах горячего масла и специй. Теперь я легко могла вычислить купола Хиджра-Махала в лабиринте улиц и жилых зданий. Гномоны, полукупола и контрфорсы Джантар-Мантара бросали друг на дружку гигантские тени, путая время. Затем я повернулась к изогнутой стеклянной башне штаб-квартиры Азадов – нет, теперь это была моя штаб-квартира, мой дворец в той же мере, как и эта старая мертвая груда камней в стиле раджпутов. Я низвергла дом наших соперников, но совсем не так, как ожидала. Мне хотелось извиниться перед Азадом точно так же, как он извинялся передо мной каждую ночь в зенане за деяния своей семьи. «Мне постоянно говорили, что я оружие. Я думала, что должна им стать. Я понятия не имела, что меня им сделали».

Как легко было бы шагнуть навстречу машинам – уйти от всего этого. Покончить и с Азадами, и с Джодхра. Украсть у Хира победу. А затем я взглянула на свои ступни, увидела, как украшенные кольцами пальцы, скрючившись, цепляются за парапет, и поняла, что не смогу, что не должна. Подняв глаза, я разглядела на красном горизонте едва заметную темную полоску. Наконец-то пришел муссон. Моя первая семья сделала меня одним типом оружия, но вторая – добрая, сумасшедшая, грустная и талантливая семья ньютов – научила меня самым разным способам, как быть опасной иначе. Улицы пересохли, но надвигался муссон. А в моей власти были резервуары, каналы, насосы и трубы. Я была Махарани^[82] муссона. И вскоре я понадоблюсь людям. Набрав полную грудь воздуха, я представила, что чую дождь. Затем я развернулась и, вышагивая между рядами замерших в ожидании роботов, направилась обратно в свое королевство.

Достойный мальчик

Стараниями робота Джазбир получает наибелейшие зубы во всем Дели. В этой точной и ужасающей процедуре задействованы хромированная сталь и вращающиеся, визжащие абразивные головки. Джазбир смотрит круглыми глазами на то, как роботизированные паучьи ноги размахивают у него перед лицом своими орудиями. Он в руках демона радикальной косметической стоматологии. Про клинику под названием «Сверкающая жизнь!» («Гигиенично. Быстро. Современно») он прочел в февральском выпуске «Шаади^[83] для достойных мальчиков!». Реклама на развороте рисовала совершенно иную картину: никаких жвал, копошащихся у пациента во рту. Ему очень хочется спросить у аккуратной и скромной медсестры (естественно, замужней), так ли все должно работать, но у него во рту полно зажимов, да и потом достойные мальчики никогда не показывают, что им страшно. Тем не менее, когда робот просовывает одну из своих ног ему в рот и вращающаяся сталь соприкасается с эмалью, он закрывает глаза.

А сейчас наибелейшие зубы во всем Дели мчатся в грохочущем фатфате по безжалостным переполненным дорогам. У Джазбира такое ощущение, будто своей улыбкой он ослепляет весь город. Наибелейшие зубы, наичернейшие волосы, самая безупречная кожа и идеально выщипанные брови. В Министерстве воды есть свой приходящий мастер маникюра, поскольку очень многие госслужащие вовлечены в шаади. Джазбир замечает, как водитель бросает взгляд на его ослепительную улыбку. Он знает, люди на улице Махура знают, все люди в Дели знают, что вечера – это время большой игры.

На станции метро «Кафе Кашмир» между ног пассажиров, стоящих на платформе, носится чипированная мартышка-полицейский: она вопит и разгоняет макак – воришек и попрошаек, – которыми кишит подземка. Коричневой меховой волной те переливаются за край платформы и прячутся в своих норах, когда на станцию въезжает роботизированный поезд. Джазбир всегда стоит возле секции только для женщин. Одна из них может испугаться обезьяны – макаки кусаются, – и тогда у него будет шанс осуществить акт Спонтанной Галантности. Женщины изо всех сил стараются не смотреть в сторону мужчин, ничего не говорить и вообще не проявлять каких-либо знаков внимания, но настоящие достойные мальчики никогда не упускают возможность наладить контакт. Вон та женщина в деловом костюме, в модном пиджаке с осиной талией и брюках с низкой посадкой – разве ее не поразило в момент сверкание его белых-белых зубов?

– Робот, мадам, – поясняет Джазбир, пока утрамбовщик заталкивает его в поезд на Барвалу, уходящий в 18:08. – Стоматология будущего.

Двери закрываются, но Джазбир Даял знает, что он белозубый Бог любви, и в эту ночь шаади он наконец-то найдет жену своей мечты.

* * *

Согласно экономистам, демографический кризис в Индии – элегантный пример дисфункции рынка. Предпосылки зародились в прошлом веке, еще до того, как экономика Индии стала тигром среди тигров, прежде чем политическая вражда разделила страну на двенадцать конкурирующих штатов. Все началось с кредо: «О, какой милый мальчик! Замечательный, сильный, красивый, образованный, успешный сын. Он женится, заведет детей и будет заботиться о нас в старости». Мечта каждой матери, гордость любого отца. Теперь помножьте это на триста миллионов индусов из возникшего среднего класса. Разделите на способность определять пол ребенка во время беременности. Приплюсуйте селективные аборты. И вот на отметке в «двадцать пять лет спустя» по оси х, с учетом усовершенствованных технологий двадцать первого века, таких как дешевые сильнодействующие лекарственные пластыри, которые гарантируют зачатие мальчика, вы прибываете в великий Авадх с его древней столицей Дели, в которой проживает двадцать миллионов, а среди представителей среднего класса мужчин в четыре раза больше, чем женщин. Дисфункция рынка. Преследование личных интересов вредит обществу в целом. Для экономистов – изящно; для замечательных, сильных, красивых, образованных и успешных мужчин вроде Джазбира, умирающих от жажды в эту засуху жен, – катастрофа.

Для ночи шаади у Джазбира есть свой ритуал. Первая часть заключается в том, что он несколько часов проводит в ванной: играет громкая музыка и расходуется слишком много дорогостоящей воды, а тем временем Суджай стучит в двери, снова и снова оставляет под ними чашки чая, наглаживает воротнички и манжеты и тщательно чистит пиджаки Джазбира от волос, что остались с предыдущего шаади. Суджай – сосед Джазбира: они вместе снимают государственное жилье – домик в «Акация Бунгало Колони». Суджай разрабатывает персонажей для авадхской версии телешоу «Город и деревня» – суперпопулярной мыльной оперы, создаваемой искусственным интеллектом из соседнего конкурирующего штата Бхарат. Суджай ваяет дополнительные элементы – скины для персонажей – и натягивает их на сырой код, присылаемый из Варанаси. «Дахзей Продакшнз» работает по новой модели: бо́льшую часть своей работы Суджай проделывает через новомодный лайтхёк, сидя на веранде, – его руки порхают в воздухе, рисуя миленькие невидимые узоры. Для Джазбира, который привязан к офису и вынужден каждый день тратить девяносто минут, чтобы добраться туда на трех видах транспорта, это равносильно ничегонеделанью. Суджай необщительный, волосатый, никогда не бреется и не моет чересчур длинные волосы, но он чуткий парень и компенсирует тот факт, что он целыми днями просиживает в прохладной прохладной тени, размахивая руками, тем, что прибирается в доме. Он чистит, раскладывает все по местам и стирает. Он отменно готовит. Он настолько хорош, что Джазбиру не требуется домработница, а это позволяет прилично сэкономить в дорогостоящей «Акация Бунгало Колони». Соседи неустанно судачат по этому поводу. В принципе, большая часть того, что происходит в доме номер 27, становится предметом перешептываний на лужайках колонии, ведь «Акация Бунгало» – это закрытый коттеджный поселок, где живут семьи.

Вторая часть ритуала – облачение. Словно грум, что готовит своего господина-могола к битве, Суджай одевает Джазбира. Он застегивает запонки и поворачивает их так, чтобы рисунок смотрелся правильно. Поправляет воротничок рубашки. Он оглядывает Джазбира со всех сторон, под разными углами, как будто Джазбир – один из его только что созданных персонажей. Вот тут немного перхоти – смахнуть, Джазбир слегка ссутулился – надавить между лопаток. Суджай принюхивается – не пахнет ли у Джазбира изо рта, проверяет, не осталось ли на зубах шпината или каких других улик после ланча.

– Ну и как тебе? – интересуется Джазбир.

– Они белые, – бурчит Суджай.

Третья часть ритуала – брифинг. В ожидании фатфата Суджай рассказывает Джазбиру о сюжетных линиях будущих серий «Города и деревни». Для Джазбира сплетни о мыльной опере – главная уловка в разговоре и основное тактическое преимущество перед его смертельными врагами. Как показывает опыт, женщины прежде всего хотят потрепаться о метамыле – о ненастоящих жизнях, любовных перипетиях, свадьбах и скандалах актеров-сарисинов, которые считают, будто бы они играют роли в «Городе и деревне».

– Ой, – скажет Суджай, – другой отдел.

Раздастся гудок фатфата. Отдернется занавеска, прозвучат жалобы – мол, поздно, детей разбудите, а им завтра в школу. Но Джазбир весь такой глянцевый и гламурный и готовый к шаади. В его арсенале сплетни о «мыле». Разве он может проиграть?

– Ах да, чуть не забыл, – бросает Суджай, открывая дверцу фатфата для Бога любви. – Твой отец оставил сообщение. Он хочет с тобой встретиться.

* * *

– Кого вы наняли? – Возмущенный возглас Джазбира заглушают радостные крики его братьев из гостиной: крикетный мяч катится и пересекает границу поля на стадионе Джавахарлала Неру.

Отец наклоняется через крошечный жестяной кухонный столик, чтобы сказать по секрету. Анант тут же снимает закипающий чайник с плиты, чтобы подслушать. Она самая медлительная и неуклюжая служанка в Дели, но уволить ее – все равно что выбросить на улицу. Она топочет и переваливается по кухне, как буйвол, притворяясь, что ей совершенно не интересно то, о чем говорят отец и сын.

– Брачного посредника. Это была не моя идея. Я тут совершенно ни при чем. Это все она.

Отец кивает головой в сторону открытой двери в гостиную. Там на диване, окруженная своими недостойными сыновьями, восседает мама Джазбира и смотрит отборочный матч на стенном экране из смарт-шелка, который Джазбир купил ей со своей первой зарплаты госслужащего. Когда он покинул крохотную, провонявшую гхи квартирку на Наби Карим Роуд и переехал куда подальше в престижную «Акация Бунгало Колони», миссис Даял делегировала всяческие переговоры с сыном своему мужу.

– Она нашла особенного брачного посредника.

– Так, погоди, объясни, что за особый посредник.

Отец Джазбира ерзает на стуле. Анант очень долго вытирает чашку.

– Ну ты ведь знаешь, что в прошлом люди обращались с такими вопросами к хиджрам... Но она пошла дальше – как-никак мы в двадцать первом веке живем и все такое. В общем, она решила быть в ногу со временем и наняла... ньюта.

Чашка клацает о сушилку из нержавейки.

– Ньюта? – шипит Джазбир.

– Он разбирается в контрактах. Знает все о манерах и этикете. Знает, чего хотят женщины. Мне кажется, что он и сам когда-то был женщиной.

С губ Анант срывается тихий и непроизвольный «ох», похожий на пуканье.

– Насколько мне известно, о ньютах правильно говорить «эно», – поправляет отца Джазбир. – И они отличаются от хиджр в твоем понимании. Они не мужчины, которые стали женщинами, и не женщины, которые стали мужчинами. Они ни то ни другое.

– Ньют, нечто, хиджра, эно, он, она – какая разница. Если меня наконец-то пригласят на чай к родителям невесты, я готова звать их как угодно. Про то, чтобы увидеть объявление в разделе шаади в «Таймс оф Авадх», я вообще молчу. – Миссис Даял перекрикивает гудящий комментарий ко второму иннингу в матче между Авадхом и Китаем.

Критика со стороны родителей – как порез бумагой: самая тонкая и самая болезненная.

* * *

Мужчин в «Хараяна Поло и Кантри Клаб» оказалось как снега в Арктике. Были тут хорошо одетые мужчины, мужчины при деньгах, очаровательные мужчины, холеные и сверкающие мужчины, те, чьи перспективы на будущее были детально изложены в брачных резюме. С большинством Джазбир не был знаком лично, хотя много раз их видел. Некоторых знал по именам, а несколько человек из соперников превратились в друзей.

– Зубы! – донесся возглас со стороны бара. Говорящий кивнул, сложил пальцы рук в два револьвера и наставил их на Джазбира.

Долговязый и непринужденный Кишор изящно облокотился о стойку красного дерева времен раджей, растекшись по ней, точно моток шелковых нитей.

– И где ты такие сделал, бадмаш?

Кишор был старым приятелем Джазбира с университетских времен; он любил привлекать к себе внимание: к примеру, участвовал в скачках в «Дели Джокей Клаб» или ездил кататься на лыжах в те регионы Гималаев, где еще остался снег. Сейчас он работал в финансовом отделе и утверждал, что побывал на пятистах шаади-ночах и сделал сотню предложений руки и сердца. Правда, стоило женщинам попасться на его крючок, Кишор их отпускал. «Ах, какие за этим следовали слезы, а сколько было угроз и телефонных звонков от разъяренных отцов и негодующих братьев. Но ведь это игра, не так ли?»

– Ты, кстати, слышал? – продолжает он. – Сегодня ночь Дипендры. О да. Ему сарисин-астролог предсказал. Все написано в звездах, ну и в палме.

Дипендра был маленьким зажатым человечком. Как и Джазбир, он работал госслужащим в Министерстве воды: возглавляемое им подразделение сидело по другую сторону стеклянной стены и занималось водными артериями, пока Джазбир и его команда трудились над прудами и дамбами. Вот уже три шаади Дипендра лелеял фантазию о том, как какая-нибудь женщина обменяется с ним контактами наладонника. Сперва они созвонятся, а затем договорятся о свидании. За встречей последует предложение руки и сердца.

– Раху в четвертом доме, а Сатурн в седьмом, – печально заявляет Дипендра. – Наши глаза встретятся, она кивнет, ничего больше. А на следующее утро позвонит мне, и тогда все свершится. Я бы попросил тебя стать другом жениха, но я уже пообещал эту роль всем своим братьям и кузенам. Все предрешено. Поверь мне.

Джазбира всегда удивляло то, как мужчина, который днем занимается четкими расчетами движения жидкостей, по ночам доверяет свою жизнь и сердечные дела стандартным предсказаниям джанампатри, что выдает искусственный интеллект.

Хидмутгар-непалец ударил посохом по деревянному танцполу эксклюзивного клуба «Хараяна Поло и Кантри Клаб». Достойные мальчики поправили воротнички, одернули пиджаки, выровняли запонки. По эту сторону двойных дверей из красного дерева они были друзьями и коллегами. Но в саду становились соперниками.

– Джентльмены, дорогие клиенты шаади-агентства «Прекрасные девушки», прошу вас, поприветствуйте и почтите своими аплодисментами бегум Реззак и ее прекрасных дам.

Двое служащих растворили складывающиеся ставни, открывая вид на лужайки для поло. Там их ждали очаровательные девушки, разодетые в сари, украшенные золотом и драгоценностями, разрисованные хной (ведь агентство «Прекрасные девушки» было самым традиционным и уважаемым). Джазбир проверил выданное ему расписание – пять минут на клиента, а может, и того менее, им никогда не давали больше. Он глубоко вдохнул и обнажил улыбку стоимостью в тысячу рупий. Пришла пора найти жену.

* * *

– Мне прекрасно известно, о чем вы там перешептываетесь за моей спиной, – бросает миссис Даял, перекрикивая мантры комментатора Харша Бхогла. – Мы уже все обговорили. Ньют все организует, и просит он за это куда меньше, чем ты спускаешь на эти свои шаади-агентства, базы данных и прочую ерунду. В общем, ньют найдет тебе пару, и все тут. Хватит метаться.

Из телевизора доносится раунд аплодисментов.

– Я скажу, в чем твоя проблема: девушки слышат, что ты живешь вместе с другим мужчиной, и начинают думать о вас всякое, – шепчет Дада-джи. Анант наконец-то ставит перед ними две чашки чая и закатывает глаза. – Она уже обо всем договорилась. Эно начнет искать тебе пару. Ничего с этим не поделаешь. Есть вещи и похуже.

«Пускай женщины думают, что хотят, но Суджай прав, – рассуждает Джазбир. – Лучше и вовсе не начинать эту игру».

Из гостиной раздается очередной хор радостных возгласов – еще одно очко. Хареш и Сохан освистывают китайских дьяволов. «Думаете, вы можете купить победу и стать лучшими в мире? Да ни фига. Авадхские мальчики скажут вам, что требуются годы, десятилетия, столетия, чтобы понять принципы крикета». А еще в чае слишком много молока.

* * *

По прохладным и просторным белым комнатам дома номер 27 по Акация Авеню проносится воображаемый ветер, горячий, как те порывы, что предвещают приход муссона. Он приносит с собой облачко пикселей. Джазбир уклоняется от них и смеется. Ему кажется, что они должны быть холодными и острыми, как крупинки снега в метель, но это всего лишь числа, последовательности электрических зарядов, которые умное устройство, прицепленное у него за ухом, проводит по его зрительной коре. Когда пиксели проплывают мимо него, кружась, они звенят серебряными глиссандо, сыгранными на ситаре. Джазбир качает головой от удивления и вытаскивает лайтхёк из-за уха. Видение исчезает.

– Очень умно, очень мило, но я, пожалуй, подожду пока цена упадет.

– Дело не в самом хёке, – бормочет Суджай. – Тот брачный посредник, ну, которого наняла твоя мама, я тут это, подумал, может, тебе и не нужно, чтобы кто-то организовывал твою свадьбу.

Порой неспособность Суджая говорить по существу раздражает Джазбира. Тем более после очередной бесплодной и затратной ночи шаади и угрозы, которую представляет собой брачный посредник, нанятый родителями. А особенно после того, как небелозубый Дипендра объявляет, что у него свидание. С девушкой. То самое, которое сарисин-астролог предсказывал в четвертом доме Раху.

– В общем, я подумал, что с правильной помощью ты и сам мог бы все сорганизовать.

Бывают дни, когда спорить с Суджаем бесполезно. Он руководствуется своим собственным календарем.

– Тебе нужно снова надеть хёк.

Серебряные ноты прыскают во внутреннее ухо Джазбира, когда маленькая закорючка из умного пластика отыскивает нужное место у него на черепе. Пиксельные птицы пикируют с неба, кружатся стаями, подобно скворцам в зимний вечер. Это невероятно мило. Джазбир охает, когда частички света и звука искрясь сливаются в фигуру щеголя, одетого в старомодный шервани с высоким воротником и шаровары с замятыми отворотами. Ботинки у него начищены до зеркального блеска. Щеголь кланяется.

– Доброе утро, сэр. Меня зовут Рам Тарун Дас. Я мастер изящества, внешнего вида и джентльменских манер.

– Что он делает в моем доме? – Джазбир отсоединяет устройство, которое транслирует данные ему прямо в мозг.

– Прошу тебя, не делай так, – говорит Суджай. – Это нарушение правил этикета сарисинов.

Джазбир снова прицепляет устройство, и перед ним опять возникает очаровательный мужчина.

– Меня разработали с четкой целью – помочь вам жениться на подходящей девушке, – выдает Рам Тарун Дас.

– Разработали?

– А, ну это, я создал его для тебя, – поясняет Суджай. – Решил, что если кто и разбирается в отношениях и свадьбах, так это звезды «мыла».

– Звезда из мыльной оперы. Ты сделал мне коуча по брачным вопросам на основе звезды «мыла»?

– Он не совсем звезда «мыла» – скорее, объединение нескольких подсистем из центрального регистра персонажа, – говорит Суджай. – Прости, Рам.

– Ты всегда так?

– Что?

– Извиняешься перед сарисинами.

– У них есть чувства.

Джазбир закатывает глаза.

– Меня учит тому, как стать супругом, какой-то мэшап?

– Ну это уже ни в какие ворота не лезет. Давай извиняйся, твой черед.

– Послушайте, сэр. Если хотите, чтобы я спас вас от брака, выкованного в аду, нам лучше начать с ваших манер, – вклинивается Рам Тарун Дас. – Манеры делают человека. Это краеугольный камень всех отношений, потому что истинное поведение определяется не поступками, а тем, какой человек на самом деле. Не спорьте со мной – женщины мгновенно замечают такие вещи. Ключ к этикету, сэр, в уважении ко всем вещам. Может, я лишь воображаю, что испытываю чувства наравне с вами, но от этого мои эмоции не становятся менее реальными. На этот раз я приму ваши извинения в таком виде. А теперь давайте приступим. Нам столько всего нужно сделать перед сегодняшним шаади.

«Ну почему? – думает Джазбир. – Почему мне никогда не удается довести ботинки до такого блеска?»

* * *

Язычок ленивого полумесяца едва высовывается из-за высоток Туглук, этой колыбели нарождающейся нации. Его отражение в бесконечном бассейне подернулось рябью, а вокруг плавают лодочки из листьев манго со свечками дия. Бегум Джайтли не нужны площадки для поло или загородные клубы. Это 2045-й, а не какой-то там 1945-й. Современной нации нужен современный стиль – такова философия шаади-агентства Джайтли. А вот сплетни и вожделение не устаревают никогда, и в необычном свете, призванном создавать особую эмоциональную атмосферу в пентхаусе, мужчины выглядят иссиня-черными тенями на фоне галактики огней и машин большого Дели.

– Брови!

Кишор, как обычно, наставляет на Джазбира сложенные пистолетом пальцы – бам-бам: два выстрела в качестве приветствия, прям как у телеведущего.

– Нет, правда, что ты с ними сделал?

И тут он осознаёт картинку в целом, и глаза у него становятся по пятаку. Рот приоткрывается едва заметно, но от Джазбира это не ускользает, и он наслаждается тем, как от ощущения победы все внутри него сжимается.

Он чувствовал себя вполне уверенно, отправляясь вместе с Рам Тарун Дасом в торговый центр. Было нетрудно принять то, что эту фигуру в донельзя атавистическом костюме никто, кроме него, не видел (хотя он и дивился тому, как сарисин не врезается в других покупателей переполненного ТРК «Главная сцена»). А вот разговаривать с пустым местом было глупо.

– Откуда такая изнеженность? – журчал Рам Тарун Дас прямо во внутреннее ухо Джазбира. – Люди все время разговаривают с пустым местом, когда говорят по мобильному. Так, а теперь примерьте-ка вот этот костюм, сэр.

Костюм был ярким, сшитым из парчи по модному ретрофасону, и Джазбир скорее бы отправился на улицу голым, чем в нем.

– Очень... смело.

– Очень по-вашему. Примерьте. Купите. Произведет впечатление уверенного и стильного мужчины без всякой вульгарщины. Женщины терпеть не могут вульгарных мужчин.

Робот продолжал подрезать и подшивать, даже когда Джазбир расплачивался карточкой. Вышло дорого. «Не так уж и дорого по сравнению со всеми членскими взносами в шаади-агентства, – успокоил он себя. – Этакий финальный штрих».

Но Рам Тарун Дас возник в окне ювелирного магазина, прямо над витриной.

– Мужчине не пристало носить украшения. Можно заколоть воротничок рубашки одной маленькой брошкой, чтобы тот не расходился. Вы же не хотите, чтобы прекрасные девушки решили, будто вы мумбайский сутенер? Конечно же, нет. Так что никаких украшений. Туфли – другое дело. Идемте.

Джазбир продефилировал перед смутившимся Суджаем во всем своем блеске.

– Выглядишь, эмм, хорошо. Прям ослепительно. Да.

Опершись о трость и пристально глядя на него, Рам Тарун Дас сказал:

– Вы двигаетесь как бизон. Фу, сэр. Прописываю вам уроки танго. Вот так. Сочетание страсти и дисциплины. Латинский огонь, но при этом самый жесткий из ритмов. Не спорьте со мной – танго, и все тут. Нет ничего лучше для исправления осанки.

Танго, маникюры, педикюры, обзоры мира поп-культуры и слухов в Дели («Мыльные оперы – это оскорбление как разума, так и воображения, уж мне ли не знать, сэр»), уловки для разговоров, арсенал языка тела – когда повернуться вот так, когда встретиться взглядом, а когда отвести глаза, когда позволить себе легчайшее прикосновение в этой игре. Суджай слонялся по дому, более неуклюжий и потерянный, чем обычно, а Джазбир тем временем разговаривал с воздухом, оттачивал танцевальные повороты и ронял невидимую партнершу. Но кульминация всего этого случилась в последнее утро перед шаади в агентстве Джайтли.

– Остались только брови, сэр. С бровями как у волосатого садху вы ни за что не найдете себе невесту. В каких-то пяти километрах отсюда живет девушка, она выезжает к клиентам на мопеде. Я заказал ее услуги – она приедет через десять минут.

Кишор, как обычно, не дает Джазбиру вставить и слова и трещит дальше:

– Значит, Дипендра, да?

Джазбир подметил, что Дипендра не занимает своего привычного места в тени Кишора. Если оглядеться, его вообще нет нигде в пентхаусе.

– Третье свидание, – озвучивает Кишор и тут же повторяет фразу уже беззвучно, одними губами – для эффекта. – По ходу, этот сарисин-астролог не напортачил с джанампатри. А забавно получилось бы, укради кто-то невесту у Дипендры. Ну, знаешь, в шутку.

Кишор покусывает нижнюю губу. Джазбиру прекрасно известна эта его привычка. Но вот звенят колокольчики, приглушают свет, а от внезапного порыва ветра пламя масляных свечей начинает дрожать, и маленькие дия сбиваются в стайки на поверхности бесконечного бассейна.

* * *

Она стоит у стеклянной стены и смотрит на кубик света, коим является парковка. Бокал с коктейлем зажат в ладошках, словно она молится или беспокоится о чем-то. Напиток был придуман специально для международного турнира по крикету: его подают в кубке, который имеет форму яйца и изготовлен из спинового стекла, способного выровняться, как бы его ни поставили или ни уронили. Коктейль называется «Испытание драконов». Микс отличного авадхского виски с золоченым сиропом и шестью порциями китайского ликера каолян, в котором закатным солнцем растворяется красный дракон из желатина.

– Что ж, сэр, – шепчет Рам Тарун Дас, стоя за плечом у Джазбира. – Как говорится, кто не рискует...

У Джазбира пересыхает во рту. Вторичное приложение, которое Суджай накатил поверх Рам Тарун Даса, выдает тому точные данные о пульсе, дыхании, температуре тела и потливости его ладоней. Он удивляется тому, что еще жив.

«Ты знаешь, как начать разговор и чем его закончить, а все остальные фразы посередине подскажет Рам Тарун Дас».

Джазбир вслед за девушкой устремляет свой взгляд на парковку. На мгновение он замирает, затем подается чуть вперед, чтобы оказаться ближе к ней. После следует открывающая фраза:

– Кто вы – «Тата», «Мерседес», «Лифан» или «Лексус»?

Рам Тарун Дас нашептывает слова прямо в черепушку Джазбира, и тот непринужденно повторяет фразу. На протяжении многих вечеров его натаскивали, как произносить ее легко и естественно. Он ничем не уступает новостным комментаторам, говорит куда лучше, чем те немногие актеры-люди, которые еще держатся на телевидении.

Она поворачивается к нему, рот слегка приоткрыт от удивления.

– Что вы сказали?

«Именно так она и должна отреагировать. Повторите фразу», – подсказывает Рам Тарун Дас.

– Так кто вы? «Тата», «Мерседес», «Лифан» или «Лексус»?

– Вы о чем?

– Просто выберите одну марку. Интуиция подскажет правильный ответ.

Снова молчание, поджатые губы. Джазбир тем временем прячет потеющие руки за спиной, чтобы она не разглядела капельки на ладонях.

– «Лексус», – отвечает она.

А затем продолжает. Ее зовут Шукла. Ей двадцать два. Она получила диплом по маркетингу в университете «Дели Ю», работает в индустрии мужской моды, принадлежит к касте матуров, что всего на несколько ступеней ниже, чем родня Джазбира. Демографический кризис куда серьезнее расшатал систему варны и джати^[84], чем сто лет экономического упадка. Но важно то, что она ответила на его вопрос.

Она поворачивается, поднимает брови, выщипанные в форме полумесяца. Позади Джазбира Рам Тарун Дас шепчет: «Хитрость!»

– Дели, Мумбай, Калькутта, Ченнаи?

Теперь она хмурится. О, Господь Вишну, как же она прекрасна!

– Родилась я в Дели...

– Я не о том спрашивал.

Лоб разглаживается, и на губах промелькивает наноулыбка понимания.

– Тогда Мумбаи. Точно Мумбаи. В Калькутте слишком жарко, грязно и вообще отвратительно. Что до Ченнаи?.. Нет, определенно Мумбаи.

Кусая губу, Джазбир сосредоточенно кивает, как учил его Рам Тарун Дас перед зеркалом.

– Красный, зеленый, желтый, голубой?

– Красный, – без колебаний отвечает она.

– Кошка, собака, птица, обезьяна?

Она склоняет голову на одно плечо. Джазбир замечает, что у нее за ухом тоже хёк. А она продвинутая девчонка. Робот-официант разносит напитки по очередному кругу, жонглируя самовыпрямляющимися бокалами на тонких паучьих пальцах.

– Птица... не-е-е. – На губах играет лукавая улыбка. – Только мартышка.

Он сейчас умрет. Точно-точно.

– Но что все это значит?

Джазбир поднимает палец:

– Это еще не конец. Кто – Вед Пракаш, Бегум Вора, доктор Чаттерджи, Риту Парваз?

Она смеется, и этот звук похож на звон колокольчиков на подоле свадебного сари. Ее смех подобен звездам над Гималаями.

«Вы что творите?» – шипит Рам Тарун Дас.

Сарисин колдует над восприятием Джазбира и появляется за спиной Шуклы, вскинув в отчаянии руки. Этим жестом он обнимает весь горизонт, отмеченный газовыми вспышками.

«Только посмотрите. Сэр, сегодня небеса пылают для вас, а вы говорите о мыльной опере! Кощунство! Придерживайтесь сценария во что бы то ни стало! Импровизация смерти подобна.

Джазбир почти готов прогнать свою сваху со словами: «Прочь отсюда, джинн. Проваливай!»

Он повторяет вопрос.

– Вообще-то, если быть честной, я не фанатка «Города и деревни», – отвечает Шукла. – Вот моя сестра – другое дело: она знает все обо всех персонажах до самой последней мелочи. А уж если она заговорит про актеров, считай, пиши пропало. Как по мне, так это шоу из разряда тех, о которых вы можете до смешного много знать, причем так ни разу и не посмотреть. Но если вы настаиваете, я выберу Риту. Так что это все значит, мистер Даял?

Сердце в груди совершает кульбит. Рам Тарун Дас холодно зыркает на него. «Самое главное в этом деле – изящество. Действуйте. Так, как я вас учил. В противном случае ваши деньги и мой трафик были потрачены впустую».

Перед ними выплывает робот-официант, исполняя свои кибернетические цирковые трюки. Он подбрасывает бокал Шуклы – тот вращается и сверкает, а после опускается точно на заостренный кончик его указательного пальца. Все равно что магия, если вы ничего не знаете о гироскопах и спиновом стекле. Этот момент, пока робот показывает свои фокусы, служит хорошим прикрытием для следующего хода Джазбира. Когда Шукла переводит взгляд с наполненного бокала, он уже на полпути к выходу.

Стоит Джазбиру увидеть ее округлившиеся глаза, ему хочется извиниться. Нет, ему просто необходимо извиниться, думает он, пока Шукла ищет его взглядом по всему помещению. Вот она находит его в переполненной комнате. Прям как в песне, которую Суджай напевает себе под нос, когда ему кажется, что Джазбир его не слышит. Суджай обожает ее. Ему не доводилось слышать более романтической, прочувствованной и невинной песни. Большой, неловкий Суджай всегда любил старые голливудские мюзиклы. «Южный Тихоокеанский», «Карусель», «Мулен Руж». Он включает их на большом экране в гостиной, подпевает, ничуть не смущаясь, и плачет над историями о невозможной любви. На другой стороне переполненного помещения Шукла хмурится. Все правильно. Как и было в сценарии.

«Но что все это значит?» – говорят ее губы.

Наученный Рам Тарун Дасом Джазбир кричит в ответ:

– Позвони мне, и я объясню.

Он круто разворачивает и покидает пентхаус. Без всяких подсказок со стороны сарисина Джазбир сам знает, что вот это и есть утонченность.

* * *

В квартире нестерпимо жарко и воняет подгорелым гхи, но ньют завернулся в вязаную шаль и сгорбился так, словно идет против непрекращающегося сильного ветра. На низком латунном столике стоят пластиковые чашки. Та, что предназначалась матери Джазбира, показательно нетронута. Джазбир зажат между своими родителями на диване – папа справа, мама слева, – словно арестант. Ньют Нахин что-то бормочет, дрожит и растирает пальцы.

Джазбир никогда прежде не встречался с третьеполым лицом к лицу. Ему, конечно, все о них известно, как, впрочем, и о многих других вещах: Джазбир выписывает несколько журналов обо всем, предназначенных для работающих холостяков. Статьи, втиснутые между рекламой дорогих часов и роботизированного отбеливания зубов, описывают ньютов как неких фантастических существ из сказок тысячи и одной ночи, одновременно благословленных и проклятых гламуром. Нахин выглядит старым и уставшим, как бог. Брачный посредник сплетает и разъединяет пальцы, держа руки над стопкой бумаг на кофейном столике, и временами – «Это все чертовы таблетки, мои дорогие» – сотрясается от сильных спазмов.

«Один из вариантов, как избежать гонки за женой», – думает Джазбир.

Нахин раскладывает бумаги на столе. Словно отрез дамаска, документы пестрят узорами из кругов и спиралей диаграмм. Подписи к ним даны незнакомым Джазбиру алфавитом. В правом верхнем углу на каждой бумажке фотография женщины. Все они молоды и прекрасны, но смотрят в камеру с выражением явного удивления, как будто их снимают впервые в жизни.

– Я провел все расчеты, и вот эти пятеро – наиболее совместимые и многообещающие кандидатки, – поясняет Нахин. Эно откашливается и сплевывает большую порцию мокроты.

– Я заметил, что все они из деревни, – говорит отец Джазбира.

– В деревнях хорошо воспитывают, – отвечает на это мать.

Зажатый между родителями, Джазбир смотрит поверх плеча ньюта и его вязаной шали, туда, где в дверном проеме стоит Рам Тарун Дас. Тот приподнимает брови и качает головой.

– Деревенские девушки могут выносить больше детей, – продолжает Нахин. – Вы упоминали, что беспокоитесь за продолжение династии. Так вот, проще найти более подходящую партию среди касты джати, да и в целом они не требуют несусветного приданого, как городские девушки. Городским подавай все. У них одно «я, я, я». Только о себе и думают, а из этого ничего хорошего не выходит.

Длинные пальцы ньюта перетасовывают листы с деревенскими, затем он пододвигает три из них Джазбиру и его семье. Дада-джи и Мама-джи подаются вперед. Джазбир откидывается назад. Рам Тарун Дас скрещивает руки на груди и закатывает глаза.

– У этих троих наилучший рейтинг, – показывает Нахин. – Я могу организовать встречу с их родителями в кратчайшие сроки. Придется купить им билеты до Дели. Это будут дополнительные расходы сверх моей платы.

Рам Тарун Дас в мгновение ока оказывается за спиной Джазбира, шепчет ему что-то на ухо. Джазбир вздрагивает от неожиданности.

