Глава 1

Нежеланная свадьба

– Тише, Настасья, тише! Голову пригни, авось не приметит.

– Он идёт, Матрёшка! Ой, мамочки! Как же так? Как же так-то? Он же был мёртв, я своими глазами видела!

Настасья затряслась всем телом, глянула глазами, полными дикого страха, на Матрёну, но та сжала её руку и приложила палец, пахнущий луковой шелухой, к обветренным губам девушки.

– Тише, – повторила она почти беззвучно.

Девушки обнялись, прижавшись друг к другу, склонили головы к самым коленям, чтобы их не было видно за высокими бочками, пропахшими кислой капустой.

Вскоре дверь сарая распахнулась, и где-то совсем рядом послышались мужские шаги.

– Настасья, Матрёна, ау, вы где запропастились?

Голос прозвучал ласково, но Матрёна только сильнее сжала руку Настасьи. Шаги стихли. По-видимому, мужчина остановился и высматривал девушек по тёмным углам.

– Выходите, я калачей с базара привёз. Вкусные, мягкие, с маком. В прошлый-то раз ты, Настасьюшка, сказала, что за такой калач можно полжизни отдать. Я гораздо меньше прошу.

Мужчина хмыкнул и стал медленно обходить углы сарая, срывая на своём пути покрытую пылью паутину. Шаг за шагом он всё ближе подходил к притаившимся за капустными бочками девушкам.

– Настасьюшка, я же знаю, что ты страсть как любишь калачи с маком. Выходи-ка, голубушка, не зли меня.

Мужчина запнулся в темноте об ведро и с грохотом повалился на пол. Выругавшись, он поднялся на ноги и закричал, оборачиваясь по сторонам:

– А ну выходите обе, паскуды этакие, иначе несдобровать вам! Не хотите по-хорошему, тогда будет вам по-плохому. Забью обеих до смерти!

Настасья напряглась, обхватила руками голову, лицо её исказила гримаса ужаса. Матрёна поняла, что ещё чуть-чуть и она не удержится, закричит от страха. Прижав к себе её голову, она прошептала на ухо:

– Молчи, не слушай!

Под пальцами Матрёны потекло что-то тёплое – это Настасья закусила губу до крови.

– Настасьюшка! Выходи давай, не упрямься. Зачем ты эту кикимору противную, эту Матрёшку глупую, слушаешь? А? Ведь не подруга она тебе, только об себе вечно думает!

Мужчина был уже совсем рядом. Матрёна слышала его тяжёлое дыхание. Комок подступил к её горлу, она пыталась проглотить его, одновременно держа Настасью, которая дрожала как осиновый лист на ветру, за плечи.

– Выходи, Настасья, а не то я знаешь что сделаю? – Мужчина помолчал, а потом произнёс зловещим голосом: – Я твою матушку зарежу, Настасья. Братики и сестрички твои меньшие сиротами останутся. Не жалко тебе их разве?

Настасья болезненно дёрнулась, но Матрёна удержала её за плечи.

– Сиди, дура, не слушай его! Всё это брехня! – прошептала она ей в ухо.

Но Настасья резко повернулась, укусила Матрёну за руку, а потом громко завизжала, прижав ладони к мокрому от слёз лицу.

– Вот вы где, голубушки мои! – приторно ласковым голосом проговорил мужчина.

Обе девушки поднялись на ноги, и он улыбнулся довольно. Он стоял напротив них – высокий, худой, жилистый, глядел круглыми, выпученными глазами, водил длинным горбатым носом, будто вынюхивал что-то.

– Вот и вы, мои красавицы! А я вас ищу, ищу! Калачи уж скоро зачерствеют!

– Не трожь нас, Яков Афанасьич, не то мы всё Анне Петровне расскажем, – проговорила Матрёна.

Мужчина склонил голову набок, бросил злой взгляд на неё, потом посмотрел на Настасью, и лицо его смягчилось.

– Ступай, Настасьюшка, в дом. Полакомись пока что калачами. А я тут с Матрёной побалакаю. Совсем она распоясалась. Где это видано, чтоб сноха так со свёкром говорила?

Настасья, всхлипнула, посмотрела на Матрёну большими глазами, полными ужаса, и стремглав выбежала из-за высокой бочки на свет, запинаясь и гремя пустыми вёдрами.

– Ешь сколько влезет, голубушка, не спеши! – крикнул мужчина вслед убегающей девушке, а потом произнес тихо, повернувшись к Матрёне: – А младшую сноху нужно научить, как уважать и почитать дорогого свёкра.

Матрёна судорожно оглянулась и схватила стоящие рядом вилы. Замахнувшись на Якова Афанасьича острыми зубьями, она зашипела:

– Не подходи, Кощей проклятый!

Мужчина замер на месте, из груди его вырвался тяжёлый вздох.

– Если б я знал, что ты такая вредная и упрямая, я бы тебя ни за что любимому младшему сынку в жёны не выбрал. Тётка твоя уж больно тебя расхваливала. Ох, Серафима! Лгунья старая! Лиса хитрая! Теперь-то я дотумкал – она же тебя просто поскорее из дома спровадить хотела. Надоела ты ей, обуза такая.

Мужчина сделал шаг навстречу Матрёне, но она подняла вилы выше.

– Признаться, ты мне уже надоела со своим норовом, Матрёна! Выкинуть бы тебя на улицу, да не могу. Люблю тебя. И что ты со мною сделала? Околдовала, не иначе!

Мужчина замолчал, а потом внезапно сделал резкий выпад в сторону Матрёны и схватился обеими руками за черенок вил. Силы в его худых и жилистых руках было немерено, он одной только рукой мог осадить коня на полном скаку. Поэтому вилы легко выскользнули из рук Матрёны. Девушка осталась стоять перед свёкром – жалкая, безоружная. Мужчина отбросил вилы в сторону, осмотрел сноху с ног до головы и поманил к себе пальцем.

– Ну, иди же ко мне, не упрямься, – хрипло проговорил он, сверкнув чёрными глазами. – Коли сама придёшь – и тебе калач маковый достанется. Платье тебе новое куплю, а к зиме – полушубок. Хочешь?

Матрёна не пошевелилась, стояла на прежнем месте, сжав зубы, глаза её сверкали лютой ненавистью.

– Не трожь меня, Яков Афанасьич!

– Ишь ты, какая непокорная. Как молодая кобылка. Уж я тебя объезжу, воспитаю хорошенько! А не хочешь по-хорошему, значит, будет по-плохому.

Матрёна стояла на месте. Мужчина весь напрягся, сдвинул брови.

– А ну, иди сюда! Всё равно будет по-моему! Я здесь хозяин! Я всем вам указ! Поняла?

Мужчина достал из-за пояса кнут и огрел им Матрёну. Девушка взвизгнула от боли, бросилась бежать, но тут же оказалась в капкане сильных мужских рук. Яков Афанасьич повалил её на грязный пол и резким движением задрал юбку.

– Помогите! Кто-нибудь! Убивают! Насилуют! – во всё горло завопила Матрёна.

Но никто не услышал крика, доносящегося из сарая на отшибе села. Яков Афанасьич, разозлившись, ударил Матрёну по лицу. Та вскрикнула и изо всех сил пнула мужчину промеж ног.

– Ах ты паскуда! Крыса! – тонким голосом взвыл он, отстранившись от неё.

И тут Матрёна достала из-за пазухи нож и с размаху вонзила его в грудь мужчине. Раздался хруст, а потом на несколько мгновений в сарае повисла тяжёлая тишина, Матрёна слышала лишь стук своего сердца. Яков Афанасьич захрипел, взялся за рукоятку ножа и сильным движением выдернул его из-под рёбер. Матрёна смотрела на всё это, остолбенев от ужаса. Рубаха мужчины была порвана, но крови на ней не было. Сам Яков Афанасьич жутко улыбался, глядя на испуганную девушку.

– Ты думаешь, что сумеешь убить меня? Дура ты, дура, Матрёшка! Не сумеешь!

Он почесал затылок и отбросил нож далеко в сторону.

– А хочешь знать, почему?

Он вопросительно взглянул на Матрёну, и та неуверенно кивнула.

– Потому что нет у меня смерти! Заговорённый я!

– Ну точно Кощей... – еле слышно произнесла Матрёна.

Мужчина несколько секунд смотрел в лицо молодой снохи. А потом запрокинул голову и засмеялся: громко, раскатисто и победоносно. Матрёне показалось, что всё это не по-настоящему, что ей снится страшный сон и скоро закончится. Когда Яков Афанасьич подошёл к ней, она не шелохнулась, не могла двинуть ни рукой, ни ногой. А когда он снова повалил её на пол и задрал юбку, она даже не закричала. Всё тело её налилось странной тяжестью и обмякло.

«Это страшный сон, и скоро он кончится...» – звучало в голове несчастной, испуганной девушки...

Спустя несколько минут, которые тянулись, будто целая вечность, Матрёна осталась лежать в темноте одна. Яков Афанасьич натянул свои портки и, довольно кряхтя, вышел из сарая. Матрёна заплакала, прижимаясь щекой к грязному полу.

Позже она поднялась на ноги и неуверенной, шатающейся походкой, пошла в дом. На её светлой льняной юбке виднелись следы крови...

* * *

За пять лет до случившегося

– Ох, не знаю, Серафима. Рожа-то у неё симпатичная, но уж больно она тощая. Плохо работать будет. Да и внуков каких мне потом народит? Таких же тощих, как она сама?

Яков Афанасьич почесал лысый затылок, взял со стола глиняный кувшин с квасом и начал пить, тонкие струйки мутно-коричневой, кисло пахнущей жижи потекли по его усам и бороде, закапали на рубаху.

– Ты не смотри, что она тонкая, как тростинка. Она работать может как лошадь! Да и сынок у тебя ещё молод, тринадцать лет всего парню! Пока растёт и мужает, ты её ещё раскормить успеешь. Глянь, зато какие у неё бёдра широкие! С такими бёдрами она тебе с десяток внуков народит!

Яков Афанасьич обернулся и ещё раз посмотрел на девушку. Она стояла, прижавшись к стенке, щёки её пылали румянцем, в глазах застыл страх.

– Эх, всё-таки ещё поразмыслю, Серафима. Больно она у тебя ещё юна, – откусив большой кусок от краюшки хлеба, проговорил мужчина.

– Восемнадцать лет! – воскликнула тётка Серафима. – Самый возраст для замужества! Чего в девках-то сидеть? Да и сам подумай, дорогой сват, мне она лишний рот, своих девок едва кормлю. А тебе в хозяйстве лишняя баба всё равно пригодится. Станет работницей при Анне Петровне. А через пару лет у них с твоим Тишкой уже будет настоящая семья.

– Ладно, Серафима, пойду, пожалуй, подумаю ещё, поразмыслю, – произнёс Яков Афанасьич и встал из-за стола.

– Нечего думать, дорогой мой! – торопливо воскликнула женщина и, бросив злой взгляд на девушку, схватила мужчину за руку. – Чего тут думать? Надо брать!

– Такие дела наспех не делаются!

Яков Афанасьич высвободил руку и, нахлобучив на голову малахай, взял в руки полушубок и вышел в сени.

– Как звать-то её? Из головы вылетело, – обернувшись через плечо, спросил он.

– Матрёна, – крикнула в ответ Серафима.

– Матрёна, Матрёна... – задумчиво проговорил Яков Афанасьич.

Напоследок он бросил взгляд на девчонку, которая осмелилась поднять глаза, и до того сильно уколол мужчину тёмный, жгучий взгляд, что даже больно стало где-то в груди.

– Ух, до чего черна! – в сердцах прошептал он и захлопнул тяжёлую входную дверь.

Тётка Серафима, сдвинув цветастую занавеску в сторону, посмотрела в окно на удаляющуюся от дома мужскую фигуру и только потом повернулась к девушке, которая по-прежнему стояла не шевелясь.

– Слушай меня, Матрёшка, – прошипела она, нахмурив брови и яростно сверкнув глазами, – если только он тебя в жёны своему сынку не возьмёт, я тебя в лес уведу и там оставлю. Поняла?

Матрёна посмотрела на тётку и кивнула через силу, сжав за спиной кулаки.

– Если же всё-таки возьмёт, да ты чем-нибудь им там не угодишь, я тебя назад не приму. Пойдёшь побираться по улицам, так и знай. А теперь брысь отсюда!

Тётка Серафима отвернулась, взяла с блюдца румяную ватрушку и откусила большой кусок. Матрёна резко развернулась, взмахнув чёрными косами, и выбежала из кухни. Она страстно мечтала избавиться от ненавистной тётки, у которой жила вот уже пятнадцать лет, но никак не могла подумать, что та задумает выдать её замуж за тринадцатилетнего мальчишку. Что с таким делать? Разве что сопли ему утирать! Да и отец у него странный – так внимательно её рассматривал, будто невесту выбирал не сыну, а самому себе.

Наверняка это всё тёткины проделки: она не любила двоюродную племянницу и никогда этого не скрывала. Матрёне доставалась самая тяжёлая работа и самая скудная еда. Она одевалась в обноски, её платья пестрели заплатами, тогда как родные дочки Серафимы ходили всегда нарядные. Иногда, чтоб люди не заподозрили неладное, чтоб не решили, что они обделяют сиротку, женщина заставляла дочерей давать Матрёне хороший платок или яркую юбку, чтобы та могла пойти с ними на вечорку. Тогда худая черноволосая замарашка Матрёна преображалась до неузнаваемости.

Тёмные глаза её были полны огня, щёки покрывались румянцем, губы алели, а высокая острая грудь вздымалась и опускалась от волнения. Красавица Матрёна бойко и самозабвенно кружилась в танце в центре общего круга. Парни засматривались на неё, и несколько раз она даже целовалась с самыми смелыми из них. Матрёна мечтала, что когда-нибудь один из парней, непременно самый красивый и статный, посватается к ней, но тётка Серафима и тут успела ей навредить, сосватав её какому-то сопливому мальчишке.

Двоюродные сестры, узнав подробности предстоящей помолвки, шушукались и смеялись за спиной Матрёны. А она злилась и сжимала зубы от бессильной ярости.

– Чтоб вас обеих за пьяниц выдали! – шептала она, но так, чтобы никто не услышал.

Ей хотелось, чтобы Яков Афанасьич насчёт неё передумал, забыл бы дорогу к их дому, но мужчина, похоже, был настроен весьма серьёзно. Вскоре он вернулся к Серафиме вместе с сыном. Белобрысый мальчишка по имени Тихон сидел на лавке красный как рак и взволнованно смотрел по сторонам. От него на всю кухню пахло потом, а лоб покрывала испарина. На Матрёну он смотреть боялся, взглянул на неё лишь один раз, когда отец гаркнул зычным басом:

– А ну, Тишка, чего присмирел? Бабы, что ли, испужался? Давай смотри на её рожу! Да лучше смотри, второй раз не поведу.

Парнишка взглянул на Матрёну и тут же отвёл глаза, не выдержал её жгучего взгляда, полного ненависти и презрения.

– Ну что, посмотрел? Нравится тебе девка? Берём?

Матрёна изо всех сил сжала за спиной кулаки, мечтая лишь о том, чтобы этот вихрастый юнец сказал «нет», но он, как назло, повернулся к отцу и кивнул головой.

– Ну всё, добро, Серафима, – громко проговорил Яков Афанасьич, – жди на днях нашу сваху с гостинцами. Как говорится, у вас – товар, у нас – купец.

Тётка Серафима покраснела от удовольствия, взяла Матрёну за руку и стала наглаживать её по курчавым волосам.

– Мы очень рады, Яков Афанасьич! А уж Матрёшка наша как рада такому завидному жениху! Правда, Матрёшка?

Тётка Серафима посмотрела на неё с наигранной улыбкой и изо всех сил сжала руку Матрёны. Девушка округлила глаза, а потом, криво улыбнувшись, нехотя кивнула головой. Ей на жениха даже смотреть не хотелось. Матрёне казалось, что она-то уже совсем взрослая, а Тихон – грудной младенец. У него и лицо-то было ещё совсем детское: круглое, пухлое, глаза – большие, удивлённые, ладони – потные и противные, а над верхней губой – смешной пушок вместо усов.

Когда гости ушли, тётка Серафима нашла Матрёну, которая уже убежала с кухни, и шепнула ей на ухо:

– Ты просто пока что счастья своего не ведаешь!

– Да какое уж тут счастье, тётушка! – всхлипнула девушка. – Избавиться от меня решили, дак избавляйтесь, козни строить не буду. Мне бы и самой уж от вас подальше сбежать. Но уж об счастье лучше помолчите.

– Да ты дурёха неблагодарная!

Тётка Серафима шлёпнула Матрёну ладонью по лбу, лицо её покраснело от негодования.

– Разве ты не понимаешь, что пока он растёт, будешь жить в ихнем доме, как королевна. С мальчишкой сладить невелика задача. Прогнёшь его под себя, как тонкую тростинку, и он потом всю жизнь будет у твоей юбки ходить. Что ты не попросишь, всё сделает. Яков Афанасьич обоих старших парней так поженил – едва им двенадцать лет исполнилось, все уже при жёнах были. А погляди теперь на этих жён – вышагивают по деревне, будто павы. Только платки да платья меняют. И ты так скоро ходить будешь. Главное – не упрямься да свёкра слушайся.

Матрёна не дослушала тётку Серафиму, уронила голову на руки и зарыдала в голос. Женщина посмотрела на неё, махнула рукой и вышла из душной кладовки, где жила Матрёна.

– Ну поплачь, коли хочется. Женские слёзы – вода, которая из бездонного родника льётся.

* * *

Спустя пару месяцев Матрёне и Тихону сыграли свадьбу. На следующий день свёкор самолично перевёз скудные Матрёнины пожитки в свой большой дом. Их вышла встретить молодая рыжеволосая женщина. Она широко улыбнулась в знак приветствия, и Матрёна выдавила из себя ответную улыбку.

Она думала, что её сразу поселят в комнату мужа, но свекровь Анна Петровна, худая, сгорбленная и глухая на одно ухо, привела её в комнатку над вторым этажом, под самой крышей.

– Тут тебе будет удобнее, Матрёна, – громко проговорила она. – Тиша, сама понимаешь, ещё не дорос до семейной жизни.

Матрёна кивнула и поклонилась женщине в знак уважения, а когда та вышла, вздохнула с облегчением и села на жёсткую кровать.

– Из кладовки на чердак! Это ли не счастье? Спасибо тебе, тётка Серафима! – ехидно произнесла Матрёна и криво улыбнулась.

В тот день она так и не вышла больше из своей комнатушки – не спустилась ни к обеду, ни к ужину. Перед сном к ней тихонько постучалась и сразу заглянула в комнату улыбчивая женщина с рыжими волосами – та, что встречала её.

– Ну что, давай знакомиться? – радостным голосом проговорила она. – Меня Настасьей звать. А ты, говорят, Матрёна?

– Верно говорят, – ответила Матрёна и криво улыбнулась.

– Что ж, будем родниться!

Настасья присела на койку рядом со своей новой родственницей, отбросила за спину тяжёлые рыжие косы и, вынув из-за пазухи тряпицу, осторожно развернула её.

– На, поешь, – улыбнувшись, сказала она и протянула Матрёне несколько кусков сдобного пирога. – Меня когда-то так же в этот дом привели, уж я-то знаю, каково тебе сейчас. Лучше ешь, голодной-то и заболеть недолго. А нам болеть нельзя. Дом большой, работы невпроворот. Мужчины с утра уходят, всё хозяйство на нас, бабах. Это хорошо, что тебя привели, хоть немного полегче будет.

Матрёна взяла кусок пирога и, смущаясь, надкусила его.

– Как тебе тут вообще живётся? – спросила она, не глядя на Настасью.

– Сносно. Уж получше живу, чем в родном доме жила.

Матрёна повернулась к Настасье и вопросительно взглянула на неё, жуя пирог.

– Да родители у меня уж больно бедны, а ртов голодных много! Даже не знаю, как выжила с ними. Когда к нам Яков Афанасьич свататься пришёл, это было как чудо какое-то. Я без раздумий согласилась. И... Почти ни разу не пожалела.

– Почему «почти»? – спросила Матрёна, отложив оставшийся кусок пирога.

Настасья отвела глаза в сторону, лицо её стало загадочным:

– Потом как-нибудь расскажу, – ответила она.

– А где же муж твой? Не видать его в доме!

– И верно заметила, не видать, – задумчиво повторила Настасья. – Яков Афанасьич Мишу моего в рекруты отправил на десяток лет. Говорит, нужно силы и ума сынку набраться, а потом уж своим домом жить.

– А ты что же, без мужа тут живёшь? – удивилась Матрёна.

– А что мне остаётся? Живу при свёкрах. Сама-то ты бы куда ушла на моём месте? Некуда идти!

На несколько секунд в комнатушке повисло молчание. А потом Настасья повернулась к Матрёне и широко улыбнулась. Улыбка у неё была очень красивая: губы пухлые, сложены аккуратным бантиком, зубы ровные, белые, на щеках озорные ямочки, а лицо покрыто рыжими веснушками. Она казалась Матрёне совсем юной, несмотря на то что была старше её почти на десять лет.

– Не переживай. Если свёкра слушаться и почитать, то он, бывает, и от работы освобождает, и подарками балует. Яков Афанасьич, он не злой, к нему просто привыкнуть надобно.

Последнюю фразу Настасья произнесла странным высоким голосом. Матрёна взглянула на неё и недовольно ответила:

– Я замуж за Тихона вышла, а ты мне всё про Кощея талдычишь!

Настасья прыснула от смеха, но торопливо прикрыла рот ладошкой.

– Кощея? Ну ты скажешь тоже! Язык у тебя, как погляжу, остёр, Матрёшка! Но ты лучше попридержи его, не распускай больно-то. А то тебе же хуже будет.

Настасья замолчала, а потом наклонилась к Матрёне и прошептала ей на ухо:

– А Кощеем ты верно его прозвала. Монеты по всем углам хранит, девками молодыми себя окружает. И старость его никак не берёт. Анна Петровна всё помирать собирается, болеет да чахнет, а этому хоть бы хны. Силён, как конь. Ну точно Кощей и есть! Вот только, где смерть его припрятана, непонятно!

– Так это не сказка, а жизнь. В жизни всё не так! Да и храбрецов, мечтающих Кощея одолеть и нас, красных девиц, спасти, днём с огнём не сыщешь, – вздохнула Матрёна.

Настасья посидела ещё немного у Матрёны, подождала, пока она доест оставшийся кусок пирога, а потом ушла. А Матрёна потушила лампу и легла на койку, натянув одеяло до самого подбородка. Долго ей не спалось на новом месте: койка была непривычно жёсткой, неудобной, то казалось, что из углов по полу ползут, стелются тени, то с крыши слышалось протяжное завывание ветра. Матрёна вздрагивала, ворочалась долго, но потом всё же заснула.

Посреди ночи тонкая дверь её комнатушки отворилась, и на пороге застыла высокая фигура хозяина дома.

– Матрёна! – вполголоса позвал мужчина.

Матрёна не откликнулась, она крепко спала и ничего не слышала. Тогда Яков Афанасьич вошёл в комнатушку и, осторожно ступая босыми ногами по скрипучему полу, подошёл к спящей девушке. Он долго смотрел на её спокойное, смуглое лицо, на густые чёрные брови, на приоткрытые во сне губы, на покатые плечи, на стройные ноги, виднеющиеся из-под одеяла. Он смотрел и любовался, даже не пытаясь скрыть в глазах нарастающую страсть.

– Хороша всё-таки молодая сноха. Будто ягодка сладкая поспела, – прошептал он.

Постояв ещё немного, мужчина развернулся и вышел из комнатушки. Лестницы скрипнули под тяжестью его шагов, и вскоре всё в доме вновь стихло. Но тишина эта была нехорошая и гнетущая – такая, от которой мороз идёт по коже.

Глава 2

Жизнь в новой семье

– Пусть я младший, зато я кошу быстрее всех старших. Никто за мною угнаться не может, – горделиво произнёс Тихон, а потом торопливо утёр кулаком пот, выступивший от волнения над верхней губой.

Матрёна посмотрела на него и не сдержалась, прыснула от смеха. Совсем ещё мальчишка! Только пыжится, что уже взрослый!

– Чего ты смеёшься? Я не только с косой умело обращаюсь, я ещё и в кузницу хожу, учусь ковать. Кузнец Степан, что всех учит, хвалит меня, говорит, хорошо у меня выходит, способный я ученик. Может, потом тоже кузнецом стану, – сказал Тихон, задрав кверху подбородок.

– Работать в кузнице тяжело, Тиша. А сами кузнецы уж больно суровы и строги.

– Я таким не стану, вот увидишь, – смутившись, проговорил парень.

Матрёна перестала смеяться и кивнула Тихону, взгляд её стал внимательным и серьёзным. Мальчишка изо всех сил пытался произвести на неё впечатление, но сильно робел в силу возраста. Матрёну это веселило, её жгучие, тёмно-карие глаза буравили его насквозь – так, что голова парня окончательно переставала работать. А если взгляд Тихона случайно опускался ниже лица Матрёны и падал на высокую девичью грудь да на тонкую талию, лицо его тут же заливала жгучая алая краска.

Матрёна нравилась Тихону, но открыто проявить свою симпатию к жене он стеснялся, да и не умел. Откуда ж взяться этому умению, если ещё вчера он играл в деревянных коников, а сегодня ему объявили о том, что он теперь муж при жене? Поначалу Тихон вообще боялся Матрёну, хоть и старался этого не показывать, чтоб отец не засмеял.

Матрёне тоже понравился Тихон. При их первой встрече она сильно злилась на тётку Серафиму, Якова Афанасьича и самого Тихона, но теперь у неё было время, чтобы хорошенько рассмотреть и изучить мужа. Он был вовсе не сопливый, как показалось ей на первый взгляд. У мальчишки были светлые жёсткие вихры, длинные чёрные ресницы и зелёные глаза с жёлтым ободком вокруг зрачка. Он был симпатичен, крепко сложен и работящ. А еще он, хоть и любил прихвастнуть, был по-настоящему добр. Сохранилась ещё в Тихоне та ребяческая, юношеская нежность, которая с годами выветривается из мужского сердца. Он относился к жене с уважением. Всё это располагало Матрёну к нему.

Целый месяц Матрёна и Тихон знакомились: потихоньку, помаленьку сближались друг с другом. Матрёна в первые дни задирала нос, смотрела на мужа-мальчишку свысока, с презрением, и думала, что никогда не захочет разговаривать с ним, сопляком, как с мужчиной. Тихон и вправду сначала сильно робел и боялся слово сказать при Матрёне. Но потом осмелел, заговорил.

– Ты, когда молчал, мне гораздо больше нравился. Был похож на умного, не то, что сейчас! – однажды во время разговора в шутку сказала Матрёна.

Тихон осёкся на полуслове, надулся обиженно и быстро отвернулся от девушки, чтобы та не заметила, как глаза его тут же налились жгучей прозрачной влагой. Но Матрёна заметила, и ей стало неловко. Несмотря ни на что, он был добр к ней, этот забавный и вихрастый, тощий и высокий, как жердь, мальчишка.

– Ладно, не злись. Пошутила я, – смущённо проговорила она, глядя в сторону, – обидчивый какой!

Тихон покраснел до корней волос. Щёки жгло, а внутри пылал ещё более яростный огонь. Он решил больше не донимать Матрёну своими разговорами и перестал подходить к ней.

И Матрёна вскоре заскучала. Наконец она призналась самой себе, что ей интересно с Тихоном, а без него скучно. С ним можно было поговорить обо всём на свете. Он не вёл себя по отношению к ней, как другие мужчины, которые с детства считают, что бабы нужны лишь для того, чтобы вести хозяйство и рожать детей. Тихон считался с Матрёной, уважал её мнение, он восхищался её умом и упрямым духом и изо всех сил пытался стать ей другом.

Однажды, когда они вместе сидели на заднем дворе и смеялись над маленькими щенками, которые, рыча, пытались отобрать у матери большую говяжью кость, к ним подошёл Яков Афанасьич. Он дал Тихону отеческий подзатыльник, а Матрёне погрозил кулаком.

– Коли только увижу, Матрёшка, что ты над сынком моим смеёшься да издеваешься, возьму вицу и выпорю тебя, как сидорову козу. Месяц на спине спать не сможешь. Так и знай!

Матрёна отошла от Тихона подальше и отвернулась, зло сжав зубы. Тихон в присутствии отца боязливо опустил плечи и сник.

– А ты, Тишка, её не бойся. Она твоя баба, её можно за грудь трогать да за зад щипать. Глядишь, через пару годков уже внуков нам народите. Да построже с ней будь, пусть привыкает подчиняться мужику. А хочешь, так можешь и сам наказать её, если чувствуешь, что распоясалась. Кнут – в конюшне. Пори, если хочешь! Никто тебе и слова не скажет. Жён надо в узде держать!

Когда Яков Афанасьич ушёл, Тихон ещё какое-то время стоял молча, но потом всё же повернулся к Матрёне с виноватым лицом и робко заговорил:

– Не обижайся на отца. Семья у нас большая, вот он и привык всеми командовать.

Матрёна взглянула на него исподлобья, поправила платок и скрестила руки на груди.

– Если только попробуешь меня за зад ущипнуть, Тишка, лишишься передних зубов. Запомни это, муженёк!

Парень покраснел, отвёл глаза в сторону, потом сплюнул на землю и ушёл в хлев.

* * *

Лето выдалось жарким. После длинного трудового дня, когда душный воздух постепенно охладили густые синие сумерки, Матрёна и Настасья отправлялись купаться на озеро. Это было их время, мужчины купались по утрам. После дневной жары купание было похоже на райское блаженство – войти в прохладную тёмную воду сначала по колено, потом по пояс, а потом по самую шею, раскинуть руки и почувствовать, как вода сжимает все внутренности... Это ли не рай? Настасья хорошо плавала, а Матрёна плавать не умела, только стояла по шею в воде.

Как-то во время купания высокие приозёрные кусты зашевелились, и из них вдруг вышел Тихон. Увидев перед собой двух обнажённых девушек, стоящих по пояс в воде, он остолбенел, а потом резко развернулся и неуклюже побежал назад, скользя по мокрой от росы траве. И тут же в кустах послышался низкий, хриплый смех Якова Афанасьича.

– Эх ты, сосунок! Мамкино молоко ещё, поди, на губах не обсохло! – весело проговорил он, перешагивая кусты и скидывая на ходу свои портки.

Девушки, увидев свёкра, завизжали, присели в воду.

– Яков Афанасьич, вы ведь рано утром на озеро ходите! – воскликнула Матрёна.

– А чего мне вас спрашивать? Когда хочу, тогда и хожу!

Мужчина потянулся и вошёл в воду. Проходя мимо Матрёны и Настасьи, он как бы ненароком задел их рукой. На Матрёнином плече его горячая ладонь задержалась дольше, девушка отпрыгнула в сторону, расплескав вокруг себя брызги, а потом выпрямилась и побежала к берегу. Прикрывшись сорочкой, Матрёна обернулась, и от увиденного по телу её прошла неприятная волна, заставившая сжаться низ живота.

Яков Афанасьич стоял совсем рядом с Настасьей, руки его блуждали по её покатым бёдрам и полной груди. Настасья не смотрела на мужчину, она склонила голову и совсем не сопротивлялась. Матрёна почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. Ещё чуть-чуть – и её вырвет. Она схватилась за живот и нырнула в заросли рогоза, а оттуда помчалась к дому.

Настасья пришла вскоре за ней – Матрёна услышала из своей комнатушки, как скрипнула тяжёлая входная дверь. Она спустилась на цыпочках вниз по лестнице и тихонько постучалась в комнату старшей невестки.

– Настасья, это я, открой, – еле слышно прошептала Матрёна.

Спустя пару мгновений дверь приоткрылась, Матрёна скользнула внутрь и прижалась спиной к стене.

– Я всё видела! – прошептала она, чувствуя, как щёки горят от стыда. – Что это такое было, Настасья? Почему он лапал тебя, а ты молча стояла и сносила это?

Настасья зыркнула на Матрёну злым взглядом и отвернулась.

– А что прикажешь делать?

Настасья резко обернулась, и Матрёна вздрогнула от пронзительной силы её тёмного, несчастного взгляда – он был злым и суровым. Губы сжались, глаза сузились, брови сошлись на переносице. Она сейчас была совсем другой – не той вечно весёлой болтушкой Настасьей, которую знала Матрёна.

Матрёну затрясло, она неуклюже пожала плечами.

– Можно же Анне Петровне сказать, мужу письмо написать... – неуверенно проговорила она.

Настасья горько усмехнулась, встряхнула рыжими волосами.

– Анна Петровна ничего с этим не сделает. Они с мужем уже давно по разным горницам спят. Ей всё равно. Да и глухая она почти – ничего не слышит, и ладно.

– А муж? – спросила Матрёна.

– А мужа мне ещё семь лет из рекрутов ждать. Даже если и напишу ему, чем он мне поможет? Да я и писать-то толком не умею.

Настасья устало вздохнула и легла в постель, укрывшись одеялом, несмотря на духоту в комнате. Матрёна потопталась на месте, а потом подошла и присела рядом с ней. Они долго молчали, уставившись в разные стороны, потом Настасья грустно улыбнулась и сказала:

– Иди спи, Матрёна. Завтра вставать ранёхонько. Опять ведь проспишь.

– Пускай. Я лучше ещё немного с тобой побуду, – попросила Матрёна.

Но Настасья взглянула на неё строго и указала на дверь.

– Иди, – сказала она, – со мной всё хорошо, не надо за меня переживать, ничего страшного не произошло. Иногда вот так что-то перетерпишь, а потом за терпение получаешь награду. Запомни это для себя, Матрёшка.

– Ты это о чём, Настасья? – удивлённо спросила Матрёна.

– Ох, какая же ты ещё маленькая и глупенькая! Я о том, что нужно быть умной и хитрой. Упрямство редко к добру приводит, а вот женская хитрость подчас помогает выжить.

Настасья замолчала и отвернулась к стенке. Вскоре дыхание её стало ровным – она уснула. Матрёна вышла из её комнатки, бесшумно ступая босыми ногами по деревянному полу. На душе у неё скребли кошки. Матрёна легла в свою кровать, но только ворочалась, а уснуть всё никак не могла. Наконец она села на кровати и высунула голову в маленькое круглое оконце. Во дворе, залитом лунным светом, стоял Яков Афанасьич. Его темная фигура показалась девушке жуткой и зловещей, гладкая лысина блестела, отражая лунный свет. Пытаясь справиться со страхом, Матрёна сжала кулаки и зло прошептала:

– Проклятый Кощей!

И в этот момент мужчина резко обернулся и взглянул вверх, на маленькое круглое оконце под самой крышей. Матрёна вздрогнула, отпрянула от окна, пригнула голову. Яков Афанасьич ухмыльнулся, погладил блестящую лысину и почесал в паху.

– Хороша девка! – проговорил он. – Как взглянет, так будто кипятком ошпарит!

Он ещё немного постоял, наслаждаясь ночной благодатной прохладой, а потом ушёл в дом. Вскоре по всему дому разнёсся его громкий храп.

* * *

Следующие несколько дней тоже выдались жаркими, но на озеро Матрёна больше не ходила. Ей хотелось ещё раз поговорить с Настасьей, но свёкор освободил её от работы, и несколько дней старшая невестка провела дома, вышивая и глядя в окошко, на улицу она не выходила из-за жары. А Матрёна всё никак не могла избавиться от нехорошего ощущения внутри, поэтому старалась избегать и Тихона, и Якова Афанасьича.

Но как-то днём Тихон всё же нашёл её, спрятавшуюся от зноя под сенью старых яблонь.

– Чего тебе? – недовольно спросила Матрёна, обмахивая лицо от надоедливой мошкары.

– Видел, что ты плавать не умеешь. Хочешь, я научу? – спросил Тихон.

Матрёна взглянула на него, прищурив глаза. Лицо парня блестело от пота, рубаха липла к груди, он теребил пальцами её края, он всегда что-то перебирал в руках, когда волновался.

– Это не так сложно, как кажется, – проговорил Тихон с серьёзным лицом.

Матрёна вздохнула. Окунуться в воду ей очень хотелось, жара была просто невыносимая. Она махнула рукой и пригладила рукой влажные волосы.

– А пошли! – ответила она.

– П-правда, пойдёшь? – заикаясь переспросил Тихон.

– Пойду, сказала же, – нетерпеливо проговорила Матрёна.

– Тогда буду ждать тебя ночью на озере. После полуночи там никого не бывает, я проверял.

Матрёна кивнула.

– Только ты будь в этот раз в одежде. Ладно? Иначе не буду учить.

Мальчишка покраснел, отвернулся и пошёл прочь быстрым шагом, а его молодая жена залилась звонким смехом. Матрёна не восприняла предложение Тихона всерьёз, но на озеро после полуночи всё же пришла, захотелось освежиться.

Ночь была светлая, всё вокруг было подёрнуто сумерками, а с середины озера к берегу плыл густой туман. Никого, кроме Матрёны, здесь и вправду не было, она не стала снимать сорочку и зашла в воду прямо в ней. Ткань моментально промокла и прилипла к телу, очерчивая все линии и изгибы Матрёниной фигуры. Она присела и на несколько секунд ушла под воду с головой, а когда вынырнула, увидела на берегу неподвижно стоящего Тихона. Он смотрел на Матрёну, но заходить в воду не решался.

– Ну учи, коли наслался! Чего встал? – весело крикнула Матрёна.

Тихон скинул рубаху и, смущаясь от пристального взгляда девушки, вошёл в воду. Его длинные светлые вихры намокли и висели длинными прядями вдоль лица. Он был бледен и напряжён. Взяв Матрёну за руку, он повел её за собой на глубину.

– Смелый ты, Тишка! По ночам купаешься. Неужто русалок не боишься? Вдруг как утянут тебя под воду! Останусь ведь тогда вдовой!

– Нету никаких русалок. Я тут сызмальства купаюсь. Надо было, давно бы утянули, так что не болтай глупости!

Тихон нахмурился, и Матрёна рассмеялась, брызнула ему в лицо водой.

– Чего это ты сегодня такой серьёзный? А?

Она вдруг оступилась на скользком иле, не удержалась на ногах и ушла с головой под воду. Тихон подхватил её за талию и помог встать, а когда она прокашлялась, сказал:

– Руки раскидывай в стороны и ложись на спину, вода сама тебя будет держать.

– Я не могу, я боюсь! – воскликнула Матрёна.

– Не бойся, я буду поддерживать тебя. По-другому плавать не научишься, – уверенно произнёс Тихон.

Матрёна попыталась лечь на воду, но у неё не получилось, и она снова окунулась с головой.

– Ну хоть волосы от сена прополощу! – сказала она, смеясь и отжимая свои намокшие чёрные косы.

После нескольких неудачных попыток лечь на воду, Матрёна оттолкнула Тихона.

– Всё, Тишка, устала я булькаться. Ничего не выйдет, только воду зря мутим! – недовольно сказала она.

– Раз устала, продолжим завтра. Буду ждать тебя в это же время.

Матрёна удивлённо посмотрела на парня.

– Я не отступлюсь, пока ты не поплывёшь, – сказал он и, подняв с земли рубаху, пошёл к дому.

– Ну вот ещё, какой хозяин нашёлся! Не дорос ещё хозяйничать! Вот возьму и не приду завтра! – крикнула ему вслед Матрёна.

Тихон от её слов сжался так, что даже будто бы уменьшился в размерах. Матрёне стало стыдно за свою резкость, и она поспешно воскликнула:

– Да приду я, приду! Слышишь?

Но Тихон уже скрылся в приозёрных кустах и ничего не ответил ей.

* * *

Через месяц тайных ночных встреч на озере Матрёна довольно сносно плавала. За это время они ещё крепче сдружились с Тихоном. Ни разу мальчишка не воспользовался наставлениями отца и не обидел Матрёну ни двусмысленным прикосновением, ни взглядом, а ведь мог бы – целый месяц он поддерживал её на воде. Матрёна от этого ещё сильнее прониклась уважением к парню. В одну из ночей он сказал ей:

– Если вдруг папаша к тебе будет строг или несправедлив, ты мне скажи.

Матрёна взглянула на него и ничего не ответила, отвернулась молча. Что мог сделать тощий мальчишка против своего взрослого и сильного родителя? Даже если бы захотел, ничего бы не сделал, просто не смог бы ему противостоять.

У Матрёны перед глазами вновь возникла сцена на озере: бледная, покорная Настасья и огромные ручищи Якова Афанасьича на её груди. Матрёну передёрнуло всю от макушки до пят, тело покрылось мурашками. Она даже потрясла головой, чтобы прогнать навязчивое видение.

«Ох, Тихон! Ты ведь и сам-то родителя как огня боишься. Что же ты сможешь сделать-то?» – подумала она, но вслух лишь тихонько вздохнула.

Летняя жара постепенно сошла, и ночные свидания Тихона и Матрёны прекратились.

* * *

Матрёна старательно избегала встреч со свёкром, но иногда всё же пути их пересекались. И каждый раз в доме или на улице Яков Афанасьич как бы ненароком, невзначай касался её. То шутливо хлопал по плечу, когда она пробегала мимо с коромыслом, то ласково поглаживал по спине, когда она месила на кухне тесто, а один раз он ущипнул Матрёну за зад. Это случилось прямо за ужином, когда она подносила ему горшок с кислыми щами.

– Ай! Вы чего, Яков Афанасьич? – вскрикнула она, да так громко, что на крик обернулась даже наполовину глухая свекровь.

– Что стряслось? – спросила женщина, строго глядя на Матрёну.

– Ничего, Аннушка! Это я ногу молодой снохе случайно отдавил, – громче обычного пробасил Яков Афанасьич, чтоб жена услышала.

Матрёна открыла было рот, но свёкор так злобно взглянул на неё из-под кустистых бровей, что она отвернулась и покраснела. Поставив второй горшок щей перед Тихоном, она отвела взгляд в сторону, чтоб не видеть лица мужа.

– Не слишком-то проворная тебе жёнка досталась, Тишка! – воскликнул Яков Афанасьич и теперь уже нарочно шлёпнул Матрёну по заду. Матрёна сжала зубы и уже готова была развернуться и ударить наглого мужика по широкой морде, как тут внезапно Тихон вскочил со своего места и закричал:

– Ты, батя, Матрёну мою не трожь!

Голос его прозвучал по-ребячески звонко, он покраснел от волнения пуще прежнего и даже кулаки сжал для убедительности. Яков Афанасьич сплюнул в сторону, хмыкнул довольно и потрепал сына по плечу, как расшалившегося щенка.

– Никак мужаешь, парень? – насмешливо спросил он.

Тихон ничего не ответил и, не притронувшись к дымящимся щам, встал из-за стола и выбежал на улицу, хлопнув дверью.

– Ты, парень, расти, да с родителем палку-то не перегибай, а то ведь треснет тебе же по лбу! – грозно гаркнул мужчина вслед сыну.

Матрёна притаилась как мышь и наблюдала за Тихоном в маленькое кухонное оконце. Тихон взял топор и принялся яростно колоть дрова. Он колол огромные тюльки с таким остервенением, что щепки летели во все стороны. В эту самую минуту в груди Матрёны разлилось что-то тёплое, а губы девушки расплылись в улыбке.

Той же ночью Матрёна на цыпочках, чтоб никто не услышал, прокралась в комнату Тихона. Притворив за собой дверь, она прислушалась к мерному посапыванию, а потом позвала:

– Тиша! Тиша, проснись!

Сопение стихло, Тихон заворочался, а потом резко соскочил с кровати.

– Кто здесь? – испуганным шёпотом спросил он.

– Да я это, я! – торопливо ответила Матрёна и подошла к парню ближе.

– Матрёна, ты? Тебе чего? Случилось что?

Голос Тихона прозвучал сонно и взволнованно.