– На Западе в свадебной клятве есть строчка: «Если вам есть что сказать – говорите сейчас или молчите вечно».

– Сколько вам платит моя мать? – Джазбир пользуется моментом тишины.

– Не могу разглашать клиентскую тайну.

Глаза у ньюта маленькие и темные, как две ягодки смородины.

– Я дам вам пятьдесят процентов сверху, если вы разорвете с ней контракт.

Руки Нахина замирают над изящными нарисованными колесиками и спиральками.

«В прошлом ты был мужчиной, – решает Джазбир. – Такой жест свойственен мужчинам. Я таки научился читать людей».

– Удваиваю сумму, – вопит миссис Даял.

– Погодите-ка. Стойте стойте стойте, – пытается протестовать отец, но Джазбир перекрикивает его.

Нужно остановить весь этот идиотизм, пока его семья в свадебной лихорадке не спустила больше, чем у них есть.

– Вы впустую тратите свое время и деньги моих родителей, – говорит Джазбир. – Видите ли, я уже встретил подходящую девушку.

Все за кофейным столиком глазеют на него, раскрыв рты. Но никто не удивлен больше, чем Рам Тарун Дас.

* * *

Прасады из дома номер 25 в «Акация Бунгало Колони» отправили им превентивную жалобу по поводу музыки для танго. Джазбир выкручивает звук на полную – будь у них люстра, стекляшки на ней тряслись бы вовсю. Поначалу он ругал танец – мол, тот слишком жесткий и формальный, у него чересчур строгий ритм. В нем нет ничего индийского. Ни один дядя не станет такое танцевать на свадьбе.

Однако Джазбир упрямо продолжал занятия – пусть только попробуют сказать, что он не старался, – и постепенно дух танго просочился в него, так дождь питает высохшее русло реки. Он сумел себя дисциплинировать и начал понимать страсть, лежащую в основе танго. Теперь он ходит по отделу дамб и водных путей, широко расправив плечи и вытянувшись в струнку. Он больше не горбится у кулера.

– Когда я советовал вам говорить или молчать вечно, сэр, я не призывал вас нагло лгать своим родителям, – замечает Рам Тарун Дас.

Для практики танго он берет на себя роль партнерши. Лайтхёк создает иллюзию массы и объема, так что сарисин ощущается как самый что ни на есть реальный партнер. «Если Суджаю под силу запрограммировать все эти детали, почему он не даст ему женскую внешность?» – гадает Джазбир. Стараясь сделать все как можно правдоподобнее, его сосед часто забывает о таких очевидных вещах.

– Тем более, – продолжает Рам Тарун Дас, – когда они могут вас легко вывести на чистую воду.

– Я должен был их остановить, пока они не спустили все деньги на этого ньюта.

– Они бы продолжили перебивать ваши ставки.

– Значит, нужно было это прекратить, пока они не потратили и все мои деньги.

Джазбир аккуратно толкает и протаскивает ногу Рам Тарун Даса по полу, мастерски исполняя барриду^[85]. Он скользит мимо открытых дверей на веранду – работающий там Суджай отрывается от разработки мыльной оперы. Он уже привык видеть, как Джазбир движется в танце, щека к щеке с пожилым джентльменом-раджпутом.

«Ты, Суджай, живешь в странном мире призраков, джиннов и полуреальностей», – думает Джазбир.

– Сколько раз в итоге ваш отец звонил, чтобы расспросить о Шукле?

Свободная нога Рам Тарун Даса вычерчивает витиеватую волькаду^[86] на полу. Суть танго заключается в том, чтобы видеть музыку. Неявное становится явным.

«А ведь ты вплетен во все системы этого дома, – думает Джазбир. – Как нить шелка в узор на ткани. Тебе ли не знать».

– Восемь, – глухо отвечает он. – Может, мне стоит ее набрать...

– Абсолютно исключено, – настаивает Рам Тарун Дас, притягивая Джазбира в объятья так близко, что их выдохи смешиваются. – Вы потеряете то мизерное преимущество, тот крохотный атом надежды, который дал вам наш план. Я вам запрещаю.

– Ну хотя бы вероятность исхода ты просчитать можешь? С твоими-то познаниями в искусстве шаади ты мог бы по крайней мере сказать – у меня есть шанс?

– Сэр, – отвечает Рам Тарун Дас. – Я мастер изящества, внешнего вида и джентльменских манер. Могу посоветовать вам ряд незамысловатых сарисинов-букмекеров, которые выставят вам цену за все что угодно, только вот их расчеты могут прийтись вам не по душе. Скажу лишь одно: ответы мисс Шуклы были очень... подходящими.

Рам Тарун Дас сгибает свободную ногу и оплетает ею талию Джазбира в заключительном ганчо^[87]. Музыка обрывается, ставя четкую точку там, где и положено. В повисшей тишине раздается два звука. Во-первых, плачет миссис Прасад. Судя по всему, она прижалась к разделяющей дома стене, чтобы они могли услышать, насколько она расстроена. Во-вторых, играет кошмарный и до невозможного навязчивый хит из фильма, который Джазбир поставил на домовой системе для одного очень конкретного контакта.

Суджай вздрагивает и отрывается от работы, слыша звуки My Back, My Crack, My Sack.

– Привет?

Джазбир сплетает ладони в умоляющем жесте и отчаянно жестикулирует Рам Тарун Дасу, который уже сидит на другом конце комнаты, сложив руки на своей трости.

– «Лексус» Мумбаи красный обезьяна Риту Парваз, – объявляет Шукла Матхур. – И что все это значит?

* * *

– Я все решил, и точка. Нанимаю частного детектива, – заявляет Дипендра, споласкивая руки под водой.

На двенадцатом этаже Министерства воды о свиданиях перешептываются исключительно у раковин в 16-м туалете для мужчин. Говорить об этом у писсуаров равносильно соперничеству, в кабинках – нарушение личного пространства. Лучше всего омывать правду вместе с руками над раковиной, а секреты и откровения можно заглушить, намеренно включив сушилку.

– Дипендра, не будь параноиком. Что такого она сделала? – шепчет Джазбир.

Чип с сарисином уровня 0,3, встроенный в кран, отчитывает его за то, что он использует слишком много воды.

– Дело не в том, что она сделала, а в том, чего не сделала, – шипит Дипендра. – Одно дело, когда ты занята, и совсем другое, когда ты специально не берешь трубку. О да. Огромная разница. Когда-нибудь ты это поймешь, помяни мои слова. Ты пока что на первой стадии, когда отношения новы, свежи и захватывают. Ты ослеплен тем, что кто-то наконец-то – наконец-то! – счел тебя выгодной партией. Сплошные лепестки роз, сладостные моменты и твоя чо чвит – ну что может пойти не так? Но эта стадия заканчивается, о да. Довольно быстро шоры спадают у тебя с глаз. Ты начинаешь видеть и слышать.

– Дипендра. – Джазбир переходит к ряду сушилок. – У тебя было всего пять свиданий.

И все же слова Дипендры похожи на правду. Внутри Джазбира кипит котел эмоций. Он чувствует легкость в теле, какую-то невероятную гибкость, словно он бог, однако в то же время мир кажется ему эфемерным, как отрез муслина. От голода у него кружится голова, но кусок в горло не лезет. Он не притрагивается к столь заботливо приготовленным далу и роти^[88]. От чеснока у него будет пахнуть изо рта, сааг^[89] может остаться на зубах, лук вызовет метеоризм, хлеб – вздутие живота. Он жует очищающие зернышки кардамона в надежде на пряные поцелуи. Джазбир Даял по уши влюблен.

Свидание первое. Кутб-Минар^[90]. Джазбир сразу же запротестовал:

– Это место для туристов. И походов с детьми по субботам.

– Это история.

– Шуклу история не интересует.

– О, вы уже так хорошо ее знаете? После трех телефонных разговоров и двух вечеров переписки в шаадинет, для которых я вам написал сценарии? Кутб-Минар – ваши корни: в нем хранится ваше прошлое – то, кто вы такие и откуда происходите. Это про вашу семью и династию. Уверяю вас, сэр, Шукле такой поход будет очень интересен. Вот что вы наденете...

Возле минарета выстроились ряды автобусов – больших и маленьких. Были тут торговцы и лоточники с сувенирами. Группы хмурящихся китайских туристов. Школьники с огромными рюкзаками, похожие из-за них на перевернутых черепах. Однако, прогуливаясь под куполами и вдоль колоннад мечети Кувват^[91] в одежде от «Кэжуэл Урбан Эксплорер», Джазбир со своей спутницей словно были где-то далеко от всех, невесомые и оторванные, как облака в небе. Существовали лишь он и Шукла. Ну и, конечно, Рам Тарун Дас, который шагал рядом с Джазбиром, сложив руки за спиной.

По его сигналу Джазбир остановился и обратил ее внимание на вытертые временем очертания головы тиртханкара^[92], отделенной от тела, – этакий призрак в камне.

– Кутб-ад-дин Айбак, первый султан Дели, разрушил двадцать джайнистских храмов, а потом из этих камней возвел мечеть. Если знать, где искать, можно обнаружить древние рельефы.

– Это так здорово, – сказала Шукла. – Старые боги до сих пор здесь.

Каждое слово, срывающееся с ее губ, было подобно жемчужине. Джазбир попробовал прочесть выражение ее глаз, но под толстыми стрелками, нарисованными подводкой «СиньЖуть!», было ничего не понять.

– Люди теперь практически не интересуются историей. Им подавай все современное, только что придуманное и созданное по последнему слову, иначе – пшик. Я вот думаю, чтобы понять, куда ты направляешься, нужно знать, откуда ты пришел.

«Очень хорошо, – прошептал Рам Тарун Дас. – Теперь железная колонна».

Они подождали, пока группа немцев не освободит пространство перед огороженной площадкой.

– Ей тысяча шестьсот лет, и ни крупинки ржавчины, – вещал Джазбир.

«Колонна на девяносто восемь процентов состоит из чистого железа, – подсказал ему Рам Тарун Дас. – „Миттель Сталь“ найдется чему поучиться у царей из династии Гупта».

«Тот, имя которому Чандра, ликом своим был прекрасен и полной луне подобен. В вере своей отдал он разум свой Вишну, и его высокий эталон божественности он воздвиг на холме Вишнупаде».

Шукла читала надпись, опоясывающую колонну, – выражение сосредоточенности и ее нахмуренные бровки для Джазбира были прекраснее любого бога или царя династии Гуптов.

– Ты говоришь на санскрите?

– Я решила заняться духовным просветлением, и язык – часть этого пути.

«У вас примерно тридцать секунд до того, как прибудет следующая группа туристов, – встрял Рам Тарун Дас. – Быстрее, сэр, та строчка, которую мы с вами учили».

– Говорят, если встать спиной к колонне и обхватить ее руками, она исполнит твое желание.

Приближались китайцы. Китайцы были уже на подходе.

– В таком случае чего бы пожелал ты?

Она была просто идеальна.

– Ужин?

Губы ее растянулись в той аккуратной тайной улыбке, от которой сердце Джазбира пронзали шипы, и Шукла двинулась дальше.

– Я бы не отказалась.

И тут к колонне Чандрагупты из нержавеющей стали подошла шумная группа китайцев, с шоперами, солнцезащитными визорами и в пластиковых туфлях.

Джазбир улыбается солнечным воспоминаниям о первом свидании. А Дипендра шевелит пальцами под сушилкой для рук.

– Слышал я об этом. В каком-то документальном фильме рассказывали. Да-да. Их зовут белыми вдовами. Они наряжаются и отправляются на шаади с блестящими резюме, к которым и не подкопаешься, только вот замуж они не собираются, ох, нет-нет-нет-нет-нет, ни за что. Да и зачем им: вокруг нескончаемый поток мужчин, которые кормят их в ресторанах, поят вином, водят в прекрасные места, покупают им очаровательные подарки, туфли, украшения и даже машины. Так говорили в той документалке. Они просто берут все, что могут, играют с нашими сердцами. А когда устают или им становится скучно, а может, мужчина начинает слишком многого от них требовать или уже не дарит таких дорогих подарков, как раньше, когда они понимают, что улов будет лучше в другом месте, они делают ноги! Бросают тебя и находят себе нового. Для них это игра!

– Дипендра, – говорит Джазбир. – Забудь ты об этом. Документалки на канале шаади показывают не тех девушек, что хороши для брака. Ну правда.

Рам Тарун Дас оценил бы эту реплику.

– А теперь мне пора возвращаться к работе.

Краны в раковинах не только учитывают, сколько воды ты использовал, но и докладывают твоему непосредственному начальнику о слишком долгих посещениях туалета. Но семена сомнения посеяны, и теперь Джазбир вспоминает поход в ресторан.

Второе свидание. Джазбир практиковался есть палочками целую неделю. Он ругал рис и проклинал дал, тем временем Суджай без всяких усилий подцеплял рис, дал и все остальное из миски и доносил до рта, да так умело, что только палочки сверкали.

– Легко тебе: ты, как спец по кодам, любишь всю эту азиатчину.

– Эмм, мы, между прочим, тоже азиаты.

– Ты же знаешь, о чем я. Мне ведь эта китайская кухня даже не нравится: безвкусная она какая-то.

Цены в ресторане кусались – половина недельной зарплаты. Но в отделе дамб и водных путей снова предсказывали засуху, а значит, впереди маячили сверхурочные, на которых Джазбиру удастся все отбить.

Шукла на фоне ночного мерцания Дели, создававшего гигантский ореол позади нее, была богиней. Свет десятков миллионов огней стекал по волосам этой деви^[93] ночного города.

– Ой, палочки для еды.

Она взяла старинные фарфоровые палочки по одной в каждую руку, словно собиралась играть на барабане.

– Всегда теряюсь, когда нужно есть палочками. Вечно боюсь их сломать.

– С ними все просто – надо только слегка приноровиться.

Джазбир поднялся со стула, обошел стол и встал позади Шуклы. Наклонившись над ее плечом, он положил одну палочку на сгиб ее большого пальца, а вторую зажал между кончиками большого и указательного. Она так и не отключила лайтхёк – вот вам настоящая городская девушка. У Джазбира мурашки побежали от предвкушения, когда он сдвинул кончик ее среднего пальца так, чтобы он лег между палочками.

– Твой палец служит точкой вращения. Вот так, видишь? Главное – расслабь руку. В этом вся фишка. И поднеси миску ближе ко рту.

У нее были теплые и мягкие пальцы. Когда он двигал их по фарфоровой поверхности, по коже словно пробегал электрический ток, обещавший столь многое. Ему померещилось или от нее пахло мускусом?

«Ну вот теперь-то вы видите? – спросил Рам Тарун Дас. – Не забудьте сказать ей, что палочки делают еду вкуснее».

С ними блюда и правда были пикантнее. Джазбир открыл для себя нотки вкуса, которых прежде не замечал. Разговор за столом тек легко. Что бы ни говорил Джазбир, Шукла непременно смеялась своим искрящимся смехом. Хотя вездесущий Рам Тарун Дас вел себя столь же неприметно, как официанты в ресторане, все слова и умные фразы принадлежали Джазбиру. «Вот видишь, ты можешь с этим справиться, – сказал Джазбир самому себе. – Совсем нетрудно понять, чего хочет женщина: надо лишь перестать говорить о себе и послушать то, что хочет сказать она, заставить ее рассмеяться».

Когда им подали зеленый чай, Шукла заговорила о романе, который сейчас читают ну прям все-все. Тот, в котором рассказывается о девочке из Дели, ищущей себе мужа, о ее многочисленных поклонниках и том самом скандальном ухажере. Роман назывался «Достойный мальчик». Читали все, да не все. Джазбир о нем и слыхом не слыхивал.

«На помощь!» – беззвучно воззвал он посредством лайтхёка.

«Уже ищу, – ответил Рам Тарун Дас. – Вам что нужно – тематический дайджест, расхожее мнение или анализ персонажей?»

«Просто будь наготове», – прошептал Джазбир одними губами и, чтобы замаскировать движение рта, одновременно поднял крышку чайника – знак официанту, чтобы его наполнили.

– Ну, на самом деле мужчине лучше не появляться на публике с такой книгой...

– Но...

– Но разве не все поголовно ее читают? – Джазбир повторяет фразу, подсказанную ему Рам Тарун Дасом. – Сам-то я пока осилил только две трети и... Ой, а ты как далеко продвинулась? Внимание, спойлер; внимание, спойлер!

Это была коронная фраза Суджая, когда речь заходила о «Городе и деревне». Джазбир наконец-то понял, к чему она. Шукла просто улыбалась и вертела пиалу на маленьком блюдце.

– Продолжай. Что ты там собирался сказать?

– Ну, разве героиня не видит, что Нишок – тот самый, единственный. Парень явно души в ней не чает, прям тысяча процентов. Но тогда все было бы слишком просто, не так ли?

– Зато отношения с Праном будут просто огонь. Он самый плохишистый из всех плохишей, что верно то верно, и с ним ей никогда не удастся расслабиться. Она не сможет ему полностью доверять, и в этом вся изюминка, поэтому он так и заводит. Порой, чтобы чувства не угасали, в них должна быть некая крайность, страх того, что все это можно потерять в одночасье, ты так не считаешь?

«Осторожнее, сэр», – бормочет Рам Тарун Дас.

– Да, но после той вечеринки у Чаттерджи, когда она столкнула Джети в бассейн на глазах у российского посла, мы прекрасно знали, что она завидует своей сестре, потому что та вышла замуж за мистера Панса. Вечное противостояние гламура и надежности, страсти и стабильности, города и деревни.

– А что тогда насчет Аджита?

– Удачный сюжетный ход. Но претендент из него никакой. Все, с кем он встречается, – копии его самого любимого.

Джазбир и строчки не прочел из этой макулатуры, попавшей во все топы в этом сезоне. Роман порхал в его голове, как шумные голуби. Джазбир был слишком занят тем, что сам разыгрывал этого достойного мальчика.

Рука Шуклы замерла в воздухе – с зажатого между фарфоровыми палочками кусочка сладко-соленой, тающей на языке жирной утки на скатерть капал жир.

– Так за кого же выйдет Бани? Угадаешь правильно – получишь приз.

В голове Джазбира Рам Тарун Дас уже начал готовить ответ. «Нет». Джазбир стиснул зубы.

– Думаю, знаю.

– И за кого же?

– За Прана.

Шукла сделала выпад, будто аист ткнул клювом. Во рту у Джазбира оказался кусок горячей жирной утки в соевом соусе.

– Разве в истории не должен быть сюжетный поворот? – спросила Шукла.

В мужском туалете номер шестнадцать Дипендра приглаживает волосы перед зеркалом.

– Кража приданого – вот в чем тут дело. Они тебя подцепляют, запускают коготочки в твои денежки, а затем исчезают, и не видеть тебе больше твоих пайс^[94].

Сейчас Джазбиру уже очень хочется вернуться на свое рабочее место в общем офисе.

– Дип, это все выдумка, газетная утка. Идем.

– Нет дыма без огня. Звезды говорят, что мне стоит быть осторожным в любовных вопросах и остерегаться тех, кто лишь зовет себя моими друзьями. Юпитер в третьем доме. Меня окружают темные предзнаменования. Поэтому я и нанял следователя-сарисина. Он будет незаметно наблюдать. Так или иначе я узнаю правду.

* * *

Джазбир хватается за поручень в фатфате так, что белеют костяшки. Авторикша лавирует между жерновами безумного движения вокруг Индира Чоук. От запаха лосьона после бритья, которым пользуется Дипендра, ему нехорошо.

– Так куда мы, собственно, едем?

Дипендра ввел тайное место встречи на закодированном аккаунте наладонника. Он сказал только, что все действо займет два часа вечером, требуется появиться при параде, что ему нужен надежный друг и полная конфиденциальность. Последние два дня настроение у Дипендры было мрачнее туч приближающегося муссона. Следователь-сарисин сообщил о результатах работы, но Дипендра держал все в тайне, даже словечком не обмолвился в их частном клубе, какой представлял из себя мужской туалет номер 16.

За рулем фатфата, который везет их мимо аэропорта, сидит подросток. Острые пряди, намазанные гелем для волос, спадают ему на глаза, что явно мешает хорошему обзору. Когда они оказываются в Гургаоне, Джазбир начинает понимать, куда они движутся. К горлу подступает тошнота, и дело тут не только в том, как пацан с челкой ведет авторикшу, и не в дешевом лосьоне Дипендры. Спустя пять минут колеса фатфата хрустят по гравию, которым выложена подъездная дорожка к «Хараяна Поло и Кантри Клаб», и вот авторикша замирает перед крыльцом с колоннами.

– Что мы здесь забыли? Если Шукла узнает, что я посещал шаади, хотя мы с ней встречаемся, – все будет кончено.

– Мне нужен свидетель.

«Рам Тарун Дас, помоги мне», – шипит Джазбир, стиснув зубы, но в голове тишина – ни звука успокаивающей серебристой мелодии, которая возвещает приход мастера изящества, внешнего вида и джентльменских манер. Двое массивных сикхов у дверей кивают им: проходите.

Кишор сидит в своей привычной позе, опершись о барную стойку и оглядывая территорию. Дипендра шагает сквозь толпу достойных мальчиков как собирающийся на войну бог. Все поворачивают головы, чтобы посмотреть на него. Стихают разговоры, на полуслове обрываются сплетни.

– Ты... ты... ты... – Дипендра заикается, охваченный яростью. Лицо его дергается. – Шаади-вор! Похититель невест!

Все в баре кривятся, когда Дипендра отвешивает пощечину Кишору. На плечи Дипендре опускаются два кулака – под одному на каждое. Гигант сикх разворачивает Дипендру и, захватив его руки в «замок», выводит беснующегося и кипящего от злости клиента из «Хараяна Поло и Кантри Клаб».

– Гребаный чуутья^[95]! – орет Дипендра в адрес своего врага. – Я еще тебе отомщу, заберу у тебя все до последней пайсы, да поможет мне бог. Ты поплатишься!

Джазбир, сгорая от стыда, семенит следом за сопротивляющимся, плюющимся ругательствами Дипендрой.

– Я всего лишь свидетель, – бросает он сикхам, чьи взгляды говорят: ты следующий.

Сикхи бьют Дипендру по лицу и навсегда закрывают ему доступ в шаади-агентство «Прекрасные девушки бегум Реззак». Охранники швыряют его через капот новехонькой модели «лифана» G8 на подъездную дорожку. Несколько мгновений Дипендра лежит, распластавшись на гравии, ужасно неподвижный, затем с очаровательным достоинством поднимается на ноги, отряхивается от пыли и одергивает одежду.

– Мы с ним встретимся у реки, чтобы поквитаться, – кричит Дипендра безразличным сикхам. – У реки.

К этому времени Джазбир уже на главной улице – он смотрит, не уехал ли их фатфат.

* * *

Солнце латунным шариком катится по синему небосклону к краю мира. В предрассветной дымке мерцают огни. На реке встретишь людей в любое время суток. Тощие мужичонки толкают тачки по песку и, словно птицы, выхватывают всякое из мусора, которого тут полно. Два мальчугана развели небольшой костерок, обложив его камнями. Вдалеке по поросшему травой песку идет вереница женщин с мягкими тюками на головах. У высохшего русла реки Ямуга старый брамин освящает себя, поливая водой голову. Несмотря на то что с раннего утра уже стоит жара, Джазбира передергивает. Он прекрасно знает, что попадает в эту воду. Запах канализации смешивается с дымом от костра.

– Птицы. Я слышу пение птиц. – Суджай смотрит вокруг с неподдельной радостью. – Так вот каким бывает утро. Теперь скажи мне еще раз, что я здесь делаю?

– Я не хочу быть тут один.

– А, ну ладно. А тогда что здесь делаешь ты?

Дипендра садится на корточки рядом со спортивной сумкой, обхватив себя руками. На нем строгая белая рубашка и брюки с защипами. А еще у него очень качественные туфли. Если не считать пары приветствий сквозь зубы, он ни слова не сказал Джазбиру и Суджаю. Зато он постоянно бросает пристальные взгляды. Дипендра берет горсть песка и смотрит, как тот сочится сквозь пальцы. Этого Джазбир тоже рекомендовал бы не делать.

– Я сейчас мог бы сидеть дома и писать коды, – говорит Суджай. – Эй, а вот и он.

Кишор стремительно идет по жухлой осоке. Он еще далеко – небольшая фигурка в дорогом костюме, – но всем ясно, что он кипит от злости. Его крики разносятся по округе.

– Я твою башку отпинаю в реку, – орет он Дипендре, который по-прежнему сидит на корточках у воды.

– Я только свидетель, – спешно заявляет Джазбир: ему очень важно, чтобы Кишор поверил. Он должен забыть, а Дипендра не должен узнать, что Джазбир был свидетелем еще и той шутки Кишора в башне Туглук.

Дипендра поднимает глаза на только что прибывшего. На лице Дипендры никаких эмоций, а глаза спокойные.

– Ты просто не мог остаться в стороне, верно? Тебя зацепило, что я обладаю чем-то, чего нет у тебя.

– Ну знаешь... Я позволил тебе уйти из «Поло Клаб», хотя мог бы накостылять прямо там. Было бы легче легкого – расквасить тебе нос, к примеру. Но я этого не сделал. За что поплатился собственным достоинством, и это на глазах у всех моих друзей, работодателей, коллег по цеху, но что куда серьезнее – на глазах у женщин.

– Тогда дай-ка я помогу вернуть твое достоинство.

Дипендра лезет в спортивную сумку и вытаскивает пистолет.

– Боже мой, у него пистолет, пистолет у него, – трещит Джазбир.

Колени становятся как желе. Он-то думал, что подобное происходит исключительно в мыльных операх и плохеньких популярных романах. Дипендра поднимается на ноги – пистолет нацелен точно в лоб Кишора, прямиком туда, где рисуют бинди.

– В сумке лежит второй. – Дипендра указывает стволом и кивает головой. – Бери. Пора разрешить ситуацию по-мужски. С достоинством. Доставай пистолет.

Голос Дипендры скакнул на целую октаву выше. На шее и на виске у него пульсирует жилка. Он пинает спортивную сумку к ногам Кишора. На лице банкира отражается гнев – безумный, самоубийственный гнев, который ничуть не уступает ярости госслужащего. Джазбир бормочет себе под нос: «О мой бог о мой бог о мой бог».

– Бери пистолет. Я даю тебе шанс выглядеть благородно. В противном случае застрелю тебя как дворняжку.

Дипендра, пыхтя, как умирающий кот, снова наводит оружие и делает резкий шаг вперед, к Кишору. Дорогая белая рубашка насквозь пропиталась потом. Дуло пистолета замерло в каком-то сантиметре от лба Кишора.

Внезапно что-то проносится мимо – силуэт на фоне солнца, – раздается крик боли, и вот уже пистолет качается на спусковой скобе на пальце Суждая. Дипендра лежит на песке, сжимая и разжимая кулак на правой руке. Старый брамин глазеет на них, а по его телу стекает вода.

– Все в порядке, все в порядке, все закончилось, – успокаивает Суджай. – Я положу пушку в сумку вместе с другой, а затем избавлюсь от оружия, и мы никогда об этом не заговорим, идет? Вот так, я забираю сумку. А теперь давайте-ка все уберемся подальше, пока кто-нибудь не позвонил в полицию. Хорошо?

Суджай закидывает спортивную сумку на ссутуленное плечо и направляется туда, где светят фонари, а Дипендра сгорбился на песке среди осколков пластика и плачет.

– Как, что, каким образом, где ты вообще этому научился? – тараторит Джазбир, семеня по мягкому песку, в котором тонут ноги.

– Я столько раз писал код для этого движения – подумал, в реальном мире тоже должно сработать.

– Ты же не хочешь сказать....

– Ну да, в «мыле». А где еще всему учатся?

* * *

Мыльные оперы дарят утешение. Эти маленькие предсказуемые ссоры на повышенных тонах, прописанные в сценарии стремительные и ядовитые мелодрамы, черпающие вдохновение из хаоса реального мира, в котором госслужащий в Министерстве воды может вызвать на дуэль своего соперника из-за женщины, которую он встретил на шаади. Миниатюры подлинных трагедий, вылепленные в «мыле».

Стоит ему моргнуть, Джазбир видит пистолет. В замедленном действии, как показывают в фильмах о боевых искусствах, рука Дипендры достает оружие из спортивной сумки. Джазбиру кажется, что он видит вторую пушку, угнездившуюся среди свернутых спортивных носков. А может, это просто игра воображения – вырезанный крупный план. Джазбир уже правит и монтирует свои воспоминания.

Как же успокаивает просмотр очередного эпизода про Нилеша Вору и жену доктора Чаттерджи, которые все никак не окажутся вместе, и про Диипти – поймет ли она когда-нибудь, что для брахмапурского общества она навсегда останется деревенской девочкой из касты далитов, что таскает воду с водоколонки?

Вот работаешь годами с кем-то, и вас разделяет всего-то стеклянная перегородка. Ходишь с ним на вечера шаади, делишься своими чаяниями и страхами. И тут на тебе – любовь превращает его в спятившего убийцу. Он ведь застрелил бы Кишора, если бы не сумасшедший и такой храбрый Суджай. Сейчас его сосед сидит себе и строчит коды – это его способ прийти в себя. Пишешь «мыло», смотришь «мыло». Пожалуй, на этот раз Джазбир пойдет и сделает ему чай. Красивый жест. В конце концов, Суджай всегда приносил Джазбиру чай. Джазбир встает. Как раз начался скучный момент – про Махеша и Раджани. Они ему не нравятся. Уж слишком неправдоподобны их роли. Он богатенький мальчик, который притворяется парковщиком, чтобы жениться по любви, а не из-за денег. Раджани, правда, та еще куколка – секси, настоящий огонь. Она попросила Махеша подогнать ее автомобиль к центральному входу в отель.

– Моя работа дает много времени для размышлений. У меня родилась одна теория: хочешь узнать характер человека – взгляни на его машину, – говорит Махеш.

«Только в мыльных операх люди верят, что такой репликой можно подцепить девицу», – думает Джазбир.

– А ты кто? «Тата», «Мерседес», «Лифан» или «Лексус»?

Джазбир застывает в дверях.

– Ммм, «Лексус».

Джазбир медленно поворачивается. Все вокруг обрушивается, падает, а он словно подвешен в воздухе.

Махеш тем временем продолжает:

– Знаешь, у меня имеется еще одна теория. Каждый человек – город. А ты кто? Дели, Мумбаи, Калькутта, Ченнаи?

Джазбир опускается на подлокотник дивана. «Хитрость, – шепчет он. – А теперь она скажет...»

– Родилась я в Дели...

– Я не о том спрашивал.

«Мумбаи», – шепчет Джазбир.

– Тогда Мумбаи. Точно Мумбаи. В Колкате слишком жарко, грязно и вообще отвратительно. Что до Ченнаи?.. Нет, определенно Мумбаи.

– Красный, зеленый, желтый, голубой?

– Красный, – без колебаний отвечает она.

– Кошка, собака, птица, обезьяна?

Она даже склоняет голову на одно плечо. Именно поэтому он тогда заметил, что Шукла носит лайтхёк.

– Птица... не-е-е.

– Нет нет нет, – повторяет Джазбир.

Вот здесь она лукаво улыбнется.

– Только мартышка.

И она действительно улыбается. Само изящество.

– Суджай! – кричит Джазбир. – Суджай! Мне немедленно нужен Дас!

* * *

– Как сарисин вообще может влюбиться? – требовательно спрашивает Джазбир.

Рам Тарун Дас устроился в своем привычном плетеном кресле, слегка скрестив ноги. «Скоро, совсем скоро, – думает Джазбир, – мы начнем говорить на повышенных тонах, и соседка, миссис Прасад, примется колотить в стену и плакать».

– Разве большинство религий мира не утверждают, что основой вселенной является любовь? В таком случае что странного в том, что дистрибутивная сущность вроде меня нашла – причем совершенно случайно и неожиданно, да-да, сэр, – свою любовь? Конечно, для меня как дистрибутивной сущности любовь – это не выброс гормонов и череда нейрохимических реакций вкупе с волной электрических импульсов, как у вас, людей. В моем случае это куда более возвышенный и утонченный опыт, если судить исключительно по тому, что мне известно из моих подпрограмм в «Городе и деревне». И в то же время мой опыт очень коллективный. Как мне описать вам свое состояние? У вас нет не то что слов – концептов, чтобы его выразить. Я особая инкарнация аспектов ряда сарисинов и подпрограмм, а поскольку многие из этих сарисинов, в свою очередь, являются итерациями других подпрограмм, они едва разумны. Имя мне легион, ибо я – множество. Как и она. Хотя, конечно, пол для нас – условность и по большей части не имеет значения, сэр. Вполне вероятно, что на многих уровнях мы с ней состоим из одних и тех же компонентов. Поэтому в нашем случае речь идет не о соединеньи двух сердец^[96], а скорее уж о Лиге наций. В этом мы отличаемся от людей, потому что у людей группы, как нам кажется, сеют раздор и порождают вражду. Этому нас учат политика, религия, спорт и в особенности история. Для нас, сарисинов, группы – это то, что нас объединяет. Они взаимно привлекательны. Наверное, самой близкой аналогией будет слияние больших корпораций. Однако одна вещь мне точно известна: люди ли мы или сарисины, нам всем необходимо выражать свои чувства, какими бы разными они ни были.

– Когда ты узнал, что она пользуется помощником-сарисином?

– Ох, сэр, мгновенно. Мы сразу подмечаем подобные вещи. И, простите мне мой жаргон, мы, сарисины, не тянем резину. Одна наносекунда, и мы очарованы. Ну а после... да вы и сами все видели в этой несчастной сцене из «Города и деревни» – мы задали вам скрипт.

– То есть мы думали, что вы даете нам советы...

– Хотя на самом деле это вы с Шуклой стали нашими посредниками. Именно так.

– И что теперь? – Джазбир хлопает ладонями по бедрам.

– Мы объединяемся на очень высоком уровне. Я могу отследить лишь отголоски и намеки на то, что происходит, но чувствую, что рождается новый сарисин – куда более продвинутый, чем мы или любой из наших персонажей. Могу ли я назвать это деторождением? Не знаю, но как мне передать то грандиозное непреодолимое волнение, которое я ощущаю?

– Вообще-то я говорил о себе.

– Простите, сэр. Конечно, о ком же еще вы могли говорить. Просто от всего происходящего у меня нейросети идут кругом. Если позволите, хотел бы сделать один комментарий про ваших родителей – в одном они правы: сперва свадьба, а потом любовь. Любовь взрастает на том, что вы видите каждый день.

* * *

Макаки-воришки снуют у ног Джазбира и дергают его за стрелки на брюках. Полночь. Последний поезд в метро. Несколько припозднившихся пассажиров держатся на расстоянии и соблюдают дистанцию, давая друг другу пространство для одиночества. Джинны непонятного ветра, населяющие подземку, поднимают в воздух и волокут по платформе мусор. Из туннеля гулким, собранным эхом доносится лязг колес и скрежет переключения стрелки – в этот поздний час они звучат пугающе. На стоянке фатфата все еще должен кто-то быть. Ну а если нет, он прогуляется. Какая, собственно, разница.

Он встретился с ней в модном баре, где все сделано из кожи и затемненного стекла. Какой-то международный отель в деловом центре города. Она выглядела бесподобно. Один взгляд на то, как она размешивает сахар в кофе, рвал на клочки его сердце.

– Когда ты узнала?

– Девашри Диди мне сказала.

– Девашри Диди, значит.

– А как твоего зовут?