– Ничего, – ответила Матрёна, – поблагодарить тебя захотелось.

Тихон сначала удивлённо округлил глаза, а потом опустил их, будто высматривал что-то на полу.

– Чего меня благодарить-то? – смущённо буркнул он.

Матрёна взяла мальчишку за руку и слегка пожала её. Она не знала, что чувствует в это мгновение Тихон, но у неё по спине побежали мурашки, а в груди стало горячо.

– Ты хороший, Тиша. Знаешь, я рада, что судьба нас с тобою связала. Я ведь думала, что ты капризный, избалованный сопляк, но нет, ты, Тиша, настоящий мужчина.

Тихон ничего не ответил, тогда Матрёна снова пожала его влажную ладонь и тихонько, на цыпочках, вышла из комнаты. Поднимаясь в свою комнатушку, она вдруг остановилась на лестнице. Её насторожил странный шум, доносящийся из комнаты Настасьи.

– Вот полуночница! Опять, наверное, засиделась за своим вышиванием! Пойду-ка растормошу её! Спать пора!

Матрёна тихонько подкралась к двери и приоткрыла её. Просунув голову в образовавшуюся щель, она всмотрелась в темноту. Но то, что она там увидела, заставило её остолбенеть от ужаса...

Глава 3

Новая жертва свёкра

Заглянув в комнату Настасьи, Матрёна обмерла не то от удивления, не то от страха. Руки и ноги её задрожали, но сама она при этом не могла сдвинуться с места, словно намертво приросла к полу. Перед ней стоял Яков Афанасьич. Лицо его было мокрым от пота, лысина блестела в темноте. Тяжело дыша, он натягивал на себя портки. Увидев Матрёну, он грубо оттолкнул её в сторону и поспешно вышел из Настасьиной комнатушки.

Какое-то время Матрёна стояла и молчала, не в силах вымолвить ни слова. Гнетущая тишина легла на её плечи тяжким грузом.

– Настасья? – собравшись с духом, тихо позвала Матрёна.

Настасья не откликнулась. У Матрёны сдавило грудь от нехорошего предчувствия. Старшая невестка лежала на кровати бледная, как покойница, с задранной кверху ночнушкой. Матрёна устыдилась, увидев её обнажённые бёдра, отвернулась поспешно.

– Настасья! Настасьюшка! Что случилось? Он тебя снасильничал? Вот же Кощей! Старый козёл! – дрожащим голосом проговорила Матрёна.

Настасья повернулась на бок, прикрылась одеялом и прошептала:

– Вот тебе неймётся, Матрёна! Угомонишься ли ты? Не насильничал он... Сама я...

Матрёна округлила глаза, открыла рот от удивления.

– Как это сама?

Настасья обернулась к девушке, глаза её горели дикими огнями, щёки пылали, рыжие завитки у лица растрепались.

– Ой, а ты будто не знаешь ничего про то! Такая вся невинная, что овечка! – прошептала она и улыбнулась ехидно.

Улыбка Настасьи сверкнула в темноте как звериный оскал. Матрёна отпрянула, на душу её вновь лёг тяжёлый камень.

– Ты, Настасья, вечно загадками говоришь! Конечно, я не знаю ничего, но догадываюсь и хочу помочь тебе! – всхлипнула Матрёна.

– Да не нужна мне твоя помощь! – закричала Настасья. – Какой от тебя толк?

Она отбросила одеяло, вскочила с кровати и толкнула Матрёну в грудь.

– Ты здесь живёшь без году неделя! Ты ничегошеньки не знаешь, чего тут у нас творится! Сидишь себе в своей каморке, бед не знаешь! Вот и сиди, пока дают сидеть. Только знай, что и твоё спокойствие недолго продлится!

Лицо Настасьи скривилось, по щекам потекли крупные слёзы.

– Расскажи мне всё как есть! – воскликнула в ответ Матрёна.

Она схватила Настасью за руку, но та вытолкала её из своей комнаты. Перед тем как захлопнуть дверь, она прошипела ей в лицо:

– Чего рассказывать? Скоро и сама всё узнаешь!

Поднявшись к себе, Матрёна залезла в кровать и накрылась с головой одеялом. Несмотря на духоту, её знобило. Она лежала и тряслась, обхватив себя руками. В голове, точно дикие пчёлы, роились тяжёлые мысли.

– Что за чертовщина тут творится? – то и дело шептала Матрёна.

Лишь под утро взволнованную девушку сморил сон. Но едва она заснула, как в комнату к ней заглянула свекровь.

– Подымайся, Матрёшка! Работы сегодня много! Некогда разлёживаться.

Анна Петровна редко заглядывала к ней, а будить – совсем не будила. Матрёну, которая любила поспать, всегда будила Настасья – забегала к ней до зари и смеясь рассказывала что-нибудь забавное, случившееся с ней накануне. Непривычно было слышать с утра не Настасьин звонкий смех, а скрипучий голос свекрови. Матрёна вспомнила ночные события и тут же проснулась, сон как рукой сняло.

– Уже бегу, маменька! – крикнула она свекрови в ответ.

Соскочив с кровати, Матрёна быстро натянула на себя платье, заплела косы и спустилась в кухню. Свекровь уже вовсю хлопотала – растапливала печь, чтобы поставить туда пухлые ржаные караваи.

«Вот ведь кому не спится!» – подумала про себя девушка, споласкивая водой заспанные глаза.

– Где же Настасья? Почему не встаёт? – крикнула Матрёна прямо в ухо женщине, чтобы та её услышала.

– Настасья? Настасья-то наша приболела, пущай отлежится, – проговорила в ответ Анна Петровна.

– Как приболела? – растерянно переспросила Матрёна.

Но свекровь уже не слышала её, она схватила мешок с мукой, навалила на стол целую гору и принялась замешивать тесто на пироги.

– Давай, Матрёшка, хватай вёдра и ступай за водой к колодцу. Мне водица нужна. А потом Зорьку беги доить, она уж, милая, заждалась. Да надо её, родимую, в поле гнать.

Матрёна взяла чистые вёдра, повесила их на коромысло и вышла из дома. Позже, переделав все утренние дела, она только хотела навестить Настасью, но свекровь поручила ей новую работу:

– Беги, Матрёшка, на базар, купи у Ермолаихи липового медку. Батюшка наш страсть как липовый мёд любит. Пущай полакомится!

– У, Кощей несчастный, ещё мёдом тебя кормить! – пробубнила себе под нос Матрёна.

Повязав на голову платок, она взяла корзину и отправилась на базар. Купив у старухи Ермолаихи мёд, она остановилась посмотреть яркие, цветастые платки. И в этот момент нос к носу столкнулась с Настасьей. У той на плечах был накинут новёхонький платок – чёрный, с крупными алыми розами, с бутонами яркой, режущей глаз зелени и весь в золотой окантовке. Видать, купила и тут же принарядилась. Щёки Настасьи раскраснелись от удовольствия, глаза засверкали, но, увидев младшую невестку, она тут же ссутулила плечи, словно боялась осуждения, торопливо стянула платок, скомкала его наспех и сунула под мышку.

– Ты чего тут делаешь, Настасья? – удивлённо спросила Матрёна. – Анна Петровна сказала, что ты болеешь, а ты...

– Ну сказала и сказала. Мне, может, и правда нездоровится!

Настасья сунула бабе с платками блестящую монетку и пошла прочь, высоко задрав голову. Щёки её пылали румянцем, но взгляд был холодный и отчуждённый.

– Тебе, поди, подсобить чем? – неуверенно спросила Матрёна, дотронувшись до Настасьиного плеча.

Настасья сбросила её руку и буркнула в ответ:

– Отстань от меня, Матрёшка! Не больна я. Просто Яков Афанасьич мне разрешил несколько дней не работать.

Матрёна не нашлась, что ответить, лишь открыла рот от удивления, и Настасья скривила губы, резко развернулась и быстрым шагом пошла к дому.

– Платок, получается, тоже тебе Яков Афанасьич купил? – тихо прошептала Матрёна.

Она думала, что её никто не слышит, но тут вдруг позади неё раздался ехидный женский голосок:

– А что, Матрёшка, ты сама-то без нового платка? Со свёкром неласкова, что ль?

Матрёна резко остановилась, развернулась. Перед ней стояла Таисия – высокая чёрнобровая девица с длинным и острым, как у коршуна, носом. Таисия была главной сплетницей на селе, она всегда всё про всех знала. Её так и прозвали – Тайка-всезнайка. Рот у Таисии был большой и никогда не закрывался. Матрёна резким движением схватила любопытную девушку за руку и процедила сквозь зубы:

– Ну-ка, Тайка, ты известная сплетница! Рассказывай мне всё, что знаешь!

– Ай! – вскрикнула девушка. – Ты, Матрёшка, взбесилась али чего?

– Рассказывай, Тайка, я ведь от тебя не отстану!

Глаза Матрёны засверкали. Таисия не понаслышке знала нрав Матрёны. Как-то они столкнулись на вечорке и решили переплясать друг друга. В итоге весёлая топотуха переросла в драку. Тогда они знатно потрепали друг друга – Матрёна расцарапала Таисии левую щёку, а та в ответ выдрала ей целый клок волос.

– Да о чём рассказывать-то тебе, подруга? – насмешливым голосом спросила Таисия.

– Про свёкра моего что знаешь?

Матрёна прищурилась, глядя в хитрое лицо Таисии.

– А то будто сама не знаешь! – загадочно ответила та.

– Если б знала, не спросила бы! Я ведь тебя, Тайка, на дух не переношу, я б к тебе по собственной воле и не подошла бы никогда!

Таисия рассмеялась, запрокинув голову, выдернула свою руку из руки Матрёны и воскликнула:

– Ой, подружка! Ну и дура же ты! Продала тебя твоя тётка старому снохачу, а ты и в ус не дуешь.

– Снохачу? – переспросила Матрёна.

– Угу, – кивнула Таисия. – Все знают, что Яков Афанасьич – снохач. Сыновей своих он так рано женит, чтобы с молодыми снохами любиться. А ты думала отдыхать будешь, пока муженёк твой не повзрослеет?

Матрёна приоткрыла было рот, но, ничего не сказав, отвернулась. А вредная Таисия, увидев растерянность на лице девушки, прощебетала весело:

– Ничего, недолго тебе осталось! Скоро всё сама узнаешь. А потом вместе с Настасьей будешь новые платки на базаре выбирать да глаза в сторону отводить.

Девушка рассмеялась дерзко и звонко. Матрёна побледнела, опустила голову. Ей наконец всё стало ясно. Теперь она поняла, к чему принуждает свёкор Настасью. Кто такой снохач, она прекрасно знала. На вечорках девушки, собравшись плотным кружком, обсуждали разное, в том числе и запретные, стыдные темы – кто кого опозорил, кто от кого на сторону бегает, кто с кем по кустам целуется, кто родил без мужа. Снохачей тоже обсуждали и проклинали их, сплёвывая через левое плечо по три раза, чтобы, не дай бог, кому-нибудь не попасть в такую кабалу. И вот она, Матрёна, попалась. В голове у девушки никак не укладывалось, как родная тётя могла с ней так поступить.

– Чего приуныла, Матрёшка? – весёлым голосом спросила Таисия. – Застращала я тебя?

Матрёна вскинула голову, сжала зубы.

– Не выдумывай! – ответила она, дерзко взглянув на Таисию. – Ты знаешь, что меня напугать сложно. Уж я за себя постоять сумею.

Таисия запахнула кружевную шаль на груди и усмехнулась.

– Ну-ну... – сказала она и, развернувшись, пошла прочь.

Матрёна тяжело вздохнула. Надо было возвращаться, Анна Петровна наверняка её уже потеряла, снова будет ругаться на всю избу. Но, вместо того чтобы идти домой, Матрёна побрела к тётке Серафиме. Женщины дома не было, и ей пришлось около часа ждать её на крыльце – двоюродные сёстры не пригласили в дом. Они осмотрели Матрёну с ног до головы недовольными взглядами и захлопнули дверь перед её носом.

– Мамка не велела тебя пускать, сестрица! – донеслось до Матрёны из-за закрытой двери.

– Вот ведь сестрички, дуры вредные! – вздохнула она.

Пока Матрёна ждала тётку Серафиму, девушки то и дело подсматривали за ней сквозь щель между занавесками. В конце концов Матрёне так это надоело, что она встала перед окном и, убедившись, что поблизости никого нет, задрала подол длинной юбки и показала любопытным сестрицам голый зад. Потом резко повернулась и взглянула сначала на одну, потом на другую.

– Ну? Всё высмотрели, что хотели? Или ещё чего показать?

Девушки покраснели и, взвизгнув, отпрянули от окна. В это время во двор вошла тётка Серафима. Увидев племянницу, она остановилась и удивлённо всплеснула руками.

– Матрёна? А чего это ты тут? Всё ли хорошо?

– Здрасьте, тётушка! А чего мне и в гости уж к вам нельзя зайти? Сестрицы меня и на порог не пускают.

Тётка Серафима поставила свою корзину на землю и, вытерев пот со лба, села рядом с девушкой.

– Чего пришла, Матрёна? Говори, не томи. Если от мужа вознамерилась уйти, я тебя назад не пущу, так и знай.

Лицо женщины напряглось, под тонкой, морщинистой кожей заходили желваки.

– Я, тётя Серафима, спросить кой-чего пришла, – проговорила Матрёна.

Женщина поднялась, расставила ноги и упёрла руки в боки, давая понять, что она, в случае чего, будет непреклонна.

– Ну, спрашивай, коли так, – строго сказала она.

Матрёна отряхнула платье, перекинула чёрные косы за спину и, гордо вскинув подбородок, заговорила:

– Скажи-ка, тётушка, что я тебе такого дурного в жизни сделала? Чем так навредила? За что ты меня возненавидела, что решила так быстро избавиться, отдав меня замуж первому попавшемуся жениху?

– Не выдумывай, Матрёшка! – перебила пылкую речь племянницы тётка Серафима. – Муж тебя выбрал хороший, семья ихняя зажиточная, серьёзная, домина вон какой огромный. Поди, как королевна там живешь? Посмотри, как на ихних харчах щёки-то разъела!

– Ты ведь знала, тётушка, что Яков Афанасьич – снохач? – резко перебила её Матрёна.

Тётка Серафима хотела возразить, но, услышав последнюю фразу, захлопала глазами и приоткрыла рот.

– Ты что мелешь, дура неблагодарная? – закричала она зло, но глаза при этом стыдливо отвела в сторону.

И Матрёна всё поняла.

– Значит, знала... – прошептала она, – знала и всё равно отдала меня, не пожалела.

Тётка Серафима погрозила кулаком дочерям, снова высунувшимся в окошко, в надежде подслушать разговор, потом схватила Матрёну под руку и отвела её подальше от дома.

– Ты, Матрёшка, сплетников-то не слушай! Есть за Яковом Афанасьичем давний грешок, скрывать не буду. Зажил он с женой своего старшего сынка, когда тот на работах был. Девица та, вроде, как и непротив была – мужик статный, подарками балует. Не зря ж говорят, что всяку бабу можно подарком приманить. Вот и он приманил. А как только сын с работ вернулся, так беда-то и приключилась в их семье. Молодушка взяла, да и утопилась в пруду, якобы от стыда. Хотя бабы между собой балакали, что не сама она утопилась, а муж её собственными руками за неверность утопил и сбежал быстрехонько в неизвестном направлении. Потом, говорят, и он руки на себя наложил. Похоронен где-то на чужбине. Никто об нём и не поминает. Так-то...

Матрёна молча слушала, и в груди у неё всё сжималось от такой горькой правды. Тётка Серафима, взглянув в её бледное лицо, положила руку ей на плечо, глаза её внезапно стали добрыми и понимающими.

– Не переживай, Матрёшка. После тех событий уже около пяти лет прошло. Уже средний сын Якова Афанасьича, Мишка, жену в дом привёл. Его самого хоть и забрали в рекруты, но она при семье живёт, никто её не трогает, не обижает. И с тобою всё хорошо будет, не переживай! Яков уже не молод. Не вечно же ему козлом по бабам прыгать!

Матрёна с тоской взглянула на тётку Серафиму и вздохнула. Зачем она вообще пришла к ней? Что надеялась услышать? Извинения? Слова любви и поддержки? Тётка никогда её не любила. После свадьбы она ни разу не пришла, не поинтересовалась, как живётся Матрёне в новой семье. Она поспешила избавиться от неё, прогнала Матрёну из своей жизни. Разве теперь ей будет жаль её?

Девушка вытерла слёзы и пошла прочь со двора, который много лет считала своим родным. Здесь бесполезно искать помощи, никто ей не поможет.

– Может, зайдём в дом? Я самовар поставлю, чайку выпьем! – запоздало предложила тётка Серафима.

Матрёна нехотя обернулась, скривила губы в подобии улыбки и пошла дальше своей дорогой.

– Ох... – тяжело вздохнула тётка Серафима, глядя вслед удаляющейся фигуре. – Да что же с ней делать-то! Всё ей не так!

Матрёна была не из робких. В детстве ей часто доставалось от тётки Серафимы. Пороли её не только за свои шалости, но и за проделки родных тёткиных дочек, чью вину женщина постоянно перекладывала на двоюродную племянницу. «Шалопайка», «баламошка», «визгопряха» – это лишь часть обидных прозвищ, которыми называла Матрёну в детстве тётя.

Матрёна поначалу себя защищать не умела, терпела побои, молча сносила обидные клички, но после тринадцати лет почувствовала силу и начала давать отпор двоюродным сестрицам и даже самой тётке. Из-за этого в их доме часто случались ссоры, ругань и крики. Когда был жив дядя, единственный мужчина в семействе, они ещё как-то себя сдерживали, а когда дядя внезапно помер от заворота кишок, то в доме стало совсем шумно – молодые, пылкие девчонки могли даже подраться, дай им волю. А если уж начиналась драка, то жди беды: либо кому-нибудь полкосы выдерут, либо глаз расцарапают, либо синяков наставят. Не было среди сестёр мира, от этого тётка Серафима и пыталась отдать их всех побыстрее замуж. И начала она, конечно же, с Матрёны.

Никогда тётка Серафима не любила эту чёрноглазую шуструю девчонку. Так уж случилось, что Матрёна попала к ней в трёхлетнем возрасте, после того как родная мать её померла, и уже с детства характер у неё был не сахар. А уж как взглянет девчонка чёрными, как смоль, глазами, так хоть стой, хоть падай! Серафима и так и эдак старалась её приручить, перевоспитать, сломать, но ничего не выходило. Племянница росла, как говорится, оторви и выбрось. Не единожды женщина жалела, что приютила её у себя, но потом за эти мысли ей неизменно бывало стыдно – родная кровь, как-никак.

Матрёна была дочерью её двоюродной сестрицы Марфы, непутёвой, неразумной, дурной, по мнению самой Серафимы. Марфа забеременела бог знает от кого, и мать тут же прогнала её, так сестрица стала скитаться по деревне, словно бездомная бродяжка. У Серафимы тогда уже была семья: муж и две дочки-погодки. Сначала она пожалела Марфу, хотела приютить, но муж не позволил ей этого, сказал – нечего делать потаскухе в их доме.

Марфа не обиделась на Серафиму, не затаила на неё зла. Она покорно ютилась несколько лет по чужим дворам да сараям с грудным ребёнком. А когда сильно заболела и поняла, что умирает, снова пришла к Серафиме просить, чтоб та после её смерти забрала к себе дочку. Серафима тогда глянула на бледное, измученное лицо двоюродной сестрицы и сжалилась, не смогла ей отказать. Марфа вскоре умерла, а маленькая сиротка Матрёна стала жить в семье Серафимы, но родной её здесь никто никогда не считал. Дядя относился к ней с пренебрежением, сёстры к себе близко не подпускали, а сама Серафима была неизменно строга с племянницей.

– Дурная ты девка, Матрёшка! – шептала она ей в ухо. – Ну ничего. Подрастёшь, я тебя быстрёхонько замуж выдам. При муже уж не забалуешь.

Тётка Серафима не на шутку опасалась, что Матрёна пойдёт по стопам матери и принесёт ей дитя в подоле до свадьбы. Поэтому она сочла за божий дар визит Якова Афанасьича. Зажиточный мужик был скуп, строг и придерживался старых традиций: женил сыновей юнцами, чтоб дорастали уже при жёнах и не теряли времени, бегая по юбкам. Серафима так возжелала выдать Матрёну замуж за сына Якова Афанасьича, что из кожи вон лезла, расхваливая её. И всё сложилось так, как ей хотелось. В день, когда Матрёну увезли с приданым в дом мужа, камень упал с плеч женщины. Она достала из подполья бутылку самогона, плеснула в стакан мутной жижи и выпила залпом.

– Ну всё, сестрица. Обещание моё выполнено. Девку я твою удачно пристроила, позаботилась об ней. Не придерёшься. Яков Афанасьич – мужчина надёжный, сыновей своих в строгости держит, значит, и за девкой твоей будет истово следить.

В этот момент за окном хрипло завыл старый дворовый пёс, женщина вздрогнула, но тут же махнула рукой и подлила ещё самогона в свой стакан.

– Ну, за Матрёшку! Пусть в новом доме с мужем и со свёкрами у неё всё сложится хорошо.

Серафима залпом выпила самогон, а потом торжественно стукнула пустым стаканом о деревянную столешницу...

«И вот, получается, зря старалась! Всё зря! Этой дурной девке опять всё не так!» – так подумала Серафима, глядя вслед уходящей Матрёне.

Сплюнув на землю, она небрежно махнула рукой и скрылась в доме.

* * *

Несколько дней Матрёна сказывалась больной и не выходила из своей каморки. Несколько дней ей и вправду было так плохо, что не было сил даже встать с кровати. Так бывает, когда человек разочаровывается во всём разом. Никто не навещал Матрёну в эти дни, она сама так попросила, сославшись на то, что её хворь, вероятно, очень заразная. Но, несмотря на это предостережение, через три дня к ней заглянул сам Яков Афанасьич. Матрёна от неожиданности села на кровати и натянула одеяло до самого подбородка.

– Как себя чувствуешь, Матрёшка? – ласково спросил он. – Поди лекаря тебе надобно позвать?

Матрёна яростно мотнула головой.

– Не нужно лекаря! Мне уже лучше, завтра встану и всю работу переделаю.

Яков Афанасьич улыбнулся и положил широкую, горячую ладонь Матрёне на лоб. Ей было неловко и неприятно, но она вытерпела это прикосновение, сжав зубы.

– Жара нет, щёки розовые, глаза не мутные. Здорова ты, Матрёшка! Неужто просто хитришь и притворяешься?

Мужчина взглянул на сноху, строго нахмурив брови, и она покраснела, отвернулась к стене. Несколько мучительно долгих минут в комнатушке царило молчание. Матрёна смотрела в стенку, но чувствовала, как свёкор сверлит её пристальным взглядом.

«Убирайся поскорее отсюда, старый Кощей!» – подумала про себя девушка.

Но Яков Афанасьич, напротив, подсел ближе и накрыл её руку своей ладонью.

– Знаешь, Матрёна, а я ведь могу сделать так, что ты работать вообще не будешь. Будешь сидеть в комнате да узоры шёлковыми нитками вышивать. Платьев тебе новых куплю. Чего ещё хочешь? Хочешь – платок, хочешь – бусы.

Яков Афанасьич легонько пожал Матрёнину руку, а потом переложил свою ладонь ей на бедро. Матрёна вздрогнула, схватила его за руку и оттолкнула её в сторону резким движением.

– Вот только со мной нужно вести себя поласковее.

Мужчина вдруг сдёрнул с Матрёны одеяло и склонился к ней, дыша в лицо чем-то кислым.

– Что вам от меня надобно, Яков Афанасьич? – испуганно воскликнула девушка, пытаясь прикрыться одеялом.

Ночнушка её задралась, и мужчина провёл шершавой ладонью по круглому бедру.

– Полюбилась ты мне, черноглазая красавица. Смотрю на тебя, и жар по жилам вместо крови течёт. Ты ведь, как кобылка необъезженная, ворвалась к нам. И с тех пор мне покоя нет! Люблю я тебя!

Матрёна принялась отбиваться от мужских объятий, но Яков Афанасьич схватил её за плечи.

– Не дури, девка, ты всё понимаешь, что в моём доме живёшь! Чай не маленькая! – прохрипел он ей в самое ухо. – Только пикни – и не оберёшься бед. А если будешь со мной ласкова, всё для тебя сделаю, на руках буду носить!

Навалившись на Матрёну всем телом, Яков Афанасьич принялся целовать её шею, его руки при этом блуждали по её груди и животу. Матрёна почувствовала, как тело её сковал жуткий страх, внизу живота запульсировало, загорелось огнём.

– Пустите меня! Пустите! У меня есть муж! – взмолилась Матрёна, отталкивая от себя мужчину, вырываясь из его рук.

– Тишка мой ещё не дорос! Пока он мал, я тебя обучу тому, что должна уметь всякая жена. Так что закрой рот и лежи смирно, девка!

Голос Якова Афанасьича стал злым, лицо вспотело и покраснело от напряжения. От страха Матрёна взвизгнула, потянулась рукой к столу и изо всех сил стукнула мужчину по голове глиняным кувшином. Благо свекровь принесла ей на ночь воды. Кувшин раскололся от удара, свёкор обмяк, навалился на неё всем своим весом. Она кое- как столкнула его на пол и стала брезгливо отряхиваться. А потом в сердцах начала пинать неподвижное, мощное тело ногами. Из глаз Матрёны полились крупные слёзы, её трясло от пережитого страха. Она пинала лежащего на полу мужчину и громко всхлипывала. Вскоре дверь в её каморку отворилась и в проёме показалось бледное лицо Настасьи. Увидев лежащего без сознания свёкра и осколки кувшина повсюду, Настасья сразу всё поняла. Матрёна без сил опустилась на пол и закрыла лицо руками.

– Пойдём, Матрёна, вставай! – тихонько позвала Настасья. – Пойдём скорей, пока он не очухался!

Она подошла, взяла Матрёну за руку и настойчиво потянула за собой. Матрёна, всхлипывая, поднялась на ноги и послушно пошла следом за Настасьей. Старшая невестка привела её в свою комнатку и уложила в кровать. Какое-то время Матрёна лежала и всхлипывала, а когда успокоилась, Настасья села с ней рядом и спросила:

– Значит, Кощей и до тебя добрался? Совсем стыд потерял! Старый козёл! Мне хоть год спокойно пожить дал...

Настасья взяла шаль и накинула её себе на плечи. По крутой лестнице послышались тяжёлые шаги Якова Афанасьича. Девушки замерли, прижались друг к другу, но мужчина, кряхтя и вздыхая, прошёл мимо комнаты Настасьи. Когда он спустился вниз, Настасья выдохнула с облегчением.

– Не добрался он до меня! – хрипло выговорила Матрёна. – Хотел, но не добрался! И не доберётся!

Настасья задумчиво взглянула в бледное лицо девушки. Её тёмные глаза будто налились тьмой, столько в них было зла, столько ярости.

– Что же ты, Матрёнушка, с ним сделаешь? – тихо прошептала Настасья.

– Убью... Убью снохача поганого своими руками...

Матрёна откинула одеяло, встала с кровати и подошла к маленькому окошку, выходящему на задний двор, за которым простирались бескрайние поля. Распущенные чёрные волосы её лежали на спине растрёпанными волнами, тонкая сорочка, порванная в нескольких местах, стелилась по полу. Настасья смотрела на младшую невестку, и в темноте ей почудилось, что деревянный пол куда-то исчез и вместо него под Матрёной разверзлась бездонная чёрная мгла...

Глава 4

Загадочная хворь

Дождь стучал по крыше хлева. В некоторых местах дрань прохудилась, и по стенам текли струйки воды. Поросята спали, сбившись в кучу, забавно похрюкивали во сне. Матрёна сидела на копне соломы и слушала дождь. Мерный стук капель успокаивал её, усыплял. Даже отдалённые раскаты грома не нарушали её вязкой дрёмы. Ноги гудели от усталости, руки болели от натёртых мозолей, тело ныло от синяков и ссадин. Рядом с Матрёной стояло доверху наполненное ведро навоза, который она только что собрала в свинарнике. Она понимала, что уже не сможет подняться и вынести его за хлев, тело уже расслабилось и отказывалось подчиняться.

Матрёна устала. Последние две недели она работала как лошадь – с раннего утра до поздней ночи. Яков Афанасьич загружал её непосильной работой, а если она по какой-то причине не справлялась с ней, хлестал её розгой по спине, таскал по кухне за косы.

– Лоботряска! Лентяйка! Неряха! – кричал он на весь дом, страшно кривя и разевая рот. – Зря я поверил твоей тётке! Зря послушал её сладкие речи о том, какая ты хорошая хозяйка! Ты ничегошеньки не умеешь, едва справляешься с самой простой работой! Только платья да платки на уме!

Прокричавшись, свёкор снова набрасывался на неё с кулаками и бил, бил Матрёну, не жалея. По его мнению, только так можно было приучить молодую сноху к труду. Никто в доме даже не пытался помочь бедной девушке. Свекровь только укоризненно качала головой, она считала, что муж полностью прав. Так ей и надо, этой шустрой и дерзкой чёрноглазой девице. Настасья боялась высунуться из своей комнатушки, только жалостливо смотрела на Матрёну в их редкие встречи. Тихон тоже не мог защитить жену, его не было дома, отец отослал его на сенокос.

Это была месть Якова Афанасьича, и она, как он и грозился, была жестока. Матрёна готовилась терпеть до последнего, но в одну из ночей свёкор заглянул к ней в комнатушку. Испугавшись, девушка вскочила на ноги и схватила лопату, которую теперь всегда держала рядом с собой на всякий случай.

– Не подходи! – яростно прошептала она.

Мужчина остановился, усмехнулся недобро.

– Разве ты не наработалась ещё, Матрёна? Даже в спальне, и то с лопатой, – насмешливо проговорил он.

Матрёна сжала зубы. Ей было неприятно, что свёкор смотрит на неё. Взгляд его скользил по её телу, и она чувствовала, что покрывается от этого мерзкой чёрной грязью.

– Я тебе маковые калачи принёс. На, держи, полакомишься. Авось подобреешь. Больно уж ты злая, как я погляжу.

Яков Афанасьич протянул Матрёне связку ароматных калачей, но она даже не взглянула на них, хоть и была голодна – сегодня её лишили ужина, а завтрак был до того скудный, что к вечеру Матрёна едва волочила ноги от голода.

– Не дури, Матрёшка. Хватит уже. Смиришься – всё для тебя будет: и калачи, и пряники. Если ко мне с добром, то и я с добром. Настасья, вон, не артачится и всё в обновках ходит. А ты... Ох, упрямая!

Яков Афанасьич сделал шаг к снохе, но она снова замахнулась на него лопатой.

– Ладно, обожду ещё немного. Авось образумишься, – недовольно пробубнил он. – Калачи Настасье отнесу, уж больно она их любит. А ты обойдёшься.

С тех пор прошло уже несколько дней, а Матрёну всё так же продолжали загружать работой и наказывать за каждый пустяк. Яков Афанасьич терпеливо ждал, когда она не выдержит и покорится ему, но Матрёна не собиралась угождать свёкру в его похотливых желаниях. Он был ей противен, одна мысль о близости с ним вызывала бурю в её душе. Она работала, ежесекундно проклиная его, желая ему смерти.

Вот и сейчас, вычистив хлев, она опёрлась на вилы и проговорила:

– Да чтоб тебе худо было, подлый Кощей!

Потом она присела отдохнуть на солому лишь на минутку, но не смогла справиться с усталостью и уснула под стук дождя. Спустя какое-то время дверь хлева скрипнула, и тёмная тень скользнула внутрь.

– Матрёна! Матрёна! Ты здесь? – позвала Настасья, всматриваясь в темноту.

Матрёна испуганно открыла глаза и долго не могла понять, где она и кто её зовет. Она схватила вилы, лежащие рядом, и завопила во всё горло в темноту:

– Убирайся прочь!

Разбуженные свиньи испуганно захрюкали, забегали по загонке, Настасья взвизгнула, торопливо отскочила в сторону.

– Матрёна, тише, это ведь я, Настасья!

Матрёна опустила вилы и выдохнула с облегчением.

– Чего тебе, Настасья? – устало спросила она.

Она снова опустилась на солому и закрыла глаза. Настасья подошла к ней и протянула узелок, пахнущий едой. Матрёна развязала края ткани и, сглотнув голодную слюну, уставилась на две варёные картошины, яйцо и горбушку хлеба.

– Ешь, я на тебя больше смотреть не могу. Отощала ты, как Савраска, конь наш старый. Ему-то помирать со дня на день, а тебе ещё жить да жить!

Матрёна накинулась на еду, съела всё до последней крошки, а потом обняла Настасью.

– Настасьюшка, милая, я так больше не могу! Веришь? Не могу! – в голос заплакала она, растирая слёзы по щекам грязными руками.

Настасья схватила Матрёну за плечи и тихонько встряхнула её.

– Можешь! Ещё как можешь! Ты, Матрёшка, сильная, во сто крат сильнее меня. От твоей силы-то и я будто сильнее стала.

Матрёна вытерла нос и посмотрела в лицо Настасье: глаза девушки странно сверкнули, никогда она такого взгляда у старшей невестки не видела. Внутри неё словно разгорелся огонь.

– Что ты задумала, Настасья? – тихо спросила Матрёна, удивлённо заморгав.

Настасья прищурилась, присела на солому рядом с Матрёной и схватила её за руки. Грудь её при этом взволнованно вздымалась и опускалась.

– А вот что я задумала! Мы старого Кощея вместе с тобою убьём!

– Как это? – выдохнула Матрёна.

– А вот так. Возьмём и убьём!

Настасья обхватила руками свою тонкую шею и сделала вид, что душит себя.

– Чего это ты так передумала? Говорила же, что тебе так удобно – перетерпеть, а взамен получать подарки от свёкра.

Настасья насупилась, а потом погладила Матрёну по растрёпанным волосам.

– Ох, Матрёшка, я на тебя много дней смотрю и понимаю, что завидно мне. Тебя наказывают, бьют, но зато тебе от себя самой не противно. Мне иногда до того муторно становится, что хочется в озере утопиться.

Поросята не ложились. Стояли, просунув розовые круглые пятаки сквозь деревянные перегородки, и будто понимали девичьи разговоры, похрюкивали в знак согласия.

– Вдвоём мы с ним легко справимся, – сказала Матрёна, сурово нахмурив брови, – только ты не сдавайся, Настасья, обещаешь?

– Обещаю! – страстно проговорила Настасья.

На её лице было столько счастья в тот момент, что Матрёна поверила в искренность её намерений.

– Не позволю больше снохачу лапать меня своими вонючими ручищами!

Они ещё около часа сидели в хлеву, обсуждая под звуки грома свою месть ненавистному свёкру. А потом Настасья взяла Матрёну под руку и повела к дому. Уложив обессиленную девушку в свою постель, она села рядом на табурет и уставилась в стенку, без конца прокручивая в голове их план мести.

– Только бы всё вышло, как мы задумали... – прошептала она, сложив руки, словно в молитве, – только бы всё получилось! Я не отступлю. Не отступлю! Придёт снова Кощей в мою горницу, я его поганой метлой прогоню, не побоюсь!

Глаза Настасьи сверкали огнями, в ту ночь от возбуждения она так и не сомкнула глаз.

* * *

На следующее утро по дому разнёсся грозный крик Якова Афанасьича:

– Ах ты, паразитка! Хлев по-хорошему не убрала, вместо этого спать завалилась? Матрёна, ты где? А ну спускайся вниз, лентяйка, пороть тебя буду!

Матрёна открыла глаза и села на кровати, уставившись осоловелыми глазами на Настасью, которая дремала у неё в ногах, свернувшись калачиком, но от громкого голоса свёкра тоже проснулась. Тяжело вздохнув, Матрёна вылезла из-под одеяла и уже намеревалась спускаться вниз, но Настасья дёрнула её за руку.

– Постой, обожди. Он сейчас пойдёт за тобой наверх, в твою комнатушку, а ты в это время спустишься вниз. Беги, Матрёна, милая, да подальше от дома. В поле беги! Переждёшь, пока он уйдёт из дому, и приходи назад. Слышишь? К вечеру-то Кощей поди уж и забудет про наказание.

– А если он к тебе в комнату заглянет? – тихо спросила Матрёна.

– Ох... Тогда не знаю! – всхлипнула Настасья.

Лестница заскрипела под тяжёлыми шагами мужчины.

– Ну всё, паскуда, не жить тебе! – не своим голосом заорал Яков Афанасьич.

Девушки задрожали, взялись за руки. Матрёна взглянула на старшую невестку и поняла, что та сейчас рухнет на пол без чувств, лицо её побелело до синевы, глаза бессмысленно блуждали по стенам.

– Не бойся, Настасья, – заговорила она, чтоб хоть немного приободрить девушку, – он один, а нас двое. Если зайдёт сюда, глаза выцарапаем.

Настасья стояла ни жива ни мертва. Она из последних сил держалась, чтобы не закричать от страха. Несколько часов назад она смотрела в маленькое окошко на занимающийся рассвет и считала себя очень сильной, даже непобедимой, а теперь она вновь превратилась в маленькую, жалкую девчонку, которую некому защитить от нападок сильного и грозного мужчины.

Шаги приближались, и вот уже у самой двери заскрипели половицы. На мгновение время замедлилось, звеня над головами девушек огромным колоколом, а потом стремительно понеслось вперёд. Яков Афанасьич прошёл мимо, и тут же Матрёна тихонько приоткрыла дверь и выскользнула, словно тень, из комнаты. По лестнице прошелестели её лёгкие, почти бесшумные шаги, она выскочила из дома незамеченной и со всех ног побежала в поле. Утренняя роса холодила голые ступни, ветер трепал косы, высокая трава цепляла подол платья, но Матрёна не останавливалась. Добежав через поле до перелеска, она упала на землю, тяжело дыша. Страха не было, душу переполняла лишь сплошная чёрная ненависть.

– Кощей проклятый! Чтоб тебе худо было! Чтоб на тебя болезнь какая страшная свалилась. Чтоб ты лёг да и помер!

Эта ненависть жгла Матрёну изнутри, да так, что всё тело заболело, затряслось в судорогах. Это продолжалось некоторое время, а потом чья-то тёплая ладонь коснулась её лба. Тело девушки расслабилось, обмякло, боль вмиг ушла. Матрёна, не в силах пошевелиться, открыла глаза и увидела между деревьями сгорбленную фигуру в чёрных одеждах. Седовласая старуха уходила прочь, хромая на одну ногу. Её лица Матрёна не видела.

– Эй, бабушка! – хрипло позвала Матрёна.

Но старуха не обернулась – то ли не слышала её зов, то ли просто не хотела останавливаться. Опираясь на свою кривую клюку и прихрамывая, она уходила всё дальше в лес, и вскоре фигура скрылась за пушистыми зелёными лапами елей.

Матрёна закрыла глаза и погрузилась в странный, тревожный сон, похожий на забытье.

* * *

Матрёна проспала до самого вечера. Открыв глаза, она почувствовала себя отдохнувшей и полной сил. Можно было дальше противостоять Кощею. Она вернулась домой уже затемно – вошла в дом без страха, готовая ко всему. Но с порога Настасья огорошила её новостью – Яков Афанасьич слёг больной.

– Что за хворь такая на него вдруг напала? – спросила Матрёна, чувствуя, как тяжёлый камень упал с её души, уступив место облегчению.

Настасья округлила глаза и прошептала:

– Так не знает никто! После того как он тебя утром не нашёл, дом ходуном ходил от его ярости. Уж он тут ругался да кричал... А потом на работу ушёл и вскоре после этого помощник его прибёг, говорит, с Яковом Афанасьичем беда – упал он и ни рукой, ни ногой не может пошевелить. Только мычит и рот странно кривит. Мы с Анной Петровной прибежали, а он и вправду лежит, родимый...

Настасья прижала ладонь ко рту и трагично всхлипнула. Матрёна же, к своему стыду, почувствовала, что внутри её живота что-то колышется и трепещет, да так сильно, что даже щекотно. Она не хотела признавать, что это была радость, которая росла с каждой минутой и билась крыльями огромной бабочки в её животе. Девушка едва сдерживала счастливую улыбку.

– Он в своей комнате лежит, Анна Петровна возле него сидит, всё плачет, никак успокоиться не может, – скорбным голосом произнесла Настасья. – Если хочешь, сходи и ты, посмотри. А то вдруг ни сегодня-завтра помрёт!

– Тьфу на него! Смотреть ещё! Не хочу и не пойду! – тут же выпалила Матрёна. – Он это заслужил. Мне его ни капли не жаль. Пусть помирает!

Матрёна прошла в кухню, плеснула в чашку кваса и отломила большой ломоть ржаного хлеба. С аппетитом поев, она встала из-за стола, потянулась и пропела, улыбнувшись:

– Свобода сладка! Как же хорошо, когда никто не вопит на ухо, не бьёт розгой и не стоит над душой! Да хоть бы он никогда не вставал!

А потом, вспомнив, как проклинала свёкра в лесу, Матрёна испугалась.

– А вдруг это я на него хворь неизвестную накликала? Я же так злилась, что чуть сама не померла...

Она вздохнула, думая о своих страшных словах. Но припомнив все злодеяния свёкра, произнесла зло:

– А при чём здесь я? Не ведьма же я, чтобы мои слова вдруг силу возымели! Старый хрыч по заслугам получил. И мне его ни капли не жаль! Пусть помирает, окаянный!

* * *

Но Яков Афанасьич не помер ни в этот день, ни на следующий. Он так и остался лежать: неподвижный и немой, будто большое, мощное дерево, поваленное ураганом.

Целых четыре года он пролежал в постели. Всё это время женщины неустанно ухаживали за ним. Анна Петровна, переложив все свои обязанности по дому на молодых снох, днями напролёт сидела у постели мужа, преданно глядя в его похожее на восковую маску лицо. Иногда ей казалось, что Яков Афанасьич просыпается: веки его подрагивали, уголки губ кривились в странных гримасах. В эти моменты женщина прижимала руки к груди, чувствуя, как под рёбрами сильно колотится сердце. От радости она даже не могла дышать. Но вскоре лицо мужа принимало прежнее спокойное выражение, и он вновь становился похож на покойника. Анна Петровна горестно вздыхала и принималась плакать.

Настасья тоже частенько заглядывала к больному свёкру, помогала его мыть, ворочать с боку на бок и переодевать в чистую рубаху. Иногда она сидела у его кровати по ночам вместо Анны Петровны.

Матрёна же совсем не заходила в спальню больного. Она всячески избегала просьб Настасьи присмотреть за ним, ссылаясь на работу по хозяйству. А если ей всё-таки приходилось оказаться в душной, жарко натопленной спальне по поручению свекрови, то она даже не смотрела в лицо Кощея – боялась, что её взгляд или присутствие пробудят мужчину ото сна. Каждую ночь она молилась, чтобы Яков Афанасьич не просыпался никогда. Это было её единственное желание.

Вся мужская работа во время болезни главы семейства легла на Тихона, который тут же расправил плечи, повзрослел, возмужал и осмелел. Поначалу ему было сложно, тяжело, но зато теперь никто его не унижал, не одёргивал, никто не смеялся над ним, как раньше. Он учился применять силу, терпению и выносливости, учился где-то быть мудрым и расчётливым, а где-то – строгим и безжалостным. Он учился защищать свой дом и женщин, живущих в нём. Пока Анна Петровна лила слёзы по мужу и чахла, усыхая на глазах, Тихон рос, креп и становился настоящим мужчиной. Матрёна всё время была рядом – где-то подсказывала, где-то помогала, а где-то вытирала краем фартука слёзы молодого хозяина дома.

Время шло, бесследно утекало в туманную даль, словно полноводная река. И вот спустя четыре года, посреди зимы, когда Тихону аккурат исполнилось семнадцать лет, к Якову Афанасьичу вдруг вернулись силы. Произошло это не сразу – впервые он заговорил, когда Матрёна по просьбе Настасьи мела пол в его комнате.