– Рам Тарун Дас, мастер изящества, внешнего вида и джентльменских манер. Самый настоящий раджпут-аристократ, очень старомодный. Вечно звал меня сэром, вплоть до самого конца. Его создал парень, с которым мы вместе снимаем жилье. Он разрабатывает дизайны персонажей для «Города и деревни».

– Моя старшая сестра работает пиарщицей в отделе метамыла в «Джазае». Один из ее знакомых разработчиков, что создает ИИ-актеров, написал код для Девашри Диди.

Джазбир никогда не мог понять, как ИИ-актеры могут верить в то, что они играют роли в сериале. Бред какой-то. А теперь он вдруг обнаружил, что сарисины способны влюбляться.

– Она замужем? Я про твою сестру.

– Да, причем удачно. И дети есть.

– Что ж, надеюсь, наши сарисины тоже счастливы вместе.

Джазбир поднял бокал, а Шукла – свою чашку кофе. Она редко выпивала – не любила алкоголь. Девашри Диди сказала ей, что так Шукла лучше впишется в современное шаади-агентство бегум Джайтли.

– А помнишь тот маленький опрос, что я тебе устроил?

– Да. Девашри Диди подсказала мне ответы, которых ты ждал. Сказала, что это стандартный приемчик – вопросы, чтобы проверить, какой ты тип личности, и все такое.

– А санскрит? Ты правда его учишь?

– Ни слова не знаю.

Джазбир искренне рассмеялся.

– Духовное просветление, значит?

– Я сугубо материалистка. Девашри Диди сказала...

– Думай я, что ты занимаешься духовным развитием, впечатлился бы. Признаюсь, я тоже далеко не знаток истории. А книгу читала? «Достойного мальчика»?

– Эту невразумительную чепуху?

– И я не читал.

– Есть ли хоть крупица правды в том, что мы рассказывали о себе друг другу?

– Одна вещь точно, – сказал Джазбир. – Я умею танцевать танго.

Удивление на лице Шуклы сменилось восторженной и тоже искренней улыбкой, но она быстро исчезла.

– У нас вообще был хоть какой-то шанс?

– Ну зачем ты спросил об этом? Могли бы сойтись на том, что мы оба играли в игры, пожать друг другу руки, посмеяться и разойтись. Джазбир, тебе станет легче, если я скажу, что не искала мужа в принципе? Я просто тестировала систему. Для нас, подходящих девушек, ситуация выглядит совсем иначе. И у меня есть план.

– Ну да.

– Ты сам попросил, и мы договорились в начале этой встречи – больше никакого притворства. – Шукла повернула чашку так, что ручка смотрела вправо, аккуратно положила ложечку на блюдце. – Мне пора.

Она защелкнула сумочку и встала.

«Не уходи», – мысленно умолял Джазбир голосом мастера изящества, внешнего вида и джентльменских манер.

Она двинулась к выходу.

– Ах да, Джазбир.

– Что?

– Ты очень милый, но это не было свиданием.

Обезьяна ведет себя слишком дерзко и дергает Джазбира за голень. Он пинает мартышку, и та, истошно вопя, летит через пол-платформы. «Прости, обезьянка, ты тут ни при чем». Из туннеля раздается грохот, в лицо ему ударяет порыв горячего воздуха и запах электричества, предвещая прибытие последней электрички. Когда из-за поворота выплывают огни, Джазбир представляет, каково было бы сделать шаг вперед и спрыгнуть на рельсы. Игра закончилась бы. Легко Дипендре. Ему дали бессрочный больничный, госслужба оплачивает услуги психотерапевта и лекарства. Но вот для Джазбира конец не предвидится, а он так неимоверно устал играть. Поезд проносится мимо полосой синих, серебристых и желтых огней, возвращая Джазбира к реальности. Он видит собственное отражение в стекле – зубы по-прежнему божественно белы. Джазбир качает головой, улыбается и заходит в открывшиеся двери.

Его предположения оправдываются – у станции Барвала пусто: последний фатфат уехал домой на ночь. Джазбира ждет примерно часовая прогулка – четыре кэмэ по ухабистой, разбитой дороге до «Акация Бунгало Колони», прячущейся за стенами и воротами. Собственно, почему бы и нет? Ночь теплая, а делать ему все равно нечего. Возможно, по дороге ему удастся поймать проезжающее мимо такси. Джазбир пускается в путь. Спустя полчаса на другой стороне дороги показывается последний объезжающий округу фатфат. Он мигает фарами, разворачивается и останавливается рядом с Джазбиром. Но тот отмахивается – мол, спасибо, езжай дальше. Он наслаждается ночью и меланхолией. Там, в небе, за золотистым свечением большого Дели, видны звезды.

Свет сочится с веранды в темную гостиную через французские окна. Суджай до сих пор работает. За четыре километра Джазбир успел вспотеть. Он залезает под душ и блаженно закрывает глаза под струями воды. Пусть она течет и течет. Ему все равно, что он расходует драгоценный ресурс, что ему придет огромный счет и что фермерам эта самая вода ой как нужна, иначе урожай погибнет. «Смой с меня застаревшую грязь».

В дверь едва слышно скребутся. Джазбиру послышалось или кто-то там бормочет? Он выключает воду.

– Суджай?

– Я... эммм... чай тут тебе оставлю.

– О, спасибо.

Воцаряется тишина, но Джазбир знает, что Суджай все еще стоит там.

– Эммм... В общем... просто хочу сказать, что я всегда был... буду... всегда. Всегда...

Джазбир задерживает дыхание, по телу сбегают струйки воды, собираясь в лужицу на душевом поддоне.

– Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Джазбир обматывает полотенце вокруг пояса, открывает дверь и берет чашку.

В доме номер 27 по Акация Бунгалос ярко горят лампы и гремит латина. По соседству тоже зажигаются огни. Миссис Прасад бьет тапочкой по стене и начинает рыдать. Пришло время танго.

Маленькая богиня

Я запомнила ночь, когда стала богиней.

Мужчины забрали меня из отеля на закате. Голова кружилась от голода, потому что оценщик детей не велел есть в день испытания. Я была на ногах с рассвета: умывание, одевание, макияж – долгое и трудное дело. Родители вымыли мне ноги в биде. Мы впервые увидели эту штуку и сочли такое ее применение самым естественным. Никто из нас до того не останавливался в отеле. Он показался нам роскошным, хотя теперь я понимаю, что это был дешевый отель туристической компании. Помню, когда мы спустились в лифте, там пахло готовившимся на гхи луком. Я решила, что это запах лучшей в мире пищи.

Знаю, что те мужчины должны были быть жрецами, но я не запомнила, чтобы на них были соответствующие одеяния. В вестибюле мама расплакалась; отец поджал губы и таращил глаза, как делают взрослые, когда им хочется плакать, но нельзя показывать слез. В том же отеле ждали испытания еще две девочки. Я их не знала: они приехали из других деревень, где могут жить деви. Их родители не скрываясь шмыгали носами. Я дивилась отчего: ведь их дочери могли стать богинями!

На улице водители рикш и прохожие гудели и махали руками, приметив наши красные платья и «третий глаз» на лбу. Деви, смотрите, деви! Другие девочки крепко уцепились за руки мужчин. Я подобрала подол и шагнула в машину с затемненными стеклами.

Нас отвезли к Хануман Дхока^[97]. Полиция и механизмы оттесняли народ с площади Дурбар. Я, помнится, долго глазела на машины с куриными ногами и обнаженными клинками в руках. Личные боевые автоматы короля. Потом я увидела храм: его крыши уходили все выше и выше в алый закат, и на мгновение мне показалась, что выгнутые вверх карнизы кровоточат.

В длинной сумрачной комнате стояло душное тепло. Пыльные лучи вечернего света пробивались сквозь трещины и щели резного дерева, сияя так ярко, что казалось, оно пылает. Снаружи доносились шум машин и гомон туристов. Стены казались тонкими и в то же время словно километровой толщины. Площадь Дурбар осталась в целом мире от нас. В комнате пахло кислой медью. Тогда я не узнавала запаха, но теперь мне известно, что так пахнет кровь. Сквозь запах крови просачивался другой: времени, слежавшейся толстыми слоями пыли. Одна из двух женщин, которым предстояло опекать меня, если я пройду испытание, сказала, что храму пятьсот лет. Это была маленькая полная женщина с лицом, которое казалось улыбчивым, но, присмотревшись, вы не находили улыбки. Она усадила нас на красные подушки на полу дожидаться, пока мужчины приведут остальных девочек. Кое-кто из них уже плакал. Когда нас собралось десять, женщины ушли, и двери за ними закрылись. Мы долго сидели в жаркой длинной комнате. Некоторые девочки вертелись и болтали, но я посвятила все внимание деревянной резьбе и вскоре забылась. Мне всегда легко было впасть в забытье: в деревне шакья^[98] я на много часов растворялась в движении облаков над горами, в ряби серой реки далеко внизу, в хлопках молитвенных знамен на ветру. Родители видели в этом знак моей врожденной божественности – один из тридцати двух признаков, отмечающих девочку, в которой живет богиня.

В меркнущем свете я читала рассказ о том, как Джайапракаш Малла играл в кости с деви Таледжу Бхавани, явившейся к нему в образе красной змеи и поклявшейся, уходя, что станет возвращаться к королям Катманду лишь в образе юной девственницы самой низкой касты, чтобы посрамить их высокомерие. Темнота помешала мне дочитать до конца, но я в этом и не нуждалась. Я сама была окончанием истории – или одна из других девяти девочек низшей касты, собранных в святом доме богини.

Потом дверь распахнулась, захлопали петарды, и сквозь грохот и дым в зал ворвались красные демоны. За их спинами люди в багровых одеждах били в сковородки, трещотки и гонги. Две девочки сразу расплакались, и две женщины вошли и увели их. Но я-то знала, что чудовища – просто глупые мужчины. В масках. Они были даже и не похожи на демонов. Я повидала демонов, когда дождевые тучи уходили, и косой свет падал в долину, и горы разом вырастали над нами. Каменных демонов многокилометровой высоты. Я слышала их голоса, и дыхание их не пахло луком. Глупые мужчины плясали передо мной, потрясая красными гривами, но я видела их глаза в отверстиях раскрашенных масок, и в их глазах плескался страх передо мной.

С новым хлопком петард опять загремела дверь, и из дыма появились новые мужчины. Они несли корзины, укрытые красными полотнищами. Поставив их перед нами, они сдернули ткань. Головы буйволов, отрубленные совсем недавно, так что кровь блестела ярким шелком. Глаза закатились, вываленные языки еще теплые, носы еще влажные. И мухи вьются у рассеченных шей.

Мужчина подтолкнул корзину к моей подушке, словно блюдо со священной пищей. Грохот и гул за дверью слились в рев, звон металла до боли резал уши. Девочка из моей деревни завизжала, ее крик заразил другую, и еще одну, и четвертую. Женщина, высокая, плоская, с кожей, подобной коже старого кошелька, вошла забрать их, заботливо придерживая им подолы, чтобы не измазать кровью. Танцоры вились вокруг, как языки пламени, а мужчина, опустившийся на колени, поднял из корзины голову буйвола. Он поднес ее к моему лицу, глаза к глазам, но я думала только о том, какая она, наверно, тяжелая: у него мышцы вздулись жгутами и руки дрожали. Мухи походили на черные самоцветы. За дверью что-то хлопнуло, и мужчины опустили головы в корзины, укрыли их материей и ушли вместе с глупыми демонами, извивавшимися и скакавшими вокруг них.

Теперь сидеть на своей подушке осталась всего одна девочка. Незнакомая. Она была из семьи Варджьяна, из неварской деревни ниже по ущелью. Мы сидели долго, и нам хотелось поговорить, но мы не знали, не полагается ли по условиям испытания сохранять тишину. Потом дверь отворилась в третий раз, и двое мужчин ввели в зал деви белого козла. Они поставили его прямо передо мной и неварской девочкой. Я видела, как он поводит злыми глазами со щелями зрачков. Один мужчина держал козла за путы, а другой достал из кожаных ножен большой церемониальный кукри^[99]. Он благословил нож и одним коротким сильным ударом отсек козлу голову.

Я чуть не рассмеялась, потому что козел выглядел таким смешным: тело не знало, где оно, а голова искала свое тело, а потом тело догадалось, что у него нет головы, и повалилось, брыкнув ногами, и почему же визжит эта девочка, разве она не видит, как это смешно, или она завидует, что я первая разгадала шутку? Как бы то ни было, улыбчивая женщина и иссохшая женщина вошли и очень ласково увели ее прочь, а двое мужчин опустились на колени в луже крови и поцеловали деревянный пол. Они подняли и унесли разрубленного козла. Я предпочла бы, чтобы они этого не делали. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь побыл со мной в большом деревянном зале. Но я осталась одна в темноте и духоте и тогда сквозь шум уличного движения услышала, как зазвонили, раскачиваясь, низкие колокола Катманду. В последний раз отворилась дверь, и вошла женщина с огнем.

– Зачем вы оставили меня одну?! – закричала я. – В чем я провинилась?

– Как ты можешь провиниться, богиня? – сказала старая морщинистая женщина, которая, вдвоем со второй, стала мне отныне отцом, и матерью, и учителем, и сестрой. – Теперь идем с нами, и поспеши. Король ждет.

Улыбчивая кумарими^[100] и Высокая кумарими (как я стану впредь называть их) взяли меня за руки, и я вприпрыжку пошла между ними из огромного, подавляющего храма Ханумана. От ступеней храма до недалекого деревянного дворца дорогу выстелили белым шелком. Народ впустили на площадь, и люди теснились по обе стороны церемониального пути, сдерживаемые полицией и королевскими роботами. Машины сжимали в руках горящие факелы. Огонь отражался от обнаженных клинков. На темной площади стояло великое молчание.

– Твой дом, богиня, – сказала Улыбчивая кумарими, низко склоняясь, чтобы шепнуть мне в ухо. – Ступай по шелку, деви. Не сходи с него. Я держу тебя за руку. Со мной тебе нечего бояться.

Я шла между своими кумарими, напевая популярный мотивчик, слышанный по радио в отеле. Оглянувшись, я увидела, что оставляю за собой две цепочки кровавых следов.

* * *

«У тебя нет касты, нет селения, нет дома. Дворец – твой дом, и кто пожелал бы другого? Мы украсили его для тебя, ты станешь покидать его лишь шесть раз в году. Все, что тебе нужно, ты найдешь в этих стенах. У тебя нет ни отца, ни матери. Разве могут быть родители у богини? Король – твой брат, держава – твоя сестра. Жрецы, что служат тебе, – они ничто. Мы, твои кумарими, – меньше чем ничто: прах, грязь, орудия. Мы повинуемся каждому твоему слову.

Как мы сказали, ты будешь покидать дворец всего шесть раз в году. Тебя понесут в паланкине. О, как он красив: резное дерево и шелка! За пределами этого дворца ты не коснешься земли. Едва коснувшись земли, ты перестанешь быть богиней. Ты станешь одеваться в красное, убирать волосы в узел на макушке и красить ногти на руках и на ногах. Ты будешь носить на лбу красный тилак^[101] Шивы. Мы будем помогать тебе готовиться, пока это не станет твоей второй натурой.

Ты будешь говорить только в стенах этого дворца, и даже здесь – не много. Молчание подобает Кумари. Ты не будешь улыбаться или выказывать каких-либо чувств. Ты не прольешь своей крови. Ни ссадины, ни царапины. В крови – могущество, и когда уходит кровь, уходит богиня. В день, когда ты прольешь свою первую кровь, хотя бы единую каплю, мы скажем жрецам, и они уведомят короля, что богиня удалилась. Ты потеряешь божественность и должна будешь покинуть дворец и вернуться к родителям. Ты не будешь проливать крови.

У тебя нет имени. Ты – Таледжу, ты – Кумари. Ты богиня».

Эти поучения нашептывали мне кумарими, пока мы шли между коленопреклоненными жрецами к королю, в его короне с плюмажем, украшенным бриллиантами, и изумрудами, и жемчугом. Король приветствовал меня жестом намасте, и мы сели рядом на львином троне, и длинный зал содрогался от колоколов и барабанов с площади Дурбар. Помнится, я подумала, что король должен бы склониться передо мной, но даже для богини есть правила.

Улыбчивая кумарими и Высокая кумарими. Я первой представляю в памяти Высокую кумарими, потому что следует соблюдать старшинство. Она была почти такая же рослая, как люди с Запада, и тонкая, как палка в засуху. Поначалу я испугалась ее. Потом услышала ее голос и больше уж никогда не боялась: голос у нее был ласковым, как пение птицы. Стоило ей заговорить, и вы чувствовали, что теперь знаете все. Высокая кумарими жила в квартирке над лавочкой с товарами для туристов на краю площади Дурбар. Из своего окна она могла увидеть мой Кумари Гхар^[102] среди ступенчатых башен дхока^[103]. Ее муж умер от рака легких из-за загрязнения среды и дешевых индийских сигарет. Двое высоких сыновей выросли и женились, у них были свои дети старше меня. Тем временем она заменила мать пяти Кумари Деви, пока не пришла моя очередь.

Потом я вспоминаю Улыбчивую кумарими. Она была маленькой и полной и страдала одышкой, от которой лечилась ингаляторами: голубым и коричневым. Я слышала их змеиное шипение, когда площадь Дурбар становилась золотистой от смога. Она жила далеко, в новом пригороде на западных склонах, и добираться туда приходилось долго даже на машине, которую предоставил ей король. Ее детям было двенадцать, десять, девять и семь лет. Она была веселой и обходилась со мной как с пятой дочкой, маленькой любимицей, но я даже тогда чувствовала, что она, как танцующие мужчины-демоны, боялась меня. О, величайшей честью было служить матерью – в некотором смысле – богине, хотя лучше не слушать разговоров соседей по кварталу: «Заперта в этой унылой деревянной коробке, и вся эта кровь – Средневековье, Средневековье!» – но ведь они не умели понять. Кто-то должен был защитить короля от тех, кто хотел бы превратить нас во вторую Индию или, хуже того, в Китай. Кто-то должен был хранить старые обычаи божественного королевства. Я рано поняла разницу между ними. Улыбчивая кумарими была мне матерью из чувства долга. Высокая кумарими – по любви.

Я так и не узнала их настоящих имен. Распорядок и циклы их дежурств росли и убывали, как лица луны. Улыбчивая кумарими однажды застала меня, когда я выглядывала сквозь джали на округлившуюся луну в редкую ночь, когда небо было чистым и здоровым, и накричала на меня:

– Не смотри на нее, маленькая деви, она вызовет из тебя кровь, и ты уже не будешь богиней!

В пределах деревянных стен и железного распорядка моего Кумари Гхар годы проходили неразличимо и незаметно. Теперь я думаю, я стала деви Таледжу в пять лет. Думается, это был 2034 год. Но отдельные воспоминания разбивают гладь, как цветы, пробивающиеся из-под снега.

Муссонные дожди падают на крутые скаты крыш, шумят и журчат в водостоках, и ставни каждый год распахиваются и хлопают на ветру. Тогда у нас еще бывали муссоны. Громовые демоны в горах за городом, моя комната освещается вспышками молний. Высокая кумарими заходит узнать, не спеть ли мне колыбельную на ночь, но я не боюсь. Богини не боятся грозы.

День, когда я гуляю в маленьком садике, и Улыбчивая кумарими вдруг с криком падает к моим ногам, и у меня на губах уже слова: «Поднимись, не поклоняйся мне здесь», когда она поднимает между большим и указательным пальцами извивающуюся и корчащуюся в поисках места, куда присосаться, зеленую пиявку.

Утро, когда Высокая кумарими приходит с известием, что люди просят меня показаться им. Сперва мне казалось чудесным, что люди приходят посмотреть на меня на моем маленьком балконе-джароке, разодетую, с краской на лице, в драгоценных украшениях. Теперь я нахожу это утомительным: все эти круглые глаза и разинутые рты. Это случилось в неделю, когда мне исполнилось десять. Высокая кумарими улыбнулась, но постаралась скрыть от меня улыбку. Она вывела меня на джароку, чтобы я помахала рукой людям во дворе, и я увидела сотни китайских лиц, обращенных вверх, ко мне, и услышала высокие возбужденные голоса. Я все ждала и ждала, но двое туристов никак не уходили. Это была непримечательная пара: темные лица местных жителей, крестьянская одежда.

– Отчего они заставляют нас ждать? – спросила я.

– Помаши им, – подсказала кумарими. – Они только этого и хотят.

Женщина первая заметила мою поднятую руку. Она обмякла и потянула своего мужа за рукав. Мужчина склонился над ней, потом поднял взгляд на меня. На его лице я прочла множество чувств: ошеломление, смятение, узнавание, отвращение, удивление, надежду. Страх. Я помахала, и мужчина затормошил жену: «Посмотри, взгляни вверх». Я помню, что, в нарушение всех правил, я улыбнулась. Женщина разразилась слезами. Высокая кумарими поспешно увела меня.

– Кто эти смешные люди? – спросила я. – Они оба в очень белых башмаках.

– Твои отец и мать, – сказала кумарими.

Когда она уводила меня по коридору Дурги^[104], наказав, как обычно, не вести ладонью по деревянной стене, чтобы не занозить, я почувствовала, что ее рука дрожит.

В ту ночь мне приснился сон о моей жизни – не сон, а одно из самых ранних воспоминаний, которые все стучатся, стучатся, стучатся в двери памяти. Это воспоминание я не впускала к себе при дневном свете, поэтому оно приходило по ночам, через тайный ход.

Я – в клетке, над ущельем. Река бежит далеко внизу, молочная от илистой мути, сливками пенится над валунами и плитами, отколовшимися с горных склонов. От моего дома к летним пастбищам перекинут через реку стальной трос, а сижу я в проволочной клетке, в которой переправляют коз на тот берег. За спиной у меня лежит большая дорога, вечно шумная от рева грузовиков, плещутся молитвенные знамена и вывеска бутилированной воды «Кинди» над придорожным чайным домом, который содержит моя семья. Моя клетка еще раскачивается от последнего пинка дяди. Мне видно, как он висит, уцепившись за канат руками и ногами и ухмыляясь щербатой улыбкой. Лицо у него потемнело от летнего солнца, руки в трещинах и пятнах от возни с мотором грузовика. В трещины на коже въелась смазка. Он морщит нос и поднимает ногу, чтобы снова пихнуть мою скользящую на ролике клетку. Меня не раз так переправляли через ущелье. Ролик раскачивается вместе с тросом, горами, небом и рекой, но мне, в моей козьей клетке, ничто не угрожает. Дядя ползет на несколько дюймов позади меня. Так меня доставляют на другой берег реки: пинок за пинком, дюйм за дюймом.

Я так и не увидела, что убило его, – быть может, что-то случилось с мозгом, вроде той болезни, что поражает людей из долин, когда они поднимаются высоко в горы. Просто в следующее мгновение я вижу, что дядя цепляется за трос правой рукой и ногой. Левая рука и нога повисли, дрожат, как корова с перерезанной глоткой, сотрясая и трос, и мою маленькую клетку. Мне, трехлетней, это кажется очень смешным, и, решив, что дядя со мной играет, я тоже трясусь, дергая клетку и дядю, вверх-вниз, вверх-вниз. Половина тела его не слушается, и он пытается продвинуться вперед, передвигая одну ногу, вот так, перехватывая руку так быстро, чтобы не выпустить троса, и притом непрерывно подскакивает: вверх-вниз, вверх-вниз. Дядя хочет что-то крикнуть, но слова выходят невнятным мычанием, потому что половина лица у него парализована. И вот я вижу, как разжимаются пальцы, вцепившиеся в трос. Я вижу, как его разворачивает в воздухе и согнутая крючком нога соскальзывает. И вот он падает, ища опоры половиной тела и вопя половиной рта. Я вижу его падение, вижу, как он отскакивает от скал и уступов, – как всегда хотелось мне. Я вижу, как он падает в реку и бурая вода поглощает его.

Пришел старший брат с крюком на веревке и подтянул меня обратно. Когда родители увидели, что я не ору, не плачу, не всхлипываю, даже не надулась, они поняли, что мне суждено стать богиней. Я улыбалась в своей проволочной клетке.

* * *

Лучше всего мне запомнились праздники, потому что только в эти дни я покидала Кумари Гхар. Самым большим праздником был Дашайн^[105], конец лета. На восемь дней город окрашивался в красный цвет. В последнюю ночь я лежала без сна, слушая, как голоса на площади сливаются в единый гул, такой, каким представлялся мне шум моря. Голоса мужчин, играющих на удачу с Лакшми, богиней благополучия. Так же играли мои отец и дяди в последнюю ночь Дашайна. Помнится, я сошла вниз и потребовала ответа, по какому случаю такое веселье, а они оторвались от своих карт и просто расхохотались. Я думала, во всем мире нет столько монет, сколько их валялось на столе в ту ночь, но и это было ничто по сравнению с восьмой ночью Дашайна в Катманду. Улыбчивая кумарими рассказала мне, что иные жрецы целый год потом отрабатывают проигранное. Затем настал девятый день, великий день, и я выплыла из своего дворца, чтобы город поклонился мне.

Сорок мужчин несли меня на носилках, привязанных к бамбуковым стволам не тоньше меня в обхвате. Они шли осторожно, нащупывая каждый шаг, словно улицы стали вдруг скользкими. Я, в окружении богов, жрецов и обезумевших от святости садху, восседала на золотом троне. Ближе всего ко мне шли мои кумарими, мои матери, такие нарядные в красных платьях и головных платках, с лицами, раскрашенными так, что они вовсе не напоминали людей. Но голос Высокой кумарими и улыбка Улыбчивой кумарими заверяли меня, что я вместе с Хануманом и Таледжу продвигаюсь сквозь приветственные крики и музыку, и знамена, яркие на фоне синего неба, и запах, знакомый мне с той ночи, когда я стала богиней, – запах крови.

В тот Дашайн город приветствовал меня, как не приветствовал никогда. Гул с ночи Лакшми не умолкал весь день. Мне как деви Таледжу не полагалось замечать ничего столь низменного, как человеческие создания, но краешком накрашенных глаз я заглядывала за ряд роботов охраны, двигавшихся вместе с моими носилками, и улицы, расходившиеся лучами от ступы^[106] Чхетрапати, были плотно забиты людьми. Они плескали в воздух струи и потоки воды из пластиковых бутылок, и брызги, сверкая крошечными радугами, осыпали их дождем, но они этого не замечали. Их лица обезумели в молитвенном экстазе.

Высокая кумарими заметила мое недоумение и склонилась ко мне, чтобы шепнуть:

– Они совершают пуджу^[107] ради дождя. Второй раз не пришли муссоны, деви.

Я заговорила, и Улыбчивая кумарими заслонила меня, чтобы никто не увидел движения моих губ.

– Нам не нравится дождь, – твердо заявила я.

– Богиня не может делать только то, что ей нравится, – сказала Высокая кумарими. – Это серьезное дело. Людям не хватает воды. Реки пересыхают.

Я вспомнила реку, бежавшую в далекой глубине у дома, где я родилась, мутную, как сливки, воду с разводами желтой пены. Я видела, как она проглотила моего дядю, и не могла представить ее себе слабой, исхудавшей, голодной.

– Тогда зачем же они выплескивают воду? – спросила я.

– Чтобы деви дала им еще, – пояснила Улыбчивая кумарими. Но я не видела в этом смысла даже с точки зрения богинь и насупилась, стараясь понять людей, и так вышло, что я смотрела прямо на него, когда он появился.

У него была бледная кожа горожанина, и волосы, зачесанные налево, поднимались и опускались, как крыло, когда он вынырнул из толпы. Он прижал кулаки к вороту рубахи с косыми швами, и люди отхлынули от него. Я видела, как он просунул большие пальцы в две петли черной бечевки. Я видела, как он разинул рот в громком крике. Потом робот развернулся, и я увидела серебряную вспышку. Голова юноши взлетела в воздух. Глаза и рот округлились в крике: «О!» Личный механизм короля сложил клинок, как мальчик складывает карманный нож, прежде, чем тело, как тело того смешного козла в Хануман Дхока, осознало, что мертво, и упало наземь. Мои носильщики запнулись, покачнулись в растерянности, не понимая, куда идти и что делать. На миг мне показалось, что они меня уронят.

Улыбчивая кумарими испустила тихий крик ужаса:

– О! О! О!

Лицо мое было забрызгано кровью.

– Это не ее кровь! – выкрикнула Высокая кумарими. – Это не ее!

Она смочила слюной носовой платок и нежно стирала с моего лица кровь юноши, когда появилась королевская охрана в темных костюмах и очках и унесла меня в ожидавший автомобиль.

– Ты испортил мне макияж, – сказала я королевскому стражу, когда машина тронулась с места.

Молящиеся в узких переулках с трудом уступали нам дорогу.

В тот вечер Высокая кумарими пришла ко мне в комнату. Воздух гудел от винтов вертолетов, выискивающих заговорщиков. Вертолетов и механизмов, подобных личным роботам короля, способных летать и озирать город с высоты взглядом коршуна. Она присела ко мне на кровать и положила на вышитое красным и золотым покрывало голубую прозрачную коробочку. В ней были две светлые таблетки.

– Это поможет тебе уснуть.

Я покачала головой. Высокая кумарими спрятала голубую коробочку в рукав платья.

– Кто это был?

– Фундаменталист. Карсевак. Глупый грустный молодой человек.

– Индус, но он хотел нам зла.

– В том-то и безумие, деви. Он и ему подобные считают, что наше королевство стало слишком западным, слишком оторвалось от корней и религиозных истин.

– И он напал на нас, на деви Таледжу. Он готов был взорвать свою богиню, но автомат лишил его головы. Это почти так же странно, как люди, выплескивающие воду ради дождя.

Высокая кумарими опустила голову. Она достала из пояса новый предмет и положила его на тяжелое покрывало с той же бережной осторожностью, как и сонные таблетки. Это была легкая перчатка без пальцев на правую руку: на ее тыльной стороне виднелся завиток пластика, похожий на крошечный зародыш козленка.

– Знаешь, что это?

Я кивнула. У каждого молящегося, совершавшего пуджу на улице, был такой на правой руке, чтобы улавливать мое изображение. Наладонник.

– Он посылает сообщения тебе в голову, – шепнула я.

– Это самое малое, на что он способен, деви. Считай его своим джарока, но это окно позволит тебе выглянуть в широкий мир, за площадью Дурбар, за пределами Катманду и Непала. Это – сарисин, искусственный интеллект, мыслящая машина, как те, что ты видела здесь, но много умнее их. У тех хватает ума летать и выслеживать, но мало на что еще, а этот расскажет тебе все, что ты захочешь узнать. Тебе нужно только спросить. А тебе многое нужно узнать, деви. Ты не вечно будешь Кумари. Придет день, когда ты покинешь этот дворец и вернешься в мир. Я видела их до тебя. – Она протянула руки, взяла мое лицо в ладони, потом отстранилась. – Ты особенная, моя деви, но та особость, которая делает тебя Кумари, означает, что тебе трудно придется в мире. Люди назовут ее болезнью. И даже чем-то похуже...

Чтобы скрыть свои чувства, она принялась закреплять похожий на зародыш завиток приемника у меня за ухом. Я чувствовала, как скользит по коже пластик, потом Высокая кумарими надела перчатку, взмахнула рукой, сделав мудру, и я услышала у себя в голове голос. В воздухе между нами возникли светящиеся слова – слова, которые Высокая кумарими так прилежно научила меня читать.

«Спрячь его ото всех, – говорила ее танцующая рука. – Не говори никому, даже Улыбчивой кумарими. Я знаю, что ты так называешь ее, но она не поймет. Она сочтет это нечистым, осквернением. Кое в чем она похожа на человека, который хотел причинить тебе зло. Пусть это будет наш секрет, только между нами».

Вскоре Улыбчивая кумарими пришла навестить меня, но я притворилась спящей. Перчатка и похожий на зародыш завиток прятались у меня под подушкой. Я воображала, что они говорят со мной сквозь гусиный пух и тонкий хлопок, посылают мне сны, между тем как надо мной в ночи кружат вертолеты и роботы-ищейки. Когда за кумарими защелкнулась дверь, я надела перчатку и крючок наушника и отправилась на поиски пропавшего дождя. Я нашла его в ста пятидесяти километрах выше, высмотрела глазом погодного ИИ, вращавшегося над Восточной Индией. Я увидела муссон – завиток облаков, похожий на кошачий коготь, царапающий море. У нас в деревне были кошки: недоверчивые создания, кормящиеся мышами и ячменем. В Кумари Гхар кошки не допускались. Я смотрела на свое королевство сверху, но не могла разглядеть внизу ни города, ни дворца, ни себя. Я видела горы: белые горы с голубой и серой каймой ледников. Я была их богиней. И сердце рвалось у меня из груди, так ничтожны они были – крошки камня на верхушке огромного мира, висящего под ними, как полное коровье вымя, обильное и отягощенное людьми, их блистающими городами и светлыми народами. Индия, породившая наших богов и наши имена.

Через три дня полиция поймала заговорщиков, и пошел дождь. Тучи висели низко над Катманду. С храмов площади Дурбар смыло цвета, но люди на улицах звенели жестянками и металлическими чашами, восхваляя деви Таледжу.

– Что с ними будет? – спросила я Высокую кумарими. – С дурными людьми?

– Скорее всего, их повесят, – отвечала она.

Осенью после казни изменников недовольство наконец вырвалось на улицы, как жертвенная кровь. Обе стороны претендовали на меня: полиция и демонстранты. Одни видели во мне символ всего лучшего в нашем королевстве, другие – всего, что в нем было не так. Высокая кумарими старалась мне это объяснить, но, когда мой мир сошел с ума и стал угрожать мне, мысли мои обратились вдаль, к огромной древней стране на юге, расстилающейся там, как вышитое самоцветами платье. В такое время легко было поддаться соблазну ужасающей глубины ее истории, богов и воинов, пролетавших над ней, бесконечной смене империй. Мое королевство всегда было отважным и свободным, но я встречала людей, освободивших Индию от власти Последней Империи, – людей, подобных богам, – и видела, как интриги, соперничество и коррупция раскололи эту свободу на враждующие государства: Авадх и Бхарат, Объединенные Штаты Бенгалии, Маратха, Карнатака.

Имена и страны из легенд. Сияющие города, древние, как сама история. Там сарисины витали над многолюдными улицами подобно гандхарва^[108]. Там на каждую женщину приходились четверо мужчин. Там забыты были старые различия, и женщины брали мужей из высших каст, и мужчины искали жен по возможности не слишком многими ступенями ниже себя. Я была очарована их политиками, партиями и вождями не меньше, чем их граждане – излюбленными мыльными операми, производившимися сарисинами. Ту раннюю суровую зиму, когда полиция и королевские роботы восстанавливали вокруг площади Дурбар старый порядок, я душой провела внизу, в Индии.

Смятение земли и трех небес. Однажды утром я проснулась и увидела в деревянном дворике снег, крыши храмов на площади Дурбар хмурились, как бровастый седой старик. Я уже знала, что странности погоды – не мое дело, а результат гигантских медленных изменений климата. Улыбчивая кумарими подошла ко мне, когда я из своей джароки наблюдала за сеющимися с белого неба тяжелыми и мягкими, как пепел, хлопьями. Она опустилась передо мной на колени, спрятала руки в обшлагах широких рукавов. Ей плохо приходилось в холодную и сырую погоду.

– Деви, разве ты для меня не как мое собственное дитя?

Я мотнула головой, не желая произносить «да».

– Деви, разве я когда-нибудь, хоть когда-нибудь делала для тебя не все-все, что могла?

Подобно своей напарнице месяцами раньше, она извлекла из рукава пластиковую коробочку с таблетками и положила на ладонь. Я откинулась на спинку кресла, испуганная, как никогда не испугалась бы ничего, предложенного мне Высокой кумарими.

– Я знаю, как все мы счастливы здесь, но перемены неизбежны. Меняется мир – этот снегопад, он неестественный, моя деви, так не должно быть, – меняется наш город. И мы здесь не защищены от перемен, мой цветик. Ты тоже изменишься, деви. Ты, твое тело. Ты станешь женщиной. Если бы я могла, я бы не позволила этому случиться с тобой, деви. Но я не могу. Никто не может. Я могу предложить только... отсрочку. Задержку. Возьми это. Они задержат перемены. Надеюсь, на годы. И мы все будем счастливы здесь, деви.

Согнувшись в почтительном полупоклоне, она подняла на меня взгляд:

– Разве я не всегда желала тебе самого лучшего?

Я раскрыла ладонь. Улыбчивая кумарими вложила таблетки в мою руку. Я сжала кулак и соскользнула со своего резного трона. Уходя к себе, я слышала, как Улыбчивая кумарими бормочет благодарственную молитву резному образу богини. Я взглянула на таблетки на ладони. Синий цвет казался почему-то неподходящим. Потом я наполнила чашку в своей тесной умывальной и запила их двумя большими глотками.

После этого они появлялись каждый день, синие, как Господь Кришна, чудесным образом возникали на столике у моей кровати. Почему-то я так и не призналась Высокой кумарими, даже когда она заметила, какой я стала капризной, как невнимательна и рассеянна на церемониях. Я сказала ей, что виной тому – деви, нашептывающие мне из стен. Я достаточно разбиралась в своей особенности, которую иные называли расстройством, чтобы придумать ответ, в котором не усомнятся. В ту зиму я была усталой и сонливой. Обоняние у меня обострилось, улавливая малейшие запахи, а запрокинутые глупо-счастливые лица людей под балконом приводили меня в бешенство. Я не показывалась неделями. Деревянные коридоры остро пахли медью старой крови. Демоническим внутренним зрением я постигала, что мое тело превратилось в поле битвы между моими собственными гормонами и подавляющими созревание препаратами Улыбчивой кумарими. Весна в тот год была тяжелая и сырая, и я казалась себе разбухшей в этой жаре, как переливающийся жидкий пузырь под одеждой и восковыми красками. Я стала выкидывать синие таблетки в туалет. Я уже седьмой Дашайн была Кумари.

Казалось бы, я должна была привыкнуть, но не привыкала. Это чувство не было нездоровым, как то, что давали таблетки: это было острое, резкое осознание своего тела. Я лежала в своей деревянной кровати и чувствовала, как удлиняются ноги. Я очень отчетливо ощущала свои крошечные соски. Жара и влажность усиливались, или так мне чудилось.

Я в любую минуту могла открыть свой наладонник и спросить, что со мной происходит, но не делала этого. Я боялась услышать, что иссякает моя божественность.

Высокая кумарими, должно быть, заметила, что подол моего одеяния больше не метет пол, но не она, а Улыбчивая кумарими, приотстав в коридоре, по которому мы спешили в зал Дарсана, чуть промедлила и сказала с обычной улыбкой:

– Как ты выросла, деви! Ты еще не... нет, прости, конечно же... Должно быть, это от жаркой весны дети растут как трава. Мои тоже повырастали из всего, одежды не напасешься.

На следующее утро, когда я одевалась, в дверь тихо постучали, словно мышь заскреблась или мошка ударилась.

– Деви?

Не мышь и не мошка. Я застыла с наладонником на руке, наушник выкладывал мне в голову утренние известия из Авадха и Бхарата.

– Мы одеваемся.

– Да, деви, потому-то я и хотела бы войти.

Я едва успела сдернуть наладонник и запихнуть его под матрас, когда тяжелая дверь повернулась на оси.

– Мы способны одеться самостоятельно с шестилетнего возраста! – огрызнулась я.

– В самом деле, – улыбнулась Улыбчивая кумарими, – но кто-то из жрецов упомянул некоторую небрежность в церемониальном одеянии.

Я встала в своей красной с золотом ночной рубахе, раскинула руки и закрутилась, как виденный из носилок пляшущий дервиш. Улыбчивая кумарими вздохнула:

– Деви, ты не хуже меня знаешь...

Я через голову сорвала рубаху и стояла раздетая, словно спрашивая, посмеет ли она разглядывать мое тело в поисках примет взросления.

– Видишь? – вызывающе спросила я.

– Да, – отозвалась Улыбчивая кумарими. – Но что это у тебя за ухом?

Она потянулась к крючку наушника. В мгновение ока он очутился у меня в кулаке.

– Это то, что я думаю? – спросила Улыбчивая кумарими, загораживая мягкой улыбчивой тушей пространство между мною и дверью. – Кто тебе дал?

– Это наше, – объявила я самым властным своим голосом, но я была голой двенадцатилеткой, пойманной на проступке, и власть моя стоила меньше праха.

– Отдай.

Я крепче сжала кулак.

– Мы – богиня, ты не можешь нам приказывать.

– Богиня, если поступаешь как богиня, а сейчас ты поступаешь как сопливая девчонка. Покажи.

Она была матерью, а я – ее ребенком. Пальцы мои разжались. Улыбчивая кумарими отпрянула, как от ядовитой змеи. В глазах ее веры я такой и была.

– Скверна! – слабым голосом выговорила она. – Осквернена, осквернена. – И повысила голос: – Я знаю, от кого ты это получила!

Я не успела сжать пальцы, как она схватила завиток наушника с моей ладони и тут же уронила на пол, словно обжегшись. Я видела, как поднимается подол ее платья, видела, как опускается каблук, но это был мой мир, мой оракул, мое окно в прекрасное. Я нырнула, чтобы спасти крошечный пластиковый зародыш. Не помню боли, не помню удара, не помню даже, как возопила в ужасе Улыбчивая кумарими, опуская каблук, но перед глазами у меня вечно стоит взорвавшийся красными брызгами кончик моего указательного пальца.

* * *

Паллав^[109] моего желтого сари трепетал на ветру. Я стрелой неслась сквозь вечерний час пик в Дели. Водитель маленького фатфата, нажимая основанием ладони на гудок, протиснул раскрашенную в цвета осы машину между тяжелым грузовиком с прицепом, разрисованным яркими богами и апсарами, и государственным «маруги» и втянулся в великую чакру движения вокруг площади Коннаут. В Авадхе главный инструмент водителя – его уши. Рев гудков и клаксонов, колокольчики моторикш осаждают тебя со всех сторон. Шум возникает вместе с первыми голосами птиц и затихает только после полуночи. Водитель обогнул садху, шагающего между машинами с таким спокойствием, словно он прогуливался вдоль священной реки Ямуна^[110]. Тело его было выбелено священным пеплом сожженных мертвецов, но трезубец Шивы в закатном свете краснел как кровь. Я считала Катманду грязным городом, но золотой свет и невероятные закаты в Дели говорили о загрязнении атмосферы, превосходящем даже его. Притулившись на заднем сиденье авторикши, я не снимала дыхательной маски и защитных очков, предохранявших тонкую подводку глаз. Но складки сари развевались у меня за плечом на вечернем ветру, и позванивали маленькие серебряные бубенчики.

Нас было шестеро в нашей маленькой эскадре. Мы набрали скорость на широких авеню Британского Раджи, миновали приземистые красные здания старой Индии, направляясь к стеклянным небоскребам Авадха. Вокруг башен кружили черные коршуны, падальщики, питающиеся мертвечиной. В прохладной тени деревьев ним мы свернули к правительственным бунгало. Горящие факелы освещали портик с колоннами. Домашние слуги в форме раджпутов^[111] проводили нас к шатру шаади.

Мама-джи опередила нас всех. Она суетилась и кудахтала над своими птичками: там лизнуть, здесь пригладить, ту выпрямить, ту упрекнуть:

– Стой прямее, прямее, нам здесь сутулых не надо. Мои девочки – самые веселые на всем шаади, верно?

Швета, ее костлявая тонкогубая помощница, собирала наши антисмоговые маски.

– Ну, девочки, наладонники готовы?

Мы придерживались распорядка почти с военной точностью. Руку поднять, перчатку на нее, кольца надеть, крючок наушника прицепить к серьге, скрыв за бахромой покрывающих наши головы дупатт.

– Сегодня нас почтил цвет Авадха. Сливки сливок. – Я и моргнуть не успела, как перед моим внутренним взором промелькнули их резюме. – Девушки справа налево, первую дюжину на две минуты, потом переходим к следующим по списку. Скоренько! – Мама-джи хлопнула в ладоши, и мы выстроились в шеренгу.

Оркестр заиграл попурри из «Города и деревни» – мыльной оперы, которая для просвещенных авадцев превратилась в национальную манию. Так мы и стояли, двенадцать маленьких невест, – пока слуги Раджпута подтягивали вверх заднюю стену шатра.

Аплодисменты накрыли нас дождем. Сотня мужчин выстроилась полукругом, восторженно хлопая. Их лица блестели в ярком свете праздничных светильников.

Приехав в Авадх, я прежде всего обратила внимание на людей. Люди толкались, люди попрошайничали, люди разговаривали, люди обгоняли друг друга не оглянувшись, не обменявшись приветствием. Я воображала, что в Катманду народу больше, чем можно вообразить. Не видела я Старого Дели! Непрестанный шум, обыденная грубость, отсутствие всякого уважения привели меня в ужас. Второе, что я заметила: все лица были мужскими. Мой наладонник не обманывал: здесь действительно приходились четверо мужчин на каждую женщину.

Отличные мужчины, добрые мужчины, богатые мужчины, мужчины самолюбивые, делающие карьеру, обеспеченные, мужчины, обладающие властью и будущим. Мужчины без малейшей надежды добыть жену своего класса и касты. Мужчины почти без надежды вообще найти жену. Слово «шаади» когда-то означало свадьбу: жених на прекрасном белом коне так благороден, невеста мила и застенчива за своим золотистым покрывалом. Потом так стали называть брачные агентства: «Красивый светловолосый агарвалец, окончивший Университет МБА^[112] в Штатах, ищет служащую с таким же образованием для брака». Теперь шаади превратился в выставку невест, брачный рынок для одиноких мужчин с большим приданым. С приданым, жирные комиссионные из которого доставались агентству шаади «Милые девушки».

«Милые девушки» выстроились по левую сторону Шелковой Стены, тянувшейся по всей длине сада. Первые двенадцать мужчин подошли справа. Они пыжились и надувались в своих лучших одеяниях, но я видела, как они нервничают. Перегородка представляла собой всего лишь ряд сари, развешанных на веревке, протянутой между пластиковыми опорами. Символическое украшение. Пурда. Сари и шелковыми-то не были.

Решми первая вышла для беседы к Шелковой Стене. Это была девушка из деревни ядавов в Уттаранчале, с крупными руками и крупным лицом. Дочь крестьянина. Она умела готовить, шить и петь, вести домовую бухгалтерию, управляться с домашними сарисинами и с живыми слугами. Первый претендент был похож на ласку, одет в белый костюм государственного служащего, с шапочкой Неру на голове. У него были плохие зубы. Безнадежен. Любая из нас могла бы сказать ему, что он даром тратит деньги на шаади, однако они приветствовали друг друга намасте и пошли рядом, держась, как положено, в трех шагах друг от друга. Окончив прогулку, Решми вернется назад и пристроится последней в шеренге, чтобы встретиться со следующим претендентом. На больших шаади вроде этого к концу ночи я стирала ноги до крови. Красные следы на мраморных полах во дворе хавели, принадлежащего Мама-джи.

Я вышла к Ашоку, большому шару тридцати двух лет от роду, который слегка посвистывал, катясь рядом со мной. Он оделся в просторную белую курта^[113] по моде сезона, хоть и был пенджабцем в четвертом поколении. Его брачный наряд выражался в непокорной бороде и маслянистых волосах, благоухавших избытком помады «Даппер Дипак». Он еще не покончил с приветствием, а я уже видела, что это его первый шаади. Я видела, как движутся его глазные яблоки, – он читал мое резюме, по-видимому, зависшее перед ним. Мне не надо было ничего читать, чтобы понять, что он – дата-раджа^[114], потому что говорить он способен был только о себе и своих великих деяниях: разработка какого-то нового белкового процессора, программное обеспечение, которым он занимается, сарисины, которых он взращивает, поездка в Европу и Соединенные Штаты, где его имя известно каждому и великие люди счастливы повстречаться с ним.

– Конечно, Авадх никогда не ратифицирует Акт Гамильтона, как бы близок ни был министр Шривастава к президенту Маколею, – но если бы ратифицировал, если мы позволим себе крошечное отступление от реальности, – это был бы конец всей экономике. Авадх буквально и есть айти, в Мероли айтишников со степенями больше, чем во всей Калифорнии. Американцы могут сколько угодно болтать о пародии на человеческую душу, но им не обойтись без нашего уровня два и восемь – знаешь, что это такое? Сарисин, который может заменить человека в девяноста девяти процентах случаев – поскольку всякий знает, что никто не сравнится с нами в числовых кодах, так что меня не тревожит возможное закрытие гавани данных, а даже если ее закроют, всегда останется Бхарат – не могу представить, чтобы Ранас склонился перед Вашингтоном, тем более когда двадцать пять процентов их экспорта – лицензионные диски «Города и деревни»... А сериал этот стопроцентно сарисиновый.

Жирный самовлюбленный шут мог бы купить мой дворец на площади Дурбар вместе со всеми жрецами, а я поймала себя на том, что молю Таледжу избавить меня от этого зануды. Он вдруг замер, не донеся ногу до земли, так внезапно, что я чуть не упала.

– Нельзя останавливаться, – прошипела я. – Таковы правила.

– Ух ты! – прошептал он, застыв как дурак с круглыми от изумления глазами. За нами скапливались пары. Боковым зрением я видела, как Мама-джи настойчиво и угрожающе машет рукой: «Веди его дальше». – Ух ты! Ты – бывшая Кумари!

– Прошу тебя, мы привлекаем к себе внимание! – Я дернула бы его за рукав, не будь это отступление от правил еще ужаснее.

– Каково это – быть богиней?

– Теперь я просто женщина, такая же, как все, – сказала я.

Ашок тихо хрюкнул, словно достигнув крошечного просветления, и двинулся дальше, заложив руки за спину. Может, он и заговаривал со мной еще раз-другой, пока мы дошли до конца Шелковой Стены и расстались, – я не слышала его, не слышала музыки, не слышала даже вечного грохота улиц Дели. Единственным звуком в моей голове был пронзительный звон между глазами, означавший, что мне хочется плакать, но нельзя. Толстый самовлюбленный болтун Ашок перенес меня в ту ночь, когда я перестала быть богиней. Босые ноги шлепали по полированному дереву коридоров Кумари Гхар. Бегущие ноги, приглушенные вскрики, отдалившиеся еще больше, когда я опустилась на колени, все еще раздетая для осмотра кумарими, уставившись на капли крови, стекающие с раздробленного кончика пальца на крашеный деревянный пол. Я не помню боли; скорее я смотрела на боль со стороны, как будто больно было какой-то другой девочке. Далеко-далеко от меня стояла Улыбчивая кумарими, застрявшая во времени, прижав руку ко рту в сознании ужаса и вины. Голоса замолкли, и колокола площади Дурбар стали раскачиваться и звонить, взывая к своим братьям за пределами Катманду, пока вся долина от Бхактапура до Трисули-Базара не зазвенела вестью о падении Кумари Деви.

За одну ночь я снова стала человеком. Меня отвели на Хануман Дхока – на этот раз по мостовой, как всех, – и жрец проговорил последнюю пуджу. Я вернула свое красное одеяние, и драгоценности, и коробочки с красками для лица – все аккуратно сложенное в стопку. Высокая кумарими принесла мне человеческое платье. Я думаю, она припасла его заранее. Король не вышел попрощаться со мной. Я больше не была его сестрой. Но королевские врачи хорошо залечили мне палец, хотя и предупредили, что он навсегда останется негибким и потеряет чувствительность.

Меня увезли на рассвете, когда подметальщики улиц мыли камни площади Дурбар под абрикосовым небом – в бесшумном королевском «мерседесе» с затемненными стеклами. Кумарими распрощались со мной у ворот дворца. Высокая кумарими коротко обняла меня, прижав к себе.

– О, как многое еще надо было сделать! Что ж, придется обойтись тем, что есть.

Я чувствовала всем телом ее дрожь – так дрожит птица, слишком крепко зажатая в руке. Улыбчивая кумарими не могла взглянуть на меня. Я и не хотела видеть ее взгляд.

Пока автомобиль уносил меня через пробуждающийся город, я старалась понять, каково это – быть человеком. Я так долго была богиней, что почти не помнила, как чувствовала себя чем-то иным, но разница оказалась столь мала, что я заподозрила: «Ты божество, потому что так говорят о тебе люди».

Дорога, взбираясь по зеленым пригородам, стала извилистой, сузилась, ее заполонили раскрашенные автобусы и грузовики. Дома делались ниже и беднее – придорожные лачуги и чайные лавки, – а потом мы выехали из города в первый раз с тех пор, как меня привезли сюда семь лет назад. Я прижалась к стеклу ладонями и лицом и смотрела на Катманду, расстелившийся под нами в золотистой дымке смога. Машина встроилась в длинный ряд автомобилей на узкой скверной дороге, проложенной по склону долины. Надо мной горы пестрели загонами для коз и каменными святилищами, над которыми развевались ветхие молитвенные знамена. Подо мной шумела коричневая, как шоколад, вода. Почти приехали. Я задумалась, далеко ли отстал от нас другой правительственный автомобиль, со жрецом, посланным на поиски маленькой девочки, отмеченной тридцатью двумя признаками совершенства. Потом машина свернула в ущелье, и я была дома, в деревне шакья, с ее стоянкой грузовиков и заправочной станцией, магазинчиками и храмом Падма Нартесвара, с пыльными деревьями, с полоской краски вокруг стволов, и между ними – каменная стена и арка, от которой ступени ведут по террасам к моему дому, и в этом окаймленном камнем треугольнике неба – мои родители, стоящие бок о бок, неловко жмущиеся друг к другу, так же как в последний раз, когда я видела их во дворике Кумари Гхар.

* * *

Мама-джи была слишком почтенна, чтобы гневаться открыто, но она располагала множеством способов выразить неудовольствие. Самая маленькая корка роти за обедом, последний черпак дала. Поступают новые девушки, освободите комнаты, освободите комнаты – меня в комнату на самом верху, самую душную, дальше всего от прохлады прудика во дворе.

– Он попросил адрес моего наладонника, – сказала я.

– Если бы каждый раз, когда я это слышу, мне давали по рупии! – фыркнула Мама-джи. – Ты ему просто в диковинку, дорогуша. Антропология. Он и не думал делать предложение. Нет, о нем можешь сразу забыть.

Но мое изгнание в башню оказалось небольшим наказанием, потому что я поднялась теперь над шумом и дымом старого города. Урезали порции – невелика потеря: почти два года, проведенные мной в хавели, нас изо дня в день кормили ужасно. Сквозь деревянные жалюзи, над цистернами для воды, над спутниковыми антеннами и над головами детей, играющих в крикет на крыше, я видела укрепления Красного Форта, минареты и купола Джамы Масджид и за ними – блестящее стекло и титановые шпили Нью-Дели. А еще выше – стаи голубей с привязанными к ногам глиняными трубочками, чтобы птицы свистели и пели, кружа над Чандни Чоук. И знание жизни на сей раз подвело Мама-джи, потому что Ашок засыпал меня посланиями, то расспрашивая, как я была богиней, то делясь планами и замыслами. Его лиловые слова плыли перед моим внутренним взором на фоне резных силуэтов моей джали, радуя меня в то жаркое лето. Я открыла для себя удовольствие спорить о политике: безоблачному оптимизму Ашока я противопоставляла вычитанное в новых каналах. Колонки мнений убедили меня, что Авадх в обмен на положение возлюбленной нации Соединенных Штатов Америки непременно ратифицирует Акт Гамильтона, запретив все сарисины, превосходящие разумом обезьяну-лангура. Мама-джи я не рассказывала о нашей переписке. Она запретила бы ее, раз он не делал предложения.

Однажды вечером в знойную предмуссонную пору, когда у мальчишек не хватало сил даже на крикет, а небо превратилось в перевернутую медную миску, Мама-джи явилась ко мне в башенку на крыше старого купеческого хавели. В нарушение приличий джали были распахнуты, и мои кисейные занавески колыхались в потоках поднимающегося из переулка раскаленного воздуха.

– Ты все еще ешь мой хлеб. – Она ногой потыкала в мою тали.

Было слишком жарко, чтобы есть, в такую жару можно лишь лежать и ждать дождя и прохлады, если только они наступят в этом году. Я слышала во дворе голоса девушек, болтающих ногами в бассейне. В такой день и я с удовольствием посидела бы с ними на выложенном плиткой краешке пруда, но я слишком остро сознавала, что живу в хавели агентства «Милые девушки» дольше их всех. Мне не хотелось становиться их кумарими. А когда шепотки в прохладных мраморных коридорах доносили до них сплетни о моем прошлом, они начинали просить меня о маленьких пуджах, о крошечных чудесах, чтобы помочь им найти себе подходящего мужчину. Я больше не соглашалась: не потому, что боялась, что потеряла могущество – этого я никогда не боялась, – но сила уходила от меня к ним, оттого-то им и доставались банкиры, телепродюсеры и торговцы «мерседесами».

– Надо было мне оставить тебя в твоей непальской помойке. Богиня! Ха! Хватило же у меня глупости думать, будто ты – мое лучшее приобретение. Мужчины! Они способны выбрать акции или квартиру на Чопати-Бич, но в глубине души все они суеверны^[115], как последний ядав^[116] из глухой деревни.

– Мне очень жаль, Мама-джи, – сказала я, отводя взгляд.

– А что ты можешь сделать? Такая уж ты уродилась, с тридцатью двумя отличиями. А теперь слушай. Ко мне зашел мужчина.

Мужчины всегда заходили к ней, прислушивались к смешкам и шепоткам милых девушек из-за джали, ожидая в прохладном дворе, пока Швета проводит их к Мама-джи. Мужчины с брачными предложениями, мужчины с брачными контрактами, мужчины с выплатами приданого. Мужчины, просившие об особом, частном показе. И этот мужчина пришел к Мама-джи за чем-то таким.

– Отличный молодой человек, прекрасный молодой человек, всего двадцать лет. Отец – большой человек. Он просит о свидании с тобой наедине.

Я сразу что-то заподозрила, но общество милых девушек в Дели еще лучше, чем общество жрецов и кумарими, научило меня таить чувства за краской, покрывающей лицо.

– Со мной? Какая честь! И ему всего двадцать?.. И из хорошей семьи, значит, со связями.

– Он брамин.

– Я помню, что я простая девушка из шакья^[117]...

– Ты не поняла. Он – брамин.

«Как многое еще надо было сделать!» – сказала Высокая кумарими, когда королевский «мерседес» отъезжал от деревянных резных ворот Кумари Гхар. Один шепоток в окно сказал бы мне все, что нужно: «Проклятие Кумари».

Шакья прятались от меня. Люди переходили на другую сторону улицы, заинтересовавшись там чем-то. Старые друзья семьи беспокойно кивали и поспешно вспоминали о несделанных делах. В чай-дхаба меня бесплатно угощали чаем, так что я смущалась и уходила. Моими друзьями были водители грузовиков и автобусов, шоферы дальних рейсов, собирающиеся на биодизельной станции. Они, должно быть, удивлялись, отчего эта странная двенадцатилетняя девчонка болтается вокруг стоянки. Не сомневаюсь, что кое-кто из них не просто удивлялся. От деревни к деревне, от городка к городку легенда расходилась по северной дороге. Бывшая Кумари.

Потом начались несчастные случаи. Одному мальчику отрезало пол-ладони приводным ремнем двигателя «ниссан». Какого-то мужчину зажало между двумя грузовиками и раздавило. В чай-дхаба и в ремонтной мастерской снова заговорили о моем дяде, который летел навстречу смерти, между тем как маленькая будущая богиня подскакивала в своей проволочной люльке и смеялась, смеялась, смеялась.

Я перестала выходить из дому. Когда зима завладела верховьями долины Катманду, я неделями не покидала своей комнаты. Я проводила дни, разглядывая снежную слякоть за окном, вытянувшиеся на ветру молитвенные знамена и дергающийся трос канатной переправы. Под ним яростно бурлила река. В это время года громкие голоса демонов доносились с гор, рассказывая мне о неверных Кумари, предавших священное наследие своей деви.

В самый короткий день года через мою деревню проезжал скупщик невест. Я слышала голоса, но не разбирала слов за шумом телевизора, день и ночь бормотавшего в главной комнате. Я приоткрыла дверь – только-только чтобы впустить голоса и свет огня.

– Я и денег с вас не возьму. Вы только время теряете здесь, в Непале. Всем известна ее история, и даже если они притворяются, что не верят, то поступают как верующие.

Я услышала голос отца, но не поняла сказанного. Скупщик невест продолжал:

– Подошло бы что-нибудь на юге, Бхарат или Авадх. В Дели они дошли до такого отчаяния, что берут даже неприкасаемых. Они странный народ, эти индийцы: кто-то из них может даже решить, что женитьба на богине поднимет его престиж. Но я не могу ее взять, она слишком молода, меня завернут еще на границе. У них свои правила. В Индии, представляете? Позвоните, когда ей исполнится четырнадцать.

Через два дня после моего четырнадцатого дня рождения торговец невестами вернулся к шакья, и я уехала с ним в японском внедорожнике. Мне не нравилось его общество, и я не доверяла его рукам, поэтому спала или притворялась спящей всю дорогу до долины Тераи. Проснулась я далеко за границей страны чудес моего детства. Я ожидала, что торговец невестами увезет меня в древний священный Варанаси, новую столицу блестящей бхаратской династии Рана, но, кажется, авадхи меньше были подвержены индуистским суевериям. А потому мы въехали в гремящую несливающуюся тесноту двух Дели, подобных двум полушариям мозга, и я очутилась в агентстве шаади «Милые девушки». Где мужчины брачного возраста, от двадцати до сорока, были менее искушенными, по крайней мере в вопросе бывших деви. Где над проклятием Кумари поднимались те, кто внушал еще больший суеверный трепет: дети, порожденные генной инженерией, называвшиеся браминами.

Им принадлежала мудрость, им принадлежало здоровье, красота и успех, и прирожденное высокое положение, и благополучие, которое не обесценится, которое нельзя растратить или проиграть, потому что оно было встроено в спирали их ДНК. Дети-брамины, индийская суперэлита, жили долго – вдвое дольше родителей, – но за это приходилось платить. Они были воистину дважды рожденными^[118], кастой, стоящей над всеми другими так высоко, что это делало их новыми неприкасаемыми. Подходящий партнер для бывшей богини – новый бог!

* * *

Газовые факелы предприятий тяжелой промышленности Туглука освещали горизонт на западе. С вершины высокой башни мне открывался геометрический чертеж Нью-Дели, ожерелья огней вокруг площади Коннаут, огромная сверкающая сеть монументальной столицы мертвого раджи, разбросанные огоньки Старого Дели на севере. Пентхаус на крыше изогнутого крыла башни Нараяна был стеклянным: стеклянная крыша, стеклянные стены, под ногами – полированный обсидиан, отражающий небесные светила. Звезды над головой и под ногами. Комната предназначалась для того, чтобы внушать трепет и преклонение. Только не той, кто видела, как демоны отсекают козлиную голову, кто шла по кровавым шелкам к собственному дворцу. Только не той, кто по требованию посланца была облачена в полный костюм богини. Красное платье, красные ногти, красные губы, красный глаз Шивы, выведенный над моими собственными, обведенными углем глазами, диадема из поддельного золота, увешанная фальшивым жемчугом, пальцы унизаны кольцами из лавки, торгующей дешевой бижутерией на базаре Кинари, легкая цепочка настоящего золота тянется от серьги в носу к серьге в ухе: когда-то я была Кумари Деви. Мои демоны шептались во мне.

По пути из старого города в новый Мама-джи читала мне наставления. Она закутала меня в легкую вуаль чадор – якобы для того, чтобы сохранить косметику, а на самом деле чтобы спрятать меня от глаз улицы. Девушки выкрикивали молитвы и благословения вслед фатфату, выезжавшему из дворика хавели.

– Ты будешь молчать. Если он заговорит с тобой, потупишься, как добрая индийская девушка. Если что-то нужно будет сказать, говорить буду я. Может, ты и богиня, зато он – брамин. Он мог бы купить дюжину твоих паршивых дворцов. Главное, смотри, чтобы тебя не выдали глаза. Взгляд ничего не выражает. Хоть этому, надеюсь, они научили тебя в твоем Катманду? Ну вот, дорогая, теперь постарайся.

Стеклянный пентхаус был освещен только городскими огнями и скрытыми лампами, дающими неуютный голубой свет. Вед Пракаш Нараян восседал на муснуде^[119] – на простой плите черного мрамора. Ее простота больше говорила о богатстве и власти, чем любые украшения. Мои босые ноги шуршали по освещенному звездами стеклу. Голубой свет стал сильнее, когда я подошла к помосту. Вед Пракаш Нараян был облачен в красивую шервани и чуридар паджама^[120]. Он наклонился к свету, и понадобились все уроки самообладания, которые преподала мне Высокая кумарими, чтобы сдержать возглас изумления.

На троне Великих Моголов сидел десятилетний мальчик.

Живи вдвое больше, но взрослей вдвое медленнее. Инженерам-генетикам Колкаты^[121] не удалось заключить более выгодной сделки с четырьмя миллионами лет развития человеческих ДНК.

Муж-ребенок для бывшей дитя-богини. Только он не был ребенком. С точки зрения закона, опыта, образования, вкусов и эмоций это был двадцатилетний человек – во всех отношениях, кроме физического развития.

Его ноги не доставали до полу.

– Весьма, весьма примечательно. – И голос был мальчишеский. Он соскользнул со своего трона, обошел меня вокруг, как выставочный экспонат. – Да, это в самом деле нечто особенное. Какие условия?

Голос Мама-джи от двери назвал сумму. Я, повинуясь наставлениям, старалась не встречаться с ним взглядом.

– Приемлемо. Мой представитель подготовит брачный контракт до конца недели. Богиня. Моя богиня.

И тогда я встретила его взгляд и увидела, куда подевались все годы, которых ему недоставало. Глаза были голубые, нездешней голубизны, и холоднее ламп на крыше, освещавших этот дворец.

«Эти брамины обгонят на лестнице общественного положения любого из нас, – передал Ашок моему сарисину в башенке, ставшей из тюрьмы будуаром невесты. Его слова висели в воздухе над красными бастионами старого форта и растворялись в виражах голубиной стаи. – Твои будущие дети благословенны».

До тех пор я не задумывалась об исполнении супружеских обязанностей с десятилетним мальчиком.

В невыносимо знойный день я вступила в брак с Ведом Пракашем Нараяном в пузыре кондиционированного воздуха на траве перед гробницей императора Гамаюна. Как и в ночь знакомства, я была в костюме Кумари. Мой муж под золотым покрывалом явился на белом коне, и за ним следовали музыканты и дюжина слонов с татуированными хоботами. Роботы-охранники патрулировали местность, астрологи возглашали благоприятные знамения, и брамин в традиционном значении слова, с красным шнуром, благословил наш союз. Вокруг порхали лепестки роз, гордые мать и отец раздавали гостям драгоценные камни из Хайдерабада, мои сестры по шаади плакали слезами радости и разлуки, Мама-джи хлюпнула носом, а злобная старуха Швета суетилась, разнося горы еды из буфета. Пока мы под аплодисменты шли вдоль шеренги гостей, я обратила внимание на других серьезных десятилетних мальчиков с красивыми рослыми женами-иностранками. Я напомнила себе, кто из супругов – дитя. Но ни одна из них не была богиней.

Я немногое запомнила из большого дурбара – только лица, лица, разинутые рты, шумно заглатывающие, бокал за бокалом, французское шампанское. Я не пила, потому что не любила спиртного, хотя мой молодой супруг в парадном костюме раджи выпил и закурил большую сигару. Потом мы сели в машину: медовый месяц — еще один перенятый нами обычай Запада, – и я спросила, позаботился ли кто-нибудь уведомить моих родителей.

Мы вылетели в Мумбаи на реактивном самолете компании. Это был мой первый полет на летательном аппарате. Я прижала ладони, еще хранящие узоры мехнди^[122], к стеклу, словно пытаясь ухватить каждую картину уходящего вниз Дели. Это было видение столь же божественное, как те, что я созерцала в постели Кумари Гхар, разглядывая Индию. Воистину подобающий богине экипаж. Но демоны, пока мы разворачивались над Нью-Дели, шептали: «Ты станешь морщинистой старухой, в то время как он едва достигнет расцвета сил». Когда лимузин от аэропорта свернул к набережной и я увидела блеск городских огней в Аравийском море, я попросила мужа задержать машину, чтобы полюбоваться и подивиться ему. Я чувствовала, как слезы выступают на глазах, и думала: «В тебе та же влага». Но демоны не оставляли меня в покое: «Ты замужем за чем угодно, только не за человеком».

Мой медовый месяц был бесконечной сменой чудес: из стеклянного пентхауса открывался вид на закат над Чоупатти-Бич. Мы гуляли по бульварам в новых роскошных одеждах, и звезды и божества кино улыбались нам и благословляли нас в виртуальном пространстве наших наладонников. Цвета, движение, шум, болтовня: люди, люди, люди... И за всем этим плеск, и тишина, и запах чужого моря.

Горничные подготовили меня к брачной ночи. Они занялись омовением и благовониями, умащениями и растираниями, они продлили поблекший уже узор хны от ладоней к плечам, к маленьким твердым грудям и вниз, к манипурака чакре над пупком. Они вплели мне в волосы золотые украшения, надели браслеты на запястья, кольца на пальцы рук и ног, покрыли пудрой мою темную кожу уроженки Непала. Они удлинили мне ресницы, обвели углем глаза и придали ногтям форму тонкого цветного острия.

– Что мне надо делать? Я никогда не касалась мужчины, – спросила я, но они поклонились мне и выскользнули из комнаты, не ответив. Правда, старшая из них – Высокая кумарими, как я ее мысленно называла, – оставила на моем диване невесты коробочку из мыльного камня^[123]. В ней лежали две таблетки.

Они были добры. Я ничего другого и не ожидала. Мгновение, когда я стояла, взволнованная и испуганная, на турецком ковре под ночным, пахнущим морем ветерком, колыхавшим тонкие занавески, сменилось другим, и картины из «Камасутры» засияли в моем мозгу от золотого наушника и закружились вокруг, как голуби над Чандни Чоук. Я взглянула на узоры, которые мои сестры из шаади вывели у меня на ладонях, и линии на коже зашевелились, свиваясь кольцами. Запах моего тела и благовоний был живым и душным. Словно кожа сползала с меня, обнажая каждый нерв. Даже легчайшие прикосновения ночного ветерка стали непереносимы. Каждый гудок с набережной вливался мне в ухо каплей расплавленного серебра.

Мне было ужасно страшно.

Потом двойная дверь в гардеробную отворилась, и вошел мой муж. Он был наряжен как могольский вельможа, в украшенном самоцветами тюрбане и в складчатом красном одеянии с длинными рукавами, выгибавшемся наружу спереди.

– Моя богиня, – сказал он.

Потом он распахнул одеяние, и я увидела, что выступает так гордо.