– Матрёна... Матрёна... – раздался вдруг хриплый голос.

Матрёна вздрогнула, выронила метлу из рук и выбежала из комнаты.

«Куда ты, дура? Возьми полотенце, да и придуши его, делов-то!» – мысленно приказала она себе, стоя за дверью и переминаясь с ноги на ногу от волнения.

Но сердце колотилось в груди как бешеное, а руки тряслись. И пока она собиралась с духом, Яков Афанасьич, словно почуяв, что сноха замышляет что-то недоброе, завопил на весь дом.

– Ааааа! Где вы все? Куда запропастились? Матрёна! Настасья!

Матрёна сжала кулаки, покраснела от ярости, но сделать что-либо уже не успела. На шум из кухни тут же прибежали Настасья и Анна Петровна.

– Ах ты, батюшки, Яков Афанасьич, голубчик наш! Очнулся! Радость-то какая! Ой-ой-ой!

Женщина запричитала сквозь слёзы, погладила мужа по голове и лицу, поцеловала страстно его исхудавшие щёки.

– Ой, брысь, не трожь меня! Чего стонешь, жена? Лучше чаю копорского мне налей! Страсть как чаю хочется, сто лет не пивал, – недовольно проговорил Яков Афанасьич, небрежно отмахиваясь от плачущей женщины.

– Чаю? Налью-налью, голубчик мой! – ласково откликнулась Анна Петровна, у которой, кажется, даже слух улучшился от такой великой радости.

Она обернулась к снохам, и тут же лицо её изменилось, а голос стал неприятным и резким:

– Матрёшка! Неси свёкру копорского чаю! Да поскорее, не копошись там долго! А потом беги за Тихоном, скажи, что отец очнулся!

Матрёна выразительно взглянула на Настасью. Та стояла у стены бледная и растерянная.

– Как же так, Матрёна? – жалобно спросила она.

Матрёна пожала плечами и прошла мимо, сжав кулаки от злости. Тёмно-карие глаза её были полны ненависти.

– Даст Бог, не встанет! – пробубнила она.

* * *

К лету Яков Афанасьич стал шевелить руками и ногами и наконец в один из дней поднялся с постели, тяжело дыша.

– Дай, отец, подсоблю тебе!

Тихон подошёл к родителю и положил его слабую руку на своё широкое плечо.

– Когда-то я тебя учил ходить, сын, а теперь вот тебе довелось долг мне отдать и научить ходить меня. Пока я лежал, ты вон как вырос! Плечи твои уж больно вширь раздались. Любо на тебя посмотреть! – с гордостью произнёс Яков Афанасьич.

Постепенно мужчина обрёл свою прежнюю силу, да что там, он будто стал ещё сильнее. Тихон, отвыкший подчиняться отцу, теперь с трудом это делал. Ему, уже привыкшему быть хозяином, стало в тягость выполнять волю отца. Поэтому как-то он сказал, что собирается отделяться от них с матерью. Анна Петровна ахнула, когда Настасья погромче прокричала ей в ухо, что только что сказал Тихон.

– Куда ж ты от нас, сынок? – спросила она расстроенно.

– Недалеко, маманя! На другой край деревни. Пока лето, хочу дом для нас с Матрёной поставить. Поможешь, отец?

Яков Афанасьич промолчал, лицо его стало задумчивым. А потом он поднялся из-за стола, взял с полки бутылку мутной корчмы и плеснул в чашки себе и сыну.

– Садись, сынок, выпьем, побалакаем. Такие дела быстро не решаются.

Яков Афанасьич прогнал всех с кухни, и они уселись с сыном друг против друга. Взгляд отца был пристален и суров. Он смотрел на Тихона и будто силился понять по его лицу, насколько он повзрослел, справится ли он с той свободой, которую от него требует.

– Что же, с жёнкой своей чёрноглазой, получается, уже живёшь, времени зря не теряешь? – спросил Яков Афанасьич, сощурившись.

Глаза его превратились в щёлки, губы презрительно скривились.

Тихон опустил голову и покраснел, точно юнец, – так ему стало стыдно. С Матрёной как муж он ещё не жил, но с отцом говорить об этом ему не хотелось. Неопределённо кивнув, Тихон спросил:

– Так ты мне с домом-то подсобишь, батя? Я тебе потом всё возверну, клянусь. И деньгами, и трудом – всем отработаю!

Яков Афанасьич часто заморгал, а потом положил ладонь на плечо сыну.

– Дом – это хорошо, сынок. Это очень хорошо. Конечно, я во всём тебе подсоблю! Вот только спешишь ты, надо бы повременить пока с домом.

– Это ещё почему же? – спросила Матрёна, вошедшая в это время на кухню, чтобы процедить вечерний надой.

– Тебе разве слово давали? – рявкнул Яков Афанасьич, сурово взглянув на Матрёну.

– Так ведь вы, всё одно, об нас с Тихоном балакаете! – сказала Матрёна, дерзко взглянув на свёкра.

Её тёмные глаза сверкнули, на щеках выступил румянец.

– Ох и дурная баба тебе досталась, Тишка! Вырвать бы с корнем её длинный язык! – недовольно проворчал мужчина.

– Матрёна, ступай во двор. Не дело тебе с мужиками сидеть! – непривычно строгим голосом сказал Тихон.

Матрёна удивлённо посмотрела на мужа, нахмурилась, но спорить не стала, сняла передник, схватила пустые вёдра и вышла. Но, вместо того чтобы идти за водой, она остановилась в сенях, прижалась спиной к деревянной стене и замерла.

– Чтоб дом строить да детьми обзаводиться, надо сначала настоящим мужиком стать, Тихон! – по-отечески строго проговорил Яков Афанасьич. – А на это, сынок, время требуется.

– Батя, дак я же... – начал было Тихон, но отец махнул на него рукой.

– Молчи, Тишка, да слушай, что отец говорит! Всё равно всё будет так, как я скажу.

Яков Афанасьич выпил рюмку, закусил квашеной капустой, причмокнул от удовольствия и вытер ладонью рот. Потом он звонко хлопнул Тихона по спине и произнёс:

– Я тебя на заработки решил отправить, сын. Осенью поедешь в соседний уезд лес валить. Год-два отработаешь, окрепнешь, вернёшься с деньгами, тогда и дом тебе поставим, какой пожелаешь. А с жёнкой твоей ничего тут не случится. Мы с матерью проследим за ней. Будет как миленькая у окошка сидеть да тебя поджидать.

На кухне повисло молчание. У Матрёны за стенкой сердце упало вниз. На работы мужики уходили надолго, парой лет никто не отделывался. А кто-то и вовсе назад не возвращался. Что же она будет делать тут без Тихона? Как будет жить? Как сможет противостоять свёкру? Нет, нет и нет! Так быть не должно!

На Матрёну вдруг накатил такой жуткий страх, что она не могла ни двинуться с места, ни вздохнуть. Ведро выпало из её ослабевших рук и с грохотом упало на пол, ноги подкосились, в глазах потемнело. Тихон выбежал на шум и увидел жену, лежащую на полу без чувств...

Глава 5

Горькая разлука

– Чувствую, что случится что-то плохое. Будто не на полгода, а навсегда мы с тобой, Тиша, разлучаемся. Тоска сердце гложет, будто огромный червь. Говорить, и то больно. До того в груди жжёт, сил никаких нет!

Матрёна вытерла ладонями мокрые щёки и уткнулась лицом Тихону в плечо. Прощаться с мужем было тяжело, даже тяжелее, чем она думала.

– Ты не забывай обо мне, ладно? – всхлипнула она.

– Да как мне забыть о тебе, Матрёна? Если б можно было, я бы своё сердце вырвал из груди и тебе отдал.

Они крепко обнялись и какое-то время сидели так, вдыхая запах друг друга, пытаясь запомнить его, сохранить, спрятать поглубже в памяти. Потом Матрёна отстранилась, взглянула на мужа и улыбнулась грустно.

– Знаешь, Тихон, а ведь когда я только пришла в ваш дом, я тебя считала мальчишкой. Да-да! Так тебя и звала про себя – сопляк.

Тихон тоже улыбнулся, и на его лице появились ямочки. Матрёна очень любила эти ямочки. Она с каждым днём всё сильнее влюблялась в своего мужа, который относился к ней не так, как другие люди. Тихон заботился о ней, баловал, будто она была ребёнком. И она, в свою очередь, не кривлялась и не зазнавалась перед ним, была такая, какая есть. Им было интересно вместе, они часами могли говорить друг с другом, смеяться и дурачиться.

За те четыре года, что они прожили без отцовского гнёта, между Тихоном и Матрёной сложились самые доверительные, искренние отношения. Они стали друзьями, но дружба эта же плавно переросла в более глубокое чувство. Они испытывали потребность быть вместе, находиться рядом или хотя бы поблизости, чтобы можно было переглянуться время от времени. Они оба всё ещё смущались от случайных, неловких прикосновений, и Матрёна была уверена, что внутри Тихона всё дрожит в эти моменты, как дрожало внутри неё самой. Они начинали сближаться – медленно, неторопливо, растягивая эти волнительные чувства, боясь нарушить их красоту и целомудрие.

В день, когда очнулся Яков Афанасьич, Тихон впервые поцеловал Матрёну. Это случилось утром, когда они вдвоём возвращались с пастбища. Они шли босиком по пыльной дороге, обсуждая недавний случай, произошедший в деревне: Игнат Ильич, женатый сосед тётки Серафимы, привёл в дом молодую цыганку якобы в помощницы своей больной жене Дарьюшке.

– Я думаю, он Дарьюшку крепко любит, вот и взял помощницу на время её болезни. Она ведь тяжело хворает, с постели не встаёт! – сказал Тихон, посасывая травинку.

– Любит, говоришь? Жену молодую до хвори довёл и помощницу взял – девку распутную. Разве ты не знаешь, чем эта цыганка Маруська в деревне промышляла? – усмехнулась Матрёна.

Тихон смутился, замолчал, а потом отбросил в сторону травинку и резко выпалил:

– Ох, Матрёна! Не знаю я, что у вас, у девок, на уме! Больно уж вы мудрёно устроены, да и хитрости вам не занимать. Но я знаю и то, что если парень девку любит, то всё для неё сделает. Ночами не спит – думает, чем её завтра порадовать!

Он резко остановился, притопнув. Пыль под его голой ступнёй взметнулась столбом. Матрёна замедлила шаг, обернулась с удивлённым лицом. Тихон стоял позади, широко расставив ноги и сжав кулаки.

– Ты чего, Тиша, так раззадорился? Да бог с ним, с Игнатом Ильичом и его бабами! Глянь-ка, гроза собирается. Побежали скорее домой!

Небо вокруг и вправду быстро затягивалось низкими чёрными тучами. На короткие мгновения на улице стало темно и тихо. Это была мёртвая тишина – такая всегда бывает перед грозой. Длилась она совсем недолго, а потом мощный порыв ветра задрал вверх подол Матрёниного платья, бросил выбившиеся из косы пряди тёмных волос на лицо.

– Бежим скорее домой, Тиша!

Девушка протянула ему руку, но Тихон продолжал стоять на месте. Он, казалось, не замечал ничего вокруг. Лицо его стало бледным и задумчивым.

– Люблю я тебя, Матрёшка, – тихо проговорил он.

Ветер сорвал его слова с губ, закружил в воздухе.

– Что? Не слышу! – прокричала Матрёна.

Повторять Тихон не стал. С неба на лица парня и девушки, стоящих напротив друг друга, упали первые крупные капли, а потом дождь обрушился на землю сплошной стеной. Мощный раскат грома заставил задрожать землю под их ногами. Матрёна завизжала, и тогда Тихон, будто очнувшись от дрёмы, схватил её за руку, и они побежали. Матрёна ничего не видела, глаза заливала дождевая вода.

– Тиша, нам надо где-то укрыться! – кричала она.

Тихон и сам это знал – непогода разгулялась не на шутку. Поэтому он затащил Матрёну в первое попавшееся укрытие. Это был старый амбар с покосившейся крышей, из частых щелей которой текла вода. Они присели в углу на охапку старой, пропахшей крысами, соломы – оба насквозь промокшие, озябшие. Тем не менее Тихон снял с себя фуфайку и накинул её на плечи Матрёне.

– На вот, а то у тебя зубы стучат, – сказал он.

Матрёна закуталась в фуфайку, потом взглянула в лицо своего молодого мужа и спросила:

– А как же ты? Ты ведь замёрзнешь в одной рубахе!

Тихон усмехнулся и приосанился.

– Я ведь мужик! – гордо сказал он. – Мужикам ни мороз, ни зной не страшны.

Матрёна вдруг резко повернулась к нему и поцеловала в щёку. Это было первое проявление чувств с её стороны. Тихон весь напрягся, место, которого коснулись девичьи губы, зажгло огнём. Дождь стучал по крыше, ветер на улице страшно завывал, Матрёна сидела рядом, она была так близко к Тихону, что он ощущал травяной запах её мокрых волос, вдыхал сладостный аромат её дыхания. Матрёна поцеловала его. Много ли значит её поцелуй? Это благодарность или нечто большее?

– Ты мне на улице что-то сказал, да я не расслышала из-за ветра, – прошептала Матрёна.

– Я сказал, что люблю тебя, – произнёс Тихон. – Я люблю тебя, Матрёшка. Всё внутри горит, когда ты рядом.

Сказав это, Тихон почувствовал небывалое облегчение. Он так давно мечтал признаться девушке в своих чувствах, что теперь не верил в то, что наконец-то смог это сделать. Матрёна уже давно стала Тихону самым близким человеком, его лучшим другом, всегда готовым прийти на помощь. Она относилась к нему с уважением, всегда считалась с его мнением, спрашивала совета, будто не она, а он, Тихон, был старше и мудрее. Благодаря ей он, будучи безусым юнцом, смог почувствовать себя настоящим хозяином отцовского дома.

Матрёна всегда подбадривала его, убеждала в том, что он всё сможет, что у него всё получится. И так и выходило – он преодолевал все преграды, справлялся с трудностями, работал вместо отца, не жалея себя, не боялся брать на себя ответственность. Да, он давно был влюблён в свою жену, но до признания, до самих заветных слов, дело никогда не доходило. А теперь на улице буйствовала гроза, а внутри у Тихона – страсти, его молодые, искренние чувства в один миг выплеснулись наружу, и Тихон испытал невероятное облегчение. Он смотрел на жену и впервые не робел от страха. С души его словно упал тяжёлый камень, который до той минуты мешал дышать.

То ли гроза так подействовала на Тихона, то ли близость Матрёны свела его с ума, но он вдруг совсем осмелел, наклонился к Матрёне и поцеловал её в губы. Она поначалу опешила, вцепилась Тихону в плечи, но пальцы её скоро ослабли, а губы раскрылись навстречу первому, неловкому поцелую. За хлипкими деревянными стенами амбара бушевала гроза, а внутри на полу, покрытом старой, полусгнившей соломой, расцветал невидимый, прекрасный цветок, имя которого старо, как мир. Любовь.

Матрёна и Тихон впервые посмотрели друг на друга не как верные друзья, а как настоящие муж и жена: их глаза были полны страсти, которой обоим хотелось дать волю. Но ни он, ни она не смели выпустить её наружу, пока что достаточно было и того, что они держались за руки и прикасались друг к другу губами. Это уже было счастьем.

– Я люблю тебя, Матрёшка, – повторил Тихон.

Девушка помолчала, а потом прошептала в ответ:

– И я тебя люблю, Тиша. Так люблю, что того гляди, сердце из груди выпрыгнет и взлетит в воздух. Как птица оно в моей груди сейчас трепещет!

Тихон поспешил прижать к себе Матрёну, и губы его расплылись в широкой улыбке, а на глазах блеснули слёзы от избытка чувств. Матрёна слушала, как бьётся сердце мужа, прикрыв глаза от счастья.

– Это чудо какое-то, Тиша! Чудо, иначе и не скажешь! – прошептала она. – Нас с тобой, можно сказать, насильно женили, а мы взяли и прикипели друг к другу. Я ведь думала, что мне всю жизнь тебя терпеть придётся, как многие бабы своих мужей терпят... А вот оно как... Всё у нас по любви будет!

– Я тебя буду беречь! Я тебя на руках буду носить! – страстно проговорил Тихон, целуя Матрёну в макушку. – Ты со мною самой счастливой будешь! Подарками тебя задарю! Денег заработаю – всё, что захочешь, куплю! Дом для нас выстрою!

– Обещаешь, что выстроишь? Я своей семьёй жить хочу, Тиша! Подальше от твоего отца.

Матрёна подняла голову и жалобно посмотрела Тихону в глаза.

– Богом тебе клянусь, Матрёшка. Всё будет так, как я сказал!

Матрёна кивнула и довольно улыбнулась. Никогда прежде она не была так счастлива, как в то ненастное утро. Давно уже она млела от одного взгляда Тихона, давно уже мечтала о том, чтобы он сделал первый шаг к их сближению. И вот это случилось. Сердце Матрёны и вправду готово было разорваться от любви. Она смотрела в ясные глаза любимого и не могла насмотреться, хотелось утонуть в них, как в омуте. Душу Матрёны наполнило сладостное предвкушение близкого счастья.

Когда гроза стихла, Тихон с Матрёной пошли к дому, держась за руки. Обоим хотелось, чтобы эти счастливые мгновения не кончались.

Но, как назло, в тот же день после обеда, когда Тихон был в поле, очнулся от болезни Яков Афанасьич...

* * *

Пока свёкор медленно, но верно поправлялся, Тихон с Матрёной своих чувств никому не показывали. Но почти каждый вечер они вдвоём сбегали в старый амбар, чтобы вдоволь нацеловаться и насмотреться друг на друга.

– Прошу, Тиша, давай поскорее начнём свой дом строить! Твой отец поправится и нам спокойно пожить не даст! – шептала Матрёна на ухо парню.

– Хорошо, Матрёнушка, вот как отец оклемается окончательно, так сразу и начнём строительство.

Матрёна вздыхала и качала головой. Была бы её воля, она бы прямо сейчас ушла из этого ненавистного дома, где она опять не могла спокойно спать ночами. С тех пор как свёкор пришёл в себя, ей постоянно мерещились его тяжёлые шаги по лестнице, она вздрагивала от малейшего шороха. В какие-то особенно тревожные моменты ей страстно хотелось всё рассказать, пожаловаться Тихону, но потом она понимала, что это ни к чему хорошему не приведёт, а может довести до кровопролития или другой трагедии.

Нет уж, Матрёна будет молчать о грехах Якова Афанасьича, пусть он сам об них перед Богом отчитывается, когда придёт пора. А пока... Она постарается избегать его сальных взглядов и жадных рук, пытающихся облапать её при каждой встрече. Ей как-то нужно дождаться того момента, когда Тихон построит для них дом. Сжать зубы, набраться терпения и дождаться.

Матрёна была настроена решительно, но лишь до тех пор, пока Яков Афанасьич не объявил сыну о своём решении. Едва она услышала, что Тихон уедет из деревни на заработки, ей стало дурно: голова закружилась, в глазах потемнело, ноги стали мягкими и неустойчивыми, словно наполнились соломой. Всё внутри Матрёны оборвалось и полетело вниз, и сама она потеряла сознание. Когда она падала на пол, ей показалось, что она летит вниз с огромной высоты в холодный чёрный омут беспамятства.

* * *

Прощаться было тяжело. Слёзы катились по Матрёниному лицу, и она не успевала вытирать их.

– Не хочу, чтобы ты уезжал. Не хочу, не хочу... – повторяла она.

– Я не навсегда покидаю тебя, Матрёнушка, – ответил Тихон. – Всего-то полгода меня рядом не будет. Так хоть отец от меня отвяжется. А то всё никак не может понять, что я уже не ребёнок, а мужик.

– Что с тобою спорить, Тиша. Ты уже всё решил... – всхлипнула Матрёна.

– Не спорь, милая, не рви мне душу!

Лицо Матрёны потемнело, она отвела глаза в сторону. Она знала, что старый Кощей сына из дома отсылает, чтобы тот не мешал ему свою цель преследовать – подчинить её себе, сломить её волю, вынуть её душу из тела и растоптать, чтобы она, Матрёна, стала его рабынею, как сделала это в своё время Настасья, а до неё Аксинья, жена старшего сына. Но она не станет его очередной жертвой ни за какие коврижки. Как раньше отбивалась от его похождений, так и теперь отобьётся. А может быть, вспомнит о своём старом плане и убьёт его. Кулаки Матрёны непроизвольно сжались, брови нахмурились, взгляд потемнел.

– Злишься на меня? Не злись, милая. Дни быстро пролетят. Не успеешь соскучиться, как я уже обернусь назад.

Тихон взял руки Матрёны и поцеловал сначала одну, потом вторую. Матрёна вздохнула и кивнула головой. Наклонившись к лицу мужа, она поцеловала его в губы. Тихон весь напрягся, задрожал от страстных поцелуев. С каждым разом ему всё сложнее было сдерживаться, он мечтал обладать Матрёной, мечтал увидеть её нагой и прижать к своему разгорячённому телу. Тихон грезил о жене по ночам, просыпался в поту и стонал от невыносимого одиночества. Но что-то не позволяло ему перешагнуть эту невидимую черту, разделяющую их, он робел и смущался. Вот и теперь, прощаясь с любимой, он, хоть и с трудом, но отстранился от неё и проговорил хрипло:

– Вот вернусь и будем с тобою жить как муж и жена, будем спать в одной постели.

Матрёна покраснела и прошептала Тихону на ухо:

– Зачем же ждать, Тиша? Я и сейчас готова тебе всю себя отдать!

Но Тихон покраснел и убрал Матрёнины руки со своей шеи.

– Так будет правильно, – твёрдо сказал он.

Матрёна не стала спорить. Положив голову мужу на грудь, она замерла, закрыв глаза. И снова на душе у неё стало тяжело. «Что-то плохое случится. Что-то ужасное произойдёт и очень скоро!» – так и звенело у неё в голове. Она пыталась отогнать плохие мысли от себя, но ничего не получалось. Скверное предчувствие намертво засело внутри. Как теперь и жить?..

* * *

После того как Тихон уехал на заработки, Матрёна загрустила. Её словно лишили чего-то жизненно важного, от её тела будто оторвали кусок плоти – так ей было больно. Оказывается, она настолько сильно привыкла к Тихону, что без него ей стало так тоскливо, что по утрам не хотелось вставать с постели и выходить из своей комнатушки. Но работа не ждала. Яков Афанасьич, как и раньше, загружал Матрёну так, что она не успевала в течение дня даже крошки хлеба перехватить.

– Пускай, – думала Матрёна, – под юбку не лезет, и то хорошо!

Но так продолжалось недолго. Вскоре свёкор стал проявлять к молодым снохам свой прежний интерес. Девушки вновь сблизились, ведь общая беда всегда роднит. Да и вместе было легче давать отпор, поэтому теперь Настасья ночевала чаще у Матрёны, чем у себя, боялась, что раз мужчина оправился от болезни, то скоро наведается к ней. Ночью девушки ютились на узкой кровати, прижимались друг к другу спинами и тихонько переговаривались между собой.

– Жаль вас с Тихоном. Вы с ним в последнее время что голубки были. Любо-дорого смотреть на таких влюблённых, – как-то прошептала Настасья.

Потом она повернула голову к Матрёне и спросила заговорщическим тоном:

– Признавайся, Матрёшка, ты с мужем уже ночевала?

Матрёна покраснела и уже хотела было огрызнуться Настасье в ответ, что это вовсе не её дело, но осеклась. Она вспомнила светлое лицо Тихона, длинные волнистые вихры, голубые глаза. Сердце её зашлось тоской.

– Нет, – прошептала она.

Настасья разочарованно вздохнула. А потом зло произнесла:

– Лучше бы наш Кощей никогда не просыпался. Спал бы и спал, точно бревно. Хорошо мы без него жили, правда, Матрёшка?

Матрёна промолчала. Эти четыре года были непростыми. Они много работали, переживали за своё будущее, но при этом никогда у них не было так легко на душе. Матрёна тогда засыпала и просыпалась с улыбкой на лице, несмотря на все трудности и непосильную работу. Это было счастливое время, и Тихон был всё время рядом.

– Настасья, давай его убьём... – прошептала Матрёна, – Помнишь, мы с тобой хотели?

Она села на кровати и посмотрела на Настасью дикими глазами.

– Вот как задумывали раньше, так и сделаем. А? Чего молчишь? Разве не хочешь ты покарать его за всё? Неужто передумала?

Настасья затряслась от страха, обхватила себя руками и проговорила в ответ:

– Я с тобой заодно, Матрёна. Как ты, так и я.

Чёрные глаза Матрёны светились в темноте, они с Настасьей взялись за руки и до самого утра шептались, о чём и подумать бывает страшно – об убийстве живого человека.

* * *

Спустя неделю Настасья забежала в коровник к Матрёне бледная, как мел.

– Сегодня! – запыхавшись выпалила она.

– Что сегодня? – удивлённо спросила девушка, оторвавшись от коровьего вымени и подняв голову.

– Сегодня Кощей ко мне придёт. Так и сказал! Анна Петровна на базар ушла, и я одна в кухне стряпала. Он ко мне сзади, как кот, подкрался и давай юбки задирать! Насилу отбилась от окаянного! Сказалась, что ночью у себя его ждать буду.

Матрёна встала и изо всех сил пнула ногой по пустому ведру. Оно со звоном упало на пол, покатилось в угол, корова, ждущая дойки, протяжно замычала.

– У, Кощей! – воскликнула Матрёна, – значит, всё-таки не ошиблись мы, он опять за старое взялся?

Настасья кивнула, всхлипнула и разрыдалась, прижав ладони к лицу.

– Я не вынесу больше этого! Не вынесу! Мне не дождаться моего Мишеньку! Уж лучше утопиться в озере! Вот пойду и утоплюсь!

Матрёна схватила Настасью за плечи и затрясла её.

– Ну-ка, хватит реветь! Сделаем, как решили. Вдвоём справимся. Поняла?

Настасья взвыла напоследок, потом изо всех сил ударила себя ладонью по щеке и вытерла слёзы.

– Ты только не бросай меня, Матрёшка, – жалобно попросила она.

– Не боись, не брошу!

Матрёна поставила ведро под корову и снова уселась доить.

– Нож не забудь! – крикнула она вслед Настасье, которая уже бежала к двери.

– Он уже под моей подушкой, – откликнулась та.

Матрёна подоила коров, бездумно выполняя привычные действия. Голова её была полна мыслей, которые были настолько далеки от дойки, насколько север далёк от юга.

Вечером Матрёна забежала в свою комнатушку лишь на минуту, а потом спустилась к Настасье. Та сидела на кровати, сложив руки на коленях.

– Я боюсь! – прошептала она. – Не стоит нам за это браться, грех на душу ляжет...

– Нет, Настасья! – твёрдо сказала Матрёна. – Ни ты, ни я больше терпеть посягательств снохача не будем!

Она достала из-за пазухи верёвку и сложила из неё петлю. Отдав верёвку Настасье, она забралась в постель вместо неё, натянула одеяло до самого подбородка и взяла в руки нож. Настасья растерянно стояла посреди комнаты и смотрела то на Матрёну, то на дверь.

– Отойди к стене и жди. Он, того гляди, придёт! – строго приказала Матрёна.

Настасья послушно отошла, вжалась в стену, притихла. Какое-то время они ждали, прислушиваясь к мнимой тишине дома, а потом лестница заскрипела, оповещая о том, что тот, кого они ждут, скоро будет здесь.

– Я сейчас умру от страха, – прошептала Настасья.

Матрёна и сама чувствовала себя маленьким, загнанным в ловушку зверьком, но, пересилив себя, ответила:

– Не бойся, Настасья, у нас всё получится!

Мужчина, как назло, поднимался по крутой лестнице очень долго. У Матрёны даже ладони вспотели от напряжения. Она положила нож на грудь и обтёрла ладони о сарафан. И тут дверь комнатушки скрипнула и открылась. На пороге застыла тёмная фигура.

– Ну здравствуй, Настасья, давно я к тебе не хаживал. Поди, забыла уж меня? Поди, мужа ждёшь?

Яков Афанасьич остановился посреди комнаты, глядя на Матрёну, которая отвернула лицо к стене, чтобы мужчина не заметил подвоха.

– Если мужа ждёшь, то не жди. Не вернётся он. Твой Миша на чужой стороне другую жёнку нашёл, там и останется после службы. Такую весть я получил от него.

Матрёна обомлела и испугалась, что Настасья сейчас выдаст себя. Она повернула голову и увидела, что та стоит, зажав руками рот. Лицо её сморщилось, как от сильной боли.

– Я думал, ты заревёшь. А ты вон как, не всхлипнула даже. Ты умница, сразу поняла, что со мною лучше, чем с ним. Кто он, и кто я... Пусть не возвращается! Будем считать, что умер наш Мишка!

Мужчина вздохнул и присел на край кровати. Матрёна крепче сжала рукоятку ножа.

– Я тебя не оставлю, Настасья. Из дома не прогоню, не переживай. Будешь жить при нас аки вдова.

Яков Афанасьич наклонился к лежащей в постели Матрёне, и, когда его тёплое, кислое дыхание коснулось её щёки, она резким движением откинула в сторону одеяло и вонзила нож в его тело. Мужчина успел увернуться, нож вошёл куда-то в бок.

– Матрёшка? Ах ты, гадюка!

Он яростно зарычал, скрутил Матрёне руки и повалил её на кровать.

– Настасья! Ну чего же ты? – закричала Матрёна, трепыхаясь изо всех сил и пытаясь вывернуться из крепких мужских рук.

Настасья медленно подошла к своему мучителю и дрожащими руками накинула ему на шею петлю. Но затянуть её так и не смогла – из нее будто выкачали все силы. Лицо её было бледным и печальным. Она опустила голову, и верёвка выпала из её рук.

Яков Афанасьич, кряхтя от напряжения, обернулся и рявкнул:

– Так ты, значится, ты предала меня, Настасья? Убить меня, своего благодетеля, вознамерилась? Ну, гадина! Ну я задам тебе!

Настасья завыла во весь голос, и Матрёна, пользуясь секундным замешательством Кощея, сползла на пол, схватила табуретку, стоящую за кроватью, и изо всех сил стукнула ею мужчину по голове. Тот замер, взгляд его остекленел, а через мгновение тело его безвольно рухнуло на пол.

Настасья подскочила к свёкру, заглянула в его лицо и прошептала испуганно:

– Убила... Ты его убила, Матрёшка...

Глава 6

Страшная тайна

Матрёна медленно подошла к лежащему на полу Якову Афанасьичу и коснулась кончиками пальцев его неподвижного лица. Глаза свёкра были страшно выпучены, рот приоткрылся в жуткой гримасе. Настасья была права – он точно мёртв, теперь у Матрёны не осталось в этом сомнений. Теперь она по-настоящему убила его. Убила! Её передёрнуло от отвращения.

– Господи, что делать-то? Что теперь делать-то? – без конца причитала Настасья.

Она металась из угла в угол, теребя пальцами свои и без того растрёпанные рыжие кудри. Матрёна молчала и внимательно смотрела на покойника. Взгляд её потемнел, лицо стало мёртвенно бледным, но внутри себя она ощущала какую-то неведомую, злую силу, которая росла с каждой минутой.

– Отнесём его в лес и оставим там, – спокойно сказала она, – разве ты не рада, Настасья?

– Ох... – только и смогла выдохнуть до смерти перепуганная девушка.

Они стащили тело свёкра вниз по крутой лестнице, вытянули за ноги на улицу и кое-как заволокли на телегу, на которой обычно возили дрова и сено. На телеге они повезли мёртвого Кощея прямиком к лесу. Сонный конь спотыкался, и Матрёна то и дело подгоняла его.

– Ну же, Гнедой, быстрее, миленький!

Доехав до леса, они привязали коня к дереву и дальше потащили тело свёкра волоком. Он был тяжёл, и вскоре обе девушки выдохлись.

– Я больше не могу! – тяжело дыша, простонала Настасья, – давай его тут оставим!

Матрёна поднялась, огляделась вокруг и, заметив неподалёку крутой овраг, утопающий в зарослях папоротника, потащила мертвеца к нему. Пока Настасья сидела на земле, прижимаясь спиной к шершавому стволу ели и тяжело дыша, Матрёна скинула свёкра в овраг и обтёрла руки о сарафан. Вернувшись к Настасье, она присела рядом с ней.

– Неужели всё? – прошептала Настасья, вытирая слёзы, которые без конца катились по её щекам.

– Всё! Свобода! – радостно улыбнувшись, воскликнула Матрёна.

Но Настасья не улыбнулась в ответ. Поднявшись с земли, она обеспокоенно спросила:

– А если его тут кто найдёт?

– Ну, найдёт и найдёт. Мы-то тут при чём? – пожав плечами, ответила Матрёна. – Мы ничего не видали, ничего не знаем, спали себе спокойно по своим комнатам!

Они немного постояли, обнявшись, а потом вернулись к телеге. Обратный путь к дому занял гораздо меньше времени, потому что на небе тонкой полоской уже занималась заря, и ночная тьма быстро рассеивалась в прохладном утреннем воздухе. Никто не встретился им на пути, петухи запели только тогда, когда они ступили на свой двор. Всё было им на руку.

Зайдя на цыпочках в дом, девушки тихо, как две мыши, прошмыгнули к лестнице, поднялись наверх и скрылись одна за другой в комнате Настасьи. Обеим очень хотелось спать, но ложиться в постель не было смысла – уже через четверть часа Анна Петровна шаркающими шагами вышла из своей спальни. Что-то бубня себе под нос, женщина шумно закопошилась в кухне: принялась растапливать печь и греметь чугунками.

Настасья пригладила ладонями свои кудри, повязала на голову косынку, пощипала пальцами щёки для румянца и повернулась в сторону Матрёны, избегая встречаться с ней взглядом.

– Я пошла, а не то она, чего доброго, заподозрит неладное. Ты переплети косу и тоже спускайся, работы много.

Матрёна кивнула и взяла гребень. Распустив волосы, она присела напротив комода, на котором стояло маленькое мутное Настасьино зеркальце. Матрёна замерла, уставившись на незнакомку, которая пристально смотрела на неё из зеркального отражения. Её лицо было худым и бледным, губы плотно сжались, а глаза были полны чёрной тьмы. И тьма эта была такой глубокой, такой пугающей, что Матрёна не выдержала, опустила голову и стала яростно чесать длинные спутанные волосы. Она не знала её, эту незнакомую девушку, что сурово смотрела на неё с мутной зеркальной поверхности. Это пугало её.

* * *

Анна Петровна мужа утром не хватилась. Он часто уходил на работу ещё затемно, поэтому она думала, что и сегодня ушёл, не сказавшись. Невестки же весь день не находили себе места от волнения, работали невнимательно, за что получали нагоняи от строгой свекрови. Девушки ждали «бури», поэтому всё валилось из их рук и работа делалась из рук вон плохо. Они знали, что, когда вечером Яков Афанасьич не явится с работы, Анна Петровна поднимет шум, примется плакать и искать его по всей деревне. А когда не найдёт...

– Успокойся. Самое трудное уже сделано, – утешала Матрёна плачущую украдкой Настасью, – дальше будь что будет! Главное, что Кощея больше нет! Он гниёт в лесном овраге.

Но Настасья не могла остановить слёз. Плакала она не столько из-за совершённого ими злодеяния, сколько из-за слов Якова Афанасьича об её Мише. Неужели муж и вправду позабыл её и решил остаться навсегда на чужой стороне? Куда же тогда ей деваться? Теперь она никому не нужная брошенка! Свёкор обещал её при себе оставить, а теперь его нет, и никому она больше в этом мире не нужна... Так думала Настасья и плакала снова и снова, вытирая опухшие глаза концом подола. Ей было страшно за своё будущее.

Вечером, когда снохи накрывали стол к ужину, Настасья споткнулась и разлила на пол щи, приготовленные для хозяина дома. Лицо её искривилось, и она уже собиралась заплакать, но Матрёна тут же подскочила к ней с тряпкой.

– Я всё уберу! Иди, Настасья, я уберу!

Анна Петровна, увидев беспорядок, завопила во весь голос, подскочила к Матрёне и принялась трепать её за косы, колотить по спине.

– Ах ты, неряха косорукая! Чем же мне теперь прикажешь хозяина потчевать? Мерзавка ты этакая! Погляди, вон чего натворила!

Свекровь таскала Матрёну за волосы из стороны в сторону, а потом взяла тряпку, которой та затирала щи с пола и принялась тыкать ею девушке в лицо.

– Сколько еды перевела! На, жри, гадина ты такая! Сегодня без ужина останешься!

Настасья стояла в углу кухни и плакала, глядя, как Матрёна сносит тумаки вместо неё.

– Чем я хозяина буду кормить? Чем? – кричала Анна Петровна.

– Ничем! – внезапно громко выкрикнула из угла Настасья.

Анна Петровна выпустила из рук Матрёнины волосы и медленно обернулась ко второй невестке.

– Чего ты сказала? Ну-ка повтори да погромче! – хриплым голосом спросила она.

– Ничем его кормить не надо! Мёртвый он! Помер ваш Яков Афанасьич! Некого вам больше щами кормить!

Матрёна округлила глаза и замахала на Настасью руками. Анна Петровна замерла, изумлённо раскрыла рот. Платок её съехал с головы, и седые волосы разлетелись в разные стороны. Её голова теперь напоминала сухой вересковый куст. Матрёна учуяла её запах – от свекрови пахло потом и старым, изношенным телом.

– Ты чего, Настасья, вконец ополоумела? Чего мелешь? – взволнованным низким голосом проговорила Анна Петровна, медленно подходя к Настасье.

– Не слушай её, маменька! – воскликнула Матрёна и загородила собой Настасью, толкая её плечом к лестнице. – Пусть она идёт к себе да выспится хорошенько. Уработалась, наверное, ерунду сущую говорит!

Но свекровь не спускала глаз с Настасьи. Лицо её было подозрительным.

– Знаю я, что вы Якова Афанасьича обе ненавидите. Думаете, больно строг он с сыновьями нашими? Или с вами строг? Нет! Мой муж всё правильно делает. Он и их, и вас воспитывает так, как предки наши молодое поколение воспитывали!

Анна Петровна обернулась и взглянула обезумевшими глазами на Матрёну.

– Вы обе ему смерти желаете? – брызжа слюной, выговорила она. – Да только не дождётесь! Скорее сами подохнете! А с ним ничего не сделается!

Она толкнула Матрёну в грудь, и та, поскользнувшись, упала прямо на разлитые по полу щи. Женщина подошла к окну, подняла занавеску, и её испуганное лицо тут же переменилось, посветлело. Обернувшись к невесткам, она радостно воскликнула:

– А вот и он, хозяин наш, идёт! Лёгок на помине!

– Кто-кто? – хрипло переспросила Матрёна, поднимаясь с пола.

Она подскочила к окну и увидела, что по тропинке к их воротам твёрдой походкой идёт мужчина. Внутри у неё всё похолодело от ужаса.

– Яков Афанасьич? Да как же это? Не может быть... – пролепетала Матрёна.

Она перекрестилась три раза, протёрла глаза и снова глянула в окно. По тропинке к дому шёл не кто иной, как свёкор. От его блестящей лысины отсвечивали закатные лучи, отчего казалось, что голова его светится огнём. Выражение лица мужчины было строгим и суровым, нос с горбинкой будто увеличился в размерах, на шее и руках виднелись царапины и кровоподтеки, одежда была порвана и перепачкана. Анна Петровна выбежала навстречу мужу и громко запричитала:

– Яков, что с тобой, миленький, приключилось? Почему ты весь израненный и грязный?

Мужчина вошёл в ворота и равнодушно прошёл мимо жены к дому. На крыльце он обернулся и сказал:

– Иди ложись спать, жена. Все разговоры, охи и вздохи оставь до утра. И я пойду лягу. Уж очень устал.

Матрёна с Настасьей переглянулись, и лица обеих девушек вытянулись, стали мертвенно-бледными.

– Я, наверное, сплю... – выдохнула Настасья.

– Нет, не спишь! – откликнулась Матрёна.

– Что же это тогда творится? Как он мёртвый домой вернулся?

– Не знаю, Настасья! Но нам надо бежать отсюда!

Матрёна схватила Настасью за руку и потащила за собой к чёрному ходу. Девушки выбежали из дома и спрятались в дальнем сарае, куда редко заходили за ненадобностью. Присев за высокими бочками с кислой капустой, они отдышались и взглянули друг на друга.

– Матрёна, что это? Как такое может быть? – прошептала Настасья.

– Не знаю! – ответила девушка.

Они прижались спинами к бочкам и затихли. Вскоре на улице послышались шаги, приближающиеся к сараю, и вот уже скрипнула покосившаяся дверь – мужчина вошёл внутрь.

– Тише, Настасья, тише! Голову пригни, авось не приметит.

– Он идёт, Матрёшка! Ой, мамочки! Как же так? Как же так-то? Он же был мёртв, я своими глазами видела!

Настасья затряслась всем телом, глянула глазами, полными дикого страха, на Матрёну, но та сжала её руку и приложила палец, пахнущий луковой шелухой, к обветренным губам девушки.

– Тише, – повторила она почти беззвучно.

Девушки обнялись, прижавшись друг к другу, склонили головы к самым коленям, чтобы их не было видно за высокими бочками, пропахшими кислой капустой.

Вскоре дверь сарая распахнулась, и где-то совсем рядом послышались мужские шаги.

– Настасья, Матрёна, ау, вы где запропастились?

Голос прозвучал ласково, но Матрёна только сильнее сжала руку Настасьи. Шаги стихли. По-видимому, мужчина остановился и высматривал девушек по тёмным углам.

– Выходите, я калачей с базара привез. Вкусные, мягкие, с маком. В прошлый-то раз ты, Настасьюшка, сказала, что за такой калач можно полжизни отдать. Я гораздо меньше прошу.

Мужчина хмыкнул и стал медленно обходить углы сарая, срывая на своём пути покрытую пылью паутину. Шаг за шагом он всё ближе подходил к притаившимся за капустными бочками девушкам.

– Настасьюшка, я же знаю, что ты страсть как любишь калачи с маком. Выходи-ка, голубушка, не зли меня.

Мужчина запнулся в темноте о ведро и с грохотом повалился на пол. Выругавшись, он поднялся на ноги и закричал, оборачиваясь по сторонам:

– А ну выходите обе, паскуды этакие, иначе несдобровать вам! Не хотите по-хорошему, тогда будет вам по-плохому. Забью обеих до смерти!

Настасья напряглась, обхватила руками голову, лицо её исказила гримаса ужаса. Матрёна поняла, что ещё чуть-чуть и она не удержится, закричит от страха. Прижав к себе её голову, она прошептала на ухо:

– Молчи, не слушай!

Под пальцами Матрёны потекло что-то тёплое – это Настасья закусила губу до крови.

– Настасьюшка! Выходи давай, не упрямься. Зачем ты эту кикимору противную, эту Матрёшку глупую, слушаешь? А? Ведь не подруга она тебе, только об себе вечно думает!

Мужчина был уже совсем рядом. Матрёна слышала его тяжёлое дыхание. Комок подступил к её горлу, она пыталась проглотить его, одновременно держа Настасью, которая дрожала как осиновый лист на ветру, за плечи.

– Выходи, Настасья, а не то я знаешь, что сделаю? – Мужчина помолчал, а потом произнёс зловещим голосом. – Я твою матушку зарежу, Настасья. Братики и сестрички твои меньшие сиротами останутся. Не жалко тебе их разве?

Настасья болезненно дёрнулась, но Матрёна удержала её за плечи.

– Сиди, дура, не слушай его! Всё это брехня! – прошептала она ей в ухо.

Но Настасья резко повернулась, укусила Матрёну за руку, а потом громко завизжала, прижав ладони к мокрому от слёз лицу.

– Вот вы где, голубушки мои! – приторно ласковым голосом проговорил мужчина.

Обе девушки поднялись на ноги, и он улыбнулся довольно. Он стоял напротив них – высокий, худой, жилистый, глядел круглыми, выпученными глазами, поводил длинным горбатым носом, будто вынюхивал что-то.

– Вот и вы, мои красавицы! А я вас ищу, ищу! Калачи уж скоро зачерствеют!

– Не трожь нас, Яков Афанасьич, не то мы всё Анне Петровне расскажем, – проговорила Матрёна.

Мужчина склонил голову набок, бросил злой взгляд на неё, потом посмотрел на Настасью, и лицо его смягчилось.

– Ступай, Настасьюшка, в дом. Полакомись пока что калачами. А я тут пока что с Матрёной побалакаю. Совсем она распоясалась. Где это видано, чтоб сноха так со свёкром говорила?

Настасья, всхлипнула, посмотрела на Матрёну большими глазами, полными ужаса, и стремглав выбежала из-за высокой бочки на свет, запинаясь и гремя пустыми вёдрами.

– Ешь сколько влезет, голубушка, не спеши! – крикнул мужчина вслед убегающей девушке, а потом произнес тихо, повернувшись к Матрёне, – а младшую сноху нужно научить, как уважать и почитать дорогого свёкра.

Матрёна судорожно оглянулась и схватила стоящие рядом вилы. Замахнувшись на Якова Афанасьича острыми зубьями, она зашипела:

– Не подходи, Кощей проклятый!

Мужчина замер на месте, из груди его вырвался тяжёлый вздох.

– Если б я знал, что ты такая вредная и упрямая, я бы тебя ни за что любимому младшему сынку в жёны не выбрал. Тётка твоя уж больно тебя расхваливала. Ох, Серафима! Лгунья старая! Лиса хитрая! Теперь-то я дотумкал – она же тебя просто поскорее из своего дома спровадить хотела. Надоела ты ей, обуза такая.

Мужчина сделал шаг навстречу Матрёне, но она подняла вилы выше.

– Признаться, ты мне уже надоела со своим норовом, Матрёна! Выкинуть бы тебя на улицу, да не могу. Люблю тебя. И что ты со мною сделала? Околдовала, не иначе!

Мужчина замолчал, а потом внезапно сделал резкий выпад в сторону Матрёны и схватился обеими руками за черенок вил. Силы в его худых и жилистых руках было немернно, он одной только рукой мог осадить коня на полном скаку. Поэтому вилы легко выскользнули из рук Матрёны. Девушка осталась стоять перед свёкром жалкая и безоружная. Мужчина отбросил вилы в сторону, осмотрел сноху с ног до головы и поманил к себе пальцем.

– Ну, иди же ко мне, не упрямься, – хрипло проговорил он, сверкнув чёрными глазами, – коли сама придёшь – и тебе калач маковый достанется. Платье тебе новое куплю, а к зиме – полушубок. Хочешь?

Матрёна не пошевелилась, стояла на прежнем месте, сжав зубы, глаза её сверкали лютой ненавистью.

– Не трожь меня, Яков Афанасьич!

– Ишь ты, какая непокорная. Как молодая кобылка. Уж я тебя объезжу, воспитаю хорошенько! А не хочешь по-хорошему, значит, будет по-плохому.

Матрёна стояла на месте. Мужчина весь напрягся, сдвинул брови.

– А ну, иди сюда! Всё равно будет по-моему! Я здесь хозяин! Я всем вам указ! Поняла?

Мужчина достал из-за пояса кнут и огрел им Матрёну. Девушка взвизгнула от боли, бросилась бежать, но тут же оказалась в капкане сильных мужских рук. Яков Афанасьич повалил её на грязный пол и резким движением задрал юбку.

– Помогите! Кто-нибудь! Убивают! Насилуют! – во всё горло завопила Матрёна.

Но никто не услышал крика, доносящегося из сарая на отшибе села. Яков Афанасьич, разозлившись, ударил Матрёну по лицу. Та вскрикнула и изо всех сил пнула мужчину промеж ног.

– Ах ты паскуда! Крыса! – тонким голосом взвыл он, отстранившись от неё.

И тут Матрёна достала из-за пазухи нож и с размаху вонзила его в грудь мужчине. Раздался хруст, а потом на несколько мгновений в сарае повисла тяжёлая тишина, Матрёна слышала лишь стук своего сердца. Яков Афанасьич захрипел, взялся за рукоятку ножа и сильным движением выдернул его из-под рёбер. Матрёна смотрела на всё это, остолбенев от ужаса. Рубаха мужчины была порвана, но крови на ней не было. Сам Яков Афанасьич улыбался жуткой улыбкой, глядя на испуганную девушку.

– Ты думаешь, что сумеешь убить меня? Дура ты дура, Матрёшка! Не сумеешь!

Он почесал затылок и отбросил нож далеко в сторону.

– А хочешь знать почему?

Он вопросительно взглянул на Матрёну, и та неуверенно кивнула.

– Потому что нет у меня смерти! Заговорённый я!

– Ну точно Кощей... – еле слышно произнесла Матрёна.

Мужчина несколько секунд смотрел в лицо молодой снохи, которое бледнело всё сильнее. А потом запрокинул голову и засмеялся: громко, раскатисто и победоносно. Матрёне показалось, что всё это не по-настоящему, что ей снится страшный сон, и скоро он закончится. Когда Яков Афанасьич подошёл к ней, она не шелохнулась, не могла двинуть ни рукой, ни ногой. А когда он снова повалил её на пол и задрал юбку, она даже не закричала. Всё тело её налилось странной тяжестью и обмякло.

«Это страшный сон, и скоро он кончится...» – звучало в голове несчастной, испуганной девушки...

Спустя несколько минут, которые тянулись, будто целая вечность, Матрёна осталась лежать в темноте одна. Яков Афанасьич натянул свои портки и, довольно кряхтя, вышел из сарая. Матрёна заплакала, прижимаясь щекой к грязному полу.

Позже она поднялась на ноги и неуверенной, шатающейся походкой, пошла в дом. На её светлой льняной юбке виднелись следы крови...

Матрёна вошла в дом, поднялась по скрипучей лестнице в свою комнатушку под крышей и без сил повалилась на кровать. В маленькое круглое оконце лился холодный лунный свет, Матрёне были видны яркие звёзды на чёрном небе, она начала считать их, но не смогла, сбилась и, отвернувшись к стене, горько расплакалась.

* * *

Полгода спустя

– На, примерь!

Настасья бросила Матрёне на кровать несколько сарафанов.

– Мне узки, разнесло во все стороны, а ты тощая, тебе должны быть в пору!

Матрёна оторвалась от шитья, исподлобья взглянула на Настасью.

– Не надо, – нехотя ответила она.

– Нечего кочевряжиться! – возмутилась Настасья. – Ходишь как оборванка, сама позоришься и нас всех позоришь! Хорошие платья! Носи!

Настасья взяла один сарафан и попыталась приложить его к плечам Матрёны, но та оттолкнула её, встала с кровати и отошла к окну, поплотнее запахнув на груди шерстяную шаль.

– Отстань от меня, Настасья! Не нужны мне твои тряпки, не буду я их носить! – угрюмо проговорила Матрёна.

Взгляд Настасьи стал изучающим, она даже склонила голову набок и высунула кончик языка, присматриваясь к младшей невестке.

– Матрёна... – тихо проговорила она и замялась, подбирая слова, – а ты ничего не хочешь рассказать? Может, поболтаем с тобой, как раньше болтали?

Матрёна обернулась и зыркнула тёмным, недобрым взглядом, у Настасьи от него мурашки пошли по всему телу.

– Сказала же – отстань! Уходи!

Матрёнин голос прозвучал низко и глухо. Настасья не стала настаивать. Оставив сарафаны на кровати, она вышла из комнатушки и прикрыла за собой дверь. За дверью она остановилась и задумалась, прижав ладонь к губам.

– Ох, Матрёна-Матрёна, – вздохнула она и стала спускаться на кухню.

После того как Настасья оставила Матрёну с Яковом Афанасьичем в старом сарае, девушки больше не подходили друг к другу. Какое-то время Матрёна не выходила из комнатушки, сказываясь больной, потом вышла, но перестала говорить с Настасьей. Молчала, как немая. Настасья к ней ластилась и так и эдак, но всё было без толку.

На вопросы Матрёна тоже не отвечала, а Настасье так интересно было узнать в подробностях, что тогда произошло в сарае. В глубине души она знала, что Яков Афанасьич сначильничал Матрёну, как поступал со всеми снохами до неё, как поступил когда-то и с ней самой, молоденькой и пугливой. Но ей хотелось узнать все подробности, хотелось почувствовать Матрёнину боль, увидеть её слезы. Если бы Настасья всё узнала, ей стало бы легче – она бы убедилась, что теперь она не одинока в своём несчастье. Она утешила бы Матрёну, подобрала те слова, которые помогли.

Но Матрёна молчала. После той ночи она будто покрылась невидимой оболочкой, непробиваемой скорлупой. Что бы ни говорила Настасья, её слова словно не проникали внутрь.

А потом наступила зима, девушки разошлись по своим комнаткам, засели за рукоделие. Теперь они пересекались друг с другом совсем редко – Матрёна вовсе перестала помогать на кухне, а есть садилась отдельно от всех.

– Совсем молодая невестка разленилась! Яков, хоть ты ей скажи! Пороть её надо, такую непутёвую! Ничегошеньки по хозяйству не делает, будто королевна живёт! – как-то за ужином воскликнула Анна Петровна, ставя перед мужем сковородку с дымящейся картошкой, пожаренной на сале.

– Оставь девку в покое! – резко ответил мужчина. – Видать, по мужу тоскует, вот и сидит, слёзы льёт. Ничего, привыкнет! Вон у тебя есть помощница! Эта уже привыкла, не чахнет, кровь с молоком у неё внутри так и бурлят!

Яков Афанасьич махнул рукой в сторону Настасьи. Она от этих слов покраснела, как маков цвет, и отвернулась. После случая в сарае Яков Афанасьич к Матрёне больше не ходил, зато Настасью навещал по ночам исправно, раз в неделю. Как он очухался тогда? Как выполз из оврага? Как вышел из леса? Настасья поначалу задавалась этими вопросами, но ответов на них не находила.

«Похоже, колдовство тут замешено. А ежели так, то лучше свёкру не перечить, жить, как жила раньше, молча сносить унижение да подарки получать. А то мало ли что...» – так она решила и успокоилась на этом. Про мужа своего Настасья больше не думала.

И всё было бы у Настасьи сносно, если бы ещё Матрёна на неё не обижалась. Очень уж хотелось ей помириться с младшей невесткой, но не получалось. Тогда Настасья решила её одарить. Сарафаны, которые она принесла Матрёне, и вправду не вмещались в её сундук, который ломился от новых платков, платьев и ситцевых отрезов. Она думала, что они понравятся Матрёне, которая всё время ходила в обносках. Но Матрёна даже не взглянула на них и прогнала Настасью из своей комнатушки, не стала с ней говорить.

Но даже за это короткое время Настасья зорким женским взглядом всё же успела заметить перемену в младшей невестке. Плечи девушки округлились, бедра расширились, грудь налилась, а лицо, наоборот, побледнело и осунулось, под глазами залегли тени. Матрёна куталась в шерстяную шаль, но Настасья всё же заметила то, что под плотной тканью она скрывает сильно округлившийся живот.

Матрёна была на сносях и скрывала это от всех! В этом у Настасьи сомнений не было.

Глава 7

Тяжёлое бремя

– Ну тише, тише, не плачь, мы что-нибудь непременно придумаем!

Настасья гладила Матрёну по вздрагивающим плечам, целовала её в макушку.

Матрёна во всём ей призналась. Случилось это спустя неделю после их последней встречи. Настасья вошла в её комнатку без предупреждения, когда та натягивала сорочку на голое тело. Настасья замерла на пороге, увидев большой, круглый живот, взглянула на младшую невестку грустным, понимающим взглядом, и Матрёне ничего не оставалось, как рассказать ей обо всём. И она рассказала – быстро, сбивчиво, всё как на духу.

Настасья всплеснула руками, заохала, запричитала, делая вид, что даже не догадывалась о Матрёнином положении. Она выглядела расстроенной, но в глубине души Настасье стало радостно от того, что и Матрёне выпали на долю тяжёлые испытания. Получается, что ей, Настасье, ещё повезло – за все годы она так и не понесла от свёкра, хотя тоже этого боялась.

– Что мне делать, Настасья? – всхлипнула Матрёна.

Губы её тряслись, на тёмных ресницах дрожали слёзы, капали на щёки и стекали вниз. За несколько минут Матрёна выплакала все слёзы, которые копила внутри на протяжении нескольких месяцев. Никогда прежде Настасья не видела Матрёну такой жалкой, слабой и беспомощной. Это её тоже почему-то порадовало.

«А нечего было хорохориться! Тоже мне смелая нашлась! Убью да одолею... Ещё и меня с толку сбила! Пускай вот сейчас страдает из-за своего упрямства, чай не в сказке живём!»

Так подумала про себя Настасья, но вслух она проговорила следующее:

– Со мной такого не бывало. Я ведь вообще думала, что либо Яков Афанасьич уже стар, либо я пустая! – Настасья помолчала, потом грустно добавила: – Значит, всё же, во мне дело, а не в нём.

– Тебе повезло. Лучше быть пустой, чем забеременеть от Кощея проклятого!

Голос Матрёны прозвучал трагично, а глаза её вновь наполнились слезами. И уже через секунду она снова рыдала, уткнувшись лицом в Настасьино плечо.

– Тише, тише, не плачь. Мы что-нибудь придумаем! Подожди, дай собраться с мыслями!

Но Матрёна всё плакала и плакала, и слезам её не было конца...

* * *

Настасья провела рядом с младшей невесткой полночи. Когда Матрёна наконец успокоилась и затихла, положив голову на подушку, Настасья осторожно дотронулась рукой до её тёплого, упругого живота. Ребёнок внутри беспокойно ворочался и пинался, и Настасья невольно замерла, ощущая под ладонью зарождение новой жизни. Пусть она зародилась не в любви, а в слезах и страданиях, но всё же это была жизнь.

– Дитя! В тебе растёт дитя! – прошептала она, не сдержав восторженных чувств.

– Это не дитя, – перебила Матрёна, – это зло, исчадие ада!

Голос её был полон злобы и ненависти.

– Не говори так, Матрёна! Это ведь грех! – испуганно воскликнула Настасья.

– Вот это грех! – Матрёна указала руками на свой живот. – Самое правильное – этот грех выродить и в лес отнести, похоронить его там, чтоб никто не видел.

Настасья ничего не ответила, она смотрела на Матрёну большими, напуганными глазами, лицо её при этом странно вытянулось.

– Избавиться хочешь? – прошептала она.

– Хочу! Давно бы уже избавилась, если бы знала как!

Голос Матрёны был холодный и безразличный, Настасья даже поёжилась, обхватила себя руками. Что бы она делала, если бы такое приключилось с ней? Смогла бы полюбить нежеланное дитя?

Какое-то время девушки сидели молча, а потом Настасья заговорила:

– За нашим пастбищем есть лесок. Знаешь?

– Знаю, – еле слышно ответила Матрёна.

Ещё б ей не знать! В том лесу она тогда так прокляла свёкра, что он четыре года пролежал на кровати! Матрёна до сих пор была уверена, что это её слова тогда возымели такую силу. Жаль только, что последующие проклятия не действовали на Кощея!

– За лесочком тем Большая гора, – продолжила Настасья, – а под Большой горой избушка стоит.

Она загадочно отвела глаза в сторону.

– Ну, Настасья, будто сказки рассказываешь. И что? – нетерпеливо спросила Матрёна.

– А то... Избушка у Большой горы непростая. В ней ведьма Упыриха живёт.

Матрёне было сейчас не до смеха, но, услышав последние слова Настасьи, она прыснула, прижав ладонь к губам, а потом и вовсе рассмеялась в голос.

– Настасья, ты вроде девка взрослая, а в сказочки веришь! Да мы этой старухой Упырихой друг друга в детстве пугали! Всем известно, что померла давно эта самая Упыриха!

– Не померла! Поверь, Матрёшка, я знаю, о чём говорю!

Матрёна внимательно взглянула на старшую сноху.

– Ещё скажи, что ты сама к Упырихе ходила да своими глазами её избушку видела!

Настасья приложила ладони к пылающим щекам, радуясь, что в темноте не видно краски, вмиг покрывшей её лицо.

– Я сама не ходила... – смущённо проговорила она. – Мамка моя у неё была, от бремени ходила избавляться. Мне тогда десять годков было, я всё помню.

Улыбка тут же сошла с лица Матрёны. Она нахмурилась.

– И что, избавилась? – хрипло спросила она.

– Избавилась, – ответила Настасья и тут же мрачно добавила: – Потом, правда, спилась.

Лицо Матрёны оживилось. Она не обратила внимания на последние слова Настасьи.

– Тогда и я избавлюсь! Если и вправду стоит под горой избушка, как ты говоришь, если и вправду живёт в ней старуха-ведьма, то я к ней пойду и от выродка этого избавлюсь!

– И не жалко тебе дитятко? – с тревогой спросила Настасья.

– Ни капли не жалко, – с ненавистью в голосе ответила Матрёна, – знала бы ты, как я мечтаю об этом! Ненавижу его!

Настасья покачала головой, вздохнула удручённо.

– Смотри, Матрёшка, это так просто никому с рук не сходит. Погубить собственное дитя... Это ведь самое ужасное, на что женщина может решиться.

– Замолчи, Настасья! – закричала Матрёна, размазывая по щекам слёзы. – Замолчи и уходи скорее отсюда, пока я тебе в волосы не вцепилась!

Матрёна скривилась и тяжело опустилась на кровать. Настасья замерла у двери, по её щекам тоже текли слёзы. Ей было жаль Матрёну, но и её нерождённого ребёнка она тоже вдруг пожалела.

– Я не могу больше жить с этим чудовищем внутри! – прошептала Матрёна и скривилась так, как будто ей было очень больно.

Настасья вздохнула и вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

* * *

Спустя два дня Матрёна отправилась к избушке ведьмы Упырихи. Путь туда был дальний и непростой – Матрёне пришлось ползти по глубоким сугробам. Но повернуть назад она не могла, она была полна решимости избавиться от ненавистного бремени как можно скорее. Если Упыриха и вправду не выдумка, а реальный человек, Матрёна обязательно найдёт её.

Кое-как Матрёна доползла до леса и присела отдохнуть на круглый пень, торчащий из-под снега. В лесу сугробов было меньше, но идти было по-прежнему тяжело – то и дело приходилось перелезать через поваленные деревья, перешагивать коряги, обходить глубокие овраги. Зимний лес был тих, сер и неприветлив. Лишь время от времени где-то вдалеке ухала сова, а один раз до Матрёны донёсся отголосок волчьего воя.

Наконец спустя несколько часов Матрёна увидела перед собой гору, сплошь покрытую густым ельником. Острые верхушки вековых деревьев тянулись прямо к низким, лохматым, серым тучам, словно стремились проткнуть их насквозь. Это была Большая гора. Матрёна отдышалась, огляделась вокруг, придерживая обеими руками тяжёлый живот, но никакой избушки поблизости не увидела. Кругом был лишь лес.

– Эй! Упыриха! Ау! – прокричала Матрёна.

Её хриплый крик откликнулся несколько раз эхом со всех сторон и стих. И снова наступила тишина.

– Ну как же так? Ведь Настасья божилась, что Упыриха жива, что живёт она у самого подножья Большой горы... Вот только здесь ничего нет: ни избушки, ни ведьмы.

Матрёна ещё раз огляделась кругом, ещё раз покричала в пустоту, походила между деревьями и без сил опустилась на снег. Руки и лицо её покраснели от холода, ноги онемели, но девушка даже не пыталась их согреть.

– Раз так, останусь здесь. Лучше замёрзнуть насмерть, чем пережить тот позор, что меня ждёт! – тихо проговорила Матрёна.

Она легла на снег и сложила руки на груди. Чёрные косы разметались длинными змеями по белому снегу. Холод тут же окутал Матрёну, проник внутрь. Дрожа всем телом, девушка последний раз взглянула на серое небо и прошептала:

– Прости меня, Тиша, любимый мой! Прости и прощай. Так уж вышло, что не увидимся мы с тобой больше, не построим дом и не родим детей, как задумывали. Злобный Кощей загубил не только меня, он загубил нас обоих, наше счастье, всю нашу жизнь... Прости меня, любимый мой! Прости и прощай...

Какое-то время Матрёна лежала на снегу неподвижно, с закрытыми глазами, точно мёртвая. А потом в небе над ней закружили белые птицы. Они рвали мощными крыльями облака, пронзали их острыми клювами. Птицы кричали громко и тревожно, будто оповещали о чём-то с высоты своего полёта. Их становилось всё больше, и вскоре всё небо заполнили их белые крылья. Они опускались ниже и ниже, и вот уже Матрёна ощутила ветер от взмахов мощных крыл. Она зажмурилась, и вдруг всё вокруг стихло, птицы куда-то исчезли, словно растаяли в воздухе...

Матрёна открыла глаза и удивлённо заморгала – это не птицы касались крыльями её лица, это с неба падали крупные хлопья снега. Снежная кутерьма на несколько минут заволокла всё вокруг белой пеленой, а когда снег кончился, Матрёна увидела, что прямо перед ней стоит низкая, покосившаяся от времени избушка. Брёвна её почернели от старости, наличник на единственном окошке облупился, а крыльцо давно прогнило. Но из трубы шёл дым, и к крыльцу от леса вела натоптанная по снегу тропка – это значит, в избушке кто-то жил.

– Что за чертовщина? Не могла же я её не заметить! Откуда же эта изба тут взялась? Не выросла же она тут из-под земли, точно гриб после дождя! – прошептала Матрёна, округлив глаза от удивления.

Она поднялась на ноги и отряхнула с одежды снег. Дойдя до избушки, она поднялась по ступенькам крыльца и постучала в дверь. Ей долго никто не открывал, но, когда она подняла руку, чтобы постучать снова, внутри лязгнул железный засов и дверь медленно отворилась. На пороге стояла худая сгорбленная старуха в чёрных одеждах. Круглое, неприятное лицо было изрыто глубокими морщинами, маленькие, тёмные глазки так и буравили Матрёну насквозь.

– Ведьма Упыриха? – растерянно спросила Матрёна.

– Чего встала между дверьми? Не лето! Всё тепло сейчас выпустишь! А ну, заходи внутрь, да поскорее! – строго сказала старуха.

Матрёна пригнула голову и вошла в избушку. Внутри было совсем мало места, убранство выглядело скудным и убогим. Но здесь вкусно пахло дымом, к тому же было тепло, а на печи в большой чугунной сковороде что-то громко и аппетитно шкворчало. Матрёна поднесла озябшие руки к печи, наблюдая за старухой. Казалось, та совсем не замечала её. Неловко кашлянув, Матрёна заговорила:

– Бабушка, если ты и есть ведьма Упыриха, то я к тебе. Мне помощь твоя нужна.

Старуха обернулась и взглянула на свою гостью. Её хмурое, морщинистое лицо наполнилось презрением. Она осмотрела Матрёну с ног до головы и остановила взгляд на её беременном животе.

– Ну-ну, – недовольно фыркнула она, – от грешков своих, поди, пришла избавляться? С бременем, поди, замуж не берут?

Матрёна покраснела, сгорая от стыда, опустила голову.

– Ой, неуж совесть мучает?

Голос старухи был скрипучий, неприятный, взгляд колол, будто острые иголки.

– Замужем я, – тихо проговорила Матрёна.

Старуха скривила губы и захохотала. Смех её был больше похож на хриплый кашель.

– Значит, бремя твоё нагулянное? Обманула муженька, а теперь скрыть свой обман хочешь?

Старуха снова засмеялась, и тут у Матрёны в груди что-то вспыхнуло, загорело огнём. Она вскинула голову и взглянула ведьме прямо в глаза. Два тёмных, сверкающих взгляда пересеклись и замерли.

– Зачем обвиняешь, коли ничего про меня не знаешь? Нет на мне греха! Нет! Это все свёкор, Кощей проклятый! Специально мужа моего далеко от дома на работы отправил, а сам снасильничал меня!

Матрёна выкрикнула это, и старуха тут же изменилась в лице.

– Снохач?

Старуха брезгливо выплюнула это слово, и Матрёна кивнула, вытерла ладонями слёзы.

– Да. Свёкор мой снохачом оказался. Проходу мне не даёт, ещё и в любви клянётся, окаянный!

Услышав это, ведьма вдруг подскочила к Матрёне, вцепилась в её руку и сжала крепко тонкое запястье. Взгляд её стал яростным.

– А ты будто такая беззащитная? Будто и отпор дать не смогла?

– Смогла! – закричала Матрёна, не сдержав негодования. – Да я... я... Я же его своими руками убила, мёртвого в лесной овраг скинула! Только он, видать, не помер, потому что назад домой вернулся, как ни в чём не бывало. Я его и второй раз убить хотела, да не вышло ничего...

Старуха отпустила руку Матрёны и замолчала, задумалась.

– Как звать твоего свёкра?

– Яков Афанасьич, – с ненавистью в голосе проговорила Матрёна.

Старуха помолчала, задумавшись, а потом тяжело вздохнула. Подойдя к плите, она плеснула из чайника в почерневшую от времени чашку коричневой жижи. Протянув чашку Матрёне, она строго сказала:

– На, выпей. Этот отвар сил тебе прибавит. Нужна тебе сейчас силушка, совсем ты ослабла, как погляжу.

Матрёна, с трудом преодолев ощущение брезгливости, отхлебнула из чашки. Жижа была горячая, густая и терпкая на вкус. Матрёна поморщилась, но, сделав второй глоток, ощутила небывалую лёгкость во всём теле. Её будто изнутри всю наполнили теплом и жизненной силой.

– Ты мне поможешь? – спросила она, заглядывая в лицо старой ведьме. – Ты поможешь мне избавиться от ребёнка?

Упыриха помешала то, что до сих пор жарилось на большой сковороде, и задумчиво произнесла:

– Я-то могу тебе помочь, вот только сможешь ли ты такое сотворить?

Матрёна насупилась, сжала кулаки.

– Ненавижу это чудовище, которое сидит внутри меня. Была б моя воля, я бы собственными руками его из себя достала и придушила!

Старуха усмехнулась, переставила шкворчащую сковородку с печи на стол, вытерла руки о подол платья и указала корявым пальцем на лавку за печкой.

– Ложись! – сухо сказала она.

Матрёна послушно встала, скинула с себя тулуп, шаль и легла на лавку.

– Ты прямо сейчас меня от него освободишь? – взволнованно спросила она.

Упыриха покачала головой, молча задрала подол Матрёниного платья и оголила её живот. Достав из кармана сухие травы, она поплевала на них и начала отрывать соцветия, шепча заклинания и держа сухие цветки в зажатом кулаке. Потом старуха разложила цветки по Матрёниному животу и задумчиво произнесла:

– Сначала я покажу тебе его. Ты должна увидеть того, кого задумала убить. Чтоб всё было справедливо.

Она взяла Матрёну за руку, но та испуганно дёрнулась.

– Чего испугалась? – спросила старуха. – Ты же сама говоришь, что носишь под сердцем чудовище! Так взгляни же на него!

Матрёна кивнула и протянула Упырихе руку. Старуха поводила по её ладони своим кривым, шершавым пальцем, пошептала заклинания, закатив глаза, плюнула в центр ладони, а потом приложила мокрую ладонь к животу. Матрёна почувствовала, как её веки налились тяжестью. Глаза закрылись, и она тут же полетела со страшной скоростью куда-то вниз, в бесконечную чёрную пропасть...

А потом Матрёна резко открыла глаза и увидела перед собой ребёнка – младенца, свернувшегося калачиком в тёплой утробе, привязанного к телу матери толстой пуповиной. Он был настоящий, живой, голова его была покрыта тёмными волосками, ручки и ножки попеременно вздрагивали, он то сосал кулак, то хватался маленькими пальчиками за пуповину, будто боялся, что его связь с матерью вдруг разорвут, нарушат.

Младенец был нерождённый, несозревший, слабый, хрупкий. Но он был живой и совсем не похожий на чудовище. Матрёна смотрела на него и не могла насмотреться. Сердце её билось в груди с неистовой силой, дыхание сбивалось и прерывалось от непрошенных, внезапных чувств, нахлынувших на неё. Она видела, как цепляется за пуповину это нерождённое дитя, пуповина была его жизненной нитью. Он был крошечный и беззащитный. Ей вдруг захотелось любить его, защищать от всего плохого. Матрёне страстно захотелось стать его матерью...

* * *

Когда она очнулась от забытья, глаза её были мокрыми от слёз. Ведьма сидела рядом, она выглядела усталой и измученной. Матрёна закрыла лицо руками и прошептала:

– Зачем ты показала мне его? Зачем ты это сделала?

– Ты должна была увидеть своё дитя прежде, чем окончательно решишься избавиться от него, – ответила старуха.

Матрёна вскочила с лавки и принялась бегать туда-сюда по тесной избушке, вцепившись пальцами в волосы.

– Я просила помочь мне! Просто помочь мне избавиться от нежеланного ребёнка! От этого маленького пиявца, что сидит внутри меня и тянет все соки! Зачем ты мне его показала? Зачем ты всё это мне показала?

Лицо Матрёны покраснело, голос то и дело срывался на визг. Ей было очень больно, казалось, что внутренности рвутся на части. Она ненавидела ребёнка, которого носила внутри вот уже несколько месяцев, но ещё больше в эту минуту она ненавидела себя за слабость, которая проявилась в её душе в тот момент, когда она увидела крохотные ручки и ножки живого человека, который может появиться на свет, если только она пожалеет его.

– Зачем? Зачем? – повторяла она, всхлипывая.

– А затем, – наконец ответила Упыриха, – что это не пиявец, не чудовище, не зло. Это просто безвинное дитя.

– Безвинное? – задохнувшись от возмущения, прохрипела Матрёна.

– Безвинное, – подтвердила старуха.

Она помолчала, наблюдая, как Матрёна без сил рухнула на лавку и обхватила голову руками. А потом тихо заговорила:

– Я стара, мне уже сложно пользоваться своими силами, они пожирают меня изнутри. Но ради тебя я позабыла о своей немощи. Мне хотелось, чтобы ты увидела своими глазами. Как бы ни были грешны родители, дети рождаются на свет без их грехов. Они приходят в этот мир чистыми, полными любви. Так скажи же, готова ли ты уничтожить эту любовь?

Матрёна подняла голову, взгляд её был полон злобы и решимости.

– Да! – упрямо ответила она. – Я готова. И это мой окончательный ответ.

Старуха сжала губы, кивнула, потом, держась за спину, подошла к печи и сорвала с неё насколько пучков трав. Склонившись над маленькими, аккуратными веничками, ведьма начала шептать на них свои заклятья, любовно поглаживая кончики трав. Потом она взяла ступку, растолкла в ней травы, щедро плеснула к ним дурно пахнущего чёрного масла и полученную травяную смесь переложила в чашку. Протянув чашку Матрёне, старуха проговорила:

– Намазывай этой мазью живот. Да изо всех сил втирай! Жечь будет сильно, терпи. Как натрёшься, лежи и жди, мазь сквозь кожу внутрь проникнуть должна. Да не только живот, ещё промеж ног намажь, тогда уж точно ребёнок мёртвым из тебя выйдет...

– Я его буду рожать? – удивлённо спросила Матрёна.

Упыриха зло взглянула на неё.

– Конечно! А ты как думала? Что он внутри тебя возьмёт да и рассосётся?

Матрёна легла на лавку, стыдливо задрала платье и уже приготовилась мазать горько пахнущей мазью живот, как вдруг увидела, что Упыриха, накинув на себя тулуп, выходит из избушки. Сердце у Матрёны ушло в пятки.

– А ты? Ты разве мне не поможешь? – испуганным голосом окликнула она старуху. – Как же я одна-то?

Упыриха остановилась в проёме, запуская внутрь через открытую дверь клубы морозного воздуха.

– Даже пальцем не пошевелю, чтоб помочь, – ответила она, – раз ты расхрабрилась живое дитя погубить, то и чёрную работу сама выполнишь. Как выйдет мёртвое дитя из тебя, ты его возьми и в печь брось. Справишься!

Старуха ушла, и Матрёна осталась одна. Сжав зубы, она запустила руку в чашку, зачерпнула немного мази и яростно размазала её по животу. Кожу тут же зажгло огнём. Ребёнок тревожно стал толкаться в её чреве, и от этого Матрёне стало не по себе. Но она, сжав зубы, снова и снова намазывала живот, втирала в кожу чёрное, едкое месиво.

В избушке было тихо, лишь в печи потрескивали дрова. Этот звук вдруг привлёк внимание Матрёны. Она повернула голову, взглянула на печь. То ли от волнения, то ли от того, что отвар, которым напоила её ведьма, имел какое-то странное действие, Матрёне вдруг померещилось, что у печи стоит женщина. Вокруг головы её была красиво уложена длинная чёрная коса. Женщина повернулась к ней, и Матрёна открыла рот от изумления – у печи стояла она сама, и на руках она держала свёрток с младенцем.

Личико малыша было красным и сморщенным, будто он совсем недавно родился. Молодая мать качала его на руках и беззвучно пела, и лицо её при этом светилось любовью и нежностью. Она смотрела на ребёнка, целовала его в открытый лобик. Она любила его всей душой. Но... Это был лишь мираж, призрачное видение. Настоящая Матрёна потрясла головой, чтобы прогнать видение, она была полна решимости. Лежа на лавке, она со злой яростью втирала чёрную мазь в живот, чтобы погубить своё нерождённое дитя...

* * *

Упыриха вернулась в избушку затемно. Внутри было темно и тихо. Печка давно протопилась, но всё ещё отдавала тепло. Поставив заснеженные валенки к печи, Упыриха бросила на пол тулуп, подышала на озябшие руки и только после этого зажгла лучину.

– Эй, девка! – позвала ведьма скрипучим голосом.

Матрёна лежала на лавке и не шевелилась.

– Эй! Ты живая? Чего помалкиваешь? Помереть-то, вроде как, не должна была!

Матрёна на зов не откликнулась. Старуха подошла к ней, склонилась к её лицу, чтобы проверить дыхание, и положила морщинистую ладонь на живот. Чашка с заговорённой мазью была пуста, лишь на дне виднелись чёрные разводы. Упыриха прижала руки ко рту и протяжно выдохнула:

– Ох, ох, ох...

Из тёмных, полных ночных теней глаз старой ведьмы выкатились две крупные, прозрачные слезы. Они покатились по морщинистым щекам и капнули на чёрную, изношенную до дыр, ткань её длинного платья.

– Ох, ох, ох... – повторила она.

Отойдя от лавки, старуха села на табурет и стала сидеть так, неотрывно глядя на бледное лицо Матрёны.

Глава 8

Бегство от мужа

Ведьма Упыриха сидела возле Матрёны и шумно вздыхала. И спустя несколько часов Матрёна наконец пошевелилась. Повернув голову к свету дрожащей лучины, она посмотрела на старуху и разрыдалась.

– А ты оказалась сильнее, чем я думала! – устало произнесла Упыриха.

– Нет, я слабая! – всхлипнула Матрёна.

– Ты просто не знаешь всей своей силы, девка!

В голосе ведьмы послышалась гордость.

– Но я не смогла! Не смогла! Его надо было убить, выродить и сжечь в печи, но... Я не смогла, – сквозь слёзы проговорила Матрёна.

Упыриха поднялась с табурета и, держась за сгорбленную спину, подошла к Матрёне.

– В этом и есть твоя сила. Ты сможешь выносить и родить этого ребёнка. Ты сможешь полюбить его. Ты всё сможешь.

– Ох, Упыриха... – всхлипнула Матрёна, прижимая руки к большому животу, – я уже люблю его. Да, люблю! Больше всего на свете! Вот ведь как получается! Злоба, ненависть – всё это было ненастоящее, напускное. Как только ты показала мне этого младенца, я тут же поняла, что не смогу навредить ему ничем. Рука не поднимется. Но я пыталась. Думая о своём мучителе, я намазала твоей мазью весь живот, но тут же стёрла её подолом. Разве можно вынести эту муку? Разум говорит одно, а сердце твердит другое. Как такое вынести? Я бы, наверное, сошла с ума от собственных мыслей, но на меня вдруг навалилась такая дрёма, что глаза взяли и закрылись сами собой. Я даже не заметила, как уснула...

Ведьма похлопала Матрёну по плечу и внезапно предложила:

– Давай-ка ужинать, девка. Ночь уж за окном, а мы с тобой весь день не жрамши!

Она улыбнулась, и от этой задорной улыбки старое, покрытое морщинами лицо вдруг помолодело на пару десятков лет. Матрёна улыбнулась ей в ответ и кивнула.

– Не откажусь от ужина, – скромно произнесла она.

Старуха разложила по двум чашкам картофельную похлёбку, и Матрёна с удовольствием съела две порции.

– Всё правильно, девка. За себя ешь и про ребёнка не забывай. Питай его, наполняй силой, здоровьем.

После ужина Матрёна с Упырихой легли спать – каждая на свою лавку. Перед глазами Матрёны вновь пронеслись события этого длинного, трудного дня, дня, который определил всю её будущую жизнь.

– Только бы пережить этот позор... Все эти сплетни, разговоры, пересуды, взгляды, насмешки... – произнесла она вслух, тяжело вздохнув.

– Всё это померкнет, когда ты увидишь первую улыбку своего ребёнка, – ответила старуха и отвернулась к стене.

В печи снова затрещали дрова, ветхую избушку постепенно наполнило тепло, и Матрёне стало так спокойно, уютно и хорошо, что она, оставив тяжёлые мысли на потом, крепко уснула, положив ладони на круглый живот.

* * *

– Ну и ну... – растерянно прошептала Настасья, увидев Матрёну, стоящую на пороге в заснеженном платке. – Неужто не помогла тебе ведьма Упыриха? Неужто силушку свою от старости растеряла?

Матрёна взглянула на старшую сноху исподлобья и нехотя ответила:

– Я сама передумала. Рожу и будь, что будет, Настасья.

Матрёна разделась и прошла в кухню. Взяв с подоконника кувшин, она налила в чашку молока и, не торопясь, выпила всё до дна.

– Явилась! – громко воскликнула свекровь, едва увидела её. – И что тебе лекарь из соседнего села прописал? Настасья сказала, что ты к лекарю отправилась, кишки лечить.

Матрёна обернулась к свекрови, скинула шаль. Ничем не прикрытый круглый живот был заметен, он выпирал из-под платья. Анна Петровна недовольно буркнула:

– Эк тебя разнесло на наших харчах! Уж и пузо в платье не помещается!

– Это не пузо! Это бремя! – прокричала в ухо свекрови Матрёна. – Я на сносях, Анна Петровна! Яков Афанасьич меня летом снасильничал. Вот что из этого вышло.

– Чего? – взвизгнула женщина.

– Беременна я от свёкра, мужа вашего, вот чего!

Матрёна взглянула на женщину исподлобья, сжала кулаки для храбрости. Отступать было некуда. Всю дорогу домой Матрёна настраивала себя на то, что всё расскажет Анне Петровне. Пока ползла по сугробам, твердила себе, что будет сильной и смелой ради ребёнка, который рос в её чреве. И вот теперь она смотрела в светлые, подёрнутые мутной пеленой глаза свекрови, и ей было нестрашно.

Анна Петровна, задыхаясь от возмущения, проговорила:

– Врёшь! Бесстыдница! Это же враньё!

Лицо свекрови пошло алыми пятнами, она схватилась рукой за левый бок, губы её скривились от боли, дыхание прервалось, и она страшно захрипела. Настасья, испугавшись, подбежала к женщине и схватила её под руки. Матрёна молча смотрела на них обеих, поддерживая руками живот.

– Поди прочь отсюда, Матрёшка! Уходи! – прошипела Настасья, усаживая свекровь на лавку и обмахивая её капустным листом.

Но Анна Петровна замахала руками, оттолкнула Настасью и закричала, что есть мочи:

– Врёшь, подлая тварь! Живот свой где-то нагуляла, пока муж на работах, а теперь хочешь честное имя свёкра опорочить? Ах ты, гадина! Яков Афанасьич тебя кормит, поит, балует! Ты же живёшь при нём, как у Христа за пазухой! Он тебе как отец родной! Не стыдно тебе клеветать?

Анна Петровна взглянула на Матрёну покрасневшими глазами, ожидая, что та тотчас раскается и сознается в своём вранье, но Матрёна лишь сильнее сжала кулаки, её чёрные глаза налились настоящей тьмой.

– Я не вру, Анна Петровна. Я ношу под сердцем ребёнка от вашего мужа. Он меня снасильничал. Яков Афанасьич – снохач. Об этом вся деревня знает, кроме вас. У любой бабы спросите! Да и Настасья подтвердит.

Анна Петровна повернулась к Настасье и взглянула на неё вопросительно. Матрёна видела, как старшая невестка поникла, опустила плечи и отвела взгляд в сторону.

– Говори, Настасья! – гаркнула Анна Петровна так громко, что Настасья подпрыгнула на месте.

– Может, и врёт Матрёшка, мне почём знать? Меня Яков Афанасьич не обижал, а про неё я ничего не знаю! – ответила она, глядя на свекровь.

– Трусливая предательница! – воскликнула Матрёна. – А я тебя считала своей подругой!

– Лгунья! Потаскуха! Убью! – снова завопила Анна Петровна.

Она задёргалась всем телом, пытаясь подняться с лавки, но ноги её не слушались. Настасья пыталась удержать женщину, но она отталкивала её. В конце концов Анна Петровна упала с лавки, ударилась головой об пол и замолкла.

– Давай помогу! Вместе положим её на лавку, – предложила Матрёна.

– Да уйди ты уже отсюда! – в сердцах закричала Настасья.

Она зло взглянула на Матрёну и толкнула её к лестнице.

– Иди в свою комнату и не выходи, пока не позову. Ох и кашу ты заварила, Матрёшка! Видать, кончилась сегодня наша спокойная жизнь.

– Спокойная жизнь? – усмехнулась Матрёна. – Какая же ты мерзавка, Настасья!

Но Настасья ничего не ответила, она склонилась над свекровью и пыталась привести её в чувство.

– Анна Петровна, маменька, миленькая, очнись! – сквозь слёзы повторяла она.

Матрёна поморщилась, взяла с полки вчерашний пирог и, кусая его на ходу, стала подниматься по лестнице в свою комнатушку.

* * *

Целую неделю после случившегося Матрёна провела в комнате, выходя из неё только по нужде. Всё остальное время она или сидела на своей кровати, уставившись в стену, или ходила из угла в угол. Рукоделие её раздражало, но и бездействие сильно нервировало. Настасья приносила ей еду, но просила на кухню не выходить.

– Настасья, сколько мне можно здесь сидеть? Я тут словно в заточении! – возмущалась Матрёна.

Но Настасья только качала головой и строго смотрела на неё.

– Свекровка сама не своя. Свёкру про тебя ничего не сказала, но сама вся извелась. Всё только ходит и бубнит, что прибьёт тебя, что ты потаскуха и змея подколодная – предала её сыночка и оклеветала муженька. Так что сиди пока тут и не высовывайся.

Так повторялось день за днём. Но как-то Настасья вошла к Матрёне бледная и напуганная. Поставив ужин на подоконник, она обернулась к Матрёне.

– Ох, Матрёна, что и будет-то? – прошептала она, округляя глаза.

Матрёна удивлённо посмотрела на старшую невестку, в глазах её мелькнуло беспокойство.

– Говори уже, Настасья, не томи!