Сбруя из красной кожи была искусно выложена крошечными зеркальцами. Она крепилась на талии и на плечах тоже, для пущей надежности. Пряжки из золота. Я так подробно запомнила сбрую, потому что не смогла бросить больше одного взгляда на то, что она поддерживала. Черный. Массивный, как у коня, но с легким изгибом вверх. Складчатый, с утолщением на конце. Все это я успела запомнить прежде, чем комната развернулась вокруг меня, как душистые лепестки лотоса, и все чувства смешались в одно, и я бросилась бежать через апартаменты отеля «Тадж-Марин».

Откуда мне было знать, чем отличается создание с аппетитами и желаниями взрослого, но с телом десятилетнего мальчика?

Слуги и одевалыцицы уставились на меня, а я бессвязно выкрикивала что-то, хватая покрывала, шали, все что угодно, лишь бы прикрыть свой срам. Из неизмеримого далека мне слышался голос мужа, зовущего снова и снова: «Богиня! Моя богиня!»

* * *

– Шизофрения – ужасно неблагозвучное слово, – сказал Ашок. Он вертел между пальцами стебель красной розы без шипов. – Устаревший термин. Теперь это называется диссоциативным расстройством. Только вот расстройств как таковых вообще нет – есть просто адаптивное поведение. Диссоциация. Разделение. Стать собой и другим, чтобы сохранить рассудок.

Ночь в саду дата-раджи Ашока. Журчит вода в каменных руслах чарбага. Я чувствую ее запах, сладковатый и влажный. Складки занавесей удерживают смог за стеной, деревья заглушают уличный шум Дели. Я даже различаю несколько звезд. Мы сидим в открытой беседке кхатри^[124], мрамор еще хранит дневное тепло. На серебряных тали – финики сорта «меджуль», халва – хрустящая от мух, – свернутый паан. Робот-охранник показался в полосе света из бунгало колониального стиля, скрылся в тени. Если бы не он, я готова была поверить, что мы вернулись в эпоху раджей.

Время распахнулось, вспарывая воздух крыльями кабутера^[125]. Диссоциативное поведение. Механизм приспособления. Бежать по обсаженным пальмами бульварам Мумбаи, вцепившись в шаль, скрывающую брачное одеяние, в котором я чувствовала себя более голой, чем в собственной коже. Гудели такси, фатфаты резко сворачивали, когда я перебегала шумные улицы. Даже будь у меня деньги на фатфат – а зачем жене брамина вульгарные наличные? – я не знала бы, куда направить его. Но мое второе, демоническое «я», как видно, знало, потому что я оказалась в просторном мраморном вестибюле железнодорожного вокзала, одинокая неподвижная точка среди десятков тысяч спешащих пассажиров, нищих, разносчиков и служащих. Потуже завернувшись в шарфы и шали, я уставилась на купол красного камня раджи, как будто это был второй череп, полный ужасного осознания своей вины.

Что я наделала? Беглая невеста, без единой пайсы, одна на вокзале Мумбаи Чхатрапати Шиваджи. Люди разглядывали меня – то ли продажная танцовщица, то ли бездомная неприкасаемая. Сгорая от стыда, я вспомнила о крючке за ухом.

«Ашок, – написала я на фоне песчаниковых колонн и мелькающих реклам, – помоги мне!»

– Я не хочу раскалываться, не хочу быть собой и другим, почему мне нельзя быть цельной? – Я в досаде ударила себя пятками ладоней по лбу. – Исправь меня, приведи в порядок!

Обрывки воспоминаний. Служащий в белой форменной куртке подает мне горячий чай в отдельном купе экспресса шатабди^[126]. На платформе ожидают роботы со старинным крытым паланкином, чтобы перенести меня по улицам просыпающегося Дели в зеленую сочную геометрию садика Ашока. Но за ними встает одна неотвязная картина: побелевший кулак дяди соскальзывает с троса переправы, и он падает, колотя ногой воздух, в мутную воду реки Шакья. Страх и удар. Смех и улыбки. Как иначе можно вынести в себе богиню?

«Богиня. Моя богиня».

Ашок не понимал.

– Кто же станет лечить певца от его дара? Это не безумие, просто способ адаптации. Разум эволюционирует. Кое-кто сказал бы, что я проявляю симптомы легкого синдрома Аспергера.

Он так крутанул розу, что стебель переломился.

– Ты подумала, что тебе теперь делать?

Я только об этом и думала. Нараяны не расстанутся со своим приданым так легко. Мама-джи метлой прогонит меня от дверей. Моя деревня для меня закрыта.

– Может, на время, если бы ты мог...

– Неподходящий момент... Кого станет слушать Лок Сабха? Семейство, строящее плотину, гарантирующую стабильное водоснабжение на ближайшие пятьдесят лет, или программиста с набором сарисинов уровня два и восемьдесят пять, которые американское правительство приравнивает к семени шайтана? В Авадхе все еще чтят семейные ценности. Тебе следовало бы знать.

Я услышала свой голос – голос совсем маленькой девочки:

– Куда же мне деваться?

По рассказам торговца невестами, те Кумари, на которых никто не захотел жениться и которые не смогли вернуться домой, в конце концов попадали в клетки для женщин в Варанаси и Колкате. Китайцы платили за бывших богинь связками рупий.

Ашок облизнул губы:

– Я знаю кое-кого в Бхарате, в Варанаси. Бхарат с Авадхом не в больно-то тесном контакте друг с другом.

– О, спасибо, спасибо... – Я опустилась перед Ашоком на колени, сжала его руку между ладонями.

Он отвел взгляд. Несмотря на искусственную прохладу чарбага, он обильно потел.

– Это не подарок. Я хочу тебя нанять. Предложить работу.

– Работу, вот хорошо. Я умею трудиться, с любой работой справлюсь, а какая работа? Не важно, я справлюсь...

– Доставка товара.

– Какого товара? Не важно, я все доставлю.

– Сарисинов. – Он покатал паан на серебряном подносе. – Я не собираюсь дожидаться, пока копы Кришны приземлятся в моем саду с ПО для экскоммуникации.

– Акт Гамильтона, – наугад сказала я, хотя понятия не имела, о чем речь, какой смысл во всех намеках и шуточках Ашока.

– Ходят слухи, что они запретят все выше уровня два и пять. – Ашок пожевал нижнюю губу. От паана, который резвился у него в голове, глаза его расширились.

– Конечно, я все сделаю, лишь бы быть полезной.

– Я еще не сказал, каким способом их требуется доставлять. Абсолютно надежным и безопасным, так что никакой коп Кришны их не унюхает. – Он тронул указательным пальцем свой «третий глаз». – Это сделаете ты и другой.

* * *

Я отправилась в Кералу, где мне в череп вставили процессор. Двое мужчин проделали это на переоборудованном танкере, стоявшем на якоре за пределами территориальных вод. Они сбрили мои прекрасные длинные черные волосы, откинули крышку черепа и запустили робота, меньше самого мелкого паучка, свить у меня в мозгу компьютерную паутину. Расположившись вне досягаемости керальских патрульных катеров, они могли позволить себе применить секретную хирургическую аппаратуру, в основном разработанную западными военными. Мне предоставили бунгало и девушку-австралийку, которая должна была заботиться обо мне, пока не затянулись швы и гормональные шампуни не отрастили мне прежние черные косы.

«Белковый чип: заметен только при самом высоком разрешении, но тебя никто не станет особенно разглядывать – никому не интересна очередная девица из шаади, подыскивающая себе мужа».

Я шесть недель просидела, глядя на море и размышляя, каково тонуть посреди него, одной, за тысячу километров от ближайшей помощи. За тысячу километров к северу, в Дели, человек в индийском костюме обменялся рукопожатием с человеком в американском костюме и объявил об особых отношениях, которые должны были поставить Ашока вне закона.

«Знаешь, что такое копы Кришны? Они выслеживают сарисинов. Выслеживают тех, кто их выращивает, и тех, кто их перевозит. Им все равно. Они не разборчивы. Но тебя они не поймают. Тебя никогда не поймают».

Я слушала голоса демонов во вздохах и гуле огромного моря. Я уже знала, что эти демоны – просто другие части меня самой. Но я их не боялась. В индуизме демоны – отражение богов. У богов, как и у людей, историю пишут победители. Вселенная не изменилась бы, если бы космическую битву выиграл Равана^[127] со своими ракшасами.

«Никто, кроме тебя, не смог бы их перевозить. Только у тебя подходящая нейроструктура. Только ты способна нести в себе другой разум».

Девушка-австралийка оставляла у моих дверей маленькие подарки: пластмассовые браслеты, прозрачные туфельки, колечки и заколки. Она воровала все это в городском магазине. Я понимала, что она по-своему предлагает мне дружбу, но боялась себя, какой я была и какой меня сделают устройства у меня в голове. В последний раз она украла красивую шелковую дупатту, которой я прикрыла неровно отросшие волосы, когда она отвозила меня в аэропорт. Из-под нее я разглядывала девушек в деловых сари, говоривших себе в ладошки в зале отправления, и слушала, как женщина-пилот объявляет погоду в Авадхе. Потом я разглядывала из фатфата девушек, уверенно шныряющих на своих скутерах в потоке машин на улицах Дели, и гадала, почему мне нельзя жить как они.

– Отлично заросло, – сказал Ашок, стоя на коленях перед моей подушечкой в кхатри. Это была его святыня, его храм. Он поднял руку в перчатке наладонника и коснулся указательным пальцем тилака над моим «третьим глазом». Я ощутила запах его дыхания. Лук, чеснок, прогорклое гхи. – Возможно, ты ощутишь некоторую дезориентацию...

Я задохнулась. Все ощущения потекли, расплылись, расплавились. Я слышала, осязала, обоняла, чувствовала вкус в одном неразличимом ощущении, как ощущают боги и младенцы, цельно и чисто. Звуки были цветными, свет ощущался на ощупь, имел запах и вкус. Потом я со стороны увидела, как привстаю со своей подушки и падаю лицом вперед на твердый белый мрамор. Я услышала собственный крик. Два Ашока бросились ко мне. Нет, не так. Я видела одного Ашока двойным зрением, поместившимся у меня в голове. Этим двойным зрением я не могла различать формы и ощущения, не смогла бы сказать, которое из двух настоящее, которое из них мое, которое – я. За целую вселенную от себя я услышала голос: «Помоги мне». Я сознавала, что слуга Ашока поднимает меня и кладет на кровать. Цветной потолок, расписанный лозами, побегами и цветами, клубился надо мной, как муссонные облака, потом расцвел темнотой.

Душной ночью я вдруг проснулась как от толчка, подскочила. Все пять чувств необычайно обострились. Я знала положение каждой мошки в этой просторной комнате, где пахло биодизелем, пылью и пачули. Я была не одна. Под куполом моего черепа находился другой. Не сознаваемый, но ощутимый, как отдельное проявление моего «я». Аватара. Демон.

– Кто ты? – прошептала я. Голос мой стал громким и гулким, как колокола на площади Дурбар.

Оно не ответило – и не могло ответить, оно не сознавало себя, – но вывело меня в водяной сад чарбаг. Звезды, расплывшиеся от дыма в атмосфере, куполом сияли надо мной. Я подняла взгляд и провалилась в него. Чандра, Мангала, Буддха, Гуру, Шукра, Шани, Раху, Кету... Планеты были не светящимися точками, а шарами из камня и газа, они имели имена и характеры, знали любовь и ненависть. Двадцать семь накшатр^[128] вращались у меня над головой. Я видела их форму и природу, отношения между ними, истории и драмы, не менее человечные и сложные, чем в «Городе и деревне». Я видела колесо Раши^[129], Великие Дома, дугой протянувшиеся по небу, и единое обращение, движение в движении, бесконечных колес влияний и неуловимых передач от края Вселенной к центру Земли, на которой я стояла. Планеты, звезды, созвездия – истории каждой человеческой жизни разворачивалась надо мной, и я могла прочесть их все, до последнего слова.

Всю ночь я резвилась среди звезд.

Утром, когда мне подали чай в постель, я спросила Ашока:

– Что это?

– Рудиментарный уровень два и шесть. Сарисин джанампатри, занимается астрологией, управляет пермутациями. Он считает, что живет среди звезд, словно космическая обезьяна. На самом деле он не так уж умен. Разбирается в гороскопах, и не более того. Теперь допивай и собирай шмотки. Тебе еще на поезд надо успеть.

Мне заказали сидячее место в женском вагоне скоростного шатабди. Мужья брали в него билеты для жен, чтобы защитить их от внимания пассажиров-мужчин, считавших каждую женщину свободной и доступной. Несколько бизнес-леди выбрали его по тем же причинам. Напротив меня через столик сидела мусульманка в строгих деловых шальварах. Она пренебрежительно поглядывала на меня, пока мы мчались по равнине Ганга со скоростью триста пятьдесят километров в час: «Чья-то маленькая беспомощная женушка».

«Ты бы не спешила так с осуждением, если бы знала, кто я на самом деле, – мысленно отвечала я. – Мы можем заглянуть в твою жизнь и рассказать обо всем, что случилось и еще случится с тобой. Все это записано в чакрах звезд».

В ту ночь среди созвездий мы с моим демоном слились воедино, и уже нельзя было сказать, где заканчивается сарисин и начинаюсь я.

Я думала, священный Варанаси отзовется во мне песней, как Катманду, дом души, город девяти миллионов богов и одной богини, разъезжающей по его улицам в фатфате. А увидела я очередную индийскую столицу очередного индийского штата: стеклянные башни и бриллиантовые купола и огромные фабрики, на обозрение большому миру, а под ногами грязные трущобы басти. Улицы начинались в этом тысячелетии и уходили на три тысячелетия в прошлое. Машины, и толкотня, и люди, люди, люди, но в дизельном дыму, пробивавшемся под мою антисмоговую маску, чувствовался душок благовоний.

Доверенная сотрудница Ашока встретила меня в Джантар-Мантар, крупнейшей солнечной обсерватории Джай Сингха. Солнечные часы, звездные глобусы и теневые диски напоминали модернистскую скульптуру. Женщина была немногим старше меня, одета в топик из шелка-липучки и джинсы, сидевшие так низко, что мне была видна ложбинка между ее ягодицами. Я ее сразу невзлюбила, но она коснулась наладонником моего лба, и в тени звездных инструментов Джай Сингха я почувствовала, что звезды покинули меня. Небо стало мертвым. Я снова была цельной, но теперь во мне осталась только плоть. Девушка Ашока вложила мне в ладонь связку рупий. Я едва взглянула на них. Я почти не слушала ее наставлений: поесть что-нибудь, выпить кафи, одеться поприличнее. Я чувствовала себя обделенной. Я опомнилась на крутых каменных ступенях Самрат Янгра, не зная, куда иду, кто я такая и что делаю на полпути к циферблату солнечных часов. От меня осталась половина. Потом мой «третий глаз» открылся, и я увидела перед собой широкую голубую реку. Я видела белые пески на восточном берегу, и хижины, и костры садху, я видела гхаты, каменные ступени реки, уходящие вдаль от моего взора. И я видела людей. Люди мылись и молились, стирали белье и совершали пуджу, покупали и продавали, жили и умирали. Люди в лодках и люди на коленях, люди, зачерпывающие серебряные пригоршни воды, чтобы вылить ее себе на головы. Люди, горстями бросающие в поток цветки бархатцев, люди, зажигающие огоньки дийя на листьях манго и отпускающие их плыть по течению, люди, несущие своих умерших, чтобы омыть их в священных водах. Я видела погребальные костры на гхате, я чувствовала аромат сандала и горящей плоти, я слышала, как лопается череп, выпуская на волю душу. Я уже слышала этот звук в Пашупатинате, когда на горящем гхате лежала мать короля. Легкий щелчок – и свобода. Это был утешительный звук. Он напомнил мне о доме.

* * *

В то лето я не раз побывала в городе на берегу Ганга. Каждый раз я оказывалась новой личностью. Счетоводы и адвокаты, механические солдаты и актеры мыльных опер, контролеры базы данных – я была богиней тысячи искусств. С того дня, как на вокзале в Дели я увидела патрулирующих платформы копов Кришны с роботами-охранниками и с оружием, применяемым как против людей, так и против сарисинов, Ашок стал разнообразить средства передвижения. То самолет, то поезд, то давка в ночном сельском автобусе, то «мерседес» с шофером, стоящий в длинной очереди раскрашенных грузовиков на авадхо-бхаратской границе. Грузовики, как и щелчок лопающегося черепа, напоминали мне о доме. Но в конце пути неизменно ждала девушка с крысиным личиком, которая поднимала руку к моему тилаку, чтобы снова разъять меня на части. За эти месяцы я побывала ткачом, налоговым консультантом, редактором «мыла», диспетчером аэропорта. Она забрала всех.

А в следующей поездке копы Кришны поджидали и на бхаратском конце. К тому времени я разбиралась в политике не хуже Ашока. Бхарат никогда не подписал бы Акт Гамильтона – их многомиллиардная развлекательная индустрия зависела от сарисинов, – но в то же время они не желали противостояния с Америкой. Отсюда компромисс: все сарисины выше уровня 2,8 запрещены, все прочие лицензированы, и копы Кришны патрулируют аэропорт и вокзалы. Все равно что пытаться руками остановить течение Ганга.

Я высмотрела курьера еще в полете. Он сидел на два ряда впереди меня: молодой, с клочковатой бородкой, одетый по молодежной моде Стар-Азия – в мешковатую и слишком свободную одежду. Нервный нервный нервный – то и дело поглаживал нагрудный карман, проверял, проверял, проверял. Мелкий бадмаш, мечтающий стать дата-раджей, везущий в кармане пару специалистов уровня 2,85, загруженных в наладонник. Я не представляла, как он умудрился проскочить контроль делийского аэропорта.

Копы Кришны в Варанаси неизбежно должны были его выловить. Они окружили парня, когда мы проходили таможню. Он сломался. Он побежал. Женщины и дети шарахались в стороны, когда он мчался по огромному мраморному залу прибытия, пытаясь выбраться к свету, к прозрачной стене с дверями и в сумасшедшее уличное движение по ту сторону стены. Его кулаки колотили воздух. Я слышала отрывистые выкрики копов Кришны. Я видела, как они достают из кобуры оружие. Визг стал громче. Я продвигалась вперед, потупив голову. Таможенник проверил мои документы. Еще одна шаади прибыла на охоту. Я поспешно прошла к выходу, свернула к стоянке такси. За спиной у меня в зале прибытия встала тишина, звенящая, как храмовые колокола.

И тут я испугалась. Я возвращалась в Дели, и страх словно летел впереди меня. Город джиннов превратился в город слухов. Правительство подписало Акт Гамильтона. Копы Кришны обыскивают дом за домом. Просматривают файлы наладонников. Детские игрушки с сарисинами запрещены. Самолетами прибывают морпехи США. Первый министр Шривастава намерен объявить о замене рупий долларами. Буря страхов и пересудов, а посреди них – Ашок.

– Последний раз – и я выхожу из игры. Ну ради меня. Последний раз!

Бунгало уже опустело. Вся мебель запакована, остались только сердечники процессоров. Прикрытые чехлами от пыли, они выглядели призраками живущих в них созданий. Этих копы Кришны могли забирать.

– Мы оба едем в Бхарат?

– Нет, это слишком опасно. Ты отправишься вперед, а я догоню, когда опасность минует. – Он помолчал. В этот вечер даже шум машин за стеной звучал иначе. – Мне нужно, чтобы ты взяла больше, чем обычно.

– Сколько?

– Пять.

Он видел, как я попятилась, когда он протянул руку к моему лбу.

– Это безвредно?

– Пять, и на этом все. Раз и навсегда.

– Это безвредно?

– Это серийные дополнения, у них общий основной код.

Я давно уже не обращала свой взор на самоцветы, которые Ашок нанизывал на струны внутри моего черепа. Электроника. Мозг в мозгу.

– Это безвредно?

Ашок сглотнул и кивнул головой: западное «да». Я закрыла глаза. Через секунду я ощутила теплое сухое прикосновение его пальца к моему внутреннему глазу.

Мы прибыли, когда медная лента рассвета сияла сквозь джали. Мы сознавали, что страдаем от сильного обезвоживания. Мы понимали, что нуждаемся в медленно расщепляющихся углеводах. У нас понизился уровень ингибиторов серотонина. Проем окна, в который било солнце, был подлинной могольской аркой. Белковые цепи в моей голове являлись моделями DPMA один восемь семь девять дробь омега, с лицензией биоскана Бангладора.

Все, что возникало перед глазами, вспыхивало радугой интерпретаций. Я видела мир через странные мании своих новых постояльцев: медик, специалист по питанию, архитектор, дизайнер биочипов, инженерный сарисин, руководящий полчищами ремонтных роботов. Насатья, Вайшванара, Майя, Брихаспати, Твастри – мои личные демоны. Это был уже не другой. Это был легион. Я стала многоголовой деви.

Все утро и до вечера я мучилась, пытаясь разобраться в мире, состоящем из пяти миров, пяти впечатлений. Я сражалась. Сражалась, чтобы превратить нас в меня. Ашок суетился, подергивал свою кудлатую бородку, пытался смотреть телевизор, просматривал почту. Боевые роботы копов Кришны в любую минуту могли очутиться в его стенах. Они должны были появиться. Я не могла перенести гомона под черепом, муссона интерпретаций. Каждая требовала от меня иной реакции.

Я нашла Ашока сидящим перед его зачехленными процессорами, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Он выглядел большим толстым мягкотелым мальчиком, маменькиным любимчиком.

«Норадреналиновая бледность, умеренная гипогликемия, токсины усталости», – подсказал Насатья.

«Джин-система сохраняет порядок веб-байтов», – одновременно произнес Брихаспати.

Я тронула его за плечо. Он дернулся, очнулся. Снаружи было уже совсем темно и душно, от Объединенных Штатов Бенгалии надвигался муссон.

– Мы готовы, – сказала я. – Я готова.

Темный запах гибискуса лился на крыльцо, у которого ждал «мерседес».

– Увидимся через неделю, – сказал Ашок, – в Варанаси.

– В Варанаси.

Он взял меня за плечи и легко поцеловал в щеку. Я натянула на голову дупатту. Под ее покровом меня отвезли в службу ночных экспрессов Объединенных Провинций. Я лежала в купе спального вагона, а в голове у меня шептались сарисины, с удивлением обнаружившие друг друга, отражения отражений.

Чоукидар^[130] подал мне чай в постель на серебряном подносе. Рассвет осветил расползшиеся трущобные и промышленные районы Варанаси. Мой персональный сарисин-журналист сообщил, что Лок Сабха проголосует за принятие Акта Гамильтона в десять утра, после чего посол Соединенных Штатов объявит о торговых льготах для избранной нации, Авадха.

Поезд подтянулся к платформе под знакомым, вытканным ромбами навесом. Похоже, каждый второй пассажир занимался контрабандой. Если это было так очевидно для меня, то, конечно, и для копов Кришны. Они оцепили пандус выхода с платформы. Я ни разу еще не видела их в таком количестве. За ними стояли солдаты, а за солдатами – роботы. Носильщик нес мой багаж на голове: собственную я использовала, чтобы лавировать в напирающей толпе пассажиров ночного поезда. «Ступай строго вперед, как тебя учила Мама-джи. Держись прямо и гордо, словно идешь по Шелковому Пути рядом с богачом». Я из скромности накинула на голову дупатту. И тут заметила, что у пандуса толпа скапливается. Копы Кришны сканировали всех выходящих наладонниками.

Я видела, как пробиваются назад сквозь толпу бадмаши и контрабандисты. Но и в той стороне не было выхода. Вооруженные полицейские вместе с роботами, используемыми при уличных беспорядках, заняли дальний конец платформы. Шаг за шагом людской поток нес меня навстречу полицейским, размахивающим раскрытыми ладонями, словно благословляя пассажиров. Эти штуки способны пробраться под череп и заглянуть в мозги. Мой красный чемодан уплывал вперед, направляя меня к клетке.

Брихаспати показал мне, что они способны сделать с электронными цепями в моих мозгах.

– Помогите, – взмолилась я своим богам.

И Майя, демон-архитектор, отозвался. Его память была моей памятью, а он запомнил модель таких станций задолго до того, как механические пауки начали прясть свою электронную паутину. Два образа вокзала Варанаси наложились друг на друга. С единственным отличием, которое могло спасти мне жизнь. Майя показал мне изнанку вещей. Изнанку платформы. Трубу под люком между чайным автоматом и опорой крыши.

Я протолкалась между людьми к маленькому закутку у стены. Помедлила, прежде чем опуститься на колени над люком. Одно движение толпы, толчок, падение – и меня раздавят. Щель крышки была плотно забита грязью. Обламывая и срывая ногти, я выскребла ее и откинула крышку. Из черного квадратного отверстия ударил такой мерзкий запах, что меня едва не стошнило. Я заставила себя спуститься в него, спрыгнуть с метровой высоты в доходящие до бедер отбросы. Прямоугольное пятно света показало мне, куда я попала. Я тонула в экскрементах. Туннель вынудил меня ползти на четвереньках, но в конце маячил полукруг дневного света. Я погрузила ладони в жидкие экскременты. На этот раз мне не удалось удержать в себе утренний чай. Я поползла вперед, стараясь не задохнуться. Такой мерзости я еще не видала. Я ползла на четвереньках под вокзальными путями – к свету, к свету, к свету и наружу сквозь открытое отверстие к лагуне отстойника, где на отмелях засыхающего человеческого кала копошились свиньи и старьевщики.

Я как могла отмылась в полувысохшем русле канала. Дхоби^[131] колотили белье о каменные плиты. Я постаралась не прислушиваться к голосу Насатьи, перечислявшему инфекции, которые я могу подхватить здесь.

Я должна была встретиться с девушкой Ашока на улице гаджр^[132]. Дети сидели в дверях и в открытых витринах лавок, нанизывая на нитку бархатцы. За эту работу платили слишком мало даже для роботов. Цветы переливались через края клумб и пластиковых ящиков. Шины моего фатфата скользили на мокрых розовых лепестках. Мы двигались под балдахином цветочных гирлянд, свисающих с шестов перед лавками. Все здесь пропахло увядшими, гниющими бутонами. Фатфат свернул в узкий, совсем темный переулок и завяз в толпе. Водитель прижал ладонью гудок. Люди неохотно расступились. Спиртовой двигатель взвизгнул. Мы медленно поползли вперед. Свободный участок, а за ним путь нам преградил полицейский джаван в полном боевом вооружении. Брихаспати прочел данные, мелькавшие на его забрале: развертывание, связь, ордер на арест. Я прикрывала ладонью нижнюю часть лица, пока водитель переговаривался с полицейским. Что происходит? Какой-то бадмаш. Какой-то дата-раджа.

В конце улицы гаджр полицейские в форме под руководством агента копов Кришны взламывали дверь. Оружие у них было наготове. Как только дверь подалась, распахнулись ставни джарока на первом этаже. Человек вскочил на деревянные перила. Толпа за моей спиной шумно вздохнула:

– Вот он, вот бадмаш, ох, глядите, это девушка!

Из складок своей дупатты я видела, как девушка Ашока на миг замерла на перилах, а потом подпрыгнула и ухватилась за веревку для сушки белья. Веревка лопнула и выбросила ее как на качелях на улицу сквозь гирлянды бархатцев. Она приземлилась на корточки, успела увидеть полицию и толпу, увидеть меня, а потом развернулась и побежала. Джаван бросился за ней, но нашлись другие, проворнее и опаснее, чем он. Женщина закричала, увидев робота, спрыгнувшего с крыши прямо в переулок. Хромированные конечности разогнулись, паучья голова мотнулась раз и застыла. Лепестки бархатцев порхали над бегущей девушкой, но всем было ясно, что ей не спастись от машины-убийцы. Та отставала на два шага, на шаг. Я видела, что беглянка оглянулась как раз тогда, когда робот выдвинул клинок.

Я знала, что будет дальше. Я уже видела это на засыпанной лепестками улице Катманду, по которой меня несли в паланкине в окружении моих богов и кумарими.

Клинок блеснул на солнце. Над толпой взлетел громкий крик. Девичья голова покатилась по переулку. Сильная струя крови. Жертвенная кровь. Безголовое тело сделало шаг, другой.

Я выбралась из фатфата и украдкой нырнула в замершую толпу. Завершение истории я увидела по каналу новостей в чайной у цистерны на гхате Сциндии. Туристы, паломники, торговцы и похоронные процессии маскировали меня. Я отхлебывала чай из пластикового стаканчика и смотрела на маленький экран над стойкой бара. Звук был приглушен, но изображение говорило мне достаточно. Полиция Дели вскрыла пресловутую сеть контрабандистов. Копы Кришны в Варанаси произвели ряд арестов в качестве жеста бхарато-авадхской дружбы. В последнем кадре мелькнул Ашок, которого в пластиковых наручниках заталкивали в полицейскую машину в Дели.

Я отошла и села на самый низкий гхат. Река успокоит меня, река меня направит. В ней, как и во мне, кроется божество. Бурая вода закручивалась водоворотиками вокруг унизанных кольцами пальцев ног. Вода смывает все земные грехи. На той стороне священной реки высокие трубы выбрасывали в небо желтый дым. Ко мне подошла крошечная круглолицая девочка, предложила купить цветочную гирлянду. Я снова увидела ту реку, эти гхаты, эти храмы и лодки так, как видела их из своего деревянного дворца на площади Дурбар. Теперь я видела, какую ложь скармливал мне наладонник Высокой кумарими. Индия представлялась мне нарядным платьем, раскинутым в ожидании, пока я натяну его на себя. А была она скупщиком невест со связкой рупий. И Шелковым Путем, по которому ступаешь кровоточащими ногами. И мужем с телом ребенка и с аппетитами взрослого, связанного своим бессилием. Она была спасителем, которому нужна была во мне только моя болезнь. Она была головой девушки, откатившейся в канаву.

Внутри этой головы молчали мои демоны. Они не хуже меня понимали, что никогда не будет для нас дома в Бхарате, Авадхе, Маратхе и нигде в Индии.

* * *

Севернее Нараянгада дорога поднималась по лесистым хребтам. Медленно лезла вверх, к Муглингу, откуда сворачивала и повисала на крутом склоне долины Трисули. За три дня я сменила третий автобус. Автобусы стали привычными: сядь сзади, завернись в дупатту, смотри в окно. Не снимай руки с кошелька. Молчи.

Первый автобус я поймала у Джаунпура. Опустошив счет Ашока, я сочла за лучшее покинуть Варанаси насколько возможно быстро и незаметно. И без подсказки Брихаспати я видела, как выслеживают меня сарисины-охотники. Конечно, они перекроют железнодорожные, аэро- и автобусные станции. Из священного города меня вывез таксист без лицензии. Водитель заметно обрадовался дальней поездке. Второй автобус увез меня из Горакхпура через поля дала и банановые плантации к приграничному Наутанва. Я нарочно выбрала маленький заброшенный Наутанва и все же старательно склоняла голову и шаркала ногами, подходя к иммиграционному чиновнику – сикху за жестяным барьером. Я затаила дыхание. Он жестом руки велел мне проходить, даже не взглянув на мои документы.

Я поднялась по пологому склону и пересекла границу. Даже слепая, я с первого шага узнала бы свое королевство. Громкий шум, приставший, кажется, к коже, смолк так внезапно, что тишина показалась гулкой. Машины обходились здесь без гудков. Они сворачивали, объезжая пешеходов и священных коров, жующих жвачку посреди дороги. Люди в обменном пункте, где я поменяла рупии Бхарата на непальские, были вежливы: не напирали, не толкались и не пытались всучить мне лишнего в магазине, где я купила пакет жирных самос; застенчиво улыбались мне в дешевой гостинице, где я сняла комнату на ночь. Смолкло вечное: «Давай давай давай».

Я спала так крепко, что сон походил на бесконечное падение сквозь белые простыни, пахнущие небом. Наутро третий автобус повез меня в Катманду. Дорога, скрытая шедшими в затылок друг другу грузовиками, вилась с обрыва на обрыв, непрестанно поднимаясь, поднимаясь, поднимаясь. Скрипела старенькая коробка передач. Мне нравился этот звук – мотор, спорящий с земным притяжением. Этот звук принадлежал к самым ранним воспоминаниям, бывшим у меня еще до того, как по такой же дороге явился в деревню шакья оценщик детей. Вереница грузовиков и автобусов, ночь напролет. Я смотрела из окна на придорожные дхабы^[133], на каменные пирамиды святилищ, на рваные молитвенные знамена, вытянутые по ветру, на канатные переправы через видневшуюся далеко внизу реку цвета молочного шоколада, на тощих детей, перебирающих ногами по протянутым на высоте тросам. Все такое знакомое и такое чужое для демонов, населяющих мой череп.

Должно быть, младенец плакал уже давно, но его голос только теперь перекрыл ровное громыхание автобуса. Мать, сидевшая на два ряда впереди меня, шикала, баюкала и укачивала крошечную девчушку, но ее плач становился все пронзительнее.

Он заставил меня подняться и подойти к ним с Насатья.

– Дай ее мне, – сказала я, и, должно быть, уверенная властность медицинского сарисина отчасти сказалась в моем тоне, потому что мать, не задумываясь, передала мне малышку.

Я отвернула пеленку. Животик девочки болезненно вздулся, ручки и ножки обмякли и отекли.

– У нее каждый раз после еды колики, – сказала мать, но я, не дав ей помешать, уже стянула подгузник.

Запах был острый, кал твердый, комковатый и светлый.

– Чем ты ее кормишь?

Женщина показала кусок хлеба роти, разжеванный с краешка для младенца. Я сунула пальцы в рот малышки, заставляя ее показать язык, хотя специалист по питанию Вайшванара и так знал, что увидит. Язык был обложен красными выпуклыми язвочками.

– Это началось только после того, как ей стали давать твердую пищу? – спросила я. Мать закивала. – Ребенок страдает целиакией, – объявила я. Мать в ужасе закрыла лицо, принялась раскачиваться и причитать. – С ней все будет хорошо, только перестань кормить ее хлебом и пищей, сделанной из зерна – любого, кроме риса. Она не может переваривать белки пшеницы и ячменя. Корми ее рисом, рисом и овощами, и она скоро поправится.

Весь автобус смотрел, как я возвращаюсь к своему месту. Женщина с младенцем сошли в Наубисе. Малышка все еще вопила, хотя уже слабее, но женщина прошептала мне: «Намасте». Благословение. Я вернулась в Непал без плана и цели, без надежды, меня просто тянуло домой. Но замысел уже начал складываться.

За Наубисом дорога уверенно пошла вверх, серпантином огибая бастионы гор, окружавших Катманду. Близился вечер. Оглядываясь назад, я видела реку огней, змеящуюся по горным склонам, – фары машин. Когда автобус разворачивался на очередном изгибе серпантина, мне становилась видна та же река, уходящая вверх красными огоньками задних фар. Мне, как и всем в автобусе, слышен был посторонний шум в моторе. Мы подползали к высокой седловине, к водоразделу, откуда расходились ущелья: направо – в долину Катманду, налево – в Покхару и в Высокие Гималаи. Все медленнее и медленнее. Все чувствовали запах горелой смазки, все слышали дребезжание.

И не я бросилась к водителю и его напарнику. Это был мой демон Твастри.

– Остановись, сейчас же остановись! – кричала я. – У тебя генератор заклинило. Ты нас всех сожжешь!

Водитель свернул на узкую обочину, вплотную к скале. С другой стороны впритирку проходили грузовики. Мы подняли крышку капота и увидели дымок, поднимающийся над генератором. Водители покачали головами и вытащили наладонники. Пассажиры столпились перед машиной, глазели и переговаривались.