Настасья порывисто вздохнула и проговорила со скорбным лицом:

– Плохи твои дела, Матрёна! Завтра приедет Тихон, он выпросился в отпуск.

Матрёна замерла, сцепив пальцы в замок с такой силой, что костяшки побелели.

– Тихон? Это точно? Не врёшь, Настасья? – растерянно спросила Матрёна.

Сначала в её груди затеплилась надежда, но она быстро растаяла. Матрёна скучала по мужу, в иные дни только любовь к Тихону помогала ей выжить. Но как она теперь могла показаться ему на глаза? Словно прочитав её мысли, Настасья проговорила:

– Тихон приедет, а ты тут с пузом... Ох, что и будет-то, Матрёна?

Настасья ушла, и Матрёна осталась один на один со своими тяжёлыми мыслями. К ужину она так и не притронулась.

На следующее утро Настасья принесла Матрёне чашку с постной кашей, но, открыв дверь, остановилась на пороге в недоумении. Матрёнина кровать была аккуратно застелена, а сама комнатушка была пуста. Матрёна ушла из дома свёкров.

* * *

Ранним утром, когда едва просыпающиеся деревенские дворы ещё накрывала густая зимняя темень, в окно дома Серафимы кто-то постучался. Женщина, услышав стук, села на кровати, заправила редкие светлые волосы за уши и пробормотала спросонья:

– Кого это ещё черти принесли ни свет ни заря?

Отдёрнув занавеску, она прищурилась, глядя в темноту за окном. Разглядев пришедшего, она раскрыла от удивления рот и часто заморгала.

– Этого ещё не хватало! – проворчала она и, накинув на плечи шерстяную шаль, пошла к двери. Отомкнув тяжёлый засов, она приоткрыла дверь и тут же спросила: – Ты чего пришла? Стряслось что?

Матрёна, стоящая перед ней, сказала:

– Пусти меня к себе пожить, тётушка Серафима. Мне больше некуда идти. Сбежала я.

Лицо Матрёны было таким печальным и напуганным, что Серафима впустила её внутрь. Но, когда Матрёна разделась, она взглянула на её живот и тут же поняла причину её прихода.

– От кого ребёнок? – строго спросила она, проходя в кухню.

Матрёна молчала, уставившись в пол. Щёки её пылали, и сама она сгорала от стыда.

– Молчишь? Значит, не от мужа дитя? Значит, от Якова...

Матрёна кивнула, чувствуя, что ещё чуть-чуть и разрыдается. Тётка Серафима, заметив это, посадила Матрёну за стол, а сама закинула несколько поленьев в печь и разожгла огонь.

– Сейчас выпьем с тобою чаю с душицей, а потом уж поговорим. Я с утра, пока чаю не выпью, ничего не соображаю. Да и тебе нужно успокоиться.

Пока тётка Серафима хлопотала у печи, Матрёна сидела молча. Когда женщина поставила перед ней дымящуюся чашку, Матрёна отпила глоток и закрыла глаза. Ароматная душица обычно успокаивала Матрёну, но только не в этот раз. Сегодня её ничто бы не успокоило.

– Почему ты даже не сопротивлялась? – с негодованием спросила тётка Серафима.

Матрёна взглянула на неё и усмехнулась.

– Ты меня отдала в руки самому настоящему Кощею, теёушка Серафима, – тихо проговорила Матрёна, – я сопротивлялась. Скажу больше, я пыталась убить его. И я его убила! Вот только Кощея поганого даже смерть не берёт. Каким-то чудом очухался и домой вернулся!

Тётка Серафима задумалась, лицо её стало напряжённым.

– Получается, ты из ихнего дома ушла. Но ты же понимаешь, что тебя первым делом будут искать здесь, у меня, – строго сказала она, – а если найдут? Что тогда люди обо мне скажут?

Матрёна пожала плечами, растерянно осмотрелась по сторонам.

– Куда же мне податься, тётушка? Мне ведь больше некуда идти! У меня только ты есть, – прошептала она.

– Так и я не могу тебя такую принять! У тебя, смотри-ка, пузо на лоб скоро полезет, а у меня две дочки незамужние, пока зима – сваты к нам ходят. То одни, то другие. А на тебя посмотрят, и все испугаются, разбегутся! Подумают, что и мои девицы такие, раз ты такая!

Голос женщины стал неприятно высоким и негодующим. Матрёна сидела неподвижно, глядя в стену.

– Что же мне делать-то, тётушка Серафима? Ничего в голову не идёт. Не скитаться же мне по чужим дворам, как мать моя скиталась!

– Ох, Матрёшка... – вздохнула женщина.

Подойдя к Матрёне, она положила руки ей на плечи и заговорила:

– Есть один человек, который примет тебя. Просто так я бы тебе никогда об этом не рассказала, но теперь придётся. Помочь тебе всё равно больше некому.

– Кто это? – тихо спросила Матрёна, взглянув на тётку снизу вверх.

– Ведьма Упыриха. Может, ты слыхала о ней? Живёт она в лесу у Большой горы.

Матрёна скривилась при упоминании уже знакомого имени.

– Я уже была у неё. Хотела избавиться от ребёнка, да она меня отговорила.

Тётка Серафима удивлённо ахнула и осела на скамью.

– Как это отговорила? Никого не отговаривает, всех избавляет, а тебя отговорила?

Матрёна кивнула.

– Она мне сказала, что я достаточно сильная, чтобы родить это дитя.

Женщина хмыкнула, нахмурила брови.

– Неуж она тебя узнала? – задумчиво проговорила она.

– Даже не знаю, пустит ли Упыриха меня к себе. Не очень-то она приветливая! – вздохнула Матрёна.

– Она тебя пустит. Я это наверняка знаю.

– Почему? Старуха очень своенравная! И смотрит недобро.

Тётка Серафима замерла, на её лице появилось странное выражение – не то печаль, не то недоумение.

– Дело вот в чём, Матрёшка... – медленно проговорила она, – ведьма Упыриха – твоя родная бабушка.

Матрёна открыла от удивления рот. Такого признания она никак не ожидала.

– Ты, верно, шутишь, тётушка? Или врёшь мне? – спросила она.

Но тётка Серафима покачала головой.

– Это всё чистая правда.

– Почему же ты раньше мне про это не рассказывала? – Матрёна пристально уставилась на женщину.

Та пожала плечами, нахмурилась и протяжно вздохнула.

– Матушка твоя не велела говорить.

– Но почему?

У Матрёны было такое чувство, будто дощатый пол поплыл под её ногами, будто весь мир вдруг взял и перевернулся с ног на голову.

– Ступай, Матрёна, к Большой горе, к Упырихе, родной бабке своей, – нетерпеливо сказала тётка Серафима, – ступай, пускай она тебе обо всём сама рассказывает.

Матрёна молча встала, подошла к окну. И тут из горницы послышались лёгкие девичьи шаги.

– Дочки проснулись. Пойду проведаю, да и сама оденусь. Утро уже, пора за работу приниматься.

Тётка Серафима задумчиво посмотрела на поникшие плечи Матрёны и жалостливо проговорила:

– Садись, Матрёна, за стол, попьёшь на завтрак киселя вместе с сестрицами. Но потом, будь добра, уходи отсюда. Я тебе больше ничем помочь не смогу. Извиняй.

Тётка Серафима ушла в девичью горницу, откуда вскоре послышались звонкие голоса сестриц. Тётка была её единственной роднёй, и она её гонит отсюда прочь как ненужную паршивую собаку.

Когда женщина вернулась в кухню, племянницы там уже не было. Она облегчённо вздохнула и принялась, как ни в чём не бывало, хлопотать у печи.

* * *

Матрёна снова, держась за живот, ползла по высоким сугробам – туда, где возвышалась над ровными еловыми верхушками, точно подрезанными ножницами по одной линии, Большая гора. Зимний день был ясен и суров, а живот Матрёны был тяжёл и тянул её книзу. Она часто останавливалась, чтобы отдышаться, но руки мёрзли, и ей приходилось ползти дальше, превозмогая усталость.

На этот раз избушка ведьмы показалась сразу – она стояла у подножия горы, вся припорошённая снегом.

– Бабушка Упыриха! Эй, бабушка Упыриха! – закричала Матрёна, остановившись напротив избушки.

Какое-то время всё кругом было тихо, ей даже показалось, что в избушке никого нет. Но вскоре старая ведьма распахнула дверь и замерла на пороге с недовольным видом.

– Опять ты? – спросила старуха, и в голосе её не было ни капли удивления. – Облюбовала мою избу? Или снова решила от бремени избавиться?

– Бабушка Упыриха, прошу, пусти меня к себе пожить, – жалостливо попросила Матрёна.

Но старуха покачала головой.

– Не проси, не пущу. А если пущу, то дорогую цену попрошу.

– Бабушка Упыриха, но я ведь твоя внучка... – как на духу выпалила Матрёна. – Я всё знаю!

Сказав так, Матрёна вдруг испугалась. От волнения она отвела взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает снег под ногами. На самом же деле она боялась взглянуть на старуху, боялась её реакции. В голове Матрёны закружились тревожные мысли. А вдруг она не поверит ей? А вдруг тётка Серафима обманула её и это всё неправда?

Тишина, повисшая между старой ведьмой и её незваной гостьей, угнетала, но вскоре Упыриха усмехнулась. Тогда Матрёна осмелилась поднять голову и посмотреть ей в лицо. Взгляд ведьмы был тёмный и спокойный, а на губах играла загадочная усмешка. Она развернулась и пошла обратно в дом.

– Стой, Упыриха! – закричала Матрёна. – Я твоя внучка! Разве ты не слышала моих слов?

Старуха остановилась и проговорила обернувшись:

– Не ори! Чего разоралась? То, что ты моя внучка, – это я и без тебя знаю. Но на житьё всё равно не рассчитывай. Жить я тебя к себе не пущу!

Матрёна опешила от такого ответа. Она молча смотрела, как старуха переступает высокий порог и заходит в избушку. Несколько минут она стояла у крыльца, глотая горькие слёзы, а потом неуверенно распахнула дверь и вошла следом за Упырихой, придерживая обеими руками внезапно потяжелевший живот.

Глава 9

Две новые жизни

– Бабушка Упыриха, сжалься надо мной! Приюти хоть на несколько ночей! Мне некуда идти! – взмолилась Матрёна.

Она представила, что ей предстоит обратный невыносимо тяжёлый путь по заснеженному лесу к деревне, и ей стало не по себе от этих мыслей. Больше всего на свете Матрёне сейчас хотелось прилечь на лавку и отдохнуть. Живот был таким тяжёлым, будто к нему подвесили огромный камень. Но старуха упрямо покачала головой.

– Слишком высокую цену тебе придётся заплатить за ночлег в моей избе. Вряд ли ты согласишься. Так что ступай отсюдова, пока я вконец не осерчала да не прогнала тебя поганой метлой!

Матрёна застонала, вытерла выступившую на лбу испарину и спросила глухим, будто не своим голосом:

– Денег у меня нет, платить нечем. Но если я могу расплатиться чем-то другим, то я готова на всё. Могу работать на тебя с утра до ночи, мне бремя не помеха! Всё, что прикажешь, всё сделаю. Клянусь! Только приюти меня, не прогоняй, молю!

Упыриха, прищурившись, взглянула на Матрёну, переминающуюся с ноги на ногу у порога.

– Говоришь, на всё готова? Всё сделаешь? – недоверчиво переспросила она.

Матрёна отчаянно закивала головой, ей хотелось верить, что старая ведьма не так сурова и безжалостна, как могло показаться на первый взгляд. Не может быть, чтобы в её груди совсем не было чувств к родной внучке. Матрёна не надеялась на любовь, она ждала хотя бы жалости.

– Ладно, – сухо ответила Упыриха. – Коли так, скидывай одежу да погрейся покамест у печи.

Матрёна послушно сняла тулуп и, вздохнув с облегчением, опустилась на лавку поближе к печке. Ведьма позволила ей остаться, с души будто камень упал. Матрёна поймала себя на том, что сидит, прикрыв глаза, и улыбается. Как же мало порой нужно для счастья: крыша над головой да тёплая печь под боком. Пока Матрёна грелась, ведьма насыпала на стол муки, разбила пару яиц и принялась месить тесто.

– Не знаю, что там тебе про меня понарассказывали... Я твою мать из дома не гнала. Она сама отсюдова ушла, – между делом проговорила Упыриха. – Не захотела исполнять мою просьбу, сбежала... А ты вот, наоборот, пришла и уходить, как погляжу, не собираешься. Поэтому тебе придётся мою просьбу вместо неё исполнять.

Матрёна посмотрела на старуху, и во взгляде её мелькнула тревога.

– Что же я должна сделать? – спросила она.

Упыриха бросила упругое тесто на стол и отряхнула руки от муки. Посмотрев на Матрёну, она сказала:

– Ты станешь ведьмой и заберёшь мою силу. Я уже стара, но ведьмина сила мне не даёт спокойно умереть, грызёт меня изнутри. Мне нужно передать её.

– Ты хочешь передать свою силу мне? Но как? Разве это возможно? Я ведь не ведьма, я обычный человек! – удивлённо проговорила Матрёна.

Упыриха показала рукой на стены, увешанные сухими травами, лягушачьими лапами, костями и птичьими головами.

– Я научу тебя всему, передам тебе свои знания, а потом и силу. Это дело нехитрое – кровь-то у нас с тобою одна!

Матрёна задумалась, прижав ладони к груди.

– Если я стану ведьмой, то я уже никогда не вернусь в деревню?

– Не вернёшься. Зато спокойно, без чужих сплетен и без всякого гнёта родишь и вырастишь ребёнка. Пусть твой сын растёт здесь, посреди лесов, свободный, вольный, сильный и смелый.

– А как же мой муж? Я с ним даже не попрощалась... – тоскливо вздохнула Матрёна.

– Об муже придётся позабыть раз и навсегда. Отныне ты для него умерла, а он умер для тебя.

Матрёна опустила голову. Из глаз её покатились крупные прозрачные слёзы. Старуха взяла с печи кудель и вложила её в руки Матрёне.

– Вижу, разволновалась ты, девка. На горячую голову решения принимать нельзя. Садись-ка за прялку. Пока прядёшь – подумай. А как куделька кончится, ответ мне дашь.

Матрёна подошла к лавке, на которой стояла старинная прялка. Сев на донце, она закрепила на прялке кудель, взяла в руку веретено и начала прясть, вытягивая из кудели тончайшие светлые пряди. Пряла Матрёна искусно, изящным движением рук она накручивала на веретено ровную нить. Вскоре слёзы её высохли, лицо просветлело, на губах заиграла улыбка.

– Пряди-пряди! Прялка моя ещё не такую сердечную тоску может унять. Уж она тебе подскажет правильный ответ, – прошептала Упыриха и отвернулась от Матрёны.

* * *

Матрёна пряла целую неделю, а когда ведьмина кудель кончилась, она села на лавку, сложив руки на коленях. Упырихи в избушке не было, она ещё с утра ушла бродить по лесу, искать особый вид вереска. За окном кружил снег, заснеженные ели стояли, точно великаны, в белых шубах и тянулись острыми верхушками в низкие облака. Матрёне вдруг показалось, что из лесной чащи кто-то пристально наблюдает за ней. Она замерла, присмотрелась, но у избушки никого не было. Наверное, показалось.

Матрёна с волнением ждала возвращения старухи, но по-прежнему не знала, что ей сказать, какой дать ответ. Если она откажется становиться ведьмой, то Упыриха тут же прогонит её. И куда же тогда идти бедной Матрёне? Где ей найти пристанище?

Внезапно в дверь избушки кто-то постучал. Матрёна вздрогнула от громкого неожиданного звука, встрепенулась и встала с лавки. Это была не Упыриха. Старуха никогда не стучалась, просто входила в своё жилище. Придерживая руками живот, Матрёна подошла к двери и взволнованно спросила:

– Кто там пришёл?

Из-за двери донесся мужской голос:

– Открой мне дверь, Матрёна. Это я, за тобою пришёл.

Матрёна сразу же узнала голос Тихона. Он изменился, стал ниже и грубее, чем был раньше, но это был голос её любимого мужа, она его ни с кем бы не спутала.

– Тиша? – всхлипнула она. – Как ты меня нашёл? Как узнал, что я здесь? Как отыскал дорогу?

– Я бы тебя и под землёй нашёл, Матрёнушка, любимая моя. Твоя тётка, спасибо ей, подсказала, где тебя искать. Долго пришлось по лесу плутать, но всё же добрался я до Большой горы. Открывай скорее дверь!

– Ох, Тиша... – вздохнула Матрёна.

Она закрыла глаза, зажмурилась, а потом лицо её скривилось от боли.

– Почему ты из дому ушла? Я в отпуск приехал, а жены дома нет. И домашние молчат, будто в рот воды набрали. Что случилось, Матрёна? Обидели они тебя? Работой непосильной загрузили? Если так, то я это быстро решу.

– Ох, Тиша, – повторила Матрёна. – Зря ты сюда пришёл! Уходи, прошу тебя!

Но муж стоял у самой двери, и Матрёна слышала его дыхание. От волнения у неё подкашивались ноги, она схватилась за стенку, чтобы не упасть на пол.

– Открывай, Матрёна, иначе я выломаю эту дверь. Я за тобой пришёл и без тебя не уйду.

Матрёна всхлипнула, зажала ладонью рот, чтобы не разрыдаться, и распахнула дверь. При виде Тихона – высокого, красивого, румяного, у неё всё внутри захлестнуло от нежности. Она опустила руки и, не отрываясь, смотрела на мужа глазами, полными любви и тоски. Тихон сперва радостно взглянул Матрёне в глаза, а затем взгляд его скользнул ниже – туда, где под складками широкого платья виднелся беременный живот. Лицо его стало растерянным, а потом потемнело, скривилось от боли. Он отвернулся, тряхнул головой и взглянул на Матрёну с ненавистью. От этого взгляда всё внутри у Матрёны сжалось, ребёнок тревожно затрепыхался в утробе, словно тоже почувствовал её переживания.

– Так ты и вправду на сносях? А я ведь не поверил Настасье, решил, что врёт. Вот ведь как... Чей же это ребёнок, Матрёна? Только правду говори, не ври!

Голос Тихона прозвучал низко и хрипло. Она никогда не слышала его таким, с ней он всегда был наполнен добротой и любовью. Больше не было смысла утаивать от него правду.

– Это ребёнок твоего отца. Он снасильничал, – тихо ответила Матрёна.

– Что ты такое говоришь?

Тихон покраснел, схватился за голову и принялся с остервенением пинать ногами снег у крыльца. Матрёна видела, какие жуткие страдания она доставила мужу, и от этого ей было в сто крат больнее. В груди заныло, дыхание стало тяжёлым и сбивчивым.

– Это чистая правда, – проговорила Матрёна.

– Этого не может быть! Зачем же ты врёшь, Матрёна? Настасья рассказала, как ты в моё отсутствие загуляла с Ванькой-соседом! Я ей не поверил, а теперь вижу сам, что правда это.

Матрёна округлила глаза.

– Что? Какой ещё Ванька-сосед? Настасья тебе про это наврала! – воскликнула она. – Уж я этой мерзавке волосы-то повыдергаю!

Тихон весь поник, ссутулился, опустил руки, будто что-то внутри него не выдержало, надломилось.

– Я бы хотел, чтобы это всё было ложью... Да вот только уже не знаю, что – ложь, а что – правда.

Глаза Тихона наполнились слезами, у Матрёны задрожали губы.

– Это всё отец твой, Кощей проклятый, чтоб ему пусто было!

Тихон взглянул на Матрёну с таким укором, что она пошатнулась от боли и едва не упала. Потом он небрежно нахлобучил на голову меховую шапку и пошёл прочь, шатаясь, точно пьяный.

– Тиша! Тиша! Не уходи! Не оставляй меня вот так! Поверь мне!

Матрёна выбежала босиком на снег и бросилась догонять мужа. Тот шёл прочь, не оборачиваясь.

– Тиша, если ты уйдёшь, мы с тобою больше никогда не свидимся. Никогда, слышишь?

Догнав Тихона, она вцепилась в его руку, но тот оттолкнул её. Матрёна повалилась в снег и зарыдала во весь голос.

– Я люблю тебя, Тиша! Очень люблю! Не держи на меня зла, ведь я ни в чём не виновата!

Когда фигура Тихона скрылась за деревьями, Матрёна поднялась на ноги и прошептала, задрав голову вверх:

– Милый мой, Тишенька! Пусть моя любовь хранит тебя. Это моё единственное желание...

На окоченевших от холода ногах Матрёна еле доковыляла до избушки Упырихи и тут же повалилась на лавку. Корзина с нитками, что за неделю напряла Матрёна, упала на пол и серые шерстяные клубки раскатились по избушке в разные стороны...

Матрёна пролежала на лавке до самых иссиня-чёрных сумерек. А когда ведьма вернулась и, ворча, стала растапливать печь, она встала, подошла к ней и сказала:

– Я согласна исполнить твою просьбу, бабушка Упыриха. Я останусь здесь с тобой в лесу. Я приму твою силу.

Старуха зыркнула на неё исподлобья, отряхнула от щепок подол изношенного платья и потёрла сухие ладони.

– Согласна, так согласна, – без всяких эмоций проговорила она.

* * *

– Тужься, тужься! Давай, ещё пуще тужься!

Матрёна, скорчившись, схватилась руками за края лавки. По её красному лицу тонкими струйками тёк пот. Тёмные завитки у лица намокли и прилипли ко лбу и щекам. Она стояла на полу на четвереньках, пытаясь выродить ребёнка, которого носила под сердцем много месяцев. В последние недели ей больше всего хотелось избавиться от бремени. Живот был таким большим и тяжёлым, что дни и ночи тянул её вниз. Но теперь, когда время родов пришло, Матрёне стало страшно. Она даже боялась представить, как изменится её жизнь после того как она станет матерью.

Очередная схватка пронзила её тело болью. Матрёна с утробным стоном прикусила жгут, который Упыриха вложила ей между зубами.

– Давай, тужься! Не жалей себя, выдержишь! Бабы ещё не такое могут выдержать! Тужься изо всех сил! Вижу головку!

Первые схватки начались больше суток назад. Матрёна уже так измучилась от боли, что даже кричать не могла, из её горла шли только страшные хрипы и стоны. Последние часы она ползала на коленях по избушке из угла в угол, упираясь разгорячённым лбом то в одну стену, то в другую, коленями размазывая по дощатому полу алую кровь. Упыриха молча наблюдала и лишь иногда подходила к ней, шептала что-то над Матрёниной головой, посыпая её смесью сухих трав и заговорённой солью.

Очередная схватка оказалась такой сильной, что у Матрёны потемнело в глазах. Упыриха с силой хлестнула её ладонью по щеке, чтобы привести в чувство.

– Тужься, Матрёна, тужься! Совсем чуть-чуть осталось!

Матрёна напряглась из последний сил, зарычала страшно, по-звериному и вдруг почувствовала, как по ногам на пол скользнуло что-то маленькое и тёплое.

– Вот он, миленький! Вышел наконец-то! Мальчик у тебя родился, Матрёна! Сын!

Упыриха подняла младенца за ноги и, положив его на стол, принялась обтирать щупленькое тельце мокрой тряпицей. Младенец сначала лежал тихо и неподвижно, а потом встрепенулся, закричал громко и пронзительно, оповещая весь мир о том, что в лесу у Большой горы, в избушке ведьмы Упырихи, зародилась новая жизнь.

Матрёна, тяжело дыша, смотрела на дитя, а потом тело её снова скорчилось от боли.

– Ууу! – завыла она.

В глазах Упырихи мелькнула тревога. Она быстро запеленала кричащего младенца и, оставив его на столе, подошла к Матрёне. Задрав окровавленную ночнушку, она осмотрела роженицу и удивлённо ахнула.

– Что со мной, бабушка Упыриха? Меня снова тужит! Может, помираю я?

Упыриха положила руку Матрёне на живот и принялась гладить его по кругу, нашёптывая заклинания.

– Ааа! – закричала Матрёна после очередной схватки. – Точно помираю!

– Да уж не помрёшь! – усмехнулась старуха. – Ты снова рожаешь, Матрёна! Не одно дитятко внутри тебя было, а два. Вон оно как!

– Как это – два? – спросила Матрёна и снова скорчилась от потуги.

– А вот так, – ответила Упыриха.

И тут же старуха показала ей второго выродившегося младенца. Он был гораздо меньше первого: щупленький, слабый, жалкий. Казалось, и жизни-то в нём нет совсем.

– Тоже парень. Но на этого не смотри, слишком слаб, не выживет! – проговорила Упыриха и, обрезав пуповину ножом, положила второго новорождённого на стол рядом с его кричащим братом.

– Не смотри ты на него! Он не дышит даже! Дохлый совсем! – проворчала старуха и махнула рукой на неподвижно лежащего младенца.

Но Матрёна смотрела и смотрела на второго ребёнка, сердце её бешено колотилось в груди. Еле-еле она поднялась с пола и, шаркая ногами, подошла к столу. Второй младенец так и лежал без движения, весь синий, Упыриха не обращала на него внимания.

– На, покорми, – она протянула Матрёне кричащего мальчика.

– Обожди немного, – проговорила Матрёна.

Она взяла на руки крошечное тельце второго младенца и прижала его к груди.

– Маленький мой! Сынок! Не умирай!

Материнское сердце разрывалось от боли, из глаз текли слёзы. Матрёна вдруг почувствовала, как её руки налились жаром. Она грела ими своё дитя, не желая отпускать его от себя.

– Отступись от него, Матрёна. Дохлый он. Есть у тебя один – живой и здоровый, вот и хватит тебе! – недовольно проворчала Упыриха, качая кричащего младенца.

– Нет, бабушка, и этот будет жить. Я чую! Он будет жить! И вырастет прекрасным, сильным человеком! – ответила Матрёна.

– Ой, дура-дура!

Старуха положила первого младенца на стол и махнула рукой.

– Разбирайся с ними обоими сама. А я пойду посмотрю, из чего можно смастерить люльку.

Ведьма вышла из избушки, и Матрёна осталась одна с новорождёнными сыновьями. Первый мальчик уже посинел от крика, но никак не успокаивался без материнского молока. А второго, обмякшего, едва живого, Матрёна никак не могла выпустить из рук.

– Что же мне делать-то? Что делать-то? – всхлипнула Матрёна.

Голова её была тяжела и пуста от усталости и недосыпа. И тогда от собственного бессилия Матрёна закрыла глаза и запела:

Песня лилась из уст Матрёны, заполняла нежными звуками ветхую избушку. Кричащий младенец смолк, уснул, нахмурив белёсые бровки. А второй – тот, кого Упыриха считала мёртвым, отогрелся в руках матери, зашевелился и наконец тихонько запищал. У Матрёны от восторга перехватило дыхание. Она оголила грудь и сунула пухлый сосок в маленький ротик.

– Ешь, ешь, мой мальчик, мой милый сынок! Ешь, набирайся сил! Ты сильный, ты будешь жить! Я чую! Сердцем чую!

* * *

Когда Упыриха вернулась в избушку, поставив на пол две самодельные люльки, она увидела, что Матрёна спит на лавке, а рядом с ней сладко сопят два её сына. Старуха подвесила люльки к потолку и осторожно переложила в них обоих младенцев. После этого Упыриха склонилась над спящей Матрёной и, вложив ей в руки пучки сухих трав, начала шептать заклинания.

– Отдыхай, девка, набирайся сил. Измучилась, ох и измучилась! Ты мне нужна здоровой и сильной. Так что спи крепче, отдыхай!

Упыриха заботливо укрыла Матрёну одеялом, потом подошла к младенцам и долго смотрела на них: то на одного, то на другого. Взгляд старухи был тёмен и строг. О чём думала она, глядя на красные, сморщенные личики Матрёниных детей?

Глава 10

Договор с ведьмой

Ароматное сено колет горячую, влажную кожу, ночная прохлада ласкает нежными прикосновениями. На улице ночь, надо бы спать, но Матрёна не спит, ждёт. В самый тёмный ночной час до её ушей доносятся еле слышные шаги. Она открывает глаза и видит перед собой высокую широкоплечую фигуру. Сердце замирает от счастья.

– Милая моя, любимая! Матрёнушка! – страстно шепчет мужчина, протягивая к ней сильные, натруженные руки.

Горячие губы покрывают поцелуями её тело, и Матрёна вся дрожит от томительной страсти.

– Тиша! Мой хороший, мой любимый! Муж мой! Я так ждала... Ты пришёл! Наконец-то пришёл!

Впившись пальцами в широкие плечи, она притягивает мужчину к себе, накрывает его губы поцелуем. Всё внутри Матрёны горит огнём, ещё чуть-чуть, и она сама вспыхнет, запылает алым пламенем. Она так долго ждала этого, так сильно об этом мечтала, и вот он здесь, рядом с ней, её возлюбленный, её муж, её ненаглядный Тихон.

С хриплым стоном Матрёна откидывается на подушки, открывает глаза и смотрит в лицо мужчине, которому только что отдалась вся без остатка. Но лицо возлюбленного вдруг странно меняется, темнеет, и вот уже на неё смотрит вовсе не Тихон, а ненавистный Кощей... Матрёна кричит, пытается оттолкнуть от себя проклятого снохача, но руки её вновь становятся слабыми и немощными, а голос срывается на высокой ноте и пропадает. Яков Афанасьич кладёт ей на грудь свою лысую голову, шепчет о своей любви, гладит своими ручищами её обнажённое тело, а Матрёна лишь беззвучно открывает и закрывает рот, проклиная себя и своё бессилие.

* * *

Этот сон снился Матрёне почти каждую ночь, и всякий раз она просыпалась в холодном поту. Она просыпалась и тут же судорожно осматривалась: не затаился ли где в углу свёкр? Не тянет ли к ней свои руки? Но в избушке ведьмы Упырихи всегда было темно и тихо, лишь тихонько посапывали в своих колыбелях её сыновья. Несмотря на убогий быт, здесь было безопасно. Ветхая избушка превратилась в надёжную крепость, Матрёна спряталась за её стенами от целого мира.

Матрёна не скучала по деревне, но она страшно тосковала по мужу, часто плакала о нём по ночам и шёпотом повторяла дорогое сердцу имя, от того, наверное, и видела Тихона во снах. Любовь её была обречена, но она не ослабевала, не забывалась ни на минуту – она жгла и томила сердце Матрёны. Это всё случилось из-за Якова Афанасьича, все беды обрушились на её голову из-за него. Матрёна проклинала его по несколько раз на дню.

– Вот получу ведьмину силу, уж найду на тебя управу, проклятый Кощей! Сживу тебя с этого света! Сгною! Не пожалею!

Потом Матрёна брала на руки кого-нибудь из младенцев и кормила его с блаженным видом, прикрыв глаза. Это её успокаивало. Груди Матрёны потяжелели, налились молоком, да и сама она располнела и от этого стала ещё краше, чем была. Если раньше красота её была тонкой, хрупкой, девичьей, то теперь вся она округлилась, окрепла, обабилась. Материнство наполнило не только тело, но и душу, оно подарило Матрёне сильнейшие чувства любви и привязанности.

Матрёна ухаживала за детьми самозабвенно, с любовью и вниманием. Она откладывала всякую работу, если нужно было покормить или укачать плачущее дитя. Она искренне радовалась своим мальчикам. Ей не были в тягость все новые появившиеся обязанности. Мир Матрёны сузился, ограничился пространством ветхой ведьминой избушки и двумя сыновьями, постоянно требующими её внимания. Матрёна стала правительницей этого маленького обособленного мирка, она стала матерью и ощутила всю важность своего бытия.

Новорождённых сыновей Матрёна назвала Иваном и Степаном. Иван был крупный, крепкий, крикливый, а Степан – маленький, спокойный, пугливый. Матрёна старательно заботилась о каждом, но сердце её всё же сильнее билось и трепетало, когда маленький Стёпушка тоненьким, визгливым плачем подзывал её к себе. Он с рождения был слабее брата, его нужно было защищать и оберегать от всего.

Иван был силён и вынослив с самого раннего возраста, Матрёна никогда не задумывалась, хорошо ли старшему сыну, тёпло ли, сытно ли. Это казалось очевидным. Старший младенец сосал материнское молоко досыта, а потом крепко спал всю ночь. В то же время она по несколько раз за ночь вставала, чтобы послушать дыхание младшего сына, чаще прикладывала его, худенького и болезненного, к своей тёплой груди. Но если забота была разной, то любовь Матрёны к обоим младенцам была одинаково сильной. К счастью, ни в одном из них Матрёна не видела черт Якова Афанасьича. Это были её дети. Её и только её. На проклятого Кощея они не были похожи – ни один, ни второй.

* * *

Незаметно миновал первый послеродовой месяц, Матрёна окрепла, и Упыриха принялась обучать её ведьмовству. Пока мальчики спали, Матрёна изучала травы и их силу, запоминала рецепты зелий и снадобий, заучивала наизусть древние заклинания. Это ученье ей давалось легко, порой Матрёне казалось, что она уже знала раньше всё, о чём рассказывала ей ведьма. Но она также узнавала и много нового, училась пользоваться полученными знаниями: варила зелья, готовила мази и снадобья.

– Ты всё схватываешь на лету. Ведьмовство у тебя в крови! – хвалила Матрёну Упыриха.

Ведьма относилась к Матрёне не хорошо и не плохо. Она давала ей кров, пищу, делилась знаниями, но при этом взгляд её был вечно холоден. Несмотря на родственную связь, Упыриха не испытывала к Матрёне нежных чувств, она была строга и совсем не ласкова и к правнукам, но, проходя мимо кричащего младенца, всё же могла небрежно качнуть люльку. Лицо её при этом едва заметно светлело. Матрёна замечала это и не требовала от своенравной старухи большего. Ей не нужна была её любовь, достаточно было того, что они с Упырихой смогли притереться и свыкнуться друг с другом в тесной избушке. Они привыкли жить вместе и не испытывали стеснения и неудобства.

Каждое утро Матрёна ходила к лесному роднику умываться, она рассматривала в прозрачной воде своё отражение. День ото дня оно было разным. Матрёна менялась, она превращалась в ведьму постепенно: становилась опытнее, терпеливее и сильнее. Вот только одно оставалось в ней неизменным – желание отомстить своему обидчику. Она не оставляла мысли о мести и знала, что когда-то придёт день и она вновь встретится с проклятым Кощеем.

Очень часто Матрёне казалось, что из-за густых кустов кто-то следит за ней, но, обернувшись, она понимала, что никого, кроме неё, в лесу нет и быть не может. Видимо, после пережитого ей постоянно кругом мерещилась опасность. Или, возможно, она невольно ждала её?

– Руки уже болят, бабушка! Хочу придушить Якова Афанасьича, извести его со свету! Скоро ли разрешишь? – как-то взмолилась Матрёна, качая Стёпушку.

Старуха оторвалась от своих трав, строго взглянула на Матрёну и недовольно проворчала:

– Подождёшь ещё немного, не переломишься! Не ведьма ты ещё, Матрёна! Сил ещё у тебя мало для такого!

Матрёна вздохнула, но спорить с упрямой старухой не стала, всё же ей лучше знать, когда провести обряд и отдать ведьмину силу.

* * *

Дни в избушке у Большой горы пролетали один за другим. Весну-красну незаметно сменило жаркое лето. Теперь почти каждый день Матрёна с Упырихой ходили за травами вместе. Матрёна научилась кланяться и говорить с лесом, научилась получать согласие трав на сбор.

– Ежели трава не согласна, её срывать нельзя, а если не послушаешься и сорвешь, то потом она навредит тебе. Да так навредит, что с лавки встать не сможешь! Травы капризны, от того и сильны, – так учила Матрёну Упыриха.

Детей Матрёна всегда брала с собой – одного крепко приматывала отрезом ткани к груди, а другого – к спине. Сыновья не капризничали, всё больше спали, согреваемые теплом материнского тела.

Однажды, когда Матрёна с Упырихой уже возвращались домой с собранными травами, старуха сказала:

– Завтра с утра вымойся хорошенько в роднике, да натрись заговорённой солью. Ведьмин обряд буду с тобой проводить по вечеру, когда детей спать уложишь.

У Матрёны загорелись глаза. Она обернулась к Упырихие и радостно кивнула. Но старуха лишь пуще нахмурила брови.

– Дело это мудрёное и нескорое. Одним махом не делается. Буду неделю силушку свою из себя вытягивать да в тебя её, родимую, загонять.

– Хорошо, бабушка, я уж давно готова, – радостно ответила Матрёна, предчувствуя скорую месть свёкру.

Упыриха вновь строго взглянула на Матрёну и скрылась в избушке, а Матрёна остановилась у крыльца, понюхала собранные травы и подняла лицо к небу, которое висело высоко-высоко над старенькой избушкой и Большой горой.

– Как же хорошо! Как хорошо! – прошептала Матрёна. – А избавлюсь от Кощея, будет ещё лучше!

Из леса вдруг послышался тревожный крик сойки, и улыбка сошла с лица Матрёны. Она поёжилась, почувствовав, как от леса тянет вечерней прохладой. Снова на неё накатило беспокойное чувство, показалось, что кто-то смотрит за ней, прячась за деревьями. Матрёна взяла корзинку с травами и поспешно вошла в избушку.

* * *

На следующее утро Матрёна всё сделала так, как ей велела Упыриха. Она тщательно вымылась, натёрлась заговорённой солью, которую дала ей ведьма ещё с вечера. Накормив детей, Матрёна уселась у окна и стала ждать вечера. Сегодня ей нельзя было работать и даже выходить на улицу, так наказала Упыриха. От безделья в голову лезли разные мысли. Чтобы хоть как-то отвлечься от них, Матрёна попросила ведьму рассказать ей о матери.

– Чего рассказывать? Была дочь, да ушла к людям по своей дурости. Там и померла, аки сирота бездомная.

Старуха махнула рукой и отвернулась, давая понять, что она не желает говорить об этом, но Матрёна не унималась.

– Ты же ведьма. Почему ты её от смерти не спасла? Дочь свою не пожалела! Мне без матери, знаешь, как плохо было? Никогда себя родной в доме тётки Серафимы не чувствовала! – с укором произнесла она.

– Мать твоя знала, что я могу помочь. Думаешь, я не насылалась, когда она заболела да зачахла? Ещё как насылалась, зазывала обратно в лес. Да только сама она возвращаться не захотела. «Не желаю с ведьмой связываться, лучше помру!» – так она мне сказала, а через неделю и вправду померла.

– Чем же ей твоё ведьмовство так не угодило?

Упыриха помолчала, задумчиво глядя в окошко.

– Ведьмы есть ведьмы. Мы много добра можем сотворить, но зла творим тоже много. Люди боятся нас, ненавидят, плюют нам в спины и крестятся, встретив на пути. Но потом всё равно за помощью идут к нам...

– Но ты же вырастила её! Ты была её... матерью! – на последнем слове Матрёна всхлипнула от переизбытка чувств.

Упыриха же горько усмехнулась.

– Наверное, я была плохой матерью. Что ж поделать? Людей-то я не люблю, а вот взяла и народила дочь от мужичонки, который пришёл ко мне тоску сердечную изгнать. Приглянулся он мне, опоила я его дурман-травой так, что он не только зазнобу свою в миг позабыл, но и в меня по уши влюбился. А мне, вроде бы, поначалу и лестно было, уж мы с ним миловались так, что думала я, что он меня, ненасытный, погубит! А потом опостылел он мне, надоел, как комар вечерний. Я его тогда в деревню отослала, он поначалу ушёл, но возвернулся. Долго я с ним боролась – прогоняла от себя. Только он ни в какую оставлять меня не желал! Вот что лихая дурман-трава натворила! И тогда я решила мужичонку этого погубить.

Матрёна после этих слов напряглась, взгляд её стал тревожным. А старуха продолжала всё так же тихо и спокойно свой рассказ:

– Надоел мне возлюблённый мой, вот я и извела его. Потом уж поняла, что он меня успел обрюхатить... Выносила, родила ребятёнка – девку, мамку твою. Не до неё мне тогда было, вот она и росла сама по себе, как сорняк. Зато всё с ранних лет делать умела. Вот и выходит, что как баба я плохая и как мать – тоже. Зато ведьма я хорошая! Тут уж никто не поспорит.

Упыриха вдруг стукнула кулаками по столу и закричала на Матрёну:

– Хватит уже с меня этой болтовни! Идти мне надобно, а ты сиди, готовься к обряду!

Старуха выскочила из избушки, точно ужаленная. Её седые космы торчали в разные стороны, щёки разрумянились. Матрёна смотрела ей вслед, обхватив себя руками, и задумчиво качала головой.

– Вот так история!

На душе у Матрёны после услышанного было нехорошо, неспокойно. В это время проснулся и захныкал один из младенцев. Матрёна взяла сына на руки и крепко прижала к себе.

– Я не буду такой, как она! Я возьму её силу, но никогда не стану таким безразличным чудовищем...

* * *

Вечером перед покосившейся избушкой Упырихи разгорелся большой костёр. Поленья громко трещали, выбрасывая вверх столпы ярких искр, алые языки пламени то прижимались к самой земле, то взмывали к чёрному небу. На земле рядом с костром была разложена длинная чёрная рубаха, вокруг которой лежали охапки полевых цветов. Старая ведьма, облачённая в такую же рубаху, сидела тут же, с закрытыми глазами она шептала себе под нос заклинания. Пламя костра бросало тени на лицо Упырихи, отчего казалось, что она корчится в страшных гримасах. Выглядело это жутко, но Матрёна, стоящая на крыльце в чём мать родила, понимала, что назад пути нет. Она согласилась принять ведьмину силу, и теперь уж ей никуда от этого не деться.

Матрёна в последний раз заглянула в избушку и, убедившись в том, что сыновья крепко спят, спустилась с крыльца и подошла к Упырихе. Старуха махнула ей рукой, и Матрёна опустилась на колени рядом с ней. Поленья в костре затрещали, и Матрёна вздрогнула, тревожно оглядываясь по сторонам. Вновь ей почудился чей-то невидимый взгляд, буравящий её насквозь. Кто притаился в темноте леса? Или ей лишь кажется?

– Положи ладони на рубаху, Матрёна, – приказала Упыриха.

Матрёна послушно коснулась ладонями грубой ткани. Ведьма набросала на рубаху цветов, положила на неё свои руки и, закатив глаза, начала читать заклинания. Матрёна тоже закрыла глаза. Ей было неуютно, она сильно волновалась, но вскоре от рубахи пошло тепло, оно проникало сквозь ладони, пощипывая их, и разливалось по всему телу.

Старуха напевала вполголоса, и костёр то и дело вспыхивал, рассыпая во все стороны яркие искры.

– Бабушка Упыриха, я что-то чувствую внутри! Неужели это и есть твоя сила? – прошептала Матрёна.

– Это только её начало! – ответила старуха.

Какое-то время она читала заклинанья, то закатывая глаза, то склоняясь к самой земле, а Матрёна сидела неподвижно, наслаждаясь удивительным и приятным ощущением наполненности. Потом ведьма приказала ей лечь на рубаху и разложила по её телу цветы и травы. Положив ладони ей на живот, она принялась мычать, выкрикивая время от времени отдельные слова. А потом старуха сняла с себя рубаху и протянула её Матрёне.

– Надевай! – строго сказала она.

Матрёна на секунду замешкалась, но потом всё же неуклюже натянула на себя ведьмину рубаху. Она пахла затхлостью. Почему-то показалось, что вместе с рубахой на плечи Матрёны легла непомерная тяжесть. Ей захотелось скинуть её с себя, но она не смогла – рубаха намертво прилипла к телу. На себя старуха надела новую рубаху – ту, что лежала на земле.

– А теперь иди спать, только укутайся посильнее в одеяло.

Матрёна послушно вошла в избушку и, несмотря на духоту, укрылась с головой одеялом. Лежа под одеялом, она дрожала всем телом. Перед глазами мелькали картинки: вот она, маленькая, держит за руку бледную, грустную мать, вот она, девчонка-подросток, убегает в лес от вредных сестриц, чёрные косы летят по ветру, звонкий смех вырывается из груди, вот она, девушка, краснеет от пристального взгляда прохожего парня...

Как же давно всё это было, кажется, целая вечность прошла с тех пор! Вся Матрёнина жизнь переменилась, и она сама скоро изменится, станет ведьмой. Ещё несколько обрядов, и всё! Рассказать бы об этом той весёлой, беззаботной девчонке с чёрными косами – та бы не поверила ни за что в такое будущее. Вытерев непрошенные слёзы, Матрёна повернулась к стене и, почесав бока, натёртые колючей рубахой, уснула.

* * *

Через несколько дней, когда Матрёна, простоволосая, в одной рубахе, сидела в избушке и готовилась к последнему обряду, к Большой горе вновь пришёл Тихон. Его высокая, статная фигура внезапно появилась между деревьями. Матрёна, увидев его, приближающегося, из окна, встрепенулась и прижала дрожащие руки к губам. Она так удивилась, что какое-то время не могла сдвинуться с места.

Тихон был худ и бледен, его светлые волосы сильно обросли и висели неопрятными прядями, небритая борода делала его старше на пару десятков лет, глаза потухли, щёки осунулись, а сам он казался таким несчастным, обездоленным, что у Матрёны сжалось сердце. Она выбежала к нему навстречу, в чём была, положила руки на исхудавшие плечи.

– Тиша! Тишенька! Ты зачем сюда пришёл? – прошептала она.

Тихон посмотрел на Матрёну так, будто она была воздухом, которым он дышит, и ответил:

– Я за тобою пришёл, Матрёна. И я не уйду отсюда без тебя.

Глава 11

Несдержанное обещание

Матрёна смотрела на Тихона и молчала. В глазах её стояли прозрачные слёзы. Сердце рвалось от любви и несказанных слов. Вот же он, её муж, её родненький Тиша, стоит прямо перед ней, смотрит в глаза с тоской и нежностью. Как объяснить ему, что он опоздал, что она уже не может уйти из этих мест? Она поклялась ведьме и переняла почти всю её силу, остался последний обряд...

Как же теперь подобрать слова? Где найти силы, чтобы эти слова высказать? Матрёну душили слёзы, застрявшие в горле. Что толку от того, что она их выплачет? Легче не станет. Поэтому она сжимала кулаки и глотала их. А Тихон всё смотрел на неё и не мог насмотреться. Он плохо стоял на ногах, покачивался из стороны в сторону, взгляд его был мутным, от него пахло кислой брагой.

– Чего же ты такой хмельной за мной пришёл? – строго спросила Матрёна.

– А иначе бы и вовсе не осмелился. Я ведь уже несколько раз порывался идти, да в последний момент раздумывал. Но теперь точно решил. Не отступлю больше.

– Ох, Тиша! Я ведь уже... – заговорила Матрёна.

Но Тихон поднял руку и накрыл её губы ладонью, заставляя замолчать.

– Ничего не говори, Матрёна, молчи! Я ничего слушать уже не буду. Возьму тебя и заберу. Ты моя жена, имею право.

Тихон притянул Матрёну к себе, впился в её губы страстным поцелуем. И она вся задрожала, обмякла в его объятиях.

– Истосковался я по тебе. Без тебя не живу, а чахну, пью беспробудно. Ты ушла и забрала с собой моё сердце, душу вынула, всю мою жизнь за собою в лес унесла.

Тихон зарылся лицом в длинные, украшенные цветами и пахнущие горькой травой волосы Матрёны и заплакал. И Матрёнины слёзы, которые она так яростно сдерживала, хлынули потоками. Они плакали, обнявшись, пытаясь хоть на миг склеить, воссоединить то разбитое, разломанное на мелкие осколки счастье, которое они так ждали и которого их обоих лишили. Они плакали, держась за руки, и не могли надышаться друг другом.

– Матрёнушка, жена моя, – шептал Тихон.

– Ох, Тиша, милый мой, ненаглядный... – вздыхала Матрёна.

А потом из избушки послышался детский плач. Матрёна тут же отстранилась, обернулась на зов одного из сыновей. Она сразу узнала по тонкому голоску, кто это плачет. Это был Стёпушка, он всегда спал беспокойно и просыпался раньше брата. Матрёна не решалась взглянуть на Тихона, боясь увидеть его боль и разочарование. А ещё хуже – ненависть, которая появилась на его лице тогда, когда он увидел её беременную. Но Тихон не опечалился и не разозлился, он вытер слёзы и улыбнулся.

– Это мой сын? – спросил он, и тут же добавил: – Покажи мне его.

Матрёна удивлённо посмотрела на мужа. Лицо его светилось радостью.

– Да, Матрёна, отныне это мой сын. Я тебя ни разу больше ничем не попрекну, ни о чём не вспомню, только позволь мне быть отцом этому ребёнку. Я его как родного буду любить.

– Их двое у меня народилось, Тиша, – еле слышно проговорила Матрёна, – двое сыновей. Иван и Степан. Это вот Стёпушка проснулся, надо скорее бежать, он голодный, слышишь, как надрывается?

Матрёна, не в силах больше слушать плач сына, развернулась и побежала к избушке, сверкая голыми пятками, а Тихон, приоткрыв рот от удивления, медленно побрёл следом за ней. Он остановился в дверях, пригнув голову, не решаясь войти внутрь.

– И правда их двое! – изумлённо проговорил он.

Картина, открывшаяся его глазам, была чудесна. Никогда в жизни он не видел подобной красоты. Его жена сидела на лавке, спустив с покатых плеч рубаху. Её полные груди были обнажены, одной из них она кормила младенца, а из другой, наполовину прикрытой длинными волосами, крупными белыми каплями сочилось молоко. Свободной рукой Матрёна покачивала колыбель, в которой спал второй младенец, румяный и тёмноволосый, как сама Матрёна. Женщина посмотрела на Тихона, улыбнулась, и от этого всё перевернулось у него внутри. Как же он раньше жил без неё? Как дышал, не видя этой улыбки, этой её женской силы и красоты?

– Садись, Тиша, сейчас Стёпушку накормлю и налью тебе кваса.

Тихон сел на лавку и сидел, не шевелясь, будто заворожённый, смотрел, как Матрёна кормит сына, слушал, как сладко причмокивает младенец, как кряхтит, захлёбываясь материнским молоком. Он чувствовал их запах – сладкий, нежный, притягательный запах материнства. От этого запаха кружилась голова, и сердце разрывалось от нахлынувшей любви.

Покормив Стёпушку, Матрёна уложила его обратно в колыбель. Подсев к Тихону, она обвила его шею руками.

– Тиша, Тишенька, любимый мой, ненаглядный! Лучше не надейся, вместе нам не бывать, так дай хоть надышаться тобою вдоволь! Дай насмотреться на тебя, родимый мой!

Услыхав эти слова, Тихон резко встал и громко произнёс:

– Я пришёл за тобой. Я заберу тебя и детей, буду воспитывать их как своих родных. Вы – моя семья, моя жизнь.

– Нет, Тиша, это невозможно! – попыталась возразить Матрёна.

– Послушай меня, Матрёнушка, – не унимался Тихон, – мы с тобой будем отдельно жить! Не бойся, свёкров больше не увидишь – ни отец, ни мать тебя больше не побеспокоят! Дядька мой по матери помер, он всю жизнь бобылём прожил, поэтому дом мне оставил! Мы все там поместимся! Заживём!

Слова Тихона звучали заманчиво, но Матрёна не могла отступиться от данного ведьме обещания. Взгляд её стал тоскливым.

– Нет, Тиша! Послушай меня... – воскликнула Матрёна.

Но Тихон слушать не стал: подошёл и сжал в объятиях, накрыл губы поцелуем. И Матрёна замолчала, обмякла, перестала спорить, подалась вся вперёд, навстречу своему возлюбленному.

Когда в избушку, скрипнув дверью, вошла Упыриха, Матрёна от неожиданности вздрогнула, оттолкнула от себя мужа, но старуха даже не взглянула на него, будто бы не заметила. Повесив свежий пучок зверобоя на стену, она, кряхтя, уселась на лавку.

– Здравствуй, бабушка! Извиняй, что без зова пришёл! Я Тихон, муж Матрёны.

Упыриха медленно повернулась и взглянула на Тихона. Матрёна стояла рядом с ним, щёки её пылали. Лицо старухи помрачнело.

– Муж? Хорош муженёк! – скрипучим голосом произнесла она. – А чего ж жена твоя на сносях зимой на улице оказалась? Чего ко мне пришла приют искать? Да ты хоть спросил у неё, как она свой живот огромный по сугробам сюда волокла? Спросил ли ты, как ей удалось до моей избушки дойти и не околеть посреди леса? Спросил ты у неё, как она детей рожала двоё суток? Чуть не померла! Муж!..

Тихон изменился в лице, плечи его поникли. Взгляд Упырихи стал хитрым, губы расплылись в ядовитой улыбке.

– Я перед Матрёной виноват, но я... – начал было оправдываться Тихон, но Упыриха не стала его слушать.

– Молчи лучше, бессовестный! – буркнула она.

Затем она повернулась к Матрёне и произнесла, небрежно махнув рукой в сторону мужчины:

– А ты... Взяла и простила его? Да зачем же он тебе такой нужен? Слабак! Ещё и пьющий, бражкой за три версты от него несёт! Лучше вспомни, Матрёна, о своём обещании!

– Бабушка Упыриха! – воскликнула Матрёна. – Я своё слово сдержу, я тебе пообещала. Но сжалься надо мной, дай мне с мужем побыть немного, наговориться вдоволь напоследок...

Упыриха прищурилась и долго смотрела то на Тихона, то на Матрёну. Наконец она махнула рукой и проговорила:

– Ладно, чего я, молодой, что ли, не была? Так уж и быть. Кончим с тобою завтра. А сегодня можешь миловаться с мужем. Я в лес уйду, мешать вам не стану. Раздобрела я под старость лет.

Матрёна удивлённо посмотрела на Упыриху, с трудом веря в то, что она разрешила Тихону остаться на ночь. Но уже в следующую секунду она подбежала к ней и принялась с благодарностью целовать её руки, обливаясь слезами. Старуха отвела её в угол и тихо проговорила:

– Нечего радоваться! Чего уревелась вся? Завтра же рано по утру тебе надобно будет прогнать его отсюдова. А чтобы он больше не возвращался, чтоб дорогу сюда навек позабыл, чтоб тебя, ведьму, не вспоминал, опои его зельем отворотным – тем, что с разрыв-травой варится, да не забудь нашептать ему на грудь заклинанье.

Ведьма замолчала, наблюдая за тем, как меняется Матрёнино лицо. Блеск в глазах потух, счастливая улыбка превратилась в гримасу боли и отчаяния, губы задрожали.

– А ты как думала? Ты сама по этой дороге пошла, сама её выбрала, а теперь уж назад пути нет. Ты уже не обычная баба! Ты почти ведьма, Матрёна.

Матрёна обернулась и посмотрела на Тихона, сидящего на лавке. Взгляд его был ещё хмельной, но в нём было так много любви, что Матрёна чувствовала, как она течёт к ней прямо по воздуху. От этого у неё в груди всё сжалось. Взглянув на Упыриху, Матрёна сжала кулаки и тихо проговорила:

– Я всё поняла. Сделаю...

Старуха кивнула и направилась к двери. На пороге она обернулась и сказала:

– Да смотри, не вздумай сбежать. Сбежишь – долго не протянешь, сойдёшь с ума и иссохнешь от той силы, что в себя приняла.

Упыриха ушла, а взгляд Матрёны стал тёмным, как ночь. Она подошла к Тихону, села рядом с ним на лавку и грустно вздохнула.

– Я с тобою уйти не смогу, Тиша. Так и знай. Ведьма меня не отпустит. Я теперь наследница её, я силу её переняла. Совсем немного времени она нам с тобою дала. У нас с тобой одна-единственная ночь, и она станет последней.

Тихон обнял Матрёну за плечи и заговорил тихо, но уверенно:

– Можешь хоть что говорить! Я тебя нашёл и теперь уж никому не отдам! Ни ведьме, ни самому чёрту! Вот увидишь!

– Ох, Тиша, – снова вздохнула Матрёна, чувствуя, как где-то внизу живота разгорается жар.

Ей очень хотелось верить мужу, но она не могла верить в то, чему не бывать. Тихон прижал её к груди и страстно поцеловал. На каждое прикосновение Тихона её тело отзывалось горячими волнами. Этот огонь, пылающий внутри Матрёны, был сильнее её, он испепелял всё: зрение, слух, разум.

Матрёну и Тихона закружил этот неистовый, огненный танец. Их души слились в одну, и тела наконец-то соединились в единое целое. Это было долгожданное, всепоглощающее счастье. Ради такого счастья можно ждать даже целую жизнь.

* * *

Позже, ночью, Матрёна тихонько встала, оставив спящего Тихона на полу. Дети спали в колыбелях, Матрёна поцеловала обоих мальчиков и вышла из избушки в прохладную темноту летней ночи. Дойдя по тропинке до лесного озерца, Матрёна вошла в холодную воду. Телесный жар потух, страсть поутихла. И теперь Матрёна должна сделать так, чтобы муж ушёл отсюда и навсегда забыл о ней. Как это сделать? Как? Они же теперь одно целое! Матрёна вспомнила те ощущения, когда тело Тихона было её частью. Даже в ледяной воде озерца её вновь бросило в жар. Задержав дыхание, Матрёна ушла с головой под чёрную толщу воды. Вынырнув через несколько секунд, она поплыла, плавно и уверенно двигаясь в воде. Матрёна вспомнила, как когда-то, давным-давно, будто в другой жизни, юный Тихон учил её плавать по ночам. Может, именно тогда она полюбила его? Наверное, тогда.

– Ох, Тиша... – прошептала Матрёна.

Перевернувшись на спину, она какое-то время лежала на воде, подставив лицо и полные груди лунному свету. А потом она вышла на берег и побежала к избушке. Мокрые волосы холодили спину, и это ощущение было таким же, как в юности, когда они оба с Тихоном бежали с озера к дому, держась за руки.

Чем ближе Матрёна подходила к избушке, тем тяжелее становилось у неё на сердце. Но делать было нечего.

– Всё, пора заканчивать. Сейчас я приготовлю отворотное зелье и начитаю над Тихоном заговор. Он встанет, выпьет квас, в который я подмешаю зелье, и уйдёт. Уйдёт и больше никогда не вспомнит ни меня, ни дорогу до Большой горы.

Матрёна сжала кулаки, вошла в избушку, поставила на стол лучину, разожгла огонь в очаге и принялась варить зелье. Добавляя в котелок очередную траву или корень, она начитывала на него особые слова, чтобы он отдал зелью свою силу. Не забыла она и про разрыв-траву. Матрёна была похожа на настоящую ведьму: отблески огня плясали на её лице, чёрные волосы мягкими волнами лежали на голых плечах и груди, глаза Матрёны сияли, щёки румянились от огня. Травы слушались Матрёну и отдавали ей свою силу.

Приготовив зелье, Матрёна накормила проснувшихся сыновей, перепеленала их и положила в колыбели, затем оделась и стала ждать, когда проснётся Тихон. Она смотрела на красивое, ещё совсем молодое лицо мужа и любовалась родными чертами. Его светлые волосы разметались по полу, тёмные ресницы бросали дрожащие тени на щёки, густые брови сходились на переносице, придавая лицу строгость и мужественность. Приоткрытые губы Тихона манили Матрёну. Она едва сдерживалась, чтобы не наклониться и не поцеловать их.

– Почему ты не пришёл за мной раньше, Тиша? Я бы не задумываясь пошла бы за тобой хоть на край света! Побежала бы за тобой! – с грустью прошептала Матрёна.

Она на секунду представила дом, про который говорил ей Тихон, представила, как бы они жили в нём с сыновьями. Вот они, смеясь, играют с детьми, а вот Матрёна с подросшими мальчиками ждёт Тихона к ужину, а вот они ложатся рядом после тяжёлого дня и тут же оба засыпают, крепко обнявшись. Эти картинки, промелькнувшие перед глазами Матрёны, были такими яркими и живыми, что она на секунду поверила, что счастье вполне возможно, что они с Тихоном могут построить настоящую семью. Нужно просто набраться смелости, взять детей и пойти за мужем. А ведьма пусть остаётся в своей покосившейся избушке. Может, все её угрозы – лишь пустой звук?

Но потом Матрёна осмотрелась – избушка у подножия Большой горы стала её убежищем, её родным домом. Травы, снадобья, зелья – это её настоящее, её жизнь, старуха передала ей все знания. Как же оставить всё это? Как нарушить обещание?

Матрёна тяжело вздохнула, взяла приготовленное зелье и плеснула его в чашку с квасом. Эту чашку она поднесла Тихону.

– Тиша, миленький, проснись! Солнце уже взошло!

Тихон открыл глаза и улыбнулся Матрёне. Лицо его было сонным, как у ребёнка.

– Собирайся, Матрёна! Сама собирайся и детей собирай, мы уходим, – сказал Тихон, поправляя волосы.

– На, кваску сначала выпей, Тиша, – тихо сказала Матрёна и протянула мужу глиняную чашку.

Тихон взял чашку и поднёс её к губам. Матрёна с замирающим сердцем наблюдала за ним.

– Поцелуешь меня? Тогда выпью! – широко улыбнувшись, произнёс Тихон.

Матрёна тоже улыбнулась, склонилась к нему, и тут он внезапно притянул её к себе за талию, прижал крепко и принялся целовать. Чашка с квасом упала на пол и разбилась вдребезги, коричневая пряно-пахнущая жидкость с подмешанным отворотным зельем разлилась по полу. Матрёна ахнула, сердце её заколотилось тревожно в груди.

– На счастье! – воскликнул Тихон.

Он поднялся с пола, помог встать Матрёне, а потом снова принялся потарапливать её.

– Ты сама пойдёшь или мне тебя на руках нести?

Матрёна посмотрела в озорные глаза Тихона, в голове у неё снова всё смешалось. Махнув рукой, она воскликнула громко и радостно:

– Я пойду! Я пойду с тобой, Тиша! Сама пойду!

Быстро натянув на себя сарафан, Матрёна заплела косу, обернула её вокруг головы, а затем собрала детей.

– Мы ведь будем очень счастливы, правда? – спросила она, переступая порог ведьминой избушки.

– Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, Матрёна! – страстно ответил Тихон. – А я счастлив уже от того, что смотрю на тебя!

Быстрым шагом они пошли прочь от избушки ведьмы. Обернувшись напоследок, Матрёна заметила у избушки Упыриху. Она стояла неподвижно и смотрела им вслед. Лицо её застыло камнем, глаза были холодными и злыми. Матрёна отвернулась и прибавила шаг.

Упыриха покачала головой и произнесла, скривив губы:

– Не ведьма ты, а бестолковая дура! Ничего, авось ненадолго пошла! Скоро приползёшь назад, будешь ещё мне поклоны лбом об землю бить.

* * *

Пять лет спустя

Матрёна пела песню, возвращаясь с покоса. Лицо её было влажным и красным от загара, коса выбилась из-под платка, растрепалась, чёрные завитки у лица намокли и прилипли к щекам. Одежда была насквозь сырая от пота и липла к телу. Хотелось искупаться, но после душного дня небо вдруг низко нависло, почернело, засверкало тут и там кривыми молниями, загремело над полями и лесами.

– Ну, не искупаемся, так хоть под дождиком помокнем, бабоньки! – весело сказала Матрёна, обернувшись к остальным женщинам.

Те засмеялись, подставляя потные, уставшие лица первым крупным каплям дождя. И вскоре дождь полил стеной. Женщины завизжали, бросились бежать по домам со всех ног. Матрёна тоже побежала, но не домой, а к соседке – бабке Зинаиде. Всю неделю, пока она была на покосе, Иван и Стёпушка жили у неё. Слава богу, соседка у Матрёны была доброй и сговорчивой – чуть что, Матрёна вела сыновей к ней. Те любили её как родную бабушку, так и звали её – баба Зина.

Зайдя в дом, Матрёна бросилась к мальчикам, играющим на полу, схватила их обоих в охапку и принялась целовать.

– Ах вы, мои разбойники! Как же мамка по вам соскучилась! Как же мамка вас любит! Так бы и съела обоих! Сил нет, как люблю вас!

– Мам, ты вся мокрая! – захохотали мальчики, отталкивая от себя мать.

– Ну-ну, полно, Матрёна! – недовольно заворчала бабка Зинаида. – Испотачишь их, больше нянькаться не возьму!

– Ой, баб Зин, не ворчи! Соскучилась – сил нет!

Старуха махнула на неё рукой и вышла в сени. Матрёна задыхалась от переполняющих её чувств и без конца целовала вихрастые головы сыновей. Мальчики не были похожи друг на друга. Иван был рослый, крепкий, всё говорило о том, что он вырастет красавцем. Стёпушка был маленький, сутулый и неказистый. Порой Матрёна недоумевала, как из единой утробы вышли два таких разных человека. Но при этом любила обоих.

– А ну, признавайтесь, как тут без меня себя вели? Сильно донимали бабу Зину? – нарочито строго спросила она, нахмурив брови.

Мальчики восприняли вопрос серьёзно и наперебой принялись рассказывать, как хорошо они себя вели и сколько раз помогали баб Зине по огороду.

– Молодцы, парни! А теперь собирайтесь-ка домой. Баба Зина пусть отдыхает, а мы с вами дома ещё наобнимаемся всласть!

– А лепёшек нам напечёшь? – тоненьким голоском спросил Стёпушка.

– И лепёшек, и коврижек напеку! И молока парного дам, ты ведь, Стёпушка, любишь парное молоко больше, чем мамку родную!

Мальчик кивнул и, застыдившись, опустил голову. Иван же, оттолкнув брата, спросил, обнимая мать за шею:

– А папка когда приедет? Я к папке хочу!

Матрёна потрепала Ивана по жёстким, непослушным волосам и улыбнулась.

– Сегодня и папка приедет! Вся наша семья снова будет в сборе.

– Папка приедет! Папка приедет! – во всё горло завопили мальчишки и выбежали один за другим на улицу под проливной дождь.

– Баб Зинаида! Я мальчишек повела домой! Спасибо тебе! – прокричала Матрёна.

Бабка Зинаида хлопотала в сенях, громыхая пустыми вёдрами. Она помахала мальчикам рукой и растянула губы в широкой, доброй улыбке.

– Прибегайте, сорванцы, не забывайте меня!

Матрёна выскочила за сыновьями, и, весело смеясь, все трое побежали к своему дому.

* * *

Поздно вечером, когда Иван и Стёпушка уже крепко спали – каждый на своей лавке, в дом, скрипнув дверью, вошёл Тихон. Матрёна сидела рядом с лучиной и пришивала заплаты к порванным шароварам. Увидев мужа, она встрепенулась, отложила шитье в сторону и подбежала к нему. Положив руки на широкие плечи, она поцеловала его заросшее густой бородой лицо.

– Тиша! Тишенька! Как же я по тебе соскучилась! – прошептала Матрёна.

– Ну здравствуй, жёнка!

Тихон бросил в угол свою потрёпанную котомку, подхватил Матрёну на руки и понёс в горницу. Задёрнув цветастую занавеску, он опустил её на кровать, стянул с себя штаны и рубаху и навис над Матрёной – сильный, мускулистый, терпко пахнущий мужским потом.

– Соскучился, да так, что нет сил ждать! – низким, хриплым голосом проговорил Тихон.

Он задрал Матрёнину ночнушку и овладел ею. Матрёна вскрикнула, обхватила руками шею мужа и утонула в его неистовой страсти...

Спустя полчаса Матрёна накрыла мужу на стол и тихонько, чтоб не разбудить детей, позвала его:

– Тиша, иди отужинай! Картошку вот сварила, садись, покушай.

Тихон сел за стол, откусил полкартошки и задумался.

– Что с тобой, Тиша? Ты сам на себя не похож вдруг стал! О чём запечалился? – спросила Матрёна, подсев к мужу.

Тихон взглянул на неё, глаза его были полны тревоги, и Матрёне стало не по себе, в душу тут же закрался непонятный страх.

– Да скажи же уже, Тиша, не томи! – взмолилась она.

Тихон посмотрел на неё и процедил сквозь зубы:

– Отец вернулся в деревню.

На мгновение в маленькой кухне повисла тишина. Потом Матрёна прижала дрожащую руку к губам и прошептала:

– К-как в-вернулся? Не может этого быть, Тиша! Он же умер...

– Все так думали, а оказывается, не умер. Живее всех живых! Такие, наверное, вообще не умирают! Не берёт их смерть! – горько усмехнулся Тихон.

Матрёна ахнула. Такого она совсем не ожидала! Ей так хотелось забыть навсегда о том, что случилось с ней по вине свёкра! Ей так хотелось спокойно жить со своей семьёй и ничего не бояться, не вспоминать прошлое! У неё почти получилось, целых пять лет они с Тихоном жили спокойно, в любви и согласии. Но теперь... Теперь её мучитель вновь будет рядом.

Что же ей делать? Как одолеть этого поистине бессмертного Кощея? Куда деться от него? Матрёна не знала...

Глава 12

Семейная жизнь

Целых пять лет Матрёна прожила с мужем. Это было счастливое время. Забрав Матрёну с сыновьями от ведьмы Упырихи, Тихон привёл их из леса в неуютный, почти развалившийся домишко покойного дядьки, и они потихоньку начали обживать и восстанавливать его. После жизни в лесной избушке Матрёна легко справлялась с неудобствами и трудностями в быту. Совсем скоро старенький дом обновился, наполнился уютом и счастливыми голосами молодого семейства.

Поначалу Матрёна почти не выходила со двора: во избежание сплетен и пересудов, она сторонилась людей и всякого общения. Со свёкром и свекровью она, к счастью, тоже не встречалась. Тихон не захаживал больше в родительский дом, и сами родители к нему тоже не наведывались. Матрёна не спрашивала о свёкрах, она даже думать о них не желала. А потом внезапно умерла Анна Петровна. Печальную весть Тихону был послан рассказать соседский мальчишка.

На похоронах матери Тихон, обычно спокойный и тихий, вдруг сцепился с отцом не на жизнь, а на смерть. Их еле-еле разняли мужики, пришедшие попрощаться с покойницей.

– Я всё равно убью тебя! Отомщу тебе, скоту, за мою Матрёну! – заорал Тихон, брызжа кровавой слюной.

Он попытался вырваться из рук мужчин, которые едва держали его. Яков Афанасьич вытер кровь с разбитого лица, проклиная сына, на чём свет стоит.

– Щенок неблагодарный! Из-за какой-то вредной бабы драться на отца полез! Стыда у тебя нет!

Эти слова ещё больше раззадорили Тихона. Он покраснел от ярости, сжал кулаки и процедил сквозь зубы:

– Я стыжусь только того, что ты мой отец!

После этих слов Тихон сплюнул в сторону и пошёл прочь. В тот день он крепко напился и приполз домой на карачках.

– Тиша, ну что же ты, миленький... – заплакала Матрёна, увидев мужа, лежащего у порога. – Я ведь думала, с тобой случилось что! Вся извелась, обыскалась!

Тихон так и не смог переползти через порог, уронил голову на пол и захрапел. Матрёна еле затащила его в дом, да так и оставила на полу, только вытерла с лица Тихона кровь и слюну да прикрыла его сверху одеялом, чтоб не простудился.

А через несколько дней до Тихона и Матрёны донеслась новость о том, что Яков Афанасьич прогнал Настасью, заколотил окна в своём большом доме и уехал из деревни неизвестно куда. Вскоре после этого кто-то и вовсе пустил по деревне слух, что он помер в дороге, да там, на чужой сторонке, его и схоронили.

– Ну и слава богу, что помер! – зло проговорил Тихон. – Я не смог убить, но моя месть, видать, его всё-таки догнала.

Матрёна ничего не сказала на это, но в глубине души она испытала огромное облегчение. Будто камень, что постоянно лежал на её душе, вдруг превратился в песок, рассыпался, смылся горькими слезами. И ей наконец стало легко и радостно. Теперь были лишь они с Тихоном и их дети. Больше никто в мире не мог им помешать стать счастливыми.

* * *

Молодая семья стала жить своей жизнью, создавать свои правила и чтить традиции. Их дом был полон любви и тепла, в нём постоянно звучал детский смех. Мальчики подрастали, становились всё более шумными и неугомонными. Тихон обожал обоих сыновей и ни разу не дал никому усомниться в том, что он их родной отец. Иван и Стёпушка тоже были влюблены в отца, они восхищались им, хотели быть похожими на него, а порой даже дрались за его внимание. Тихон старался не выделять никого из них, но молчаливый и серьёзный Иван, с его сильным и волевым характером, всё же был ближе к отцу, чем хилый и болезненный Стёпушка, который чаще жался к матери, ища утешения в её объятиях.

Тихон и Матрёна жили небогато, первое время им приходилось сильно ужиматься, оба хватались за любую работу, чтобы прокормить семью. Постепенно стали обрастать своим хозяйством, развели огород. Матрёна умудрялась шить одежду себе и подрастающим мальчишкам из старых сарафанов, которые Тихон раздобыл в доме отца.

Все трудности и проблемы сглаживала любовь. Любовь Тихона и Матрёны была огромная, чистая, взаимная. Она была стержнем и непоколебимой основой семьи. С какими бы трудностями не сталкивались муж и жена, любовь всегда их поддерживала, спасала, согревала и делала поистине счастливыми.

Матрёна уже привыкла к своей спокойной жизни и думала, что так теперь будет всегда, поэтому новость, которую однажды принёс ей Тихон, обескуражила её, выбила из колеи.

– Отец, оказывается, живой. Вчера в деревню вернулся, – мрачно проговорил он.

– Ох, Тиша... – испуганно вздохнула Матрёна, глядя на мужа.

Тихон обхватил ладонями её лицо и страстно заговорил:

– Ничего не бойся, Матрёна! Он знает, что если только подойдёт к тебе, то не сносить ему головы. Я просто убью его, и никто в этот раз меня не остановит.

Матрёна верила, что муж защитит её, но на сердце уже осела знакомая мерзкая тяжесть, плечи тут же поникли под этим невидимым грузом.

– Не бойся, жёнка! Я с тобой, я не дам тебя в обиду!

Тихон посадил её к себе на колени, крепко обнял и стал укачивать, точно маленького ребёнка. И Матрёне стало легко на душе от его заботы и искренности. Ей захотелось наивно поверить, что всё будет именно так, как говорит Тихон.

* * *

Дни текли своим чередом: в делах, заботах и многочисленных хлопотах, Матрёна порой забывала, что где-то рядом притаилась опасность. Тихон по-прежнему много трудился, иногда он на целую неделю уходил работать в наёмники. Матрёна привыкла справляться дома одна, она всё успевала: на заре кормила скотину, вычищала хлев, доила, а потом гнала коров в поле, после чего бежала с вёдрами за водой и готовила еду мальчикам.

К тому времени, как Иван и Стёпушка вставали, она успевала переделать кучу дел и встречала их с радостной улыбкой, ставила на стол две чашки с дымящейся кашей, целовала сонные лица, щекотала босые пятки, радуясь их задорному смеху. День пролетал в делах и заботах. А вечером, когда мальчики засыпали, Матрёна зажигала лучину и садилась штопать порванные за день штаны и рубахи. Иногда она пела, но чаще всего просто сидела в тишине, слушая ровное дыхание сыновей.

В один из таких вечеров, когда Тихона не было дома, а мальчики уже спали, Матрёна, как обычно, села за шитьё. И вдруг она услышала странный шум, доносящийся из приоткрытого окна. Кто-то ходил по двору – трава шелестела от шагов незваного позднего гостя.

– Эй! Кто там ходит? Сейчас хозяина разбужу! – крикнула Матрёна в темноту, соврав.

Задув лучину, она подошла к окну и присмотрелась, но ничего не увидела. А потом её тело пронзил острый страх – прямо у крыльца замер высокий мужской силуэт. Мужчина молчал и не шевелился, на лицо его падала густая чёрная тень, но Матрёна всё равно узнала его. Это был он, Яков Афанасьич, её мучитель, ненавистный Кощей...

Матрёна затряслась от страха, отпрянула от окна и задёрнула занавеску. И тут до неё снова донеслись шаги. Мужчина подошёл к самому окну и спросил приглушённым, хриплым басом:

– Сама выйдёшь, Матрёшка? Или мне в дом зайти?

Матрёна вся похолодела от ужаса и стала судорожно осматриваться, пытаясь найти хоть что-то, чем можно было бы защититься.

– Молчишь? Ну ладно, тогда я сам зайду, – снова проговорил мужчина и направился к крыльцу.

Матрёна взглянула на спящих сыновей и бросилась к окну.

– Стой! – хрипло выкрикнула она.

Яков Афанасьич остановился, развернулся и снова взглянул на Матрёну. Глаза его блеснули в темноте, и по Матрёниному телу пошла дрожь.

– Я сама выйду. Иду... – торопливо проговорила она.

Схватив со стола нож, она направилась к двери.

– Ох, Тиша... Где же ты, мой Тишенька? Нет тебя, когда ты так мне нужен! – горестно прошептала она и, спрятав нож за спину, распахнула дверь.

Спустившись с крыльца, Матрёна увидела его – высокого и широкоплечего. В лунном свете тёмный профиль Кощея был страшен: длинный, крючковатый, как клюв коршуна, нос, выпученные глаза, покатый лоб. Он ничуть не изменился, разве что его взгляд стал ещё более злым. Матрёна почувствовала, как всё её тело покрылось мурашками.

– Ну здравствуй, Матрёна! – сказал Яков Афанасьич и улыбнулся. – Давно не виделись!

Матрёна сжала зубы и не ответила на приветствие. Рука, в которой она сжимала нож, стала влажной от волнения.

– Так вот ты какая стала, Матрёшка! Располнела, похорошела! – Яков Афанасьич звонко причмокнул, будто собирался съесть Матрёну. – Раньше скакала, как молодая кобылка, столько прыти в тебе было! А теперь успокоилась, гляжу. Ходишь, как пава, бёдрами покачиваешь! Может, посговорчивее стала?

Матрёна молчала, по телу её прокатилась волна знакомой, противной слабости. Ноги задрожали, руки опустились, ещё чуть-чуть, и она выронит нож.

«Нет, только не это! – подумала Матрёна. – Упыриха передала мне почти всю свою силу. Хоть бы это колдовство сейчас мне помогло!»

Яков Афанасьич подошёл к Матрёне и коснулся рукой её щеки. Взгляд его стал чёрным, Матрёна утонула в этой тьме, как в бездонной яме. Она хотела оттолкнуть его руку, но не могла пошевелиться.

– Матрёшка, ах, Матрёшка!.. Ты сладко пахнешь, даже слаще, чем раньше! Я так истосковался по тебе, любимая! Иди же ко мне! Ну?

Мужчина обхватил обмякшее, безвольное тело Матрёны, притянул к себе и принялся покрывать жаркими поцелуями её шею.

– Да провались ты со своей любовью, проклятый Кощей! – прошипела Матрёна с ненавистью и из последних сил толкнула свёкра в грудь.

Но толчок был настолько слабый, что Яков Афанасьич даже не сдвинулся с места. Матрёна ненавидела себя за эту слабость. Она проклинала себя за то, что не в силах дать отпор насильнику.

– Не сопротивляйся. Ты моя, Матрёна. Ты всегда была моей. А скоро ты станешь моей женой.

– Никогда! – яростно прошептала Матрёна.

Её затрясло от слов свёкра. Он прижал её к себе ещё крепче, и она захрипела от нехватки воздуха, вцепилась одной рукой в шею Якова Афанасьича, а другую руку, в которой был зажат нож, занесла над головой.

Но чем крепче мужчина сжимал Матрёну в объятиях, тем сильнее она слабела. Нож выпал из руки, стукнулся о землю, ноги перестали держать её, подкосились. Матрёна рухнула в мокрую траву, и Яков Афанасьич набросился на неё, как голодный зверь на кусок мяса. Разорвав в клочья тонкую, полупрозрачную сорочку, он навалился на Матрёну и овладел ею с натужными стонами. Она лежала под ним, не шевелясь, отвернув лицо в сторону, сгорая от стыда и ненависти. Но тело её было парализовано, ни руки, ни ноги не слушались. Горячие слёзы текли по щекам Матрёны, она думала, что тут и умрёт теперь – под тяжёлым телом свёкра.

Но она не умерла, перетерпела эту мерзкую, унизительную пытку. Когда мужчина повалился рядом с ней в траву, тяжело дыша, силы вернулись к ней. Матрёна встала, схватила нож и с размаху всадила его в грудь свёкра. Тот охнул, захрипел. Она на секунду остановилась, посмотрела в его лицо, а потом принялась колоть ножом его тело снова и снова. Руки, лицо и груди Матрёны испачкались кровью, а она наносила всё новые и новые удары. А потом бросила нож рядом с окровавленным телом, смачно плюнула в искажённое страшной гримасой лицо мёртвого Кощея и пошла к дому. Зайдя в дом, Матрёна вытерла кровь с лица и рук и, проверив сыновей, легла в кровать.

– Вот и пришёл твой конец, мерзкий ублюдок! Вот и всё! Вот ты и подох! – злобно прошептала она.

А потом тяжёлый, беспокойный сон сморил её.

* * *

Но утром, выйдя во двор, Матрёна с удивлением обнаружила, что там, где она ночью оставила окровавленное тело свёкра, ничего нет. Не было ни тела, ни следов крови, даже трава на том месте была не примята. Матрёна взглянула на свои руки – они тоже были чистыми. Только низ живота до сих пор ныл.

– Да как же это так? Что же это? Как так? Как? – спрашивала себя Матрёна.

Она обошла весь двор несколько раз, но нигде не нашла ни следов вчерашнего происшествия, ни малейшей капельки крови. Схватившись за голову, Матрёна завыла и стала рвать на себе волосы. И тут с крыльца до неё донёсся плач Стёпушки.

– Мама! Мама! – закричал мальчик.

Матрёна поднялась с колен, вытерла подолом сарафана мокрое лицо, пригладила волосы и только тогда обернулась.

– Стёпушка, сынок! Уже проснулся? – спросила она, подходя к сыну и вымученно улыбаясь ему.

– Мам, ты чего ревёшь? А, мам? Скажи! С папкой чего случилось?

Матрёна махнула рукой, изо всех сил делая вид, что с ней всё в порядке.

– Да что ты, сыночек, я вовсе не реву! Просто... – Матрёна на секунду замялась, на ходу придумывая оправдание. – Просто меня оса в ладошку ужалила, когда я курам траву рвала, вот и закричала я от боли!

Стёпушка всхлипнул ещё пару раз, покосился на Матрёнину ладошку, а потом вытер слёзы кулаками, наивно поверив в её ложь.

– Нашего друга Петьку тоже на прошлой неделе оса ужалила. Так он так сильно не ревел, – осуждающе проговорил мальчишка, размазывая по лицу вытекшие сопли.

– И правильно. Петька-то мальчик, а я девочка. Девочки всегда больше ревут! Мы по сравнению с вами, парнями, слабые, – нарочито весело проговорила Матрёна, обнимая сына за плечи и заводя его в дом.

– Мам, ну какая же ты девочка? Ты ведь уже давным-давно выросла!

Матрёна не выдержала и рассмеялась, теперь уже искренне.

– Когда девочки вырастают, они становятся большими. Но от этого они не перестают быть девочками! – ловко выкрутилась она.

Стёпушка на минуту задумался, а потом проговорил серьёзным тоном:

– Ладно, мам, раз ты девочка, придётся нам с братом тебя защищать, пока отца нет. Девочек нужно защищать, раз они слабые.

Матрёна посмотрела в доброе, открытое лицо сына, и на её глаза вновь навернулись слёзы. Это было невыносимо. Она отвернулась и, проглотив комок, подступивший к горлу, тихо сказала:

– Хорошо... Буди брата, Стёпушка, я сейчас каши наварю. Наедитесь и гулять пойдёте.

Стёпушка подошёл к лавке Ивана и стал толкать его в бок. И пока зоркий и внимательный взгляд сына снова не устремился на неё, Матрёна позволила себе ещё немного беззвучно поплакать у плиты. Несколько солёных материнских слезинок капнули прямо в кипящую кашу.

* * *

Спустя пару дней вернулся Тихон. Он вошёл в дом без стука, подкрался на цыпочках к Матрёне, стоящей у плиты, и крепко обнял её со спины. Но Матрёна вовсе не обрадовалась этому, она вдруг громко закричала и вцепилась в руку мужа зубами.

– Да что ты, жёнка, обезумела, что ли, от одиночества? – проворчал Тихон, когда Матрёна заматывала его прокушенную ладонь тряпицей.

Она виновато взглянула на него и отвернулась.

– Прости меня, Тиша. Не знаю, что на меня нашло. Испугалась так, что чуть сердце не выпрыгнуло из груди! – Матрёна помолчала, а потом добавила: – Ты не делай так больше, прошу тебя!

Тихон обиженно махнул рукой и повернулся к сыновьям, которые испуганно притихли, сидя за столом. Возвращение отца всегда было для них праздником, но сегодня мама этот праздник испортила. Теперь все были грустные и нахмуренные, никто не улыбался друг другу.

– Пап, а мне Иван ножик деревянный сделал. Мы с соседскими ребятами в войнушку играем. Я их ножом режу!

Матрёна, услышав про нож, содрогнулась, вспомнив, как колола ножом тело Якова Афанасьича, как хрустели и ломались под её ударами рёбра, как из ран струилась алая кровь, как всё под её руками превращалось в тёплое кровавое месиво. Она же всё прекрасно помнила, значит, всё это было! Но, выходит, что на самом деле этого не было, ведь на следующий день она видела Якова Афанасьича живого и невредимого. Он подошёл к ней, когда она полоскала бельё на реке. Увидав мужчину, она чуть в воду не упала. Но он близко подходить не стал, остановился на берегу и сказал:

– Коли Тихону расскажешь об нас, я детей у тебя выкраду и увезу так далеко, что ты их никогда не найдёшь! Молчи, Матрёна!

Сказал так, развернулся и пошёл прочь. Матрёна вся побледнела от такой угрозы и прошептала в спину уходящему свёкру:

– Когда же ты сдохнешь? Должна же быть где-то твоя смерть?..

– Матрёна! Матрёнушка! – позвал Тихон.

Матрёна, погрузившись в свои тяжёлые думы, услышала зов Тихона не с первого раза и покраснела от стыда.

– О чём так крепко задумалась, жёнка? О чём загрустила? Садись, говорю, со мной за стол. Посидим, поговорим, выпьем рябиновой настойки. А вы, ребятня, разбирайте-ка пряники и бегом по своим лавкам спать!

Тихон достал из своей потрёпанной котомки два больших круглых пряника, и мальчики, увидев долгожданные сласти, завизжали от радости. Съев угощение, они улеглись, и Тихон с Матрёной остались сидеть друг против друга. Взгляды обоих были уже захмелевшие от крепкой настойки.

– Я люблю тебя больше всего на свете, Матрёнушка! Ты моя первая и единственная любовь! Навсегда. Без тебя ничего нет. Ты, будто солнце, освещаешь всю мою жизнь.

Язык у Тихона заплетался, но в его голосе было столько искренности и тепла, что у Матрёны на глаза навернулись слёзы.

– И я люблю тебя, Тиша! – прошептала она.

Тихон взял её за руку и притянул к себе. Поцелуи мужа сначала были нежными, но вскоре он стал настойчив. Он истосковался по ней и не мог больше терпеть. Руки блуждали по мягкому телу. У Матрёны закружилась голова, когда Тихон поднял её и понёс в их горницу.