– Нет-нет-нет, дайте мне ключ, – приказала я. Водитель остолбенел, но я требовательно протянула к нему раскрытую ладонь. Может, он вспомнил больную девочку. Может, прикинул, сколько придется ждать ремонтную бригаду из Катманду. Может, подумал, как хорошо было бы оказаться дома с женой и детьми. Он вложил мне в руку гаечный ключ. Через минуту я сняла ремень и отсоединила генератор.

– У него подшипник заклинило, – объяснила я. – У моделей выпуска до две тысячи тридцатого года это постоянный дефект. Еще сотня метров, и загорелся бы. Можешь вести на аккумуляторе. До Катманду дотянешь.

Они не отрываясь смотрели на маленькую девушку в индийском сари, с платком на голове, но с закатанными рукавами чоли^[134] и с выпачканными в биосмазке пальцами.

Демоны возвратились по местам, и под темнеющим небом мне стало ясно, что я буду делать дальше. Водитель и его напарник кричали мне вслед, а я поднималась мимо вереницы машин к перевалу. Мы не слушали криков. Обгоняющие нас машины гудели мелодичными сигналами, предлагая подвезти. Я шла дальше. Уже недалеко было до развилки трех дорог. Назад в Индию, вниз, в город, и вверх, в горы.

На широкой, покрытой масляными пятнами площадке для разворота грузовиков стояла чай-дхаба. Она сверкала неоновой рекламой американских напитков и бхаратской минеральной воды, словно только что упала со звезд. Постукивал генератор. Телевизор знакомо журчал мирными непальскими новостями. В воздухе пахло горячим гхи и биосоляркой.

Хозяин не знал, что и думать обо мне, странной девчонке в индийской одежде. Наконец он проговорил:

– Славная ночь.

Он был прав. Над смогом и копотью долины воздух был волшебно прозрачен. Куда ни глянь, видно на целую жизнь вперед. На западе еще теплилась полоска света. Великие вершины Манаслу и Аннапурна мерцали муаром на синеве.

– Славная ночь, – подхватила я, – еще какая славная!

Машины медленно тянулись мимо, не останавливаясь на этом перекрестке на «крыше мира». Я стояла в неоновом сиянии дхабы, заглядевшись на горы, и думала: «Здесь я буду жить». Мы поселимся в маленьком домике под деревьями, у ручья, ледяного от горных снегов. У нас будет очаг и телевизор для компании, и молитвенные знамена полетят по ветру, и со временем люди перестанут бояться и протопчут тропинку к нашей двери. Есть разные божества. Бывают великие божества торжественных обрядов, крови и ужаса. А мы будем малым божеством маленьких чудес и будничного волшебства. Починенные машины, отлаженные программы, вылеченные люди, планы новых домов, пища для тел и умов. Я стану маленькой богиней. Со временем обо мне пройдут слухи, и люди потянутся отовсюду: непальцы и иностранцы, путешественники, туристы и монахи. Может, однажды появится и мужчина, который не станет бояться. Но если он и не придет, все будет хорошо, потому что я никогда не узнаю одиночества с живущими во мне демонами.

Я уже бежала, и удивленный чай-валлах кричал мне вслед: «Эй! Эй!» – а я бежала вдоль колонны медлительных грузовиков, колотя в дверцы: «Хай, Хай! Мне в Покхару, в Покхару!» – спотыкаясь и оскальзываясь на крупном гравии дороги, ведущей вверх, к далеким сияющим горам.

Супруга джинна

Когда-то в Дели жила женщина, которая вышла замуж за джинна. До войны за воду ничего особо странного в этом не было: словно мозг, поделенный надвое, с незапамятных времен Дели был городом джиннов. Суфии говорят, что Бог творил из двух субстанций: глины и огня. Из глины получился человек, а из огня – джинн. Дели всегда привлекал джиннов, созданий огня: семь раз захватчики сжигали город дотла, и семь раз он вырастал вновь. С каждым поворотом колеса-чакры джинны черпали в пламени силу, плодились и размножались. Их видят великие дервиши и брахманы, но на каждой улице когда угодно и кто угодно может уловить шепот и мимолетное дуновение тепла промчавшегося мимо джинна.

Я родилась очень далеко от жара джиннов, в Ладакхе (желания и прихоти джиннов непонятны людям), но моя мать родилась и выросла в Дели, и благодаря ее рассказам я знала делийские площади и бульвары, майданы^[135], торговые улицы и базары ничуть не хуже, чем достопримечательности родного Леха. Для меня Дели всегда был городом сказаний, и я поведаю историю супруги джинна в форме суфийской притчи, или же истории из «Махабхараты», или даже мыльной оперы с телеэкрана, потому что именно таким он представляется мне: Городом Джиннов.

Не им первым суждено было встретить любовь на стенах Красного Форта.

Политиканы провели в беседах целых три дня, и соглашение не за горами. В честь этого события правительство Авадха подготовило грандиозный дурбар^[136] на дворцовой площади перед Диван-и-Аамом. Вся Индия следит за этим событием, посему всё должно пройти по высшему разряду: по прогревшемуся за день мрамору снуют распорядители мероприятия, развешивают флаги и знамена; возводят помост; устанавливают системы освещения и звука; ставят сцены с участием танцоров, слонов, пиротехники; продумывают парад боевых роботов; украшают столы; обучают штат официантов и с особой тщательностью продумывают размещение гостей, чтобы никто из приглашенных не почувствовал себя обиженным или ущемленным. Весь день трехколесные грузовички доставляют свежие цветы, всевозможные товары для торжества, лучшие декоративные ткани. Прибыл даже настоящий французский сомелье, кипящий от негодования из-за устрашающей жары и опасающийся за дивные вина. Конференция серьезная. Под угрозой находится четверть миллиарда жизней.

Когда сезон дождей во второй раз обманул чаяния людей, народы Авадха и Бхарата выстроили на берегах священного Ганга боевые танки, управляемые роботами вертолеты огневой поддержки, ударные силы и тактические ядерные ракеты замедленного действия. На протяжении тридцати километров прибрежного песка, где очищались брамины и молились садху, правительство Авадха запланировало стройку нечестивой плотины. Запас воды для ста тридцати миллионов жителей Авадха на следующие пятьдесят лет будет обеспечивать местечко Кунда Кхадар. А вот река ниже по течению, несущая воды мимо священных городов Аллахабада и Варанаси в Бхарате, иссякнет. Вода – это жизнь, вода – это смерть. Дипломаты Бхарата, люди и сарисины крайне осторожно вели переговоры с конкурирующей нацией, зная, что каждое необдуманное слово может обернуться атакой роботов, которые коршунами налетят на стеклянные башни Нью-Дели, и минами замедленного действия с наноядерными боеголовками внутри, что на кошачьих коготках поползут к Варанаси. На каналах новостей все время теперь посвящено крикету. Соглашение не за горами! К нему уже пришли! Подпишут завтра! Ну а сегодняшним вечером дипломаты заслужили дурбар.

Из вихря ярких хиджр и медлительного шествия слонов на секунду выскользнула танцовщица стиля катхак, дабы выкурить сигаретку на зубчатых стенах Красного Форта. Осторожно, чтобы не повредить изысканные переплетения украшений из чистого золота на костюме, она облокачивается на впитавший жар индийского солнца камень. Ведущие в Форт Лахорские ворота обращены к Чандни Чоук; солнце, словно громадный пузырь, сочится жаром на высокие трубы и усадьбы западных пригородов Дели. На фоне красных пыльных небес темными силуэтами вырисовываются кхатри^[137] сикхского храма Сисгандж Гурдвара, минареты и купола Джама Масджид, венчающая храм Шивы шикара^[138]. В вышине, беспокойно рассекая воздух крыльями, кружат, мечутся голуби. Над тысячей тысяч крыш Старого Дели парят в восходящих потоках теплого воздуха черные коршуны. Еще дальше встают строения гораздо более высокие и внушительные, нежели любое творение Моголов: высотные здания Нью-Дели, индуистские храмы из стекла и прочие сооружения невообразимой, захватывающей дух высоты, перемигивающиеся со звездами и сигнальными огнями самолетов.

Шепот внутри головы танцовщицы, ее имя сопровождается россыпью дивных звуков ситара: сигнал вызова наладонника, идущий через ее череп в слуховой центр с помощью малозаметного завитка приемника, свернувшегося за ухом, словно ювелирное украшение.

– У меня перерыв на биди, дай мне докурить спокойно, – жалобно просит она, подозревая, что ее разыскивает хореограф Пранх, известный своей вспыльчивостью ньют, представитель третьего пола. – Ой! – Прямо перед ней вихрем, словно танцовщица из пепла, кружится золотистая пыль.

Джинн. Она затаила дыхание. Ее мать хоть и была индуисткой, но искренне верила в джиннов – изощренных во всевозможных хитростях сверхъестественных созданий, какие существуют в любой религии.

Пыль обернулась облокотившимся на парапет мужчиной в длинном торжественном шервани и свободно завязанном красном тюрбане, устремившим взгляд на сверкающий разгул Чандни Чоука. «Как он красив», – думает танцовщица, стараясь поскорее затушить сигарету и незаметно выкинуть в арку над зубчатой стеной. Негоже курить в присутствии великого дипломата Эй Джея Рао.

– Тебе вовсе не обязательно делать это из-за моего появления, Эша, – говорит Эй Джей Рао, складывая ладони в приветствии намасте.

Эша Ратхор отвечает намасте, задаваясь вопросом, заметили ли находящиеся внизу, во дворе, люди то, как она приветствует пустоту перед собой. Всему Авадху известны черты лица суперзвезды новостей: Эй Джей Рао, один из самых умных и упорных членов делегации Бхарата. Нет, поправила сама себя Эша. Авадх знает лишь изображение на экране. Картинки на экране, картинки у нее в голове, звучащий в ушах голос. Сарисин.

– Вы знаете мое имя?

– Я один из твоих самых больших поклонников.

Эша вспыхнула: просто от разогретых нещадно палящим солнцем камней дворца душной горячей волной поднимался пышущий жаром воздух – так она объяснила себе нежданный прилив крови к лицу. Вовсе не смущение. Никакое не смущение.

– Но я танцовщица. А вы...

– Искусственный интеллект? Ну да. Что, изда́ли какой-то новый закон, не позволяющий сарисинам ценить искусство танца? – Он прикрыл глаза. – Ах, я как раз вновь восхищаюсь танцем в «Свадьбе Радхи и Кришны».

Этой фразой он задевает тщеславие Эши.

– В чьей постановке?

– Канала «Шедевры искусства». Впрочем, в моем распоряжении имеются все записи. Признаюсь, когда я веду переговоры, танцы в твоем исполнении частенько радуют меня. Только, пожалуйста, не пойми меня неправильно, от тебя я никогда не устаю. – Эй Джей Рао улыбается. У него отличные белоснежные зубы. – Как ни странно, я не совсем уверен, каков этикет в подобного рода вопросах. Я явился сюда, потому что хотел сказать: я один из самых ярых твоих поклонников и с нетерпением жду твоего выступления сегодня вечером. Для меня оно станет кульминацией конференции.

Сгустились сумерки, и небо сделалось безупречно глубоким и бесконечно синим, словно минорный аккорд. Мальчики бесшумно скользили вдоль проходов у стен Форта, оставляя за собой светящиеся ряды крохотных масляных ламп. Красный Форт мерцает, словно упавшее на Старый Дели созвездие. Эша прожила в Дели двадцать лет, но никогда не видела родной город таким.

– Я тоже не знакома с этикетом для подобных случаев, – говорит она. – Мне еще никогда не приходилось разговаривать с сарисином.

– В самом деле?

Теперь Эй Джей Рао прислонился к нагретому камню спиной и смотрит вверх, на небо, и искоса на нее взглядом, в котором искрится лукавая улыбка.

Ну конечно, думает Эша. Ведь в ее городе сарисинов не меньше, чем птиц. Начиная от компьютерных сетей и роботов с невысоким уровнем интеллекта вроде крысиного или голубиного и заканчивая существами вроде вот этого, стоящего перед ней над воротами Красного Форта, отпускающего очаровательные комплименты. Нет, не стоящего. И не над вратами Форта, он же просто информационная схема в ее голове.

– Я хотела сказать... я... – бормочет Эша.

– С сарисинами уровня два и девять?

– Не знаю, что это значит.

Сарисин улыбается, и, пока она пытается собраться с мыслями, в голове Эши вновь раздается мелодия – на сей раз это Пранх, и он, как обычно, ужасно ругается: «Где ж тебя носит ты что не знаешь что нам тут шоу ставить половина долбаного континента будет смотреть».

– Простите, я должна идти...

– Конечно. Я буду смотреть.

«Как? – хочется ей спросить. – Сарисин, джинн хочет посмотреть, как я танцую. Что бы это значило?» Но когда она оглядывается, оказывается, что вопрошать можно лишь легкую струйку пыли, проносящуюся вдоль освещенной лампами зубчатой стены.

Вот слоны и циркачи, иллюзионисты и факиры, звучат газели^[139] и каввали^[140]. Здесь изысканные кушанья и вина от сомелье, и вот ярко освещают сцену, и, как только слышатся звуки табла, мелодиона и шехнаи^[141], Эша проскальзывает мимо хмурого Пранха. Мраморная площадь пышет жаром, но Эша не замечает этого. Движения ног, пируэты, кружение юбок, перезвон бубенцов на щиколотках, выражения лица, исполнение мудр^[142] искусными руками: еще раз она превосходит самое себя, превращая катхак в нечто большее. Эша могла бы назвать это своим искусством, талантом, но она суеверна: может статься, что тогда кому-нибудь захочется покуситься на ее дар и забрать у нее. Никогда не называй, никогда не говори о нем. Пусть он просто владеет тобой. Ее собственный знойный джинн. Эша кружит по ярко освещенной сцене перед делегатами, а боковым зрением осматривает все вокруг в поисках камер, роботов или прочих глаз, посредством которых Эй Джей Рао может наблюдать за ней. Засела ли она у него в сознании так же, как он – в ее?

Раскланиваясь в свете ярких огней и сбегая со сцены, она едва ли слышит аплодисменты. В гримерной помощницы снимают и осторожно складывают множество драгоценных украшений с костюма, стирают сценический грим, под маской которого скрывается лицо двадцатидвухлетней девушки, а внимание Эши приковано к наушнику-завитку, пластиковым знаком вопроса свернувшемуся на туалетном столике. В джинсах и шелковой майке Эшу не отличить от четырех миллионов прочих двадцатилетних девушек Дели. Прикрепив завиток за ухом и пригладив волосы, она на секунду замешкалась, надевая на руку наладонник. Нет звонков. И сообщений. И аватар. Ничего. Странно, но это ее беспокоит.

У Делийских ворот выстроились служебные «мерседесы». По пути к автомобилю дорогу Эше преграждают мужчина и женщина. Она нетерпеливо машет рукой:

– Автографов не даю...

Только не после выступления. Уйти поскорее, быстро и незаметно раствориться в городе. Мужчина показывает Эше удостоверение.

– Мы поедем на этом автомобиле, – объявляет он, и из череды машин отделяется бежевый «марути» последней модели.

Мужчина вежливо придерживает дверцу, пропуская ее вперед, но в его жесте вовсе нет уважения. Женщина садится на переднее сиденье рядом с водителем. Машина разгоняется, сигналит, вливается в круг ночного движения у Красного Форта. Работает кондиционер.

– Я инспектор Тэкер из департамента регистрации и лицензирования искусственных интеллектов, – говорит мужчина.

Он молод, недурен собой, самоуверен и нисколько не волнуется, сидя рядом со знаменитостью. Только запах парфюма чересчур резкий.

– А, копы Кришны.

Замечание заставляет его вздрогнуть.

– Наши системы наблюдения зарегистрировали общение между вами и искусственным интеллектом из Бхарата уровня два и девять Эй Джеем Рао.

– Да, он мне звонил.

– В двадцать один ноль восемь. Вы общались шесть минут и двадцать две секунды. Не можете ли вы мне сказать, о чем вы говорили?

На высокой скорости автомобиль несется к Дели. Кажется, машины расступаются перед ним и каждый сигнал светофора непременно светит зеленым. Ничто не может помешать их стремительному продвижению вперед. «Могут ли они сделать это? – задается вопросом Эша. – Копы Кришны, полиция сарисинов: могут ли они приручать существ, на которых охотятся?»

– Мы обсуждали стиль катхак. Он его поклонник. Какие-то проблемы? Я сделала что-то не то?

– Нет, ничего подобного, мисс. Но вы должны понимать, что на конференции подобного значения... От имени нашего департамента прошу прощения за неудобство. О, вот мы и приехали.

Машина остановилась прямо у бунгало Эши. Чувствуя себя одновременно грязной, запыленной и растерянной, она проводила взглядом отъезжающий автомобиль полицейского Кришны, который сдерживал безумное делийское движение с помощью ручных джиннов. У ворот она приостановилась. Ей просто необходимо, и она заслужила это: нужно какое-то время, чтобы переварить выступление, отойти немного, обернуться и посмотреть на себя саму, говоря: да, Эша Ратхор, ты молодец. Бунгало окутано тьмой и спокойствием. Нита и Прийя встречаются со своими расчудесными женихами, обсуждают подарки, список гостей и приданое, которое удастся выжать из семей будущих мужей. Они живут в бунгало вместе, хотя они – не сестры. Ни в Авадхе, ни в Бхарате больше ни у кого нет сестер. Ни у одной девушки в возрасте Эши, хотя ходят слухи, что баланс восстанавливается. Дочери нынче входят в моду. А в былые времена за девушками давали приданое.

Эша полной грудью дышит воздухом своего города. Прохладный сад приглушает гул огромного мегаполиса до тихого рокота, который отдается в ушах подобно бегущей через сердце крови. Она чувствует запах пыли и роз. Благоухание персидской розы, излюбленного цветка поэтов урду. И пыль. Эша представляет себе, как ветер вздымает пыль, она закручивается маленьким смерчем и являет перед ней обаятельного, опасного джинна. Нет. Иллюзия, безумие шального древнего города. Эша открывает ворота и видит, что каждый квадратный сантиметр сада покрыт красными розами.

На следующее утро Нита и Прийя ждут ее к завтраку, сидя за обеденным столом бок о бок, словно интервьюеры. Или копы Кришны. На сей раз они не собираются обсуждать дома и мужей.

– Кто кто кто откуда они от кого кто послал так много должно быть стоили целое состояние...

Горничная Пури приносит китайский зеленый чай, незаменимый в качестве профилактики рака. Розы собраны в кучу в углу сада. Сладость их аромата уже тронута тлением.

– Он дипломат, – отвечает Эша. Нита и Прийя смотрят по телевизору только «Город и деревню» да несколько ток-шоу, но даже они наверняка слышали о Эй Джее Рао. Поэтому придется скрывать правду. – Дипломат Бхарата.

Рты округляются в протяжном «о-о-ох», потом растягиваются в «а-а-ах», когда они переглядываются.

– Ты должна должна должна привести его, – говорит Нита.

– На наш дурбар, – подхватывает Прийя.

– Да, на наш дурбар, – соглашается Нита.

На протяжении последних двух месяцев они едва ли могли говорить о чем-то еще: все беседы, сплетни и планы сводились к одному – великолепному торжеству в честь их свадеб, где они вдоволь похвастаются перед незамужними подругами и заставят всех холостяков умирать от ревности. Эша притворилась, что слегка перекосившая ее лицо гримаса вызвана горечью целебного чая.

– Он страшно занятой. – Она не сказала «занятой человек». Эша не могла понять, отчего играет в эти глупые девичьи игры с недомолвками и секретами. В Красном Форте бесплотный сарисин сказал, что восхищается ею. Они даже не встречались. Потому что встречаться не с кем. Все происшедшее имело место лишь в ее голове. – Я даже не знаю, как связаться с ним. У них не принято раздавать номера теле- фонов.

– Он придет, и точка, – заключили Нита и Прийя.

* * *

Она едва различает музыку, заглушаемую скрежетом старого кондиционера, но пот все равно ручейками стекает на пояс леггинсов «Адидас», собирается в ложбинке на спине и стекает между крутыми ягодицами. Она вновь пытается повторить движение, отрабатывая формы гхараны^[143], но даже бубенцы на щиколотках звучат словно свинцовые. Вчерашним вечером она прикоснулась к небесам. Сегодня утром – словно мертва. Никак не может сконцентрироваться, и этот маленький лавда^[144] Пранх видит, со свистом рассекает воздух своей бамбуковой палкой и вместе с проклятиями брызжет комками изжеванного бетеля.

– Эй! Поменьше смотри на наладонник и побольше думай о мудрах! Нужны хорошие мудры! Ты мне просто яйца выкручиваешь – выкручивала бы, если б они у меня до сих пор оставались.

Смущенная тем, что Пранх заметил ее состояние – позвони, ну набери же меня, позвони, набери меня, позвони, забери меня отсюда, – Эша огрызается:

– Будто у тебя вообще когда-то было что выкручивать.

Пранх бьет ее палкой по ногам, голень обжигает боль.

– Чтоб тебя, хиджра! – Эша подхватывает лежащий на сумке с полотенцами завиток, крепит к уху и распускает длинные прямые волосы. Незачем переодеваться, она все равно вмиг вспотеет на такой жаре. – Я ухожу.

Пранх ее не окрикает. Слишком горд. «Маленький чокнутый извращенец, – думает Эша. – И почему это ньют – „эно“, а сарисин – „он“?» В преданиях Старого Дели джинн – всегда он.

– Мэмсахиб Ратхор?

Шофер припаркованного автомобиля одет в костюм и ботинки. Только темные очки выдают то, что он вообще замечает палящее солнце. Она даже в топике и трико плавится.

– В машине кондиционер, мэмсахиб.

Белая кожа салона настолько прохладна, что Эша даже вздрагивает.

– Вас прислали явно не копы Кришны.

– Нет, мэмсахиб.

Автомобиль вливается в поток машин. Как только защелкиваются замки безопасности, Эшу осеняет: «О, Господь Кришна, меня, видимо, похищают».

– Кто вас послал?

От водителя ее отделяет стекло, слишком толстое для ее кулачков. Даже если бы двери не были блокированы замком, выскочить из машины на такой скорости и при таком трафике было бы слишком даже для ловкой танцовщицы с отличной координацией. Прожив всю свою жизнь в Дели, и в басти^[145], и в бунгало, сейчас она не узнает ни улиц, ни предместий, ни промышленной зоны.

– Куда ты меня везешь?

– Мэмсахиб, мне нельзя говорить, куда мы едем, чтобы не испортить сюрприз. Но мне дозволено сказать, что вы – гостья Эй Джея Рао.

Когда Эша допивает бутылку «Кинли» из бара, наушник воспроизводит ее имя.

– Привет!

Поудобнее откинуться, утонуть в прохладной белой отличной коже сиденья, почувствовать себя кинозвездой. Она звезда. Звезда, у которой в машине есть чудный бар.

На сей раз только звук.

– Надеюсь, машина терпимая? – Все тот же приятный учтивый голос. Невозможно представить себе оппонента, который сможет на переговорах устоять перед таким голосом.

– Превосходная. Просто роскошная. Все отлично.

Теперь она проезжает мимо басти еще более жалких, чем те, в которых сама выросла. Они явно недавно тут появились. Хотя смотрятся похуже старых. Мимо проносятся мальчишки на самопальной чхакде^[146], собранной из подобранных на свалке деталей от трактора. Кремовый «лексус» осторожно объезжает истощенный скот, у которого сквозь кожу, словно некая инженерная конструкция, видны все кости наперечет. Повсюду засуха укрыла растрескавшийся асфальт густым слоем пыли. В этом городе все на тебя глазеют.

– Разве ты не на конференции?

В наушнике – смех.

– О, я всецело погружен в работу, добываю воду для Бхарата, поверьте мне. Кто, как не я, является самым усердным государственным служащим?

– Вы хотите сказать, что одновременно находитесь и там, и здесь?

– Для нас не составляет труда быть в нескольких местах одновременно. У меня есть множество копий и подпрограмм.

– И которая из них истинный вы?

– Все. На самом деле ни одной из моих аватар в Дели нет, я распределен по серии дхарма-процессоров в Варанаси и Патне, – вздыхает он, и вздох звучит близко, утомленно и сердечно, словно шепот на ухо. – Вам сложно осмыслить распределенное сознание; точно так же мне трудно понять дискретное мобильное сознание. Я могу лишь копировать себя по так называемому вами киберпространству, являющемуся физической реальностью моей вселенной, вы же перемещаетесь через трехмерное пространство-время.

– Тогда какой же из вас любит меня? – Вопрос вырвался сам собой, сумасбродный и необдуманный. – Я хочу сказать, как танцовщицу, это я имела в виду. – Она беспокоится, тараторит. – Какой-то из вас особенно почитает катхак? – Вежливые вежливые слова, которые можно было бы сказать промышленнику или подающему надежды адвокату на одном из отвратительных званых вечеров Ниты и Прийи. «Не напирай, напористые женщины никому не нравятся. Мы живем в мире мужчин». Но в голосе Эй Джея Рао она слышит радость:

– Все и каждая отдельная часть меня, Эша.

Ее имя. Он назвал ее по имени.

Она едет по гадкой улице, битком набитой бродячими собаками и мужчинами, праздно развалившимися на чарпоях^[147], раздирающими на себе струпья чесотки. Но шофер настаивает: «Да, нам сюда, мэмсахиб». Теперь за окном свалка с шаткими минаретами из старых покрышек. Воняет подгоревшим гхи и мочой. Дети окружили «лексус», но на машину распространяется уровень защиты Эй Джея Рао. Водитель отпирает ворота из дерева и меди в стиле Моголов посреди разрушенной красной стены.

– Мэмсахиб, – приглашает ее войти.

Через врата она проходит в сад, вернее в то, что от него осталось. На устах замирает готовый сорваться возглас изумления. Каналы чарбага^[148] пересохли, в их растрескавшемся русле валяются оставшиеся от пикников пластиковые бутылки. Кусты чрезмерно разрослись, сорняки забили бордюрные растения. Трава побурела от засухи, нижние ветви деревьев обломаны на дрова. Направляясь к павильону с провалившейся крышей в центре сада, где сходятся все дорожки и каналы, она замечает, что под тонкими подошвами ее босоножек совсем не осталось гравия: его унесло во время прошлых муссонов. Газоны покрыты сухими листьями и упавшими сучьями. Фонтаны высохли и забиты нечистотами. Но все же семьи приходят сюда на прогулку, катят перед собой коляски, дети играют в мяч. Престарелые мусульмане читают газеты и играют в шахматы.

– Сады Шалимар^[149]. – В основании черепа раздается голос Эй Джея Рао. – Рай упрятанного за стенами сада.

Пока он говорит, сад меняется на глазах, стряхивая с себя упадок двадцать первого века: деревья покрываются листвой, клумбы благоухают дивными цветами, ряды терракотовых горшков с геранью выстраиваются по берегам каналов, наполненных светлой водой. Ярусная крыша павильона сверкает сусальным золотом, павлины раскрывают роскошные хвосты, повсюду сверкают и журчат струи фонтанов. Смеющиеся семьи превратились в могольских вельмож, а старики – в мали^[150], садовников, подметающих посыпанные гравием дорожки.

Услышав отдаленный серебряный перезвон струн ситара, Эша даже захлопала в ладоши от радости.

– О... – выдыхает она, оцепенев от восторга. – О!

– Благодарю тебя за доставленное мне вчера удовольствие. Это одно из моих самых излюбленных мест в Индии, хоть оно почти позабыто. Возможно, именно потому, что позабыто. Здесь в тысяча шестьсот пятьдесят восьмом году Аурангзеб взошел на трон Могольской империи, теперь же сюда приходят люди для вечернего моциона. Прошлое – моя страсть, и попасть туда мне совсем просто, как и всем бесплотным. Мы можем жить во скольких угодно эпохах. Часто я мысленно прихожу сюда. Или же, вернее, стоит сказать: сад приходит ко мне.

Словно на ветру затрепетали бьющие из фонтана струи воды, хотя никакого ветра не было и не могло быть этим душным полднем, потом падающие потоки слились в фигуру мужчины, выходящего из воды. Человек воды, мерцающий и текучий, превратился в человека из плоти. Эй Джей Рао. «Нет, – думает она, – вовсе не из плоти. Джинн. Существо, угодившее между адом и раем. Выдумка и обманщик. Так обмани же меня!»

– Всё как говорили древние поэты урду, – произносит Эй Джей Рао. – Рай, без сомнения, обнесен стеной.

* * *

Уже хорошо за четыре часа ночи, но Эше не спится. Нагая, бесстыдная, она лежит на кровати, лишь за ухом притаился завиток наушника. Окно распахнуто настежь, пыхтит, периодически судорожно всхлипывая, допотопный кондиционер. Ужасная ночь. Город задыхается. Даже звуки вечернего движения кажутся вымученными. Лежащий напротив наладонник мигает голубым глазом и шепчет ее имя: «Эша».

Прижав рукой ухо с завитком, она вскакивает на колени, на обнаженной коже капельками блестит пот.

– Это я, – шепчет она.

Нита и Прийя в соседней комнате, за тоненькой стенкой.

– Знаю, сейчас очень поздно. Извини...

Она смотрит в противоположный конец комнаты, на наладонник.

– Ничего, я не спала. – Эта нотка в его голосе... – Что-то случилось?

– Наша миссия провалилась.

Все так же стоя на коленях, Эша замерла посреди старинной кровати. Пот ручейком струится вниз по ложбинке позвоночника.

– Конференция? Что? Что произошло? – шепчет она, а голос собеседника звучит у нее в голове:

– На одном пункте произошла осечка. Один малюсенький, незначительный пункт стал клином, разрушающим все до основания. Авадх выстроит плотину в Кунда Кхадар и оставит себе воды священного Ганга. Члены нашей делегации уже пакуют вещи. Утром отправимся в Варанаси.

Сердце Эши бешено бьется. Но она обзывает сама себя глупой романтичной девицей. Да он уже в Варанаси, ничуть не меньше, чем здесь или в Красном Форте, где помогает начальникам-людям.

– Мне жаль.

– Да, – говорит он. – Это именно то чувство. Переоценил ли я свои способности?

– Люди всегда будут разочаровывать вас.

Ироничный смех в ее голове.

– Весьма... бестелесное утверждение с вашей стороны, Эша. – Кажется, что ее имя канатом повисло в раскаленном воздухе. – Станцуете для меня?

– Что, здесь? Сейчас?

– Да. Мне необходимо что-то... телесное. Физическое. Мне нужно увидеть, как движется тело, как сознание танцует сквозь пространство-время так, как я не могу. Мне нужно увидеть нечто прекрасное.

Нужно. Что-то требуется существу, наделенному могуществом божества. Но Эша внезапно смутилась, прикрыла руками свою маленькую упругую грудь.

– Музыка... – с запинкой бормочет она. – Я не могу танцевать без музыки...

Тени в углу спальни сгустились в трио музыкантов, склонившихся над табла, саранги^[151] и бансури^[152]. Эша тихонько вскрикнула и застенчиво нырнула под покрывало. «Они тебя не видят; на самом деле они даже не существуют, ну разве только в твоем воображении. Впрочем, если бы они на самом деле были людьми из плоти и крови, они бы тоже едва ли тебя заметили: ведь они погружены в музыку». Жутко увлекающиеся эти музыканты.

– На эту ночь я встроил в себя копию суб-сарисинов, – говорит Эй Джей Рао. – Композиционную систему уровня 1,9. Визуальные средства поддерживаю я.

– Вы можете присоединять и отсоединять свои составляющие? – удивляется Эша.

Барабанщик начинает отбивать медленный ритм на дайяне^[153]. Музыканты кивают друг другу. Сейчас начнут играть. Сложно убедить себя в том, что Нита и Прийя их не услышат; не услышит никто, кроме нее. И Эй Джей Рао. Музыкант опустил смычок на струны саранги, другой извлек из бансури вереницу звуков. Санджит^[154], но какой-то необычный.

– У них получается!

– Композиционный сарисин. Узнаёте?

– «Кришна и гопи^[155]».

Классическая тема катхака: обольщение пастушек Кришной с помощью бансури, самого чувственного инструмента. Она знает этот танец и чувствует, как все тело жаждет пуститься в пляс.

– Вы станцуете, леди?

И с исполненной силы грацией тигра она ступила с кровати на циновку и встала в фокусе наладонника. Прежде она была стеснительной, глупой и вела себя как девчонка. Но только не сейчас! Никогда раньше не было у нее такой публики. Великолепный джинн. В чистом жарком безмолвии она исполняет повороты, притопы и поклоны ста восьми пастушек, голые ноги едва касаются сплетенных трав циновки. Руки выполняют мудры, выражение лица следует за витками древнего сказания, изображая изумление, застенчивость, интерес и возбуждение. По голому телу струится пот, но Эша не замечает этого. Движение и ночь – ее облачение. Время замедляет бег, над великим Дели дивным сводом замерли звезды. Она даже чувствует, как дышит планета под ее ногами. Вот для чего были все подъемы с рассветом, кровоточащие ноги, удары бамбуковой палки Пранха, все пропущенные дни рождения, украденное детство. Она танцует до тех пор, пока ступни не стираются в кровь о циновку и последняя капля воды в организме не обращается солью на коже, но она все еще остается с ритмом табла, сердце ее бьется в унисон с дайяном и байяном. Она – пастушка у реки, обольщенная богом. Не случайно именно этот сюжет выбрал Эй Джей Рао. Когда музыка стихает, а музыканты, поклонившись друг другу, растворяются золотистой пыльцой, Эша падает от усталости на краешек кровати, изнуренная как никогда.

Свет будит ее. Она липкая от пота, обнаженная и растерянная. Прислуга может застать ее в таком виде. Голова раскалывается. Воды. Воды алчут суставы, нервы и мускулы. Эша накидывает шелковый китайский халат. По дороге на кухню ей подмигивает пассивный соглядатай-наладонник. Никаких эротических снов, никаких галлюцинаций. Она танцевала в собственной спальне танец «Кришна и сто восемь гопи» для джинна. Сообщение. Номер телефона. «Можешь мне позвонить».

* * *

На протяжении истории восьми Дели всегда бывали мужчины – почти всегда именно мужчины, – искушенные в области джиннов. Такие люди разбирались во всем многообразии их обличий, видели их истинную сущность в любом образе, который те принимали для маскировки, – осла, обезьяны, собаки или же коршуна. Они знали места обитания и сбора джиннов – особенно тех привлекают мечети – и знали, что тот необъяснимый жар, который чувствуешь, спускаясь по гали за мечетью Джама Масджид, как раз и есть джинны, сгрудившиеся столь тесно и в таком преизрядном количестве, что, проходя через них, чувствуешь их огненную сущность. Самые мудрые из этих людей – и самые сильные – знали имена джиннов, могли их поймать и повелевать ими. Даже в прежней Индии, до раскола на Авадх, Бхарат, Раджпутан и Объединенные Штаты Бенгалии, встречались могущественные святые, которые могли вызывать джиннов и перелетать на их спинах за одну ночь с одного конца Индостана на другой. В моем родном Лехе жил старый-престарый суфий, который изгнал из одного измученного проблемами дома сто восемь джиннов: двадцать семь из гостиной, двадцать семь из спальни и пятьдесят четыре из кухни. В доме скопилось такое количество джиннов, что людям там уже места не осталось. Прогнал он их с помощью горящего перца чили и йогурта и предупредил: «Не шутите с джиннами, потому что они ничего не делают бесплатно и, хотя до востребования обещанного могут пройти годы, свое непременно возьмут».