– Я страшно соскучился. Последние дни минуты до встречи с тобой отсчитывал, – проговорил он ей на ухо, – ведьма ты, Матрёнушка. Околдовала меня так, что я и думать ни о чём больше не могу. И чем дольше с тобою живём, тем крепче становится моя любовь. Не иначе как колдовство тут замешано!

Матрёна расплела косы, скинула сорочку, повела плечами, завлекая мужа в свои объятия. И он, дрожа, присел на край кровати, целуя её ноги. Она провела рукой по густой шевелюре Тихона, притянула его к себе и принялась целовать. Но, когда Тихон навис над ней, женщина вдруг закричала, будто от страха, и принялась бить мужа кулаками по лицу и груди. Матрёне показалось, что она целует вовсе не Тихона, а Якова Афанасьича. И колотила она не Тихона, а ненавистного свёкра, подлого снохача, хитрого Кощея.

Но Тихон этого не понимал, он что-то кричал Матрёне в недоумении, но она его не слушала, нанося всё новые и новые удары. Чтобы утихомирить её Тихону пришлось ударить Матрёну по щекам. Только после этого она села, тяжело дыша, и непонимающе уставилась на мужа.

– Тиша, это ты? – удивлённо спросила она.

– Я, а кто же ещё? – воскликнул в ответ он.

Матрёна ничего не сказала больше, лишь горестно вздохнула. Натянув на себя сорочку, она легла на подушку и отвернулась к стене.

– Матрёна! Матрёнушка! – позвал её Тихон. – Что случилось?

– Ничего не случилось, Тиша, – ответила Матрёна. – Просто спать очень хочется. Устала я шибко. Давай спать ляжем.

Тихон внимательно посмотрел на жену, но ничего больше не сказал ей, просто лёг рядом и вскоре уснул крепким сном. А Матрёна на самом деле не спала, она до утра не сомкнула глаз, думая о том, как такое ей могло привидеться наяву. Уж не заболела ли она?

* * *

Состояние Матрёны и вправду было похоже на болезнь. У неё не было жара и боли, но при этом в голове стоял туман, её терзали мысли о будущем, и, вместо того чтобы идти на поправку, она всё сильнее погружалась в невидимое болото, тонула в чёрной топи. С каждым днём становилось только хуже.

Яков Афанасьич наведывался к Матрёне каждый раз, когда Тихона не было дома, и каждый раз рядом с ним тело её становилось мягким и безвольным. Он жил с ней, будто с женой, делал с ней такие вещи, вспоминая об которых Матрёна сгорала от стыда. Но с мужем она поделиться своею бедой не могла, боялась, что Кощей и вправду выкрадет сыновей. Она могла лишь ненавидеть, и злость её становилась с каждым днём всё сильнее. Она пожирала её изнутри, будто огромный червь.

Матрёна охладела к Тихону. Когда он был дома, она не могла даже спать рядом – ей казалось, что это не он, а Яков Афанасьич, она ощущала его запах, и ей становилось противно до тошноты. Тихон заметил эту перемену, и всеми силами пытался быть более ласковым к жене. Матрёна же только отталкивала его. В конце концов в молодой семье начались ссоры. Тихий семейный уют разрушился.

Ругань из горницы перешла в кухню, затронула детей. Иван и Стёпушка, не привыкшие к тому, что отец с матерью кричат, стали больше пропадать на улице. Пока Матрёна чахла и отгораживалась от всего мира невидимой стеной, Тихон начал часто выпивать, а когда был трезв, вымещал свою злобу на сыновьях. Он начал пороть их за любой проступок, словно они были виноваты в том, что семья трещит по швам. Тихон был несчастлив, все они были несчастливы.

* * *

В какой-то момент Матрёна словно очнулась от забытья. За окнами завывал промозглый осенний ветер, по крыше стучал дождь, а дома было не топлено. Матрёна зажгла свечу и огляделась кругом, ужасаясь тому, во что превратился их дом. Раньше каждый уголок был полон уюта, а теперь всё казалось мрачным, неопрятным и унылым. Она окончательно зациклилась на себе, совсем перестала следить за домом.

Матрёна подошла к спящим сыновьям. Босые пятки мальчишек были чёрными от грязи. Они с Тихоном даже не купили им лапти на осень. Дети до сих пор ходили босые, а ведь скоро зима! Лица спящих мальчиков были чумазыми, осунувшимися и какими-то не по-детски серьёзными. Матрёна горестно вздохнула и посмотрела на Тихона, который спал в пьяном угаре прямо на полу.

И тут что-то перевернулось внутри неё. Так больше продолжаться не может! Ещё чуть-чуть, и она сойдёт с ума от такой жизни. Осознав это, Матрёна быстро оделась сама, потом разбудила сыновей и помогла им, сонным и капризным, одеться.

– Куда мы, мамочка? – испуганно спросил Стёпушка.

– Ничего не спрашивай, сыночек, просто ступай за мной, – тихо ответила Матрёна.

– А я не хочу никуда идти! Я спать хочу! – пробубнил Иван и нахмурил тёмные брови.

– Ты должен пойти с нами, сын. Я приказываю!

Голос Матрёны прозвучал властно и строго. Иван тяжело вздохнул, но послушался. Спустя несколько минут они втроём вышли из дома, и Матрёна плотно притворила за собой дверь.

– Прощай. Тиша. Прощай и прости меня, – прошептала она.

* * *

Утром Тихон поднял с пола тяжёлую, хмельную голову. В доме было холодно, кругом стояла странная тишина.

– Матрёна? Иван? Стёпушка? Вы где все? – позвал он, но никто не откликнулся на его зов.

Тихон с трудом поднялся с пола, обошёл пустой, неуютный дом и растерянно сел на лавку.

– Вот и всё... – сказал он и обхватил голову руками.

Тишина дома придавила Тихона, она была такой невыносимо тяжёлой, что он повалился на лавку и зарыдал от боли, которая рвала его душу на части...

Глава 13

Возвращение в лес

У Большой горы гуляли суровые ветра. В воздухе чувствовалось холодное дыхание зимы. Север уже гнал в эти края свои снега и морозы. Солнце словно вовсе не вставало по утрам из-за горизонта – небо постоянно было затянуто низкими серыми тучами, из которых всё чаще сыпался мелкий крупитчатый снег. Скоро он покроет всю землю и уже не растает. На Большую гору придёт зима, а вместе с ней убогую избушку, притаившуюся среди густого леса, укутают суровый покой и тишина.

Вот уже две недели Матрёна с сыновьями жили в избушке ведьмы Упырихи. Поначалу мальчики плакали, рвались домой, скучали по отцу, но Матрёна была строга и непреклонна к их слезам.

– Отныне мы будем жить здесь. Хотите вы этого или нет, теперь эта избушка – наш дом, – строго повторяла она всякий раз, когда кто-то из мальчишек начинал проситься домой.

– Я хочу к папке! Почему к папке нельзя? – ныл Стёпушка.

– Нельзя, и всё тут! – сухо отвечала Матрёна.

– Ты отца разлюбила, а мы должны из-за этого жить в этой глуши? – огрызался на мать Иван.

– Да! Вы будете жить здесь, вместе со мной. Потому что я так сказала!

Матрёна кидала на упрямого и своенравного сына испепеляющий взгляд, и тот больше не смел спорить и перечить ей.

Мальчикам было страшно здесь, в незнакомом лесу, без привычных игр и товарищей. Но постепенно страх ушёл, оставив место любопытству. Упыриха сшила им меховые сапоги, и братья стали подолгу пропадать в лесу, изучая его. Дети привыкли к переменам быстрее, чем сама Матрёна. Несмотря на видимую твёрдость и непреклонность, ночами Матрёна горько плакала, отвернувшись к стене. Сердце её переполняла тоска по дому, по Тихону. Здесь, в лесу, туман в её голове рассеялся, и она поняла, как сильно обижала мужа своим отношением.

– Всё из-за тебя, подлый Кощей! Уж я тебе отомщу! – с ненавистью шептала Матрёна и изо всех сил сжимала кулаки.

Упыриха была совсем плоха. Когда Матрёна с мальчиками пришли к ней тёмной осенней ночью, она болела и уже несколько дней не вставала. Матрёна целую неделю ухаживала за ней, кормила с ложки жиденькой кашей, меняла под ней бельё. Старуха молчала, но глядела на Матрёну с благодарностью.

* * *

– Вернулась, значит? – спросила Упыриха, когда болезнь отступила.

Она сидела на лавке, навалившись спиной на подушку из соломы, которую ей смастерила для удобства Матрёна.

– Да, бабушка Упыриха. Второй раз я к тебе пришла за спасением. Пустишь нас к себе пожить? – спросила Матрёна.

Голос её прозвучал жалобно, а глаза наполнились слезами. Упыриха, почувствовав своё превосходство, усмехнулась, покачала седой, лохматой головой.

– Нажилась со своим Тихоном? – язвительно спросила она.

– Тихон тут ни при чём, – ответила Матрёна. – Мучитель мой, Яков Афанасьич, в деревню вернулся. И всё по-новой началось. Мало того что насильничал и издевался надо мной, так ещё и детей грозился выкрасть. А я словно не в себе... Тело-то меня совсем не слушается, когда он рядом, а потом очнусь, и понять не могу – то ли это всё сон, то ли на самом деле было...

Старуха хмыкнула, отвернулась от Матрёны и прикрыла глаза.

– Эк к тебе он прикипел, окаянный!

– Всё о любви твердит, старый козёл! – с ненавистью проговорила Матрёна. – Говорит, что я его женою стану. А я лучше умру, чем быть Кощеевой женой!

Матрёна стукнула кулаком по лавке, лицо её покраснело от досады.

– Если бы мне только знать, как его, окаянного, одолеть! – с тоской воскликнула она. – Всю жизнь он мне испоганил! Я его убить хочу! Извести со свету раз и навсегда. Пыталась, да не получилось!

Упыриха открыла глаза и взглянула на Матрёну. Взгляд её был тёмен и загадочен.

– Я знаю, где его смерть, Матрёна. Так уж и быть, расскажу тебе, – вдруг, как ни в чем не бывало, произнесла она.

Матрёна изумлённо захлопала глазами.

– Знаешь? – закричала она. – Ты взаправду знаешь, как одолеть Кощея, бабушка Упыриха?

Голос Матрёны дрожал от волнения. Она вся напряглась, внимательно глядя на старуху. Сколько ещё тайн она носит в себе?

– Да, я знаю, где смерть его, – повторила ведьма.

За стенами избушки завыл ветер, Упыриха сложила руки на груди, поёжилась и посильнее укуталась в одеяло.

– Да откуда же ты это знаешь? – недоверчиво спросила Матрёна.

Упыриха пожамкала губами и снова загадочно взглянула на Матрёну.

«Может, из ума выжила?» – подумала Матрёна про себя, но ведьма тут же опровергла её тайные мысли.

– Я сама его смертушку когда-то давным-давно запрятала. Да так запрятала, что никто никогда бы и не нашёл!

Матрёна побледнела, округлила от удивления глаза и заморгала часто-часто.

– Как это так? Зачем? – спросила она.

Ноги её совсем ослабли, перестали держать тело, и Матрёна медленно осела на лавку.

– Давно это было, ох, давно... – проговорила Упыриха. – Я тогда молоденькая совсем была. Мамка моя тоже ведьмачила, её за то в деревне не любили. А как она померла, так неурожай случился, страшный голод пришёл. А людям ведь вечно надо кого-то в своих бедах обвинить! Вот они меня, ведьмину дочь, и обвинили, захотели устроить надо мной самосуд. Решили сжечь меня на костре. А за меня и заступиться было некому, я одна, сиротинушка, в этом мире осталась... Яков тогда один меня пожалел, не побоялся людского осуждения, спрятал меня, а потом тайно в лес увёл. Я тогда, дура, подумала, что полюбилась ему, но ему от меня было нужно другое. Он за помощь свою плату попросил. Начитала я на него заклинание бессмертия да закрепила сильным заговором, спрятала его смерть. Так и расплатилась с ним за добро...

Матрёна не верила своим ушам. Всё это время она не знала, как погубить Кощея, а Упыриха знала, но молчала?

– Ушам своим не верю! – воскликнула Матрёна. – Почему же ты мне раньше ничего не рассказала?

– Потому что смерть Якова тебе не достать. Ты и раньше не смогла бы этого сделать, а теперь и подавно не сможешь! – устало ответила старуха.

Матрёна покраснела от негодования, сжала кулаки и принялась ходить по избушке из угла в угол.

– Я смогу! Я всё смогу! Ты меня плохо знаешь! – воскликнула Матрёна.

Ей и вправду казалось, что она способна на всё ради себя, Тихона и детей.

– Ох, Матрёна... – вздохнула Упыриха.

– Бабушка, я ведь не отстану! Говори! – упрямо повторила Матрёна.

Она подсела к старухе, поправила съехавшее на пол одеяло и взяла морщинистую руку.

– Скажи мне. Я на всё готова. Горы сверну, но уничтожу его! Вот как сильно ненавижу! Всю меня отравила эта лютая ненависть!

– Непосильную ношу ты хочешь на себя взвалить, Матрёна! – сказала Упыриха.

– Ничего, сдюжу!

В тёмных глазах Матрёны сверкнули яростные огни, и Упыриха поняла, что она и вправду не отстанет, пока не добьется своего.

– Смерть его – в ребёнке, – тихо проговорила старуха.

Матрёна нахмурилась и непонимающе взглянула на неё.

– В каком ещё ребёнке?

– В его собственном ребёнке.

Матрёна пожала плечами, ещё пуще нахмурилась.

– Чтобы погубить Якова, нужно убить его кровное дитя, – сказала Упыриха.

В избушке повисла гнетущая тишина. Матрёна молча накинула тёплую шаль и вышла на улицу. Если она останется рядом со старухой, то просто сойдёт с ума. На крыльце её тут же пронзили стрелы холодного ветра. Она поплотнее запахнула шаль и побежала к лесу. Чёрная коса билась о спину, длинная юбка путалась в ногах, слёзы мешали смотреть вперёд, застилали глаза, но Матрёна всё бежала и бежала, сама не зная куда, лишь бы подальше от ведьминой избушки, подальше от самой себя...

* * *

Следующим утром Матрёна, накормив Упыриху кашей, тихо, чтобы сыновья не услышали, проговорила:

– Так ведь у Кощея есть старшие сыновья. И один из них уже нашёл свою смерть. Почему же Кощей до сих пор жив?

Старуха будто только и ждала этого вопроса. Она вытерла масляные губы, устроилась поудобнее на соломенной подушке и ответила:

– Так те-то сыновья не его вовсе! Не родные они ему! Ты разве не знаешь, что он Анну с троими ребёнками в жёны взял?

Матрёна вновь взглянула на Упыриху выпученными от удивления глазами.

– Впервые слышу!

– Ну слушай, раз не знаешь! У Анны муж помер. Пьяницей он был, вот и утонул, пьяный, на озере, оставил её с малыми детьми. Младший-то мальчонка, Тихон, на тот момент едва родился! И вот Яков несчастную вдовицу к рукам и прибрал. Уж она как была рада! А чего удивляться? Троих-то парней попробуй прокорми! Вот и пошла за Якова. Не пошла, побежала! Потому-то всю жизнь глаза-то и закрывала на его дурные поступки.

Матрёна тяжело вздохнула, схватилась руками за голову.

– Значит, родные дети ему лишь Иван и Стёпушка? И в ком же из них его смерть?

– Этого я не знаю! – ответила Упыриха.

Матрёна смотрела в пол и дрожащими руками теребила край фартука. Она и представить не могла, что кто-то из её мальчиков носит в себе такую тяжесть. Носить в себе чужую смерть – каково это?

Матрёна замерла, лицо её скривилось от боли.

– Как же мне эту смерть достать, бабушка Упыриха? – в отчаянии воскликнула она и с мольбой взглянула на старуху.

Та помолчала, а потом ответила:

– Ты, Матрёна, сама знаешь как...

* * *

В последующие дни Матрёна не знала, куда деваться от тяжёлых мыслей. Что бы она ни делала, тягостное чувство всё время давило на неё. Она просыпалась с мыслями о снохаче и засыпала с ними же. Он был ненавистен ей, но он стал частью её жизни, частью её самой, от этого всё внутри у Матрёны ныло и болело. Она больше всего на свете хотела уничтожить его, раздавить, как противного паука, но мысль, что ради этого должны пострадать её дети, убивала Матрёну.

– Останусь здесь. Пусть мальчики растут на природе, им тут даже лучше будет, – размышляла она вслух. – И Кощей меня здесь не достанет, а значит, я просто забуду о нём. Проглочу свою обиду и ненависть! Всё равно я никогда не смогу причинить боль своим кровинушкам!

* * *

Шли дни, но едва Матрёна немного успокоилась и свыклась со своей участью, как беда вновь подкралась к ней.

Однажды вечером, когда она одна шла к роднику за водой, ей вновь почудилось, что кто-то пристально смотрит на неё из-за деревьев. Ей стало не по себе. Поставив пустое ведро на землю, она огляделась вокруг.

– А ну, выходи! Я хоть тебя и не вижу, но чую, что ты здесь! – яростно проговорила она.

Какое-то время кругом было тихо, но потом кусты рядом с Матрёной громко затрещали, ломаясь под тяжестью человеческого тела. Женщина в страхе попятилась назад, уронила ведро, оно с грохотом покатилось по земле, стукнулось о ствол ветвистой ели. Тёмная фигура стремительно приближалась к ней, Матрёна инстинктивно начала читать одно из заклинаний, которым её обучила Упыриха, но оно не подействовало. Матрёна не видела лица человека, накрытого капюшоном, но она узнала этот тёмный, сверкающий взгляд.

– Кощей! – прошептала она.

Это и вправду был он, Яков Афанасьич, её лютый враг, ненавистный мучитель. Он и здесь её нашёл!

– Матрёна... Матрёна... Как же я устал за тобою бегать. Хоть бы раз ты мне покорилась сама! Ведь знаешь, как я люблю тебя! Никто тебя не будет любить так, как я.

Матрёнина коса растрепалась от пронизывающего ветра, щёки покрылись пунцовой краской, глаза загорелись ненавистью и страхом, а руки безвольно повисли вдоль туловища. Что за власть имел над ней этот страшный человек? Матрёна хотела развернуться и убежать, но ноги будто приросли к земле, не слушались. Колени резко подкосились, и она опустилась на землю. А Яков Афанасьич уже был рядом, от его тела исходил жар, который Матрёна ощущала даже на расстоянии.

– Больше ты от меня не убежишь! – сказал он и, взяв Матрёну за плечи, притянул к себе...

Спустя час Матрёна вернулась в избушку.

– Воды-то не набрала, что ли? – удивлённо спросила Упыриха.

Матрёна посмотрела на старуху мутным взглядом и покачала головой.

– Не набрала. Ведро прохудилось.

– Где ж ты пропадала так долго? – нахмурившись, спросила старуха.

– Гуляла... – прошептала Матрёна.

Она села на лавку и стала смотреть на сыновей, которые шумно играли на полу деревянными брусочками. В ней боролись противоречивые чувства. Но, когда мальчики напились молока, угомонились и легли спать, Матрёна всё для себя уже решила.

* * *

По первому снегу к Большой горе пришёл Тихон. Пришёл и встал у крыльца: весь обросший, худой, несчастный, у Матрёны даже сердце защемило от его вида. Она подошла к мужу и молча обняла его, прижала крепко к груди, как малое дитя.

– Вернись домой, Матрёна, – хриплым, простуженным голосом проговорил он, – мне без тебя совсем жизни нет. Слышишь? Бери сынов и возвращайся. Я от тебя всё стерплю, стану верным псом. Хочешь, буду спать на полу возле твоей постели? Не притронусь к тебе больше, пальцем тебя не коснусь, если ты не хочешь! Больно мне от того, что ты меня разлюбила, но я и это вытерплю, только будь рядом!

Сердце у Матрёны рвалось из груди, стучало о рёбра, разбиваясь на осколки. Ей хотелось разрыдаться и всё рассказать Тихону, но она не могла возложить столь тяжкий груз на него. Он любит мальчиков и считает их своими сыновьями, он не даст их в обиду. А что будет с Тихоном, если он всё узнает о Матрёне и Якове Афанасьиче? Поверит ли, что их связь происходит против её воли? Что будет с ним, если он узнает, что Яков Афанасьич ему вовсе не отец? Тихон сойдёт с ума, обезумеет и навредит себе. Кощея ему не одолеть, в этом Матрёна была уверена. Нет, она не станет ничего рассказывать мужу, она сама сделает то, что нужно, она уже всё решила. Терпеть снохача больше нет сил.

Теперь Матрёна каждую ночь садилась возле лавок, на которых спали сыновья и проливала горячие слёзы, целовала их спящие лица. Но слёзы Матрёны не могли искупить её грешных, жестоких, противоестественных мыслей. Она понимала это, поэтому её решимость то затухала, то вновь разгоралась, шипя ядовитыми искрами.

– Матрёнушка!

Тихон посмотрел на Матрёну умоляющим взглядом. Но она, подавив свои чувства, отстранилась от него и твёрдо проговорила:

– Уходи, Тихон. Я не вернусь в деревню.

Во взгляде мужа Матрёна увидела то горе, которое разрывало его изнутри, но она не подала виду, что его чувства её по-прежнему волнуют.

– А как же наша семья? Как же наш дом? – с надеждой спросил Тихон.

– Нас с тобою женили насильно, и это была огромная ошибка! Поиграли в любовь, а теперь всё кончилось! Нет у нас больше семьи. И дом нам не нужен.

Матрёна поднялась по ступеням и, обернувшись, холодно бросила на прощание:

– Уходи, Тихон. И послушай моего совета: найди себе хорошую женщину и живи с ней спокойно и счастливо. А про меня забудь.

Это было жестоко, но Матрёна скрылась в избушке и даже не обернулась. А Тихон ещё долго стоял у крыльца, опустив голову и ссутулив плечи. Мальчики, увидев отца в окошко, заплакали навзрыд. Они рвались на улицу, им хотелось обнять родителя, по которому они страшно соскучились, но Матрёна прикрикнула на них, взглянула строго и недобро, и они притихли, испугавшись материнского гнева.

Тихон ушёл, и только тогда Матрёна дала волю слезам. В тот хмурый, почти зимний день, когда снег, слой за слоем, накрывал белым покровом лес, Матрёна выплакала всю свою душу без остатка, оставив внутри только чёрную, бездонную дыру.

Старуха Упыриха наблюдала всю эту трагедию, но ничего не сказала. Она не могла ничем помочь Матрёне.

* * *

Зимние ночи темны, и темнота эта густая, точно кисель, она обволакивает, замедляет движения, дурманит мысли. В такую тёмную зимнюю ночь Матрёна зажгла тусклую лучину и подошла к лавке, на которой её сыновья крепко спали, прижавшись друг к другу – так им было теплее. Стёпушка прижимался носом к стене, свернувшись калачиком, а Иван спал на краю, он обнимал брата, по-хозяйски сложив на нём и руки, и ноги. Матрёна отвернулась, вытерла кулаком подступившие слёзы. Медлить было нельзя. Достав из кармана фартука верёвку, она осторожно накинула её на шею Ивану.

– Отстань, Стёпушка! – во сне пробормотал мальчик.

Он заворочался, открыл глаза, но, увидев, что рядом мать, снова уснул. Разве ребёнок ожидает зла от родной матери? Никогда. Мать – это доброта, защита и любовь.

А Матрёна между тем всё туже затягивала петлю на тонкой и беззащитной шее сына. Но когда мальчик стал задыхаться, она ослабила узёл, а потом и вовсе сняла верёвку с его шеи. Иван прокашлялся, отдышался и непонимающе взглянул на Матрёну.

– Спи, родной. Тебе плохой сон приснился. Спи, я посижу с тобой.

Иван снова улёгся на лавку и схватился за руку матери. Матрёна беззвучно заплакала, а когда сын уснул, она осторожно вынула руку из его горячей ладошки.

– Да что же я делаю? Вредительница я, что ли? Чтоб мои руки отсохли!

Тяжело вздохнув, Матрёна опустилась на свою лавку и задула лучину.

– Собиралась такое сотворить! Кем бы я была после этого? Как бы жить-то потом смогла?

Матрёна уронила голову на лавку и разрыдалась, зажимая рот ладонями.

– Не реви, Матрёна, хорошие у тебя парни. Крепкие, сообразительные, работящие.

Голос Упырихи раздался рядом с ней так неожиданно, что Матрёна всхлипнула и притихла, уткнувшись мокрым от слёз лицом в бревенчатую, горько пахнущую травами стену. Она думала, что старуха спит, в последние дни она почти всё время спала. Матрёне стало стыдно и горько, что та всё видела и слышала. Она не знала, что сказать, да и не было ей, матери, задумавшей погубить собственное дитя, оправдания. На костре её надобно за такое сжечь, исполосовать кнутом до смерти!

Но старуха гладила Матрёну по спутанным волосам и приговаривала:

– Ты сильная, Матрёна, сильная.

И от её тихого голоса, от доброй ласки, Матрёну сморил сон. Она закрыла глаза и, подложив руку под щёку, уснула крепко и сладко. На какой-то миг она вдруг стала маленькой провинившейся девочкой, которую простила и пожалела родная, добрая бабушка.

Давно Матрёна не спала так спокойно, как в ту ночь.

* * *

На следующий день Матрёна проспала до самого обеда. А проснувшись, обхватила руками голову, вспоминая, что собиралась сделать ночью. Она посмотрела на лавку, где спали сыновья, но она была пуста. Мальчишек не было в избушке, наверное, ушли в лес за дровами или просто гуляли. Упыриха сидела у печи и пристально смотрела на Матрёну, но взгляд старухи был добрый и понимающий, без капли осуждения.

– Парни твои гулять убежали. Непоседы! На месте-то нисколько не сидится им! Весь день бы только скакать да по ёлкам лазить! – добродушно проворчала Упыриха.

– С Иваном всё хорошо? – спросила Матрёна, отведя глаза в сторону.

– У этого жеребёнка здоровья немерено! Не переживай, Матрёна.

Упыриха поднесла ей глиняную чашку с дымящимся бульоном. Матрёна удивлённо уставилась на неё.

– Бери, ешь! Чего глаза вылупила? До этого ты меня с ложки кормила, теперь моя очередь! А ну, ешь, иначе и вправду возьму ложку!

Матрёна выдавила из себя кривую улыбку, взяла чашку и принялась отхлёбывать понемногу ароматный бульон. Проснулась она без сил и теперь чувствовала, как каждый глоток их прибавляет.

– Ох, спасибо тебе, бабушка Упыриха, – сказала она, протягивая старухе пустую чашку.

Ведьма обмыла в тазу посуду и прибрала всё на полку, а потом подсела к Матрёне и взяла её за руку.

– Не переживай о своём поступке. Я бы так и так этого не допустила, ждала, что ты сама одумаешься. И ты одумалась. Ты умница, Матрёна. Ты сильная.

Слова Упырихи рвали душу Матрёны на части. Она покраснела от жгучего стыда.

– Да что ты такое говоришь? – не выдержав, воскликнула она. – Я же не мать, а чудовище! И у меня теперь лишь один путь – в могилу!

Матрёна закрыла лицо руками, но перед глазами вновь возникла верёвка и её руки, затягивающие петлю на шее родного сына. А Упыриха всё трепала её по плечу, шептала на ухо слова поддержки.

– Что бы ты о себе ни думала, ты сильная! Сумела вовремя опомниться.

В этот момент в избушку вошли мальчики – все в снегу, румяные, и оба заулыбались, увидев, что мать уже проснулась.

– Мамочка, ты так долго спала, я уж решил, что ты заболела! – громко и взволнованно воскликнул Стёпушка.

Он скинул свой тулуп и бросился к матери. Матрёна обняла его, потрепала по коротким, тёмным волосам. Иван сложил дрова к печи, разделся и тоже сел возле матери. Матрёне было стыдно смотреть сыну в глаза, но Упыриха подтолкнула её локтем в бок, и она обняла Ивана, прижала его к себе крепко-крепко.

– Прости меня, сыночек, – прошептала она.

– За что? – удивлённо спросил Иван.

Оба мальчика непонимающе уставились на Матрёну. Она вымученно улыбнулась, вытерла с глаз слёзы и ответила:

– Да просто так простите меня. Завтрак вам не приготовила! Проспала до обеда!

– Что за глупости? – вмешалась Упыриха. – Парни большие, всё умеют сами. Не было бы меня, так они бы и сами себе сготовили поесть! Правда, пострелята?

Мальчики дружно кивнули и прижались к матери.

– А ну, садитесь за стол, всем налью горячего ромашкового настою с мёдом. Напьётесь, и вмиг все дурные мысли из ваших головушек вылетят.

* * *

Позже, ночью, когда дети уже спали, Упыриха вновь подсела к Матрёне, которая задумчиво смотрела в темноту за окном.

– Я могу тебе помочь, Матрёна. Могу одолеть Якова, – загадочным голосом проговорила Упыриха.

– Можешь убить его? Со свету изжить? – прошептала Матрёна.

Она удивлённо выпучила глаза, вцепилась в руки старухи, словно та убегала от неё.

– Почему ты раньше об этом молчала?

Матрёну переполнило негодование. Всё это время, пока она мучилась, старая ведьма знала способ, как одолеть Кощея, но ни словом не обмолвилась о нём Матрёне! Да разве так можно?

– Вряд ли ты на это согласишься... – сказала Упыриха.

Она взглянула на Матрёну недобрым, потемневшим взглядом, и у Матрёны всё внутри оборвалось и полетело вниз, по телу побежали мурашки.

– Нет, ты точно не пойдёшь на это! Не решишься! Забудь лучше, что я тебе сказала, – проговорила старуха.

Она поднялась с лавки и, кряхтя и вздыхая, пошла в свой угол, заваленный старым тряпьём.

У Матрёны вновь возникло ощущение, что на плечи ей лёг огромный камень. Ей стало страшно, даже жутко. Но она сжала кулаки и подошла к Упырихе. Тогда старуха притянула к себе её голову и принялась шептать ей что-то на ухо. Чем дольше она шептала, тем темнее становилось лицо Матрёны.

– Ну? – спросила её ведьма немного погодя. – Согласна? Или испугаешься?

Матрёна отвернулась, закрыла глаза и ничего не ответила старухе...

Глава 14

Ведьмина помощь

Матрёна задумчиво бродила по зимнему лесу. Мальчишки утром играли в снежки и протоптали множество тропок вокруг избушки. Матрёна сворачивала то на одну, то на другую тропку, ходила и ходила, пытаясь собраться с мыслями. Она не следила за тем, куда идёт, и не боялась заблудиться, ведь она уже выучила эти места, знала их наизусть, как свои пять пальцев. Но внезапно пошёл сильный снег и запорошил мальчишечьи тропки. Матрёна пыталась найти дорогу к избушке Упырихи, но не могла – кругом возвышался лес, и лес этот был ей незнаком. Она зашла слишком далеко и заблудилась.

Когда Матрёна вновь почувствовала на себе тяжёлый, пристальный взгляд, она уже даже не удивилась. Остановившись, она взглянула в глаза Кощею. Он стоял между деревьями, сжимая меховую шапку в руке. На его лысую голову падал снег и таял, превращаясь в маленькие капли воды, они стекали по лицу и были похожи на слёзы. Но её мучитель не умел плакать, ему были чужды страдания. Он напоминал огромного, безжалостного коршуна, высматривающего свою добычу. Вот-вот, и он вновь нападёт на Матрёну, разорвёт на части.

– Кощей! Проклятый! Сгинь! – закричала Матрёна.

Она развернулась и, путаясь в подоле платья, бросилась бежать прочь.

– Скоро ты мне покоришься, Матрёна. Скоро станешь моею женой.

Слова эти прозвучали в голове Матрёны. Она обернулась и увидела, что Яков Афанасьич не преследует её, он стоит на том же самом месте.

– Не бывать этому! – завопила она на бегу. – Я не стану твоей женой! Лучше умру!

Кощей вдруг начал увеличиваться в размерах, расти, вот он уже стал выше самых высоких елей. Его огромная тёмная фигура нависла над лесом. Куда бы ни побежала Матрёна, он везде её видел, отовсюду мог достать. Не было ей ни укрытия, ни спасенья от него. Когда за ней, ломая деревья и кусты, потянулась его огромная рука, она упала на снег и закричала, зажмурившись, а потом...

Проснулась.

Матрёна проснулась вся в поту, и какое-то время её бил озноб. В избушке было темно, за окном плыла тихая, морозная, зимняя ночь. Проверив сыновей и посильнее укутав их в одеяла, Матрёна снова легла, но уснуть не получалось. Накинув на плечи шаль, Матрёна подошла к Упырихе и осторожно села рядом с ней. Старуха громко храпела, широко разевая беззубый рот.

– Бабушка! – тихонько позвала Матрёна. – Бабушка Упыриха! Проснись!

Старуха закряхтела, пожамкала губами и сонно пробормотала:

– Ну? Чего переполошилась посередь ночи? Ложись-ка давай, спи!

– Бабушка Упыриха! – снова, чуть громче позвала Матрёна. – Да проснись же!

Упыриха приподняла растрёпанную голову от подушки.

– Ну?

Она недовольно взглянула на Матрёну, поджала губы. Матрёна почувствовала, что щёки её пылают огнём.

– Бабушка Упыриха, я решилась. Доверюсь тебе. Сделаем всё так, как ты давеча предложила.

Ведьма склонила голову набок, внимательно посмотрела на Матрёну, почесала всклокоченную макушку.

– Ладно, коли так. Не могла, что ли, утра дождаться? Вот ведь оголтелая!

Упыриха, недовольно ворча, повернулась на бок, и вскоре в избушке вновь раздался её раскатистый храп.

* * *

Матрёна рассматривала своё отражение в маленьком зеркальце. Бледные щёки, чёрные глаза, пухлые, алые губы. Она, несомненно, была красива, но никогда не обращала внимания на свою внешность, у неё даже в мыслях не было, чтобы гордиться тем, чем Бог наделил её при рождении. Она не кичилась своей красотой.

Пока Матрёна ходила в девках, парни бегали за ней, но ей казалось, что парням нет особой разницы, за кем бегать – им бы только пощупать мягкую грудь да погладить крутые девичьи бёдра. Потом Матрёну выдали замуж, и ей совсем стало плевать на свою красоту. Порой она даже злилась на себя. Не красота ли сгубила её? Может, если бы была она кривая да косая, Кощей бы и не глянул в её сторону? Что касается Тихона, он её полюбил вовсе не за красоту. Между ними была особая связь, их души словно были родными друг другу. У Матрёны никогда такого ни с кем прежде не было.

А теперь на что ей эта красота? Она стала ведьмой, её участь – жить у Большой горы до конца своих дней и ведьмачить. Матрёна убрала зеркальце и тяжело вздохнула.

– Всё к лучшему! – попыталась она успокоить себя.

Но всё-таки в глубине души ей было жаль себя. Она перевела взгляд на Упыриху. Лицо старухи было сплошь перерыто глубокими морщинами, кожа обвисла дряблыми складками, брови торчали в разные стороны седыми пучками, редкие волосы на голове были спутаны колтунами. Она сидела на лавке и, сгорбившись, смешивала травы для зелья. Сложно было представить, что эта старая ведьма когда-то тоже была молодой. Была ли она красивой?

Заметив, что Иван и Стёпушка одеваются, Матрёна подошла к ним и вдруг расплакалась. Упыриха подняла голову и внимательно посмотрела на неё.

– Мамочка, ты чего? – тут же всхлипнул Стёпушка, которого всегда сильно ранили слёзы матери.

– Случилось что? – спросил Иван, серьёзно насупившись.

Сыновья замерли у порога с растерянными лицами. Матрёна смотрела на них и удивлялась – совсем большие выросли её мальчики. Когда успели? Ведь недавно она качала их на руках, убаюкивала по очереди то одного, то второго...

– Ничего не случилось, милые мои! Всё в порядке! Идите, отправляйтесь! Я просто удивилась, какие вы у меня оба стали взрослые! Почти мужчины!

Мальчики заулыбались, раскраснелись и вышли из избушки с гордым видом. От материнской похвалы у детей вырастают крылья.

– Мы сегодня зайцев на всю зиму запасём, вот увидишь! – крикнул Иван, и Матрёна улыбнулась, кивнула и помахала сыновьям на прощание.

Прикрыв дверь, она снова зарыдала, прижимая ладони к лицу.

– Ну! Выдумала реветь! Будто в последний раз их видишь! Они живы и здоровы, чего ещё тебе надо? – недовольно буркнула Упыриха.

Доварив зелье, она обернулась к Матрёне и строго спросила:

– Готова?

– Готова, – прошептала Матрёна.

– Тогда надевай рубаху и садись на лавку.

Матрёна натянула на себя длинную чёрную рубаху и замерла в нерешительности.

– Бабушка Упыриха, ты уверена, что всё получится?

Старуха кивнула и указала рукой на место рядом с собой.

– А ты точно сумеешь его одолеть? Сыновей моих точно не тронешь? – снова спросила Матрёна.

Старуха взглянула на неё строго и сказала:

– Верь мне, Матрёна.

Матрёна подошла к ней и села на лавку.

– Я верю, – прошептала она и закрыла глаза.

Упыриха задёрнула плотную занавеску на окне, зажгла лучину и запела:

Песня лилась и лилась, и вот уже Матрёне стало казаться, что нет у неё ни истока, ни конца, а есть лишь бесконечное круговое течение. Ведьма, не прекращая петь, дала ей испить горького зелья, и тут же тело Матрёны стало лёгким, как пух. Ей показалось, что она может легко полететь по воздуху, как та самая птиченька, о которой пела Упыриха. Голова кружилась, как в хмельном дурмане, и вскоре Матрёна окончательно потеряла связь с реальностью. Ничего не было, лишь она и легкость бытия, которую ей подарила ведьма.

А потом Матрёну будто что-то ударило в грудь, и удар этот был такой мощный, что она отлетела к стене и задохнулась. Перед глазами её всё помутилось, поплыло. Последнее, что она увидела – саму себя, неподвижно сидящую на лавке. Это было странно и пугающе. Матрёна будто видела себя со стороны, но как такое было возможно – этого она понять не могла. Видение было коротким и стремительным, и уже в следующую секунду она потеряла сознание.

* * *

Очнувшись, Матрёна какое-то время лежала на боку, пытаясь свыкнуться с новыми ощущениями. Всё тело болело, в особенности спина. Собравшись с духом, Матрёна открыла глаза. Избушку наполняли ранние зимние сумерки. Мальчиков ещё не было, но скоро они должны вернуться. Встав на колени, Матрёна попыталась подняться на ноги, но у неё ничего не вышло. Ноги стали такими слабыми, что отказывались её держать. Матрёна всхлипнула от бессилия, и тут дверь скрипнула, и в избушку вошли её сыновья – весёлые и румяные. Увидев её, сидящую на полу, мальчики подбежали к ней, подхватили под руки и ловко усадили на лавку.

– Иван! Стёпушка! Мальчики мои любимые, спасибо вам! – воскликнула Матрёна.

Мальчики удивлённо посмотрели на Матрёну, и Иван ответил:

– Да что ты, бабушка Упыриха! Нам не сложно помочь! Будь аккуратнее в следующий раз, не падай!

Бабушка Упыриха... Матрёна больше не слышала ничего из того, что говорят сыновья, в её голове звучали лишь эти слова – бабушка Упыриха. Бабушка. Упыриха.

Теперь бабушка Упыриха – это она. Она по своей воле решилась поменяться телами с ведьмой. Не навсегда – только на время, пока Упыриха не расправится с Кощеем. Вот только как прожить хоть несколько дней в этом чужом, дряхлом теле? Матрёна достала из кармана припрятанное зеркальце и дрожащей рукой поднесла его к лицу. Из зеркальца на неё взглянула старуха, сгорбленная и измученная.

Матрёна уставилась в стену и сидела так до тех пор, пока в избушку не вошла сама Упыриха в её, Матрёнином, теле. Она внимательно посмотрела на Матрёну и едва заметно кивнула ей. Матрёна вся затряслась от волнения. Но Упыриха ничего не сказала, она повернулась к мальчикам и радостно воскликнула:

– Ну и ну! Столько добычи принесли! Молодцы, сыновья! Настоящие охотники!

У Матрёны всё внутри перевернулось от её слов. Оба мальчика подбежали к ведьме, крепко обняли её. Видеть это было страшным мучением. Матрёна встала с лавки и пошла, держась за стенку.

– Стойте! Это же я ваша мать! Не она! Я! Стёпушка! Иван! Отойдите от неё, она вам не мать, она ведьма Упыриха!

Упыриха и мальчики обернулись, лица их вытянулись.

– Мамочка, что это с бабушкой? Мне страшно! – воскликнул Стёпушка.

– Она сама не своя сегодня. Точно с ума сошла! – подтвердил Иван.

Упыриха подошла к Матрёне, обняла за плечи и посадила её на лавку.

– Успокойся, – тихо прошептала она, делая вид, что укрывает её одеялом, – я понимаю, что тебе сейчас тяжело, но ты ведь сама на это решилась. Терпи.

Матрёна, тяжело дыша, легла на лавку и отвернулась к стене. По морщинистым щекам потекли горячие слёзы. Она слышала, как Упыриха кормит её мальчиков похлёбкой, как расспрашивает их о сегодняшней охоте. Ей стало страшно, ведь ведьма вела себя точь-в-точь как она сама.

* * *

Прошёл целый месяц с тех пор как Упыриха и Матрёна поменялись телами. Над Большой горой завывали ветра, метели и вьюги крутили в воздухе снега, которые потом ложились на лес толстым покрывалом. Зимние дни были короткими, а ночи – бесконечно длинными. Матрёна плохо спала, поэтому время превратилось для неё в пытку. Казалось, она уже целую вечность такая – старая и дряхлая. И если Упыриха ходила довольная и радостная в теле молодой женщины, улыбалась и смеялась, то Матрёна с каждым днём всё больше чахла в старом, немощном теле. С самого утра и до поздней ночи её мучили сильные боли, конечности немели и не слушались, даже голова, и та порой не поднималась от соломенной подушки.

– Сколько это будет продолжаться? Когда ты уже расквитаешься с Кощеем? – тяжело дыша, спрашивала Матрёна.

– Так он ещё не являлся сюда! Потерпи, Матрёна, вот явится, тогда и получит от меня по заслугам. Я за всё с него спрошу, будь спокойна! – отвечала Упыриха.

Матрёна вздыхала и уходила в свой угол. Мальчики относились к ней уважительно, подносили чашку с кашей или похлёбкой, помогали дойти до отхожего места. Больше она не пугала их, не называла себя их матерью. Ей очень хотелось обнять сыновей, прижать к груди и поцеловать их тёмные макушки, но они уворачивались от ласк. Бабушку Упыриху они уважали, но её внезапная любовь и доброта их пугала и отталкивала.

Когда снег сошёл и в лес у Большой горы пришла весна, к Матрёне наконец пришёл Яков Афанасьич. Она сидела на крыльце в одиночестве и, увидев его, всполошилась.

– Пришёл наконец-то? – хриплым, взволнованным голосом проговорила она.

Мужчина посмотрел на неё и брезгливо скривил губы.

– Опять ты, старая карга! Не лезь ко мне! Лучше скажи, где Матрёна?

– Ах ты!..

Старческое тело затряслось от ярости, Матрёна задохнулась от ненависти. Но в то же время она понимала, что вновь бессильна перед Кощеем. Дряблые мышцы её не слушаются, она едва стоит на ногах от слабости. Поэтому она судорожно выдохнула, стараясь успокоиться. Кощей не узнал её в теле старухи, значит, всё идёт так, как обещала Упыриха.

– Матрёна на озере, – медленно проговорила она, прищурив глаза.

Вместо благодарности Кощей сплюнул в сторону, развернулся и пошёл к озеру. Матрёна, дрожа от волнения, с трудом поднялась с крыльца и заковыляла следом за ним. Она не могла пропустить этот момент – Упыриха обещала отомстить за неё, уничтожить Кощея при первой же встрече. После этого Матрёна наконец-то вернётся в своё тело и отныне и навсегда будет свободна. Так они сговорились с ведьмой. Матрёна не предполагала, что всё растянется так надолго.