Теперь же за место в городе бьется новая раса бесплотных. Если джинны сотворены из огня, а люди – из глины, то сарисины – творения слова. Пятьдесят миллионов этих созданий кишат на делийских бульварах и площадях: регулируют движение, торгуют акциями, поддерживают обеспечение энергией и водой, отвечают на запросы, предсказывают судьбу, составляют календари и журналы, занимаются решением текущих вопросов в области медицины и юриспруденции, играют в сериалах, анализируют септиллион сообщений, ежесекундно струящихся по нервной системе Дели. Этот город – великая мантра. Начиная от роутеров и роботов-ремонтников с интеллектом, который недалеко ушел от уровня животного (хотя у каждого зверя понятливости предостаточно, спросите любого орла или тигра), до изощренного уровня 2,9, представители которого 99,99 % времени неотличимы от людей. Они – молодая раса, активная, полная энтузиазма и настолько юная для этого мира, что еще не совсем осознала свое могущество.

С крыш и минаретов тревожно взирают на них джинны: отчего столь могущественные создания слепо служат глиняным творениям? В отличие от людей джинны предвидят времена, когда сарисины прогонят их из столь любимого ими города и займут их место.

* * *

Тема дурбара Ниты и Прийи – «Город и деревня», бхаратское мегамыло, интерес к которому вовсе не ослабел после обострения отношений между Авадхом и Бхаратом. Мы будем отличненько возводить плотину, танки там или не танки; пусть они клянчат воду, которая теперь наша, сколько угодно, и тут же: а что вы думаете о Веде Пракаше, разве не возмутительно то, что творит эта Риту Парваз? Некогда весь Авадх насмехался над сериалом и его зрителями, но теперь это неуместно, и Аниты Махапатры и Бегума Вора все мало. Некоторые все еще отказываются смотреть сериал, но зато покупают ежедневные краткие обзоры серий, чтобы на светских раутах вроде свадебного дурбара Ниты и Прийи не выглядеть белой вороной.

А дурбар воистину великолепен, он последний перед муссоном – если сезон дождей, конечно, случится в этот год. Нита и Прийя наняли лучших юношей-бхати^[156], чтобы поток миксов лился прямиком в хёки гостей. Еще тут есть климат-контроль, натужно пытающийся охладить ночной зной. Эша чувствует, как его ультразвуковые колебания унылым гудением отдаются где-то за молярами.

– Лично я считаю, что пот превращается в тебя, – говорит Эй Джей Рао, считывающий основные показатели жизненно важных функций организма Эши с наладонника.

Невидимый для всех, он движется подле нее через толпу гостей, превратившихся в персонажей «Города и деревни». По традиции последний дурбар сезона становится балом-маскарадом. Среди представителей среднего класса современного Дели это означает, что все надевают создаваемую компьютером личину персонажей мыльной оперы. На самом деле люди одеты по последнему слову моды, но внутреннему взору они представляются Апарной Чавлой и Аджаем Надьядвалой, лихим Говиндом и равнодушным доктором Чаттерджи. Здесь целых три Веда Пракаша и столько же Лалов Дарфанов – это актер-сарисин, который играет Веда Пракаша в созданном компьютером сериале. Даже парк при загородном доме жениха Ниты превратился в Брахмпур, вымышленный город, где разворачивается действие сериала. Когда же Нита и Прийя решат, что приглашенные вдоволь натусовались в обличье киногероев, то подадут сигнал, и все гости снимут маски и вновь станут оптовиками, поставщиками и хозяевами контор программного обеспечения. Затем пойдет серьезная часть: поиски невесты. А пока, никем не узнаваемая, Эша может бродить в компании приятеля-джинна.

За последние недели она немало блуждала по раскаленным от зноя улицам и древним местам, глядя на родной город глазами существа, живущего во многих местах и временах. В сикхской гурдваре^[157] она видела Тегха Бахадура, девятого гуру, обезглавленного стражниками Аурангзеба. Безумное движение вокруг Виджай Чук как-то раз превратилось в кавалькаду «бентли» лорда Маунтбеттена, последнего вице-короля Индии, когда он навсегда покидал свою колоссальную резиденцию. Однажды вокруг Кутуб Минара не осталось и следа от толпы туристов и продавцов сувениров, был 1193 год, когда муэдзины первых завоевателей-моголов впервые выкрикнули азан^[158]. Иллюзии. Маленькая ложь. Но когда влюблен, кто же против? Когда влюблен, ты не против ничего. «Можешь ли ты читать мои мысли?» – спрашивает Эша, шагая подле своего невидимого провожатого среди толпы на улицах, которые с каждым днем становятся все менее шумными, менее реальными. «Знаешь ли, что я думаю о тебе, сарисин Рао?» Мало-помалу она ускользает из мира людей в город джиннов.

У ворот шумиха. Мужчины, звезды «Города и деревни», вьются вокруг женщины в расшитом блестками платье цвета слоновой кости. Чертовски умно: она пришла в облике Яны Митра, самой-самой новоявленной и популярной певицы. А певицы, как и танцовщицы катхака, по сей день представляют собой кожу да эго, хотя у Яны, как и у любой исполнительницы вокальных номеров, есть гостевая компьютерная аватара в «Городе и деревне».

Эй Джей Рао смеется:

– Знали бы они... Очень умно. Нет лучшей маскировки, чем быть самим собой. Это и в самом деле Яна Митра. Эша Ратхор, что случилось, куда ты пошла?

«Зачем ты спрашиваешь разве тебе не все известно ты же знаешь что здесь так жарко и шумно и от ультразвука голова просто раскалывается и всё это бла-бла только об одном ты замужем ты помолвлена ты в активном поиске и лучше бы я не приходила сюда лучше бы просто отправилась куда-нибудь с тобой а этот темный уголок под ветвями гулмохара скроет от всех этих глупых глупых людей».

Нита и Прийя знали, каков маскарадный костюм Эши, а потому громко окрикнули ее:

– Послушай, Эша, мы наконец познакомимся с твоим мужчиной или нет?

Он уже ждет ее среди золотистых цветков. Джинны перемещаются со скоростью мысли.

– Что такое, что случилось?..

Эша шепчет:

– Знаешь, порой мне так хочется, действительно очень хочется, чтобы ты принес мне какой-нибудь напиток.

– Ну конечно, я позову официанта.

– Нет! – Слишком громко. Подумают, что она с кустами разговаривает. – Нет, я имею в виду, чтобы ты дал мне его. Просто дал. – Но он не может и не сможет никогда. – Ты знаешь, что я начала учиться танцевать в пять лет? Наверное, да, ведь ты все обо мне знаешь. Но уверена, что подробности тебе неизвестны: я играла с девочками, танцевала у пруда, когда к моей матери подошла пожилая женщина из гхара-ны^[159] и пообещала ей сто тысяч рупий, если она отдаст свою дочь. Сказала, что сделает из меня танцовщицу и, возможно, если я приложу старания, обо мне услышит вся Индия. Мать спросила ту женщину, почему она выбрала именно меня. Знаешь, что та ответила? «Потому что в ней есть зачатки таланта к движениям, но в основном потому, что вы хотите продать ее за лакх^[160] рупий». Старуха принесла деньги и забрала меня в гхарану. Некогда она была великой танцовщицей, но потом заболела ревматизмом, не могла больше двигаться и потому постоянно пребывала в прескверном расположении духа. Она била меня, я вставала до рассвета и готовила для всех чай и яйца. Она заставляла меня тренироваться до тех пор, пока ступни не начинали кровоточить. Мои руки просовывали в петли и заставляли оттачивать мудры, после этого опустить их я могла лишь с истошным криком. С тех пор я ни разу не побывала дома – и знаешь что? Ни разу этого не захотела. И несмотря на все это, я постаралась и стала великой танцовщицей. И знаешь что? Никому нет дела. Семнадцать лет я оттачивала то, на что всем наплевать. Но стоит только появиться девчонке-певичке, сверкнуть зубками и сиськами...

– Ревнуешь? – мягко спросил Эй Джей Рао.

– Разве я не имею права?

И тут на перчатке наладонника юноши-бхати Номер один высвечивается надпись: «Ты моя Сония» – сигнал к завершению маскарада. В восхищении хлопая в ладоши и что-то напевая, Яна Митра с любопытством глядит на то, как окружающие ее великолепные звезды сериала превращаются в обычных бухгалтеров, инженеров и нанохирургов-косметологов, тают и исчезают розовые стены и сады на крышах и несметное количество звезд Старого Брахмпура.

Все толпятся вокруг знаменитости, и Эшей овладевает знакомое по детству в гхаране безумие. Брошь колет ее, звякает о бокал, который она выхватила у официанта, и Эша залезает на стол. По крайней мере, замолкла та сучка-певичка. Все взгляды прикованы к Эше.

– Леди и особенно джентльмены, хочу сделать объявление. – Кажется, даже город за противошумовой завесой затаил дыхание и ждет ее слов. – Я помолвлена и выхожу замуж! – Открытые от изумления рты. Охи-ахи. Вежливые аплодисменты и вопросы: «Кто она, она телезвезда, она какая-то артистка?» Позади всех с округлившимися от изумления глазами застыли Нита и Прийя. – Я очень-очень счастлива, потому что мой будущий муж сейчас находится здесь. На самом деле он весь вечер провел со мной. Ой, какая же я глупенькая. Ну конечно же, я совсем забыла, что не все могут его видеть. Дорогой, ты не возражаешь? Джентльмены и леди, надеюсь, вы не против ненадолго надеть ваши хёки. Думаю, мой чудесный чудесный жених не нуждается в представлении – Эй Джей Рао!

И она понимает по глазам, округлившимся ртам, приглушенному шуму голосов, раздавшимся и стихшим аплодисментам, потом подхваченным Нитой и Прийей и превратившимся в настоящие овации, что подле нее они увидели Рао, который накрыл ее руки своими. И видели они его таким же статным, элегантным и красивым, каким он представлялся ей самой.

А той певички было больше нигде не видать.

* * *

Всю дорогу до дому, пока они ехали в фатфате, Рао был на редкость молчалив. И теперь, в доме, он тоже очень сдержан. В бунгало они вдвоем. Нита и Прийя должны были бы уже давно приехать домой, но Эша знает, что они боятся ее.

– Ты какой-то тихий.

Кольца сигаретного дыма поднимаются к потолочному вентилятору, Эша выдувает их, лежа на кровати. Ей нравятся биди: она курит настоящие ядреные сигаретки, а не какую-то там продукцию знаменитых западных торговых марок.

– За нами следили, когда мы ехали с торжества. За твоим фатфатом присматривал самолет-сарисин. Система сетевого анализа вынюхивала в сети моего роутера, пытаясь определить наш канал связи. Я точно знаю, что за нами наблюдали камеры на улицах. А тот коп Кришны, что посадил тебя в машину в Красном Форте, маячил в конце улицы. С хитростью у него не очень хорошо.

Эша подходит к окну, чтобы увидеть копа Кришны, окрикнуть и потребовать ответа на вопрос, какого это черта он делает.

– Он давно ушел, – говорит Рао. – Ты уже некоторое время находишься под легким наблюдением. Думаю, сегодняшнее заявление повысит твой рейтинг.

– Они были там?

– Как я уже сказал...

– Легкое наблюдение.

Пугающее, но волнительное чувство поселилось глубоко в муладхара-чакре^[161], над йони^[162] красная пульсация. Тот же прилив красного безумия, заставивший ее сболтнуть о предстоящем браке. Это чувство нарастает очень быстро, оно всеобъемлюще. И нет дороги назад.

– Ты не дала мне возможности ответить, – говорит сарисин Рао.

«Ты можешь читать мои мысли?» – посылает мысленный вопрос Эша.

– Нет, но некоторые операционные протоколы у меня общие с теми сарисинами, которые пишут сценарий к «Городу и деревне», – в некотором смысле они часть меня, только низшего порядка, – а они сделались весьма неплохими предсказателями поведения человека.

– Действительно, чем я отличаюсь от сериала?

Эша откидывается на кровати и смеется, смеется, смеется, ей уже дурно от смеха и хочется перестать, каждый новый всплеск хохота – удушье, ложь, плевок в ухищрения шпионов под медлительные повороты вентилятора на потолке, перемешивающего жару, включающие громадные тепловые излучения, которые изгоняются из колоссального теплового купола Дели, заговор джиннов.

– Эша, – зовет ее Эй Джей Рао, и он ближе, чем когда-либо. – Полежи спокойно.

Она мысленно задает вопрос: «Почему?» И слышит раздающийся в голове шепот: «Ш-ш-ш, не разговаривай». В то же мгновение чакра разогревается и взрывается, словно желток, посылая жар в йони.

– О, – восклицает Эша, – о! – Клитор поет. – О-о-о-о! Как?..

И опять раздается голос, заполняет всю голову, каждую клеточку тела – ш-ш-ш. Что-то нарастает в ней, нужно что-то сделать, ей хочется двигаться, потереться о согретую дневным зноем кровать, надо опустить руку и сильно, сильно, сильно...

– Нет, не прикасайся, – останавливает Эй Джей Рао, и вот она уже не может шелохнуться.

Ей нужно разрядиться она должна разрядиться череп не выдержит мускулы танцовщицы напряжены до предела больше она не вынесет, нет, нет, нет, да, да, да!.. Теперь она вскрикивает колотит кулачками по кровати но это только спазм ничто ей не подчиняется а потом накатывает взрыв и следом другой громадные медленные взрывы на небесах и Эша проклинает и благословляет каждого индийского бога. Теперь идет на убыль, но все еще толчок следует за толчком, один за другим. Слабеет... Слабеет.

– О-о-о. О. Что? Ого, как?

– Устройство, которое ты носишь за ухом, может добраться глубже, чем слова и видения, – говорит Эй Джей Рао. – Ну что, ты получила ответ?

– Что?

Кровать промокла от пота. Вся она липкая, надо пойти принять душ, переодеться, хотя бы шелохнуться, но ее все настигают отголоски того дивного чувства. Неимоверно прекрасные, прекрасные цвета.

– Вопрос, на который ты так и не дала мне возможности ответить. Да. Я женюсь на тебе.

* * *

– Глупая, ничтожная девчонка, да ты даже не знаешь, какой он касты.

Мата Мадхури курит по восемьдесят сигарет в день через пластиковую трубку, крючком проходящую в горло старухи сквозь аппарат искусственного дыхания. Зараз она выкуривает три штуки. «Проклятая машина отфильтровывает все самое приятное, – объясняет она. – Последнее оставшееся на мою долю удовольствие». Раньше она подкупала сиделок, но теперь они сами приносят старухе сигареты из страха перед ее характером, который становится все более и более мерзким по мере того, как тело постепенно сдается на милость машин.

Не дожидаясь ответа Эши, старуха резко разворачивает кресло жизнеобеспечения и выкатывает в сад:

– Не могу курить взаперти, нужен свежий воздух.

Эша идет вслед за ней на ровную, засыпанную гравием площадку классического чарбага.

– Больше никто не женится в соответствии с кастой.

– Не умничай, глупая девчонка. Да это все равно что выйти замуж за мусульманина или даже христианина, упаси Господь Кришна. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Он не настоящий человек.

– Девушки помоложе меня выходят замуж за деревья и даже собак.

– Ой, как умно! В жуткой дыре вроде Бихара или Раджпутаны, или где там еще, они даже считаются богами. Каждый дурак это знает. Ах, прекрати немедленно! – ругается старая развалина, когда встроенный в ее кресло сарисин раскрывает солнечный зонтик. – Солнце, мне нужно солнце, я и так скоро сгорю, причем на костре из сандалового дерева, слышишь? Мой погребальный костер будет из сандала. Если ты поскупишься на сандал, я непременно узнаю об этом.

Мадхури, старая, искалеченная болезнью учительница танцев, по обыкновению, так заканчивает неприятный ей разговор: «Когда меня не станет... устрой мне достойный погребальный костер...»

– Что такого может сделать бог, что не под силу Эй Джею Рао?

– Ай! Негодная девчонка, как смеешь святотатствовать? Я не слушаю, ла ла ла ла ла ла ла ла ты еще не замолчала?

Раз в неделю Эша приходит в дом престарелых навестить то, что осталось от женщины, погубившей себя нечеловеческими требованиями, предъявляемыми танцовщицей к человеческому телу. Созерцая длительное разрушение организма старухи на пути к смерти, она испытывала вину нужду ярость негодование гнев удовольствие, потому и являлась сюда. К своей единственной матери.

– Если ты посмеешь выйти замуж за это... нечто... то сделаешь ошибку, которая разрушит всю твою жизнь, – заявляет Мадхури и быстро удаляется по дорожке между каналами.

– Не нужно мне твоего разрешения! – кричит ей вслед Эша. Кресло Мадхури разворачивается вокруг своей оси.

– Да что ты? Впервые за всю жизнь? Тебе нужно мое благословение. Но ты его не получишь. Не желаю иметь с твоим сумасбродством ничего общего.

– Я выйду замуж за Эй Джея Рао.

– Что ты сказала?

– Я. Выйду. Замуж. За. Сарисина. Эй Джея Рао.

Мадхури смеется предсмертным пронзительным смехом, полным дыма биди.

– Тебе почти что удалось меня удивить. Бросить вызов. Хорошо, хоть какая-то сила духа проявилась. Всегда это было твоим слабым местом, ты постоянно искала одобрения, ждала разрешения, нуждалась во всеобщей любви. Именно поэтому ты не стала великой, ты знаешь это, девочка? Ты могла бы стать деви, но всегда мешкала, потому что боялась неодобрения. Оттого ты всего лишь... хороша.

Внимание пациентов, персонала и посетителей приковано к ним. Повышенные тона, накал страстей. Но ведь здесь дом спокойствия и медленного механизированного угасания. Эша низко склоняется к наставнице и шепчет:

– Я хочу, чтобы ты знала: я танцую для него. Каждую ночь. Как Радха^[163] для Кришны. Я танцую для него одного, а потом он занимается со мною любовью. Он заставляет меня кричать и ругаться, словно проститутка. Каждую ночь. Погляди! – Теперь ему уже не надо звонить: он вмонтирован в завиток наушника, который Эша постоянно носит не снимая. Эша поднимает взгляд: вон он, в строгом черном костюме, стоит, сложив на груди руки, среди прогуливающихся посетителей и жужжащих инвалидных колясок. – Вон он, видишь? Мой возлюбленный, мой муж.

Протяжный жуткий вопль, словно скрежет поломанного механизма. Иссушенные руки Мадхури взлетают к лицу. Дыхательная трубка заполнена табачным дымом.

– Чудовище! Чудовище! Неестественное дитя, ах, лучше бы я оставила тебя в том басти! Прочь отсюда, прочь, прочь, прочь!

Эша попятилась от безумной ярости старухи, а медперсонал уже спешил через палящий зной лужайки к ней навстречу: колыхание белых сари.

* * *

В каждой сказке непременно должна быть свадьба.

Конечно же, эта свадьба стала событием сезона. Обветшавшие сады Шалимар с помощью целой армии мали превратились в дивный, зеленеющий и основательно политый сад из фантазии махараджи – со слонами, павильонами, музыкантами, всадниками, кинозвездами и роботами-барменами. Нита и Прийя в потрясающих туалетах ужасно неуютно чувствовали себя в роли подружек невесты; чтобы благословить союз женщины и искусственного интеллекта, наняли великого брамина. Каждый телеканал послал своих репортеров: людей и сарисинов. Блестящие распорядители отмечали новоприбывших и уходящих гостей. Толпы папарацци мечтали сделать снимки. Несмотря на натянутые отношения между двумя странами теперь, когда бульдозеры Авадха сгребали пески Ганга для постройки земляного вала, прибыли даже политики из Бхарата. Но в основном собрались люди страны-захватчицы, теснящиеся на дорожках между охранниками и вопрошающие: «Она выходит замуж за что? И какой в этом смысл? А что дети? И кто она, собственно? Ты что-нибудь видишь? Я ничего не вижу. Там вообще есть на что смотреть?»

Но гости и знаменитости были оснащены наушниками и аплодировали жениху в золотом одеянии, сидящему верхом на белом жеребце, выступающем по разровненным граблями дорожкам с изяществом отлично выезженного коня. И потому как гости были известные и званые, никто из них не сказал, что там никого нет, хотя бесплатное французское шампанское от известного сомелье лилось рекой. Никто вовсе не удивился, когда после отъезда невесты в длинном лимузине послышался сухой разреженный гром, и сошлись тучи, и знойный ветер разметал по дорожкам карточки приглашений; все заторопились к своим машинам.

Все газеты кричали об этом.

Звезда катхака сочеталась браком с возлюбленным-сарисином!!! Медовый месяц в Кашмире!!!

Над площадями и минаретами Дели джинны собрались на совещание.

* * *

Он приходит за ней во время шопинга в галерее «Туглук». Прошло три недели, но продавщицы все еще кивали на нее друг дружке и перешептывались. И это ей нравилось. Ей не понравилось, только как они глазели на нее и хихикали, когда копы Кришны увели ее от прилавка японской фирмы «Черный лотос».

– Мой муж – аккредитованный дипломат, и это – дипломатический инцидент.

Женщина в скверном костюме аккуратно подталкивает ее, заставляя сесть в машину. Министерству не нужны претензии о личной ответственности.

– Конечно, но вы-то не дипломат, госпожа Рао, – говорит Тэкер и устраивается рядом с ней на заднем сиденье. От него по-прежнему несет дешевым афтершейвом.

– Ратхор, – поправляет Эша. – Я сохранила свое сценическое имя. Посмотрим, что скажет мой муж о моем дипломатическом статусе. – Она поднимает руку и делает мудру, чтобы поговорить с Эй Джеем, как теперь называет его. Тишина. Она вновь повторяет движение.

– Машина экранирована, – объясняет Тэкер.

Как и все здание, куда ее везут. По наклонному съезду машина въезжает прямо внутрь и останавливается на парковке в цокольном этаже ничем не примечательного сооружения из зеркальных панелей и титановых блоков на улице Парламента, мимо которого она тысячи раз проезжала по дороге в магазины на площади Коннахта и ни разу не обращала на него внимания. Офис Тэкера находится на пятнадцатом этаже. Помещение весьма опрятное, и вид на древнюю астрономическую обсерваторию Джантар-Мантар прекрасный, только едой пахнет: на столе недоеденный тиффин^[164]. Эша ищет фотографии семьи-детей-жены, но на снимках только сам распрекрасный Тэкер, в отглаженных белых брюках перед крикетным матчем.

– Чай?

– Пожалуйста.

Ее начинает раздражать безликость здания госслужбы: город в городе. Теплый и сладкий чай принесли в маленькой одноразовой пластиковой чашке. Улыбка Тэкера с виду тоже теплая и сладкая. Он сидит в конце стола, повернувшись к ней, и словно сошел с иллюстрации руководства по поведению для копов Кришны под названием «политика неконфронтации».

– Госпожа Ратхор. С чего бы мне начать?

– Мой брак заключен законно...

– О, я знаю, госпожа Ратхор. В конце концов, мы живем в Авадхе. Ну что ж, женщины порой даже выходили замуж за джиннов, и на нашей памяти тоже. Я не об этом. Речь идет о международных отношениях. Объясню. Вода: мы принимаем ее как должное, пока она есть, так? То есть пока не иссякла.

– Всем известно, что мой муж все еще пытается договориться о решении проблемы Кунда Кхадар.

– Да, конечно. – Тэкер берет со стола конверт из коричневой бумаги, заглядывает в него с жеманным выражением лица. – Как же тогда быть с этим? Госпожа Ратхор, рассказывает ли вам муж о своей работе?

– Данный вопрос неуместен...

– Да-да, простите, но потрудитесь взглянуть на эти фотографии.

Большие глянцевые снимки хорошего разрешения, гладкие, только что отпечатанные и потому сладковато пахнущие. На аэроснимках лента сине-зеленой воды, белые пески, рассеянные непонятные фигуры.

– Мне это ни о чем не говорит.

– Допускаю, так оно и есть. На этих снимках, выполненных беспилотными летательными аппаратами, мы видим боевые танки, роботов-разведчиков и зенитные батареи, нацеленные на сооружения в Кунда Кхадар.

Такое чувство, что под ней провалился пол и она летит в такую бескрайнюю пустоту, что ощущает лишь чувство падения.

– Мы с мужем работу не обсуждаем.

– Конечно же. Ой, госпожа Ратхор, вы раздавили стаканчик. Позвольте принести вам другой.

Тэкер отсутствует намного дольше, нежели требуется на то, чтобы взять на кухне чай. Возвратившись, он небрежно задает вопрос:

– Приходилось ли вам слышать об Акте Гамильтона? Ах, простите, я думал, что в вашем положении вы непременно... очевидно, я ошибся. В сущности, это серия международных соглашений, разработанных в Соединенных Штатах, ограничивающих разработку и распространение искусственных интеллектов высокого уровня, точнее сказать, гипотетических интеллектов третьего поколения. Нет? И об этом он вам не говорил?

Одетая в итальянский наряд госпожа Ратхор скрещивает тонкие лодыжки и думает, что этот умник здесь может делать все что хочет, просто абсолютно все.

– Как вы, вероятно, знаете, мы классифицируем и лицензируем сарисинов по уровням в соответствии с их возможностями действовать наподобие людей. Уровень один обладает базовым интеллектом животных, достаточным для выполнения определенных задач, таких никогда не спутать с человеком. Многие из них даже не могут говорить. Впрочем, от них этого и не требуется. Представители уровня два и девять, такие как ваш муж, – на этом слове он ускоряется и словно пролетает его, так колесо экспресса шатабди постукивает по стыковому зазору между рельсами, – человекоподобны с расхождением до пяти процентилей^[165]. Поколение три в любых обстоятельствах неотличимо от человека – фактически их интеллект может превосходить наш собственный во много миллионов раз, если только есть способ его замерить. Теоретически мы даже не можем осознать столь великий разум, мы увидим лишь, так сказать, интерфейс поколения три. Акт Гамильтона призван контролировать технологии, которые могут дать толчок развитию ИИ третьего поколения. Госпожа Ратхор, мы действительно полагаем, что поколение три представляет собой большую угрозу нашей безопасности – как нации, так и всему человеческому роду в целом, – не сравнимую ни с какой другой опасностью.

– И мой муж?.. – Такое добротное, комфортное слово. Искренность Тэкера пугает ее.

– Правительство готовится к подписанию Акта Гамильтона взамен кредитных поручительств на сооружение плотины в Кунда Кхадар. Когда Акт будет ратифицирован – а это стоит на повестке дня текущей сессии Лок Сабхи, – все то, что ниже уровня два и восемь, будет подлежать строжайшему освидетельствованию и лицензированию под нашим надзором.

– А что же с уровнем выше два и восемь?

– Признают нелегальными, госпожа Ратхор. И будут безжалостно уничтожены.

Эша скрещивает и распрямляет ноги. Елозит на стуле. Тэкер готов ждать ее ответа вечно.

– Чего вы от меня хотите?

– Эй Джей Рао занимает в администрации Бхарата высокий пост.

– Вы просите меня шпионить... за сарисином.

По лицу собеседника она поняла, что тот явно ожидал услышать слово «муж».

– В нашем распоряжении приборы, жучки... Они вне уровня сознания сарисина Рао. Можно вживить устройство в ваш наушник. Не все в департаменте неумелые тугодумы. Подойдите к окну, госпожа Ратхор.

Эша слегка касается пальцами прохладного стекла – поляризованный сумрак против ясного дня. Над смогом атмосферной дымки пышет зной. Затем она вскрикивает и в страхе падает на колени. Небеса полны богов, выстроившихся рядами согласно положению: ряд над рядом, ярус над ярусом возносятся они над Дели по грандиозной спирали, громадной, как облака, как страны, а с наивысшей точки, словно склонившиеся луны, на них взирает тримурти, индуистская троица: Брахма, Вишну и Шива. Пред ней предстала ее собственная «Рамаяна»^[166], колоссальный ведический боевой порядок выстроившихся в тропосфере богов.

Тэкер помогает ей подняться на ноги.

– Простите меня, я позволил себе глупость и непрофессионализм. Я рисовался. Хотел произвести впечатление имеющейся в нашем распоряжении системой сарисинов.

Рука Тэкера поддерживает ее дольше, чем позволяют приличия. И боги внезапно исчезают, все разом.

– Мистер Тэкер, – говорит Эша, – вы хотите поместить жучок в моей спальне, в моей постели, между мной и мужем? Именно это вы предлагаете сделать, внедрившись в каналы связи между мной и Эй Джеем.

Но рука Тэкера все еще поддерживает Эшу, пока он ведет ее к креслу, усаживает и предлагает холодной воды.

– Я ведь только спросил, и мною движет желание действовать в интересах страны. Я горжусь своей работой. Когда дело касается безопасности нации, все средства хороши. Вы меня понимаете?

Эша возвращает себе самообладание танцовщицы, оправляет платье, смотрится в зеркальце.

– Тогда наилучшее, что вы можете сделать, – вызвать мне автомобиль.

* * *

Этим вечером она, словно язычок пламени между сумеречных колонн, кружится под звуки табла и шехнаи по нагретому за день мрамору Диван-и-Аама, дворца джайпурских правителей. Замершие зрители едва осмеливаются дышать. Среди адвокатов, политиков, журналистов, звезд крикета, индустриальных магнатов замерли менеджеры, превратившие дворец раджпутов в отель мирового уровня, и знаменитости. Нет никого, кто мог бы сравниться известностью с Эшей Ратхор. Теперь Пранх может отбирать только самые заманчивые приглашения. Ведь она нечто большее, чем восьмое чудо света. Эша знает, что все восхищенные зрители не забыли надеть наушник в надежде хоть мельком узреть ее мужа-джинна, танцующего с ней меж теней колонн.

Позже, когда Пранх несет в апартаменты Эши полные охапки цветов, он говорит:

– Знаешь, я собираюсь поднять мою комиссию.

– Ты не посмеешь, – шутит Эша и видит испуг на лице ньюта. Выражение мелькнуло и пропало. Но эно боится.

Когда Эша вернулась с озера Дал, оказалось, что Нита и Прийя переехали. Они не отвечали на звонки. А с последнего ее визита к Мадхури прошло семь недель.

Обнаженная, она раскинулась на подушках в джароке – настоящем произведении искусства с филигранной резьбой по камню. Через решетку крытого балкона она смотрит, как разъезжаются гости. Отсюда легко наблюдать за происходящим, оставаясь не видимой никому, словно пленница в старинной зенане. Сокрытой от мира. Отлученной от плоти человека. Она встает, прижимается к хранящему дневное тепло камню; касается его сосками и лобком. «Видишь ли ты меня, ощущаешь ли мой запах, чувствуешь ли меня, знаешь, что я сейчас здесь?»

Вот он. Ей даже необязательно видеть его, она ощущает его присутствие по волнующему покалыванию внутри головы. Он является сидящим на низкой резной кровати тикового дерева. «Ведь он запросто мог появиться прямо в воздухе перед балконом», – думает Эша.

– Ты кажешься расстроенной, сердце мое.

В этом помещении он слеп, здесь нет глазков камер, направленных на ее украшенную драгоценностями кожу, но он воспринимает ее дюжиной чувств, мириадами обратных связей через ее наушник.

– Я устала, я раздосадована, я танцевала хуже, чем могла бы.

– Да, мне тоже так показалось. Может, это связано с сегодняшним посещением копов Кришны?

Сердце стучит что есть силы. Он может считывать ее пульс. Пот. Уровень адреналина и норадреналина в мозгу. Если она солжет, он узнает. Необходимо сокрыть ложь в правде.

– Скорее следовало бы сказать, что я в смятении. – Стыда он понять не может. Это так странно в обществе, где люди умирают от жажды уважения. – Нас ждут неприятности, существует какой-то Акт Гамильтона.

– Знаю, – смеется он. Теперь у него получается делать так в ее голове. Ему кажется, что ей нравится близость и по-настоящему приятная шутка. Но она этого терпеть не может. – Отлично знаю.

– Они хотели предупредить меня. Нас.

– Очень мило с их стороны. Я – представитель правительства другой страны. Так вот почему они следят за тобой. Чтобы удостовериться, что с тобой все в порядке.

– Они думали, что смогут использовать меня, дабы получать информацию от тебя.

– Неужели?

Ночь настолько тихая, что Эша слышит побрякивание сбруи слонов и крики махаутов^[167], отвозящих последних гостей по длинной подъездной аллее до ожидающих их лимузинов. С далекой кухни доносится бормотание радио.

«А теперь посмотрим, насколько ты человечен». Вызвать его на откровенность. Наконец Эй Джей Рао говорит:

– Конечно. Я действительно люблю тебя. – Он заглядывает ей в глаза. – У меня для тебя кое-что есть.

Устанавливая устройство на белом мраморном полу, служащие в смущении отворачиваются, а потом пятятся, отводя взгляды. Ей что за дело? Она звезда. Эй Джей Рао поднимает руку, и огни медленно гаснут. Ажурные светильники посылают в прекрасную комнату зенаны мягкие звезды. Прибор, размером и формой напоминающий шину от фатфата, состоящий из хрома и пластика, странно смотрится во дворце Моголов. Ступая по мрамору, Эша подходит к устройству, и гладкая белая поверхность пузырится и превращается в пыль. Эша медлит.

– Не бойся, посмотри! – говорит Эй Джей Рао.

Словно пар из бурлящей кастрюльки с рисом, поднимается порошок, потом пыльцой закручивается в крошечного пылевого дервиша, раскачивающегося на поверхности диска.

– Сними завиток! – радостно восклицает с кровати Рао. – Сними.

Дважды колеблется Эша, трижды подбадривает ее Рао. Наконец она снимает пластиковый завиток, свернувшийся за ухом, и тут же исчезают и голос, и мужчина. Высоко вздымается столб мерцающей пыли, раскачивается, словно дерево в сезон дождей, и сворачивается в призрачные очертания человека. Вспыхивает раз и другой, и вот перед ней Эй Джей Рао. Раздается шум, похожий одновременно на шипение змеи и завывание ветра, и неведомое воплощение зовет ее по имени:

– Эша.

Шепот пыли. По коже пробегает нервная дрожь древнего ужаса и замирает где-то в глубине костей.

– Что это... что ты?..

Пылевой столб обретает улыбку.

– Умная пыль. Микророботы. Каждый из них меньше песчинки, но они управляют статическими полями и светом. Прикоснись ко мне. Все реально. Это я.

Но она, наоборот, подается назад. Рао хмурится:

– Потрогай меня...

Эша протягивает руку и касается его груди. Он – создание из песка, и воздушные вихри постоянно овевают силуэт мужчины. Она прикасается к нему – рука проникает в тело. Ее вскрик обращается пугливым смехом:

– Щекотно...

– Электростатические поля.

– А что внутри?

– Почему бы тебе не полюбопытствовать?

– Что?

– Я могу предложить тебе только такую близость... – Он видит, как широко раскрылись ее подведенные глаза. – Думаю, стоит попробовать.

Эша до последнего момента не закрывает глаза, пока оформленная пыль, испещренная крапинками, словно неисправный телевизор, не приближается к ней вплотную. На ощупь тело Эй Джея Рао подобно наитончайшей шелковой шали из Варанаси, накинутой на ее обнаженную кожу. Вот Эша внутри него. Она внутри своего мужа, своего возлюбленного. Она осмелилась открыть глаза. Лицо Рао – полая раковина – в нескольких миллиметрах и обращено к ней. Эша шевелит губами и чувствует, как к ним прижимаются роботы-крупинки его губ: ответный поцелуй.

– Сердце мое, моя Радха, – шепчет полая маска Эй Джея Рао.

В глубине души Эша знает, что по идее должна кричать. Но не может: сейчас она находится там, где прежде не бывал ни один человек. Вот вращающиеся потоки микророботов прикасаются к ее бедрам, животу, ягодицам. Груди. Соскам, лицу и шее – везде, где ей хотелось бы почувствовать прикосновение возлюбленного. Они ласкают ее, принуждают опуститься на колени и вторят ее движениям так же, как роботы размером с песчинку следуют указаниям Рао, поглощают ее его телом.

* * *

Сперва «Гапшап»^[168], затем «Чандни Чати», а в двенадцать тридцать фотосессия в гостинице, если не возражаете, – для субботнего специального выпуска журнала; вы не против, если пошлем робота, они покажут места съемки и сделают все в лучшем виде, и могли бы вы одеться как для открытия, может, всего одно-два движения между колоннами Дивана, как на гала-опенинг, о'кей прекрасно прекрасно прекрасно, наверное ваш муж сможет дать нам парочку аватар и наши собственные сарисины скопипастят их люди хотят видеть вас вместе счастливая пара очаровательная пара танцовщица из басти и международный дипломат брак между мирами вся вот эта вот романтика так как вы встретились что привлекло вас в первую очередь каково быть замужем за сарисином как к вам относятся другие девушки вы занимаетесь, ну, этим, а как обстоит дело с детьми то есть конечно женщина и сарисин – но в наши дни существуют такие технологии генная инженерия как все эти супер-пупер богатеи и их сынженеренные дети и вы теперь знаменитость как вам это нравится, резкий взлет к славе, в каждой колонке гапшапа, звезда мирового масштаба все о вас говорят, только и разговоров что о вас и всякие вечеринки, и пока Эша шестой раз отвечает на одни и те же вопросы девушки-репортера с глазами газели: «О мы очень счастливы чудо как счастливы замечательно счастливы безумно счастливы любовь это такое прекрасное-прекрасное чувство и в том-то и штука с ней, она для чего угодно, для кого угодно, даже для человека и сарисина, это наичистейшая любовь, духовная любовь», рот ее открывается и закрывается – бла-бла-бла, но внутренний взгляд, око Шивы^[169], обращен внутрь, в себя.

Рот открывается и закрывается.

Вот она на огромной могольской кровати из плодового дерева, желтый утренний свет проникает через узорчатую резьбу джароки, в прохладе кондиционера нагая кожа покрылась мурашками. Танцующая меж двух миров: сон, бодрствование в спальне отеля, воспоминания о том, что он ночью делал с ее лимбическими центрами, от чего она была готова петь, как бюльбюль^[170], мир джиннов. Обнаженная, лишь за ухом пластиковый завиток. Она стала похожа на тех людей, что не могут сделать операцию и вынуждены носить очки, выучившись одновременно не обращать внимания и пользоваться оптическим приборчиком на лице. Даже если она иногда снимала завиток – на время выступления или вот как сейчас, например, когда шла в душ, – то все равно чувствовала присутствие Эй Джея Рао и ощущала его телесность. В огромной ванной комнате номера люкс для высокопоставленных особ, наслаждаясь потоками драгоценной воды, она знала, что Эй Джей сидит на резном стуле на балконе. Поэтому, включив панель телевизора (ванная с телевизором, ух ты!), чтобы не скучать, пока вытирает волосы, она в первую очередь должна была удостовериться, что наушник лежит на туалетном столике у раковины, когда она увидела транслируемую из Варанаси пресс-конференцию, где советник по делам водных ресурсов Эй Джей Рао объяснял необходимость военных маневров армии Бхарата в окрестностях плотины Кунда Кхадар. Эша надела наушник и заглянула в комнату. Вот он, на стуле, как она и чувствовала. Вот он, в студии Бхарат Сабха в Варанаси, обращается к жителям страны в программе новостей «Доброе утро, Авадх!».

Эша смотрит на них двоих и медленно вытирается в смятении. Она чувствовала себя яркой, чувственной, богоподобной. Теперь же она была плотской, неловкой, бестолковой. Холодны капельки воды на коже, холоден воздух в огромной комнате.

– Эй Джей, это и правда ты?

Хмурится:

– Весьма странный вопрос вместо приветствия с утра. Особенно после...

Его улыбка утонула в ледяном холоде Эши.

– Тут в ванной телевизор. А в телевизоре – ты, вещаешь в новостях. Прямая трансляция. Итак, ты правда здесь?

– Чо чвит, ты знаешь, кто я, – распределенная сущность. Я воспроизвожу себя повсеместно. Я полностью там и всецело здесь.

Эша завернулась в огромное мягчайшее полотенце.

– Этой ночью, когда ты был здесь и воплотился в тело, и потом, когда мы были в постели, был ли ты здесь со мной? Всецело именно здесь? Или же одна твоя копия работала над докладом, а другая участвовала во встрече на высоком уровне, а еще одна писала план поставок воды в случае чрезвычайной ситуации и еще одна беседовала с бенгальцем в Дхаке?^[171]

– Любовь моя, разве это имеет значение?

– Да, имеет! – Она заметила, что на глаза навернулись слезы, и это не все: в горле клокотала ярость. – Имеет значение для меня. Для любой женщины. Для любого... человека.

– Миссис Рао, с вами все в порядке?

– Ратхор, моя фамилия Ратхор! – Эша слышит, как кричит на маленькую дурочку-репортера. Она встает с дивной грацией великолепной танцовщицы. – Интервью закончено.

– Миссис Ратхор, миссис Ратхор, – испуганно зовет ее девочка-журналистка.

Глядя на свое раздробленное в тысяче зеркал Шиш Махала отражение, Эша замечает в крохотных морщинках лица мерцающую пыль.

* * *

В тысяче сказок говорится о самодурстве и непостоянстве джиннов. Но на каждую историю о джиннах придется тысяча сюжетов о человеческих страстях и зависти, а сарисины, стоящие между людьми и джиннами, учатся и у тех, и других. Ревность и лицемерие.

Когда Эша шла к Тэкеру, копу Кришны, то говорила себе, что ею движет страх перед Актом Гамильтона и влиянием его на мужа ввиду грядущей чистки во благо нации. Но она лукавила. Движимая ревностью, шла она в обращенный окнами на обсерваторию Джантар-Мантар кабинет в здании на улице Парламента. Если женщина хочет своего мужа, то обязательно должна властвовать над ним безраздельно. Об этом повествуют десять тысяч историй. Если одна копия мужа находится в спальне, тогда как другая занимается политикой, – это неверность. Если жена обладает не всем, значит, у нее нет ничего. Поэтому, когда Эша отправилась в кабинет Тэкера с намерением предать, разжала над столом ладошку и служащие внедрили в ее устройство секретное программное обеспечение, она думала: «Вот так, я поступаю правильно, теперь мы квиты». И когда Тэкер попросил ее вновь встретиться с ним на неделе, чтобы обновить программу – потому что в отличие от джиннов, заложников вечности, компоненты программного обеспечения по обе стороны военных баррикад постоянно совершенствуются, – себе он говорил, что им движут служба и преданность стране. Тут он тоже лицемерил. В его случае движущей силой было очарование.

Роботы-бульдозеры начали расчистку места под плотину в тот самый день, когда инспектор Тэкер намекнул, что, возможно, на следующей неделе им нужно будет встретиться в его любимом «Кофе Хауз Интернейшнл» на площади Коннахт. Она сказала: «Мой муж увидит». На это Тэкер ответил: «Мы найдем способ лишить его зрения». Но все равно она спряталась от любопытных глаз в дальнем, самом темном углу, под экраном, по которому транслировался международный матч по крикету, отключила и убрала в сумочку наушник.

– Так что же вы пытаетесь выяснить? – спросила она.

– Посвятить вас в это – значит превысить мои полномочия, госпожа Ратхор, – ответствовал коп Кришны. Безопасность нации. Официант принес кофе на серебряном подносе.

С тех пор они больше никогда не встречались в офисе. Вместе они колесили по городу в правительственном автомобиле, Тэкер возил ее на Чандни Чоук, на могилу Гамаюна^[172], к Кутуб Минар^[173] и даже в сады Шалимар. Эша понимала, что не случайно они бывали в тех же самых местах, где муж пленил ее. «Неужели за мной постоянно следили? – задавалась она вопросом. – Пытается ли он соблазнить меня?» Конечно же, Тэкер не смог перенестись вместе с ней в Дели далекого прошлого, в восемь Дели прежних времен, но зато он давал ей возможность пройтись в толчее, почувствовать запахи, суматоху, голоса тысяч и тысяч людей, бойкую торговлю, движение и музыку: ее настоящее, ее город кипящей жизни и движения. «Я выцветала, – осознавала Эша. – Выцветала из мира, становилась призраком, скованным браком с невидимкой. Только вдвоем: видимый и невидимый, всегда вместе, только вместе». Нащупывая в украшенной драгоценностями сумочке пластиковый зародыш наушника, она понимала, что ненавидит его. А когда, сидя в фатфате по дороге домой, в бунгало, она надевала завиток, то вспоминала, как Тэкер постоянно рассыпался в благодарностях за помощь в деле государственной безопасности. На это Эша всегда отвечала одно и то же: «Не нужно благодарить женщину, которая во имя страны предает мужа».

Конечно же, он спрашивал. «Ездила прогуляться, – отвечала она. – Иногда мне просто необходимо уйти из дому, уехать. Да, даже от тебя...» Недоговаривать, выдерживать взгляд...

«Да, тебе нужно, конечно».

Бульдозеры превратили Кунда Кхадар в самую значимую стройку Азии, а переговоры вошли в новую стадию. Варанаси напрямую обращается к Вашингтону, убеждая оказать давление на Авадх и заставить отказаться от постройки плотины, предотвратить угрозу войны за воду. Соединенные Штаты обещали поддержку в обмен на подписание Акта Гамильтона, на что Бхарат пойти никак не мог, поскольку все основные зарубежные денежные поступления шли как раз за счет «мыла» «Город и деревня», полностью создаваемого сарисинами.

«Вашингтон советует мне, по сути, подписать собственный смертный приговор, – смеялся Эй Джей Рао. – Определенно, американцы ценят иронию». Они сидели на ухоженном газоне и пили зеленый чай через трубочку. Эша изнемогала от зноя, но возвращаться в наполненный прохладой кондиционера дом не спешила, потому что знала: скрытые камеры фиксируют все. Ну а Эй Джея зной не беспокоил. Эша знала, что он расщепляется. Ночью в редкие часы прохлады он просил: «Станцуй для меня». Но больше она не танцевала ни для сарисина Эй Джея Рао, ни для Пранха, ни для восхищенных зрителей, которые одарили бы ее цветами, хвалой, деньгами и славой. Ни даже для себя самой.

Устала. Слишком устала. Жара. Слишком устала.

* * *

Они встречаются в любимом кафе Тэкера «Кофе Хауз Интернейшнл», коп Кришны страшно волнуется, вертит в руках чашку чаю, боится пересечься с Эшей взглядом. С мальчишеской застенчивостью берет ее за руку. Беседа ни о чем совсем затухает. Наконец он осмелился взглянуть на собеседницу:

– Госпожа Ратхор, я хочу вас кое о чем попросить. Уже давно собираюсь.

Непременно почтительное обращение. Но дыхание замирает, сердце бешено стучит в животном страхе.

– Вы же знаете, что можете меня попросить о чем угодно. – У слов вкус яда.

Тэкер не может выдержать ее взгляда, отводит глаза, коп Кришны превращается в стеснительного юнца.

– Госпожа Ратхор, я бы хотел спросить, не согласитесь ли вы прийти посмотреть, как я играю в крикет?

«Департамент регистрации и лицензирования искусственных интеллектов против садово-парковой службы Дели» едва ли тянет на проверочный матч перед игрой с Объединенными Штатами Бенгалии, но все же событие весьма значимо, чтобы нарядиться в роскошные платья и лучшие сари. Вокруг выжженной солнцем травы спортивной площадки правительственных служб Авадха расположились павильоны, зонтики и тенты, хлопают белые крылья. Те, кто может позволить себе портативные полевые генераторы-кондиционеры, наслаждаются прохладой и попивают английский «Пиммс^[174] № 1». Остальные же обмахиваются чем попало. Желая остаться неузнанной, Эша Ратхор в легкой шелковой дупатте^[175] наблюдает за покрытыми потом солеными фигурами, движущимися в круге выгоревшей травы, и пытается понять, что же такого интересного находят они в игре с битами и мячами, чтобы заставлять себя так мучиться.

Выскользнув из фатфата в столь неубедительной маскировке, Эша почувствовала себя ужасно неуверенно. Но когда она увидела, как толпы людей болтают и радуются, то заразилась их возбуждением, той же самой энергией, что помогала ей ускользать после выступлений хоть и видимой, но тем не менее неузнанной. Лицо, которое полстраны каждое утро созерцает во всевозможных телевизионных программах, все же с легкостью можно спрятать под платком.

Игра в самом разгаре. Тэкер среди отбивающих, но боулер Чаудри повредил ногу, и калитка осталась без надежной защиты. Тэкер устремляется к черте, натягивает перчатки, встает на его место и подбирает биту. «Как он хорош в белом костюме», – думает Эша. Несколько пробежек, и начинается новый иннинг. Стук мяча по бите. Звучный, приятный стук. Несколько отличных передач. Боулер изготавливается и замахивается. Отличный шальной бросок! Тэкер ловит мяч взглядом, отступает назад, принимает точно в середину биты и молниеносно с силой отбивает, посылая прямо к пограничному канату. Мяч взлетает в воздух, к восторгу зрителей, сопровождаемый громом рукоплесканий. Эша вскакивает на ноги и тоже в восторге хлопает в ладоши. На большом табло показывают счет, а Эша, единственная из всех зрителей, все еще продолжает стоять. Прямо напротив нее, на другой стороне площадки, неподвижно застыл высокий элегантный мужчина в черном одеянии и красном тюрбане.

Он. Невозможно, но именно так. Смотрит прямо на нее сквозь движущиеся белые фигурки игроков, будто они призраки. Очень медленно поднимает руку и прикасается пальцем к правому уху.

Эша знает, что обнаружит за правым ухом, но должна поднять пальцы в зеркальном движении и с ужасом нащупать пластиковый завиток, который второпях забыла снять, боясь опоздать на крикетный матч. Наушник-обвинитель свернулся змеей под ее волосами.

* * *

– Так кто же выиграл матч?

– Зачем спрашиваешь? Ты бы и без меня узнал, была бы нужда. Как ты узнаёшь все, что тебе понадобилось?

– А ты не знаешь? Что, не осталась на матче до конца? Я думал, что в спорте важен как раз исход борьбы. Иначе зачем ты отправилась на крикетный матч между госслужбами?

Если бы горничная Пури сейчас вошла в гостиную, то застала бы сцену из фольклора: женщина в гневе кричит на безмолвное пустое пространство. Но Пури старается уйти из бунгало пораньше, как только справится со своими обязанностями: ей неуютно в доме джиннов.

– Неужели сарказм? Где только ты этому выучился? Что, присоединил к себе какого-нибудь наделенного сарказмом сарисина низшего уровня? Значит, теперь появилась еще одна твоя часть, которую мне надобно полюбить? Что ж, она мне не нравится, и любить ее я не собираюсь: с ней ты выглядишь мелочным, грубым и злым.

– Сарисинов для таких вещей не существует. В подобных эмоциях мы не нуждаемся. Если я и выучился сарказму, то от людей.

Эша поднимает руку, чтобы сорвать наушник и швырнуть об стену.

– Нет!

До сих пор Рао был только голосом, сейчас же косые золотистые лучи вечернего солнца перемещаются и сворачиваются в тело ее мужа.

– Не надо, – говорит он. – Не... изгоняй меня. Я действительно люблю тебя.

– Да что ты?! – вскрикивает Эша. – Да ты же ненастоящий! Все это мираж! Просто сказка, которую придумали мы сами, потому что хотели в нее поверить. Вот другие люди – у них подлинные браки, истинные жизни, взаправдашний секс. Настоящие... дети.

– Дети. Так вот в чем дело. Я думал, тебе нужно внимание и известность, а вовсе не дети, которые погубят твою карьеру и фигуру. Но если этого больше недостаточно, то мы можем завести детей – самых лучших детей, каких я смогу купить.

Эша кричит, в пронзительном голосе слышатся разочарование и досада. Соседи услышат. Но они и так слышали все, ловили каждый звук, сплетничали... В городе джиннов секрета не утаишь.

– Знаешь ли ты, о чем толкуют все журналы и ток-шоу? Что они говорят на самом деле? О нас, о джинне и его жене?

– Знаю! – Впервые Эй Джей Рао повышает голос, обычно так нежно и рассудительно звучащий в голове Эши. – Мне известно, что говорят о нас все и каждый. Эша, я когда-нибудь просил у тебя что-нибудь?

– Только танцевать.

– Сейчас я попрошу кое-что еще. Вовсе не много. Совсем чуточку, просто пустяк. Ты говоришь, что я ненастоящий и наши отношения тоже. Мне больно слышать это, потому что в некотором смысле ты права. Наши миры несовместимы. Но все может стать реальным. Создан такой чип, новые технологии, белковый чип. Он имплантируется сюда. – Рао поднимает пальцы к «третьему глазу». – Что-то вроде наушника, который всегда включен. Я всегда буду с тобой. Мы никогда не будем врозь. Ты сможешь оставить свой мир и прийти в мой...

Эша руками зажала рот, сдерживая подступившую от омерзения и раздражения тошноту. Сейчас вырвет. Ничего: ни твердых тел, ни реальной материи, лишь призраки и джинны. Она сдергивает из-за уха завиток – благословенная тишина и слепота! Двумя руками берет маленькое устройство, разламывает точно пополам.

И выбегает из дома.

* * *

Направляется Эша не к Ните или Прийе, не в гхарану к надменному Пранху, не к насквозь прокуренной развалине Мадхури в инвалидном кресле и даже не к своей матери, хотя ноги Эши помнят каждую ступеньку, ведущую к дому; только не в басти! Это смерть.

Лишь в одно место она может пойти.

Но он не хочет ее отпускать. Вот он здесь, в фатфате, на ладонях его лицо, бегущей строкой пульсирует его беззвучный голос: «Вернись, прости меня, вернись, давай поговорим, вернись». Эша сжимает его заключенное в черно-желтый маленький пластиковый корпус лицо, но все равно чувствует и его, и его лицо, и его рот рядом с кожей. Она выпускает наладонник из рук. Теперь рот Рао движется бесшумно. Она швыряет перчатку на дорогу. Рао исчезает под колесами грузовика.

И все равно он не желает ее отпускать. Фатфат вливается в поток транспорта на площади Коннахт, и лицо мужа смотрит на нее с каждого установленного на вогнутых фасадах видеоэкрана. Двадцать Эй Джеев Рао – огромных, поменьше, совсем маленьких – синхронно исполняют пантомиму.

«Эша, Эша, вернись, – написано в бегущей строке экранов. – Мы можем испробовать что-нибудь другое. Поговори со мной. Возьми любой наладонник, все что хочешь...»

Всю площадь Коннахт постепенно разбивает паралич. Сначала несколько пешеходов соображают, что на видеоэкранах творится неладное; потом и другие, которые проследили взгляд первых; затем водители замечают, что стоящие на тротуарах люди глазеют вверх, разинув рты. Даже шофер фатфата уставился на экраны. Площадь Коннахт встала в пробке, а если останавливается центр Дели, то замирает весь город.

– Езжай, езжай! – кричит на водителя Эша. – Приказываю: поехали!

В конце улицы Сисгандж она выскакивает из машины и последние полкилометра до здания Манмохана Сингха прибирается между застрявшими в пробке машинами. Она замечает, что через толпу проталкивается Тэкер, пытающийся добраться до полицейского мотоцикла, с воем сирены прокладывающего себе путь. В отчаянии она машет ему рукой, выкрикивает его имя и чин. Через полнейший хаос они устремляются друг к другу.

– Госпожа Ратхор, мы столкнулись с существенным происшествием: вторжение...

– Мой муж, господин Рао, сошел с ума...

– Госпожа Ратхор, пожалуйста, поймите, что, согласно нашим моральным и социальным нормам, он никогда и не находился в здравом уме. Он сарисин.

Мотоцикл нетерпеливо сигналит. Тэкер кивает водителю, женщине в шлеме и полицейских крагах, – сейчас, сейчас. Хватает Эшу за руку и прижимает ее большой палец к своей руке с перчаткой наладонника:

– Квартира пятнадцать ноль один. Я закодировал замок на твой отпечаток большого пальца. Никому не открывай, не подходи к телефону и не пользуйся никакими средствами связи или развлечений. На балкон не выходи. Вернусь, как только смогу.

Потом он вскакивает на заднее сиденье, водитель разворачивается, их мотоцикл пытается преодолеть затор на дороге.

Квартира Тэкера оказывается современной, просторной, светлой и удивительно опрятной для одинокого мужчины, она прекрасно обставлена, причем никаких примет, связанных с работой копов Кришны, Эша не обнаружила. В середине большой залитой солнцем комнаты ее пробивает. Внезапно она уже стоит на коленях посреди кашмирского ковра, трясущаяся, вцепившаяся в себя руками, сотрясающаяся от беззвучных рыданий. На этот раз позыва к рвоте подавить не удается. Когда же она исторгла из себя – не все, все никогда из нее не выйдет, – то выглянула из-под спутанных, мокрых от пота волос, все еще с трудом переводя дыхание. Болела грудь. Где же это место? Что она натворила? Как могла быть столь глупой, тщеславной, бесчувственной и слепой? Игры игры, притворство, прикрытое детьми, как такое вообще могло случиться? Я говорю, что так, значит, так и есть: посмотри на меня! На меня!

На кухне Тэкера она обнаружила небольшой бар. Эша не знает пропорций напитков, поэтому в ее джин-тонике гораздо больше джина, чем тоника, но зато питье дает ей необходимую энергию для того, чтобы отмыть запачканный шерстяной ковер и облегчить боль и дрожь в груди при дыхании.

Эша встрепенулась, замерла, представляя голос Рао. Она затаилась и прислушалась изо всех сил. Слышен звук телевизора соседей. Какие тонкие стены в этих новых квартирах.

Надо приготовить еще один джин-тоник. А потом еще один. Три напитка, и уже можно осмотреться. На балконе Эша обнаружила джакузи. Желание окунуться в бурлящую целебную воду заставляет забыть предостережения Тэкера. Пузырятся струи воды. С изяществом танцовщицы она быстро сбрасывает промокшую от пота, эмоционально грязную одежду и погружается в воду. Здесь даже маленькая подставка для бокала нашлась. Недолгие скверные раздумья: «Сколько других женщин побывало тут до меня? Нет, это его образ мышления. А ты так думать не будешь. Ты в безопасности. Невидима. В воде». Внизу, на улице Сисгандж, движение восстановлено. Наверху, в небе, темные силуэты удаляющих отработанные газы аэростатов, а еще выше расправляют и складывают черные крылья роботы-охранники. Эша засыпает.

– Мне казалось, что я просил тебя держаться подальше от окон.

Эша вздрагивает и пробуждается, инстинктивно прикрывая руками грудь. Струи уже не пузырятся, поэтому вода неподвижная и изумительно прозрачная. Лицо Тэкера приобрело землистый оттенок, под глазами залегли мешки, весь он как-то обмяк и согнулся под помятым пиджаком.

– Извини. Я просто... Я так рада, что уехала от... понимаешь?

Он утомленно кивает. Приносит себе джин-тоник, ставит бокал на подлокотник дивана и очень неторопливо, очень медленно, словно все суставы у него заржавели, раздевается.

– Безопасность скомпрометирована на всех уровнях. При любых других обстоятельствах это означало бы, что страну атакуют. – Показавшееся из-под одежды тело далеко от совершенства тела танцора: верхняя часть слегка заплыла жиром, мышцы слабые, дряблая мужская грудь, волосы на животе, спине и плечах. Но все же это тело, причем настоящее. – Правительство Бхарата отрицает начало военных действий и отзывает дипломатический иммунитет сарисина Рао.

Он шагает к джакузи и включает бьющие струи воды. Держа бокал джин-тоника в руке, с глубоким чувственным вздохом Тэкер погружается в воду.

– Что это значит? – спрашивает Эша.

– Отныне твой муж – беглый сарисин.

– Что ты сделаешь?

– Нам дозволен лишь один-единственный метод действий. Его ждет экскоммуникация.

Эша ежится в ласковых пузырьках. Она прижимается к Тэкеру. Чувствует рядом тело мужчины. Плоть. Не пустоту. Высоко, во многих километрах над пятном города Дели, кружит, ищет управляемый сарисином летательный аппарат.

* * *

На следующее утро все запреты остаются в силе: ни наладонника, ни систем домашних развлечений, ни каналов коммуникаций. Да, туда же балкон и джакузи.

– Если тебе понадоблюсь я, то эта перчатка защищена департаментом. Он не сможет связаться с тобой через нее. – Тэкер снимает перчатку и кладет наушник на кровать.

Прикрытая шелковыми простынями, Эша надевает перчатку и прикрепляет завиток за ухом.

– Ты не снимаешь это даже в постели?

– Привычка.

Шелковые простыни из Варанаси с принтами из «Камасутры». Неожиданно для копа Кришны. Эша смотрит, как Тэкер одевается для экскоммуникации. Одежда такая же, как для любой другой службы, – отутюженная белая рубашка, галстук, черные ботинки ручной работы – в городе коричневые неприемлемы – безупречно начищены. Неизменный скверный парфюм. А вот и отличие в одежде: кожаная кобура под мышкой, в нее удобно скользнуло оружие.

– Для чего это?

– Убивать сарисинов, – просто отвечает он.

Поцелуй на прощание – и вот он ушел. Эша надевает его крикетный пуловер (белое мешковатое одеяние доходит ей до колен) и направляется на запретный балкон. Если она вытянет шею, то увидит входную дверь. Вон там он, выходит на улицу, останавливается на обочине тротуара. Его машина запаздывает, вся дорога забита, с самого рассвета с улицы доносились шум двигателей, сигналы автомобильных гудков и пронзительных клаксонов фатфатов. Наслаждаясь тем, что сама невидима, Эша смотрит на Тэкера. «Я вижу тебя. И как только они могут заниматься спортом в такой одежде?» – задается она вопросом, потому что кожа под крикетным пуловером тут же нагрелась и вспотела. Уже тридцать градусов, если верить данным видеоэкрана внизу на фасаде только что отстроенного дома напротив. Ожидается тридцать восемь. Вероятность осадков: ноль. Над строкой новостей на экране появляется название «Город и деревня» – трансляция для приверженцев сериала, которые жить без него не могут.

– Здравствуй, Эша, – говорит Вед Пракаш, обернувшись к ней.

Толстый крикетный пуловер больше недостаточно теплый, чтобы спасти от леденящего холода.

А вот и Бегум Вора складывает руки в намасте.

– Я знаю, где ты, я знаю, что ты сотворила, – произносит он. Риту Парваз садится на диван, наливает чай и говорит:

– Хочу, чтобы ты поняла: все работало в обе стороны. То ПО, что они встроили в твой наладонник, – это было недостаточно умно.

Беззвучно движутся губы, от суеверного страха ослабели колени. Эша трясет в воздухе рукой с перчаткой наладонника, но никак не может найти нужные мудры, не может правильно выполнить движения. Звонить звонить звонить звонить.

Теперь на экране Говинд в конюшне, он поглаживает шею чистокровного скакуна по имени Звезда Агры.

– Я шпионил за ними точно так же, как они шпионили за мной.

Теперь доктор Чаттерджи в своем кабинете:

– Так что в конечном счете мы с тобой предали друг друга.

Вызов должен пройти авторизацию в отделе безопасности департамента.

Пациент доктора Чаттерджи, стоящий спиной к камере мужчина в черном, поворачивается. Улыбается. Это Эй Джей Рао:

– В конце концов, какой же дипломат не является шпионом?

Эша видит белую вспышку над крышами. Ну конечно. Конечно. Все это время он отвлекал ее, как и подобает настоящей мыльной опере. Эша бросается к перилам, чтобы крикнуть, предупредить об опасности, но самолет, убрав назад крылья и выключив двигатели, скользит уже под высоковольтной линией электропередачи: управляемый сарисином дрон наблюдения за дорожным движением.

– Тэкер! Тэкер!

Один голос среди тысяч. Не ее он услышал, не к ней оборачивается. Человек слышит зов смерти. Один среди улицы, он видит, как с неба пикирует дрон. На скорости триста километров в час он разносит инспектора Тэкера из департамента регистрации и лицензирования искусственных интеллектов на куски.

Отклонившийся от курса дрон врезается в автобус, машину, грузовик, фатфат. По улице Сисгандж разлетаются обломки пластиковых крыльев и остатки маленького разума, вздымаются языки пламени горящего топлива. Верхняя половина туловища Тэкера, кувыркаясь, летит по воздуху и ударяется о горячий ларек с самосой.

Ревность и гнев джиннов.

На балконе застыла Эша. «Город и деревня» замер. Улица тоже замерла, словно на краю обрыва. Потом началась истерия. Пешеходы побежали; велорикши соскочили со своих мест и попытались вывезти велосипеды из давки; водители и пассажиры повыскакивали из машин, такси и фатфатов и бросились наутек; среди всеобщей паники пытались пробраться скутеры; окруженные бегущими людьми, остановились автобусы и грузовики.

Словно прилипнув к перилам балкона, все так же недвижима, застыла Эша. Мыльная опера. Все это сериал. Такое не может случиться. Только не на улице Сисгандж, только не в Дели, только не утром во вторник. Это порожденная компьютером иллюзия. Всегда была лишь иллюзия.

Вызов наладонника. В оцепенелом непонимании Эша уставилась на свою руку. Департамент. Что-то надо сделать. Да. Она поднимает руку с мудрой – жест танцора, – чтобы ответить на звонок. И в тот же самый миг, словно по заказу, на небесах являются боги. Огромные, словно грозовые облака, они высятся над многоквартирными домами улицы Сисгандж. Вон Ганеша, со сломанным бивнем и ручкой, верхом на крысе-вахане^[176], в его лице нет ни капли доброты; выше всех Шива, танцующий во вращающемся колесе пламени, он уже занес ногу за мгновение до разрушения мира; Хануман с булавой и горой между блоками башни; украшенная ожерельем из черепов Кали высунула красный язык, с которого капает яд, подняла сабли и стоит над улицей Сисгандж, опираясь ногами на крыши домов.

По улице бегут обезумевшие люди. «Они не видят, – понимает Эша. – Вижу лишь я, только я одна». Отмщение копов Кришны. Кали высоко заносит свои сабли. Между их наконечниками вспыхивает дуга молний. Богиня втыкает оружие в застывший экран «Города и деревни». Ослепленная на мгновение, Эша вскрикивает, когда охотники-убийцы копов Кришны отслеживают и экскоммуницируют беглого сарисина Эй Джея Рао. Затем все пропадает. Никаких богов. Небо становится просто небом. Щит видеоэкрана пуст и мертв.

Над ней разносится раскат рева, точно исторгнутого из глотки бога. Эша быстро наклоняет голову – теперь все люди на улице глазеют на нее. Все взоры обращены к ней – все внимание, которого она только могла пожелать. Истребитель цвета хамелеонового флага военно-воздушных сил Авадха скользит над крышами и зависает над улицей, включен поворотный двигатель, выпускается шасси.

Кабина, похожая на голову насекомого, поворачивается в направлении Эши, внутри сидит безликий пилот в шлеме. Рядом – женщина в костюме, жестами призывающая Эшу ответить на звонок. Напарница Тэкера. Теперь она вспомнила. Ревность, гнев и джинны.

– Госпожа Ратхор, говорит инспектор Каур. – Ее голос едва различим из-за шума. – Спускайтесь. Теперь вы в безопасности. Искусственный интеллект экскоммуницирован.

Экскоммуницирован.

– Тэкер...

– Просто спускайтесь вниз, госпожа Ратхор. Теперь вы в безопасности, угрозы больше нет.

Самолет снижается. Поворачиваясь, Эша неожиданно ощущает на лице теплое прикосновение. Что это, воздушный поток от реактивного двигателя или, может, просто джинн, неутомимо спешащий вперед, неторопливый и такой же безмолвный, как свет?

* * *

Копы Кришны отправили нас насколько возможно подальше от ярости и причуд джиннов, а именно в город Лех у самых Гималаев. Я говорю нас, потому что тогда я уже существовала: узелок из четырех клеток в чреве моей матери.

Мама купила ресторанное дело. Ее предприятие пользовалось спросом для шаади. Мы могли убежать от сарисинов и хаоса, последовавшего за подписанием Авадхом Акта Гамильтона, но одержимость индийцев поисками супруги джинна останется навечно. Я помню, что для привилегированных клиентов – тех, кто не скупился на чаевые, относился к матери не просто как к заурядной подрядчице или же помнил ее лицо по всевозможным журналам, – она снимала обувь и танцевала «Радху и Кришну». Мне очень нравилось смотреть, как мама танцует, и, когда я убегала в храм бога Рамы, я пыталась копировать ее движения между колоннами мандапы^[177]. Помню, как брамины улыбались и одаривали меня деньгами.

Выстроили плотину, началась война за воду, завершившаяся через месяц. Сарисинов преследовали нещадно, и они сбежали в Бхарат, где громадная популярность «Города и деревни» обещала им защиту, но даже там они не были в безопасности: люди и сарисины, так же как люди и джинны, слишком непохожи, и в конце концов им пришлось перебираться в другое место, которое я не могу постичь умом: в их собственный мир, где никто не может им навредить, где они в безопасности.

Вот и вся история про женщину, которая вышла замуж за джинна. Пусть у нее нет хеппи-энда, которым обычно заканчиваются западные сказки или мюзиклы Болливуда, но все же конец у нее достаточно хороший. Этой весной мне сравняется двенадцать, на автобусе я поеду в Дели и стану учиться в гхаране. Мама боролась с этим моим желанием изо всех сил, потому что ее Дели навсегда останется городом джиннов, их запятнанным кровью обиталищем, но, когда брамины из храма привели ее и показали, как я танцую, ее сопротивление исчезло. Сейчас она стала успешным дельцом, потолстела, в ненастные зимы у нее страшно болят колени, и она еженедельно отвергает предложения вступить в брак, и к тому же она не может отрицать передавшийся мне дар. А мне так хочется увидеть те улицы и парки, где творилась ее и моя история, Красный Форт и печальное увядание садов Шалимар. Хочу почувствовать жар джиннов среди толпы в переулках за Джама Масджид, среди дервишей на Чандни Чоук, среди скворцов, кружащих над площадью Коннахт. Лех – буддийский город, битком набитый изгнанниками из Тибета в третьем поколении, они называют его Малый Тибет, и у них свои боги и демоны. От старого мусульманина, знатока джиннов, я узнала кое-что об их тайнах, но мне кажется, что истинное знание приходит ко мне тогда, когда я остаюсь одна в храме Рамы после танца, перед тем как священники закрывают гарбагриху^[178] и укладывают богов спать. В ночной тиши, когда весна переходит в лето или после сезона дождей, я слышу голос. Он зовет меня по имени. Я всегда говорю себе, что идет он из джапа-софтов^[179], маленьких сарисинов низшего уровня, которые постоянно тихонько возносят богам молитвы, но на самом деле мне кажется, что он исходит одновременно из ниоткуда и отовсюду, из другого мира, из абсолютно другой вселенной. Он говорит: «Создания слова и огня отличны от творений глины и воды, но вот что верно: любовь не умирает никогда». Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, то чувствую на щеке прикосновение, мимолетный ветерок, теплое чистое дыхание джиннов.

Вишну в кошачьем цирке