На слабых ногах Матрёна ковыляла по лесу, опираясь на корягу, которую подобрала на лесной тропе. Она задыхалась от быстрой ходьбы и то и дело останавливалась, чтобы немного перевести дух. В лесу было шумно, как всегда бывает по весне: птицы без конца перекликались, щебетали на все голоса. Матрёне оставалось дойти до озера совсем немного, но она вдруг упала на землю и больше не смогла подняться. В вершинах деревьев переливались на все лады радостные птичьи трели, а на земле дряхлая старуха горько рыдала от отчаяния, от бессилия царапая длинными жёлтыми ногтями влажную, напитанную дождями, землю.

Передохнув и успокоившись, Матрёна кое-как поднялась и вновь пошла вперёд. Вскоре между деревьями замелькали, засеребрились воды озера. Матрёна упала на колени и дрожащими руками убрала с лица растрепавшиеся седые пряди. Сощурив подслеповатые глаза, она увидела на берегу Упыриху и Кощея. Они стояли друг против друга.

– Ну же, Упыриха! Губи его скорее! Губи моего мучителя, как обещала! – прошептала Матрёна.

Но Упыриха, казалось, вовсе не спешила вершить обещанную расправу. Она смотрела на Кощея и взгляд её был полон... любви. Матрёна, обезумев от увиденного, протёрла глаза и снова, щурясь, взглянула на ведьму. Упыриха в облике Матрёны взяла Кощея за руку и поцеловала её. Матрёна дёрнулась, намереваясь подняться, но голос мужчины остановил её.

– Матрёна! Матрёнушка! – низким басом проговорил он. – Вот ты и покорилась мне! Долго же я этого дожидался.

У Матрёны закололо в груди. Покорилась? Да никогда она ему не покорится! Лучше уж умрёт! Но между тем это она стояла сейчас перед Кощеем и заглядывала ему в глаза с преданностью и любовью. Никто, кроме них с Упырихой, не знал, что на самом деле в теле молодой, красивой женщины прячется старая ведьма.

Это было невыносимо. Матрёна застонала, но стон её подхватил и развеял в воздухе лёгкий весенний ветер. Она хотела закричать, но грудь сдавило так, что она не могла даже вздохнуть.

– Теперь-то, когда ты покорилась мне, ты станешь моей женой, – проговорил Кощей.

– Нет! – беззвучно закричала Матрёна из кустов, широко разевая беззубый рот.

– Я твоя жена, Яков. Отныне и навек, – с нежностью произнесла Упыриха.

Она обвила шею мужчины руками, прильнула губами к его ненавистному лицу. Откуда в злобной и угрюмой старухе эта нежность? Матрёна уронила седую голову на землю и зарыдала. Она не могла смотреть на то, что будет дальше. Кощей с Упырихой слились в страстных объятиях, а Матрёна задохнулась от обиды и ненависти. Она сейчас будто снова оказалась в собственном теле, прижатом к земле тяжёлым телом ненавистного Кощея...

«Нет, нет, нет, нельзя этого допустить!» – мысли метались в её голове ранеными птицами.

Вот только её тело больше ей не принадлежало, оно принадлежало Упырихе. Матрёна поняла, что ведьма обманула её.

* * *

Упыриха вернулась в избушку только под утро. Чёрная коса была распущена, волосы свисали волнистыми прядями до талии. Щёки её раскраснелись, глаза блестели. Матрёна наблюдала за ней сквозь приоткрытые веки, лёжа на своей лавке в углу. Упыриха проверила, спят ли мальчики, и только после этого подошла к Матрёне.

– Почему же ты не погубила его? – хрипло спросила Матрёна, не глядя на Упыриху.

Она не могла видеть своё собственное, такое румяное и счастливое лицо. Это была уже не она, она теперь – дряхлая, выжившая из ума старуха. Упыриха же, молодая и счастливая, смотрела на неё и молчала.

– Почему? – снова спросила Матрёна, её хриплый голос прозвучал громче и настойчивее.

Счастливая улыбка сошла с лица Упырихи. Она нахмурилась и проговорила:

– Я не смогу погубить его, Матрёна. Я солгала тебе.

Ни один мускул не дрогнул на старом, морщинистом лице Матрёны. Она не боялась услышать правду. Ведь она и так её уже знала...

Глава 15

Кощеева жена

– Молчишь? Ненавидишь меня? – тихо спросила Упыриха.

Матрёна даже не шевельнулась, лежала на лавке, уткнувшись сморщенным лицом в стену. Её жизнь была кончена, она больше не могла бороться ни с Кощеем, ни с ведьмой, у которой сейчас было всё: и сила, и Матрёнина молодость. У нее же самой не осталось ничего, совсем скоро дряхлое тело, в которое её заточили обманом, испустит последний вздох, и она умрёт. Возможно, это случится уже сегодня или завтра – ей было всё равно.

Упыриха взяла гребень и принялась расчёсывать длинные чёрные волосы. Движения её были спокойные и размеренные. Расчесавшись, она заплела косу и вновь повернулась к Матрёне.

– Что ж, ненависть твоя мне понятна. Я поступила подло, обманула тебя. Но как женщина ты должна меня понять. Ты ведь тоже крепко любила, Матрёна...

Упыриха помолчала, теребя в руках тёмный платок, а потом повернулась к окну, из которого в избушку лился первый утренний свет – бледный, синевато-оранжевый. Ведьма заговорила, и голос её в тишине спящей избушки зазвучал тихо и проникновенно. Каждое слово, вылетавшее из её уст, было наполнено сильным, искренним чувством.

– Помнишь, я рассказывала тебе свою историю? Я рассказала тебе тогда не всё. Далеко не всё! Когда мамке твоей было шестнадцать лет, я, прожившая долгие годы в одиночестве, вновь встретила Якова. Теперь мне не стыдно признаться, что я была влюблена в него с тех самых времён, как он спас меня, вывел тайно из деревни. Так вот, спустя много лет, он вновь пришёл ко мне просить помощи – хотел, чтобы я начитала на него заговор для привлечения богатства. И я заговорила его, но попросила кое-что взамен. В то время он был ещё не женат, взгляд его был тёмен и полон страсти, и я совсем потеряла голову от любви, повисла у него на шее, как молоденькая дурочка, упросила его остаться со мной.

И он остался, и поначалу даже любил меня. По крайней мере, так мне хотелось думать. Какое-то время он жил со мной в лесу, в этой самой избушке. Но вскоре я почувствовала, что его страсть ко мне остыла, он стал сторониться меня. Я старалась угодить ему, ластилась и так и эдак – всё было без толку. Якова будто подменили, он переменился ко мне, стал холоден и безразличен. А потом случилось ужасное – то, после чего всё полетело кувырком. Бывают в жизни такие моменты, которые режут её пополам, делят её на «до» и «после». Вот и с нами это произошло.

Как-то, вернувшись из леса, я увидела, что Марфа лежит на полу. Я испугалась, подбежала к ней. Лицо её было залито слезами, платье на груди распахнулось. Я не сразу поняла, что случилось, но потом Марфа закричала, что Яков её снасильничал. От её слов я пришла в бешенство, перевернула всё в избушке вверх дном. Я рвала и метала, не зная, на кого больше зла: на Якова за измену или на дочь за предательство.

«А нечего перед ним было разгуливать с распущенной косой!» – как ненормальная, заорала я.

Схватив Марфу за волосы, я принялась таскать её по полу из стороны в сторону. Я била её по голове, пинала ногами. Как не убила – не знаю! Яков после содеянного не появлялся с неделю у Большой горы. А потом пришёл, и я, как в ни в чём не бывало, бросилась ему на шею и принялась целовать заросшие щетиной щёки. Влюблённая женщина – самая большая дура! Но, как я ни старалась, Яков больше не смотрел на меня, его взгляд был устремлён на Марфу. Я сжала зубы и сделала вид, что ничего не замечаю, думала, что он наиграется и образумится, но чем больше времени проходило, тем становилось хуже. Яков будто обезумел от страсти, он даже не пытался её скрыть от меня.

Марфа мучилась, не знала, куда скрыться от его любви. Я же с ума сходила от жгучей ревности, била дочь, ненавидела её. Тогда-то мне в голову и пришла мысль поменяться с Марфой телами. Она, конечно, не согласилась, испугалась, заартачилась. Я ещё пуще рассвирепела и заперла её в избушке. Той же ночью она сбежала...

Яков тоже бросил меня, молча ушёл из леса, а потом я узнала, что он женился на вдове Анне, взял её с тремя детьми. От ярости я рвала и метала! Я хотела уничтожить его, но не могла, погибель Якова была запрятана мной же. И я смирилась. От одиночества и злобы, разрушающей меня изнутри, я быстро состарилась и уже было приготовилась умирать, как к моей избушке вдруг пришла ты...

Я сразу узнала тебя, Матрёна. Эти чёрные косы тебе достались от твоей мамки, а тёмный, пронзительный взгляд – от отца. Сначала я возненавидела тебя, но, узнав, что с тобою случилось, пожалела. Ты была полна ненависти к свёкру, и уже тогда я поняла, что ты, рано или поздно, согласишься поменяться со мной плотью ради своего спасения... Всё, что я делала, было лишь для того, чтобы подвести, подготовить тебя к этому. Ты мне, конечно, сильно помешала, когда сбежала за своим Тихоном, но я и это переждала, перетерпела, так как знала, что Яков от тебя не отступится.

И вот мой план осуществился. Я теперь Матрёна, а ты старуха Упыриха. Сегодня, спустя много десятков лет, я вновь увидела Якова и наконец-то окунулась в его объятия. Впервые в жизни я поняла, что такое бабское счастье, ведь я ощутила всю силу его искренней любви. Он нарёк меня своею женою. Неважно, что он думал в тот момент, что рядом с ним ты... Ведь отныне и навсегда твоё тело принадлежит мне. А значит, и женою его быть мне!

Упыриха замолчала. Лицо её, освещённое солнечными лучами, сияло от счастья. Матрёна хмуро смотрела на неё, кулаки её то сжимались, то разжимались, душу переполняла ярость. Но к чему сейчас она? У неё нет сил даже подняться с лавки! Ведьма обманула её – сначала передала в её тело всю свою силу, а потом перешла в него сама. Она с самого начала не собиралась ей помогать, а Матрёна всё время верила ей, так верила, что добровольно отдала ей своё тело... Теперь уже ничего не исправить! Горькие слёзы покатились из глаз Матрёны, закапали на лавку.

– Подлая Кощеева жена... – всхлипнула она.

– Поплачь, Матрёна, – проговорила Упыриха, – поплачь и смирись.

Дряхлое тело Матрёны затряслось в беззвучных рыданиях. Ей хотелось кричать, но даже кричать она не могла.

Вскоре в противоположном углу избушки, просыпаясь, заворочались мальчики. Упыриха потрепала Матрёну по сгорбленному плечу.

– О сыновьях не переживай. Я об них позабочусь. Выращу, как своих родных.

– Ведьма проклятая! Подлая Кощеева жена! Чтоб ты провалилась! Да не одна, а со своим ненормальным муженьком! – прошептала Матрёна.

Ей хотелось встать, наброситься на Упыриху, рвать и кусать её, трепать до тех пор, пока та не испустит последний вздох. Пускай это будет её последняя схватка, всё равно её жизнь кончена!

Матрёна встала, опираясь руками о лавку, замычала, страшно выпучив глаза, и повалилась на Упыриху. Та взяла её в охапку и уложила обратно на лавку.

– Не трать последние силы. Всё равно ты уже никак не сможешь мне помешать!

– Будь ты проклята, Кощеева жена! – выплюнула в лицо ведьме Матрёна.

Упыриха вытерла лицо краем фартука, усмехнулась и повернулась к мальчикам.

– Стёпушка, Иван, вижу, вы проснулись! Сейчас сварю вам яичек на завтрак!

Мальчики встали, умылись водой из ведра и сели за стол. Пока Упыриха хлопотала у печи, они смотрели на Матрёну.

– Мам, а почему бабушка плачет? У неё что-то болит? – спросил Стёпушка.

Женщина медленно повернулась к нему, потом бросила беглый взгляд в угол, где лежала Матрёна, и ответила:

– Бабушка Упыриха просто расстроилась.

– Почему? Что случилось? – нахмурившись, спросил Иван.

– Мы с вами на днях возвращаемся в деревню, вот ей и грустно от этого.

– Что? В деревню? Мам, ты не шутишь? – радостно закричал Иван.

– Мамочка, это правда? – тут же взволнованно воскликнул Стёпушка.

Мальчики разволновались, запрыгали на лавке, засуетились. А Матрёна, как услышала это, вся обмерла, похолодела от страха. Подлая ведьма не только её тело отняла, но и детей хочет отнять!

– Стёпушка! Иван! – взмолилась она. – Не слушайте её, не верьте! Мы с ней телами поменялись! Это я ваша мама, я! Не оставляйте меня, прошу!

Мальчики с жалостью смотрели на Матрёну, оба были уверены в том, что старая Упыриха потеряла рассудок.

– Мы будем навещать тебя, бабушка Упыриха! Не реви! – серьёзно сказал Иван.

– Да-да, будем приходить к тебе часто-часто! – тонким голоском поддержал брата Стёпушка.

Матрёна без сил опустила голову на лавку, устало закрыла глаза, но из них ещё долго текли крупные, прозрачные слёзы...

* * *

В лесу было совсем темно, летняя ночь уже вступила в свои права, затуманила озеро, накрыла влажной, росистой поволокой кусты и деревья. Тёмные облака спокойно плыли по небу. Матрёна проснулась среди ночи, открыла глаза и поняла, что она осталась одна. Ведьма ушла с её сыновьями, сбежала, как подлая воровка, посреди ночи.

Избушка у Большой горы опустела. А Матрёна так крепко спала, что не слышала, как они собирались и уходили. Даже прощального скрипа двери она не услышала сквозь сон. Наверняка Упыриха специально опоила её сонной травой, чтобы она не мешала им, не плакала, не выкрикивала в спину ведьме озлобленные проклятья. Матрёна с трудом поднялась с лавки, но тело её уже так ослабло, что она не могла и шагу ступить – повалилась обратно. От страха к горлу подкатила тошнота.

Бессилие, одиночество, дикий ужас – эти чувства стали Матрёниной пыткой. Старое тело было её клеткой, и клеткой была эта ветхая избушка. Когда-то она думала, что нашла здесь спасение, но всё оказалось с точностью наоборот – эти места и их хозяйка погубили её. Матрёна зажмурилась, завыла во весь голос, закричала, запричитала. Её всё равно никто не услышал. Она осталась в лесу совершенно одна, дряхлая, никому не нужная старуха. Её оставили здесь умирать. Что ж... Что ей ещё остаётся?

Наплакавшись досыта, Матрёна закрыла глаза и сложила руки на груди. Она больше не реагировала на то, что происходит вокруг, ничего не видела и не слышала. Она терпеливо ждала своего конца. Ночи сменяли дни, а дни сменяли ночи, но ничего не менялось больше в лесу у Большой горы. Лишь смерть подступала всё ближе к низкой, покосившейся от времени, избушке...

* * *

Десять лет спустя

Зимний лес у Большой горы спал крепким сном, ветхую избушку, что ютилась рядом с ней много десятков лет, замело доверху. Она почти вся сгнила, но покосившаяся крыша ещё держалась, несмотря на то что её век давным-давно закончился. Избушка пустовала, в ней давно никто не жил.

Неподалеку от неё стоял большой, добротный дом. Было видно, что его строил опытный мастер – со знанием и любовью. На крылечке, укутавшись в тёплое одеяло, сидела старуха. Прикрыв глаза, она подставила бледное морщинистое лицо навстречу мягким хлопьям снега, падающим с неба. Снежинки ложились на впалые щёки и короткие седые ресницы, старуха жмурилась, улыбалась счастливой улыбкой. Лицо её в эти мгновения озарялось едва заметным полупрозрачным светом.

– Не озябла, Матрёнушка? – ласково спросил старуху вышедший из избы мужчина.

– Не озябла, Тишенька! Не волнуйся за меня! Хочу подольше сегодня посидеть, глянь, день-то какой хороший!

Мужчина сел рядом и обнял старуху за плечи.

– Я тебе сварил твою любимую похлёбку из сушёных грибов, – сказал он и поцеловал морщинистую щёку.

– А я уж отсюда чую запах! Ты опять меня балуешь, Тишенька! – с доброй улыбкой ответила старуха.

– Балую и буду баловать всегда. И любить тоже буду всегда. Ты – вся моя жизнь.

Эти слова прозвучали так искренне, что тёмные глаза старухи вмиг наполнились слезами.

– И я люблю тебя, Тиша. Да что говорить, ты и сам знаешь...

Они ещё какое-то время сидели молча, держась за руки, подставляя лица пушистому снегу. А потом Тихон помог Матрёне подняться на ноги и повёл её в дом, бережно поддерживая старое, слабое, лёгкое, словно пёрышко, тело...

* * *

Десять лет назад, когда Матрёна пришла из леса под руку с Яковом Афанасьичем, Тихон был готов убить их обоих. Но вскоре понял, что здесь что-то не так, слишком холоден и странен был взгляд жены. Будто что-то в ней изменилось, будто это вовсе и не она вернулась в деревню.

Тогда он отправился в лес и нашёл в избушке у Большой горы слабую и умирающую ведьму Упыриху. Но и с ней творилось что-то странное: она плакала и звала его Тишенькой. Заглянув старухе в глаза, Тихон всё понял, он разглядел, учуял в дряхлом теле свою возлюбленную. А потом Матрёна дрожащим голосом рассказала ему всё, что с ней приключилось.

От услышанного Тихон пришёл в такую ярость, что принялся крушить всё вокруг.

– Я прямо сейчас пойду в деревню и прикончу их обоих! Нелюди! Черти! – закричал он.

Сжав кулаки, Тихон метнулся к двери.

– Тиша! Опомнись! Не ходи! Один ты их не одолеешь! – заплакала Матрёна.

Она с трудом встала с лавки, доковыляла до возлюбленного и схватила его за руку.

– Не ходи, Тиша! – взмолилась Матрёна. – Останься, прошу тебя. Кощей меня больше не тронет. И Упыриха сюда тоже не сунется. Когда-нибудь им воздастся за всё. А ты... Просто побудь со мной.

Тихон взглянул в испуганные глаза и внезапно присмирел, опустил руки. Перед ним стояла старая, некрасивая, измученная жизнью женщина. Это была уже не та Матрёна, в которую он был безумно влюблён. Его Матрёна теперь была заточена в тело старухи, будто в темницу. Но Тихон продолжал любить жену, даже не видя её истинного лица. Он послушался, усмирил свою ярость и остался в лесу.

Тихон окружил Матрёну заботой и любовью, выстроил для неё новый дом. Матрёна страшно тосковала по детям, но благодаря Тихону она смогла научиться радоваться каждому новому дню и не поддаваться смерти. Тихон вдохнул в нее новую жизнь, пусть не ту, о которой они оба мечтали, но по-своему счастливую. Они оба научились видеть и ценить то счастье, которое им досталось.

* * *

Зло не всегда бывает наказано, и с этим ничего не поделать, такова жизнь. Но хорошо, если зло не всесильно, если оно не способно уничтожить любовь.

Потому что любовь всё прощает. Она преодолевает препятствия, переживает разлуку, сопротивляется врагам, не тонет в воде и не сгорает в яростном пламени. Любовь не боится зла и зависти, делает человека сильным и благородным. Тот, кто любит, смотрит прямо в душу любимого. В этом случае тело становится лишь незримой оболочкой.

Тихон и Матрёна, пройдя множество испытаний, не победили зло, но всё же не сдались, научились быть по-своему счастливыми. Потеряв всё, они сохранили главное – взаимное, искреннее чувство друг к другу.

Глава 1

Две дочери

Лес у Зелёного озера тревожно шумел. Беспокойный ветер трепал кусты, обрывая с них зелёную листву, кружа её между высокими, шероховатыми стволами высоченных елей и сосен. Бескрайние топи, тянущиеся вдаль до самого горизонта, укрылись плотным туманом, который не смог бы рассеять даже самый сильный ветер.

Вода у берегов, поросших рогозом, потемнела до черноты, пошла крупной рябью. Птицы притихли, звери попрятались в норы, прижались к земле, и только озёрные жабы громко и пронзительно квакали. Яркая молния рассекла небо огненной вспышкой, и тут же землю сотряс мощный раскат грома. Ураган набирал силу, будто хотел сравнять всё кругом с землёй.

Лес шумел... Он всегда шумел, когда что-то случалось. Жуткое, страшное предательство сегодня произошло здесь. Мать с надвинутым на лоб платком принесла на руках своё новорождённое дитя и положила маленький кулёк в густые кусты у самого берега. Она не плакала, её щёки были сухими, а в тёмных глазах не было ни капли жалости или сожаления. Торопливо оглянувшись по сторонам, она бросилась бежать прочь и бежала так быстро, как только могла, не оглядываясь, зажав уши, чтобы не слышать громкого, пронзительного плача оставленного на берегу младенца. Когда шаги её стихли, ветер взревел во всю мощь и началась гроза. Непогода была поистине страшной, но ещё страшнее была материнская нелюбовь, которая, словно ядовитый дым, отравила воздух вокруг...

Брошенное дитя надрывалось от плача: маленькое круглое личико посинело, сморщилось, тельце затряслось в судорогах, тонкий голосок превратился в хрип. Когда ураган стал совсем яростным, кусты рядом с ребёнком зашевелились, листья рогоза раздвинулись. На кричащее дитя уставились круглые жёлтые глаза. И вскоре две худые длинные руки схватили маленький кулёк, подняли с влажной земли и крепко прижали к впалой, обвислой груди. У озера буйствовала гроза, а странное существо с несоразмерно большой головой, вытянутыми конечностями и зелёной пупырчатой кожей, сгорбившись, прыгало по высокой траве, издавая громкие пронзительные звуки, похожие на кваканье.

Младенец притих в крепких объятиях, успокоился, сунул в рот кулачок. Существо замерло на миг, остановившись на самом краю высокого обрыва. А потом прыгнуло в воду, прижав к груди свою маленькую ношу, и тут же ушло на дно. Круги на воде поползли в разные стороны, слились с крупной рябью волн, гонимых ветром к берегу...

Ураган ещё долго буйствовал над лесом и озером, ломая и вырывая с корнями кусты и деревья, кружа в воздухе листья и гнилые коряги. Потом всё стихло так же внезапно, как и началось. В синих сумерках, медленно опускающихся на землю, заквакали на разные лады лягушки, и где-то в вышине запела свою вечернюю грустную песнь озёрная камышовка. Лес затих, погрузился в сон, укутавшись густыми сумерками. Всё у Зелёного озера стало как прежде, будто ничего и не случилось.

* * *

Пять лет спустя

В окне дома на самом краю деревни виднелся тусклый свет. Осенняя ночь уже давно заволокла извилистые улочки густым холодным туманом, в темноте виднелись лишь иссиня-чёрные силуэты деревянных домов. Деревня спала, укрытая тишиной. Даже собаки и те не лаяли – прятались в деревянных будках или под крылечками, спали, прикрыв носы всклокоченными хвостами. Ночь плыла над деревней, посылая всему живому крепкий сон, но в домике у самого леса не спали: около дрожащего огонька свечи сновала тёмная тень. Седовласая старуха ходила по избе, скрипя половицами, шептала что-то неразборчивое под нос, шумно, со свистом вздыхала.

Старуха была не одна, из тёмного угла кухни доносились глухие стоны. Молодая обнажённая женщина сидела на полу, её пропитавшаяся кровью сорочка лежала рядом. Тяжёлая грудь, прикрытая длинными чёрными волосами, свисала до круглого беременного живота.

– Воды... Дай воды... – прохрипела женщина, глядя умоляющими глазами на старуху.

Та зачерпнула деревянным ковшом воды из ведра, стоящего у дверей, и поднесла ковш к сухим, потрескавшимся губам женщины. Сделав несколько жадных глотков, роженица снова застонала. Старуха вытерла пот с измученного лица, похлопала женщину по спине, а потом, согнувшись, заглянула туда, откуда должен был выйти ребёнок.

– Терпи, Иринушка, недолго мучиться осталось... – тихо проговорила она.

– Да как такое вытерпеть, бабушка Пелагея?! Хуже смерти эта мука! – закричала женщина.

Старуха строго взглянула на неё, покачала головой.

– Ой, дура-дура! Не для себя ведь терпишь! Для дитятки! – проворчала она. – Ради дитятки родимого любая мать вытерпит в сто крат больше мук, чем ради себя самой.

– Не могу больше, не могу! – рычала женщина, упираясь горячим лбом в край лавки.

Лицо старой повитухи Пелагеи сморщилось, она тихонько рассмеялась.

– Вот увидишь личико своего дитятка и все муки разом позабудешь. Всё сможешь, милая ты моя, всё сможешь. Недолго осталось мучиться.

Лицо молодой роженицы покраснело от напряжения. Одна за другой мощные потуги выталкивали из её чрева ребёнка, и вот он наконец появился на свет. Тяжело дыша, Иринушка с облегчением ждала первый детский крик, но в избушке вдруг повисла странная тишина. Молодая мама испуганно посмотрела на старуху. Та склонилась к младенцу, лежащему на полу, и что-то делала с ним.

– Бабушка Пелагея? – позвала Иринушка.

Голос её, охрипший от крика, задрожал, на душе стало нехорошо.

– Погодь! Пуповину распутываю. Вот ведь горюшко – завязалась узлом прямо на шейке! – ответила старуха.

Освободив младенца от толстой пуповины, она перерезала её ножом, а потом взяла неподвижное тельце и принялась трясти его, растирать и похлопывать. Склонившись к крошечной, слегка вытянутой головке, покрытой светлыми волосами, повитуха прочитала несколько молитв, но всё было без толку – ребёнок не шевелился, не кричал, личико его было синим и безжизненным. Положив маленькое тельце на стол, старуха обернулась к бледной как снег Иринушке.

– Ох, бедняжка! Как и сказать тебе такое? – она замолчала, но потом продолжила. – Помер твой младенчик. Зря только мучилась...

Иринушка вскочила на ноги, почувствовав, как вниз по голым ногам потекла тёплая кровь.

– Да куда ж ты? Стой! – голос повитухи стал строгим. – Послед ещё не вышел! Навредишь себе и следом за ребёнком издохнешь!

Но Иринушка будто не слышала слов старухи. Она уставилась на крошечное тельце, неподвижно лежащее на столе, и глаза её наполнились слезами. Откинув за спину длинные волосы, она подошла к ребёнку, взяла его на руки и поднесла к полной груди. Когда приоткрытые губки младенца коснулись пухлого коричневого соска, по телу Иринушки побежали мурашки. Она затряслась всем телом, по щекам потекли слёзы, а из груди капнула капля жёлтого молозива. Эта капелька смочила маленькие посиневшие губки ребёнка, и он вдруг встрепенулся, втянул в себя воздух и закричал – громко и пронзительно. А потом, почуяв материнское молоко, жадно присосался к груди.

От сердца у Иринушки отлегло, она улыбнулась и посмотрела на повитуху победным взглядом.

– Не зря я мучилась, бабушка Пелагея! Жива моя доченька! – прошептала она.

Старуха всплеснула руками и заохала, запричитала от радости:

– Ох и девку ты народила! Ох и пронырлива будет! Едва родилась, а уже обманула старую бабку! Ну хитра!

Она подошла к Иринушке и погладила шершавой ладонью светлые волосики новорождённой девочки, похожие на лёгкий пух.

– А я уж решила, что тебя Бог за прошлый грех наказал, – прошептала старуха.

От этих слов щёки Иринушки вспыхнули огнём, она отвернулась в сторону и резко проговорила:

– Типун тебе на язык, бабушка Пелагея!

Повитуха помолчала, потому вздохнула тяжело.

– Эту-то девку оставишь али как?

Иринушка резко повернула голову, обиженно поджала подбородок и воскликнула:

– Да что ты такое говоришь, бабушка Пелагея? Конечно, оставлю! Я ведь теперь замужняя жена! Васенька мой ребёночка пуще меня ждал! Пузо моё каждый вечер гладил. Вот вернётся с ярмарки, порадуется дочери!

Старуха снова горестно вздохнула и покачала головой. Пошептав заговор на вышедший послед, она бросила его в печь. Потом обмыла руки, накинула на голову тёмный платок и направилась к двери. Остановившись у порога, она обернулась и тоскливо произнесла:

– Ту-то девчонку жалко. Крепкая, здоровенькая, чернявая такая была. А эта еле выползла из тебя, бледная как поганка, ещё и полудохлой оказалась.

– Забудь уже об этом, бабушка Пелагея. Я давно позабыла, и ты забудь, – строго проговорила Иринушка.

– Да как же забыть-то? Не забыть мне об том никогда! Я её своими руками свету божьему показала. Вот помру, она мне там, среди мертвяков, встретится и поколотит за все свои мучения!

Старуха указала пальцем вверх, насупилась.

– Ох, бабушка, я тебе так скажу – не смей больше говорить про неё. Васенька коли узнает – прибьёт меня, не пожалеет! Он у меня знаешь какой ревнивый!

Повитуха ещё сильнее надулась.

– Больно мне нужно в ваши дела лезть! – пробубнила она. – Только вот не знаю, какой ты будешь матерью, если так легко свои чувства из груди выдираешь.

– Не переживай, бабушка Пелагея, я буду хорошей матерью. Честь по чести свою доченьку воспитаю. Выкормлю, выращу, всё для неё сделаю.

Махнув рукой, старуха сгорбилась и торопливо вышла из дома.

Иринушка недовольно скорчила пухлые губы.

– Вот ведь дура старая! Зачем только снова припомнила всё?

Но взглянув на светленькую девочку, уснувшую на её груди, она изменилась в лице. Глаза её прояснились, наполнились нежностью. Склонившись к маленькой головке, она легонько дотронулась губами до гладкого детского лобика, прошептала еле слышно:

– Спи, моя доченька, спи, ничего не бойся... То, что было, – всё в прошлом. Я уж об том позабыла. Скоро папка наш вернётся, люльку тебе смастерит, заживёшь при нас, как царевна!

Покачивая дитя на руках, Иринушка затянула пронзительно грустную колыбельную песню. Но на душе у неё было светло и радостно. Наконец-то тяжкий груз, который она носила на себе почти три года, упал с её плеч. Она стала матерью.

Когда Иринушка с Василием поженились, она долго не могла забеременеть. От молодых ждали потомства, но время шло, а молодая жена так и не понесла от мужа.

– Не шибко, видать, Васька ваш старается! Поди по ночам сбегает из избы да с друзьями пьянствует? – смеялся отец Иринушки, Тимофей Никитич.

Но свёкры сразу махали на него руками.

– Наш Васенька и капли самогона в рот не берёт! – нахмурившись, ворчала свекровь. – А вот ваша-то Иринушка, поди-ка, пустопорожняя ему досталась!

– Ну-ну! Не каркай! – тут же грозно вскрикивал Тимофей Никитич. – Народит ещё тебе внуков. Успеешь, навозишься.

В конце концов Иринушка так устала от подобных разговоров и подшучиваний, что начала злиться и огрызаться и на родню мужа, и на своего отца. Она решила, что после совершённого ещё до свадьбы греха, над ней и вправду повисло проклятие. Эта мысль не давала ей покоя, давила на неё тяжестью, но раскаиваться было поздно. Ничего уже не исправить. Да и что она могла исправить?

Тогда, пять лет назад, она совершила самый страшный материнский грех – избавилась от своего новорождённого дитя, отнесла его в лесные дебри к проклятому озеру и оставила там на верную гибель. Она сделала это от отчаяния и безысходности, поэтому даже не считала себя виноватой.

* * *

Иринушке было семнадцать лет, когда на неё обратил внимание молодой черноглазый цыган Санко. Девичье сердце дрогнуло, затрепетало, расцвело пышным цветом первой любви. Цыганский табор стоял близ деревни несколько месяцев, и всё это время Иринушка тайно бегала на встречи с Санко. Его дерзость, стать и пылкие речи вскружили голову молодой, глупой девчонке, и она, не задумываясь, отдала ему честь. Да что там, Иринушка всю себя готова была отдать тогда возлюбленному. Только ему это было не нужно. Однажды на рассвете табор ушёл, и Санко тоже бесследно исчез, даже не попрощавшись с Иринушкой. Она горько плакала много дней, а потом, к своему ужасу, поняла, что беременна.

Девушка испугалась, она представила во всей красе свою дальнейшую участь: отец наверняка прогонит её с позором из дома. С грудным ребёнком на руках, голодная и холодная, она будет скитаться по деревне, точно бродяжка, отовсюду её будут гнать палками и обзывать потаскухой. В конце концов она умрёт от нищеты с этим никому не нужным, нагулянным ребёнком на руках... Представив всё это, Иринушка решила беременность свою скрывать от всех до последнего, а когда родится ребёнок – избавиться от него. План казался девушке довольно простым, и ей и вправду много месяцев удавалось прятать растущий живот под свободными платьями и длинными шалями, но, когда начались роды, она прокляла и обманщика Санко, и саму себя, корчась от боли в маленькой, тёмной избушке повитухи Пелагеи.

Вообще-то старуха последние годы уже не помогала роженицам, глаза её плохо видели, а в руках почти не осталось силы. Но Иринушка пришла к ней с сильными схватками, вся в слезах бросилась в ноги, и она не смогла отказать в помощи. Пелагея по старой памяти приняла роды, перерезала пуповину, обмыла и запеленала кричащее дитя. Но когда она узнала, что задумала сделать с ребёнком молодая мамаша, то в сердцах сплюнула на пол и прогнала Иринушку прочь. Тогда-то она и сказала ей, что такой страшный грех так просто с рук не сойдёт.

– Эта вина станет проклятием, оно навсегда повиснет над твоей неразумной головой! – зловеще произнесла старуха перед тем, как Иринушка покинула её избу с новорождённым ребёнком на руках.

У Иринушки не было сил спорить и оправдываться, она лишь вздохнула и поплелась в сторону Зелёного озера...

Спустя три года после свадьбы с Василием Иринушка уже была готова поверить в слова повитухи Пелагеи о проклятье. Ей, молодой и здоровой, всё никак не удавалось понести от мужа. Косые взгляды свекрови её смущали, а предположения родни о том, что она пустая, расстраивали до слёз. Она боялась, что её ненаглядный Васенька устанет ждать, бросит её и слюбится с другой. Одиноких девок в деревне полно!

Но долгожданная беременность всё изменила. В первый месяц Иринушка никак не могла поверить в то, что это случилось – она то и дело задирала юбку и проверяла, нет ли промеж ног крови. На второй месяц она наконец осмелела, рассказала о своём положении мужу и родне. С тех пор Иринушку оградили от тяжёлой работы, берегли, сдували с неё пылинки. Всю беременность Иринушка высоко задирала голову от гордости, а когда пришла пора рожать, она позвала на помощь уже знакомую повитуху Пелагею.

– Зачем тебе эта старуха? Она уж руками не владеет! Вёдра с водой от колодца едва носит, сил-то у неё совсем нет! Уронит ещё на пол младенчика нашего! Позовём лучше Аглаю, она молодая ещё, шустрая, – заругалась свекровь, когда Иринушка попросила её сбегать за Пелагеей.

– Нет уж, маменька! – упрямо ответила Иринушка. – Я только с бабушкой Пелагеей рожать буду. Больше ни с кем!

Свекровь спорить не стала, привела в дом старую повитуху, а сама встала на пороге в растрёпанных чувствах.

– Чего тут толпиться? Чай не на базаре! – проворчала Пелагея, выпроваживая за порог взволнованную женщину.

– Видишь, бабушка Пелагея, – проговорила Иринушка, тяжело дыша между частыми схватками. – Никакого проклятия на мне нет. Зря ты меня только стращала.

Повитуха на это ничего не ответила, лишь взгляд её стал тёмен и суров...

* * *

Иринушка назвала дочку Василисой в честь мужа. Василий, узнав, что жена в его отсутствие родила, поспешно вернулся с ярмарки и, войдя в дом, первым делом взглянул на дитя, запеленованное и спящее на лавке.

– Девочка у нас. Дочка, – ласково проговорила Иринушка.

Василий непристойно выругался и сплюнул в сторону.

– Эх, и вправду девка народилась! Я до последнего думал, что брешут люди! Сына ждал! Так ждал!

Иринушка, не ожидав от мужа таких чувств, замерла на месте, открыв рот от изумления.

– Так и девочка хорошо, Васенька! Помощницей мне будет! – наконец проговорила она.

Взяв проснувшуюся дочку на руки, Иринушка оголила грудь и прижала к ней маленькую головку, покрытую еле заметным светлым пушком. Василий махнул на них рукой, скорчил недовольное лицо и вышел из избы, хлопнув дверью.

– Васенька, стой! Куда же ты? – крикнула ему вслед расстроенная Иринушка, но это его не остановило.

Спустя несколько дней Василий вернулся домой: грязный, хмельной, он едва стоял на ногах. Иринушка испуганно ахнула, увидев мужа в таком состоянии, подбежала, взяла под руку и помогла переступить порог. Василий рухнул на пол у двери и пробормотал:

– Ладно, жёнка. Дочь, так дочь. Обратно ведь не запихнёшь её!

Мужчина пьяно захихикал, потом уронил голову на пол и тут же захрапел. Иринушка сморщилась, кое-как стянула с пьяного мужа грязную рваную одежду, прикрыла спящего одеялом и всю ночь проплакала от облегчения и счастья. Утром Василий проснулся, взял крошечную дочку на руки и принялся качать её. Больше он ни разу ничем не попрекнул Иринушку.

* * *

Жизнь молодой семьи наладилась, неспешно потекла вперёд, как текут в туманные дали реки. И всё бы ничего, да только маленькая Василиса росла уж больно слабой да болезненной. Стоило сквозняку дунуть, она принималась кашлять и чихать. Иринушка старалась уберечь дочку от всего, осенью и зимой она почти не выпускала её на улицу, кутала в тёплые платки да сажала на натопленную печь. Других детей у них с Василием не народилось, поэтому вся материнская забота досталась одной-единственной дочке.

Василиса почти всё время сидела на печи, точно воробушек, смотрела на мать большими голубыми глазами. Личико её было бледным и печальным.

– Ничего, Василиска, не вечно тебе на печи сидеть! Подрастёшь, окрепнешь и будешь с деревенскими пострелятами по лугам да пригоркам бегать, в лапту, в салки играть.

Когда девочке исполнилось пять лет, Василий не выдержал и строго сказал жене:

– А ну, Иринушка, хватит уже девку нашу на печи мурыжить! Она у тебя дома скоро зачахнет – людей-то только из окошка видает! Ей гулять, бегать надо, а не под твоими шалями да одеялами сидеть!

Василиса, услышав слова отца, вся встрепенулась, ожила, глаза её загорелись яркими огоньками. Но, взглянув на мать, она снова поникла. Иринушка покачала головой, нахмурилась.

– А, поди, как заболеет? Нет уж! Пусть дома сидит! Здоровее будет! – строго ответила она.

– Да что ты над ней, как курица над яйцом, кудахчешь? Отпусти девку погулять! – не унимался Василий.

Но Иринушка была непреклонна. Уперев руки в боки, она топнула ногой и погрозила дочери пальцем.

– Не слушай отца, Василиска, – наказала она. – Сам бы хоть раз у твоей постели посидел во время болезни, не хорохорился бы так!

Девочка ничего не ответила, отвернулась, опустила светловолосую голову низко-низко. Из больших голубых глаз капнули на шерстяную шаль две прозрачные слезинки.

Через несколько дней, когда Иринушка с утра ушла на сенокос, Василий подошёл к печи и шепнул дочери:

– А ну, Василиска, слазь-ка давай на пол!

Девочка удивлённо взглянула на него и покачала головой.

– Маменька не велела с печи слезать, вот и обед у меня тут в узелке завязан.

Василий взглянул на кувшин сливок, обмотанный старым тряпьём, и поморщился.

– Там на лугу сурепка наросла, ребята, наверное, уж до отвала наелись, а ты её в жизни не пробовала! Знаешь, какая вкусная?

Василий подмигнул дочери, протянул ей руку.

Василиса раздумывала несколько мгновений, тревожно поглядывая то на отца, то на дверь, будто боялась, что сейчас войдёт мать и снова расстроит их планы. Но никто не пришёл, тогда девочка скинула с себя шаль и несмело протянула руку отцу. Тот помог ей спуститься с печи, пригладил рукой растрепавшиеся волосы и распахнул дверь. Василисе в нос ударил ароматный летний воздух, пахнущий травами и свежим навозом, – он был тёплый и манящий. Девочка замерла на пороге, не смея шагнуть на крыльцо.

– Ну, чего встала как вкопанная? Чего глазищи вытаращила? Иди гуляй, пока матери нет! Бегай, дочь, с ребятами вдоволь, а к вечеру домой возвращайся.

Девочка широко улыбнулась отцу и выбежала на улицу. Голые пятки колола сухая земля, высокая трава щекотала колени, и эти ощущения были такими удивительными и приятными, что Василиса округлила глаза от удивления, рассмеялась от переполняющего нутро счастья. Косы её растрепались от ветра, бледное лицо согрелось от солнечных лучей. Маленькая, бледная, худая девочка прыгала по высокой траве, и не было никого счастливее в ту минуту.

Деревенские ребята, увидев Василису, насторожились и не торопились принимать её в свой круг. Они знали, что мать её гулять не отпускает и звали её между собой запечницей. Василиса не знала ни ребячьих игр, ни их правил, удивлялась всему. Дружить с ней было неинтересно, поэтому до самого вечера девочка бегала за ребятами, точно хвостик, пытаясь хоть чем-то им угодить. Мальчишки вскоре принялись дразнить её, а девочки, сбившись в кучку, хихикали над её странными повадками, даже придумали потешку:

Василиса терпеливо сносила насмешки, не зная, чем угодить своим новым друзьям. Когда над краем деревни повисло оранжевое солнце и закатные лучи окрасили облака в нежно-розовый цвет, детвора притихла. Парни и девчонки разожгли костёр, расселись полукругом вокруг него и заговорили тише, будто боялись, что кто-нибудь подслушает их разговоры.

– Эх, сейчас бы печёной картошки! – вздохнул рыжий вихрастый паренёк. – Так жрать хочется, аж живот сводит!

– А я бы лучше ржаных сухарей поела! – пискнула черноволосая чумазая девчонка с ободранными коленями.

Ребята вдруг дружно повернули головы к Василисе.

– Запечница, может, принесёшь нам пожрать? Тогда мы больше не будем над тобой смеяться. И во все игры тебя будем брать! – лукаво прищурившись, сказал самый старший парень.

Василиса покраснела от пристальных взглядов, встала и, вжав голову в плечи, тихо проговорила:

– Мне уже домой пора. Побегу я, пока маменька с покоса не вернулась!

Она развернулась и уже хотела бежать к дому, но тут та же самая черноволосая девчонка громко окликнула её.

– Эй, Василиска! Стой! Не надо нам никакой еды! Мы сейчас в лес пойдём. Хочешь с нами? Там в сумерках волшебный красноцвет распускается. Если сорвать цветок, он исполнит любое желание.

Ребята захихикали, а Василиса, поверив, округлила от удивления глаза и открыла рот.

– Вечереет уже! Вдруг заблудимся? – несмело произнесла она.

– Не боись, запечница, мы все леса наизусть знаем!

Черноволосая девчонка окинула озорным взглядом странно притихших ребят и подмигнула им.

– Ну что, пойдёшь? Или, может, у тебя заветного желания нету? Смотри, посадит тебя мамка снова на печь, жалеть будешь!

Она протянула Василисе руку, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Василиса закусила губу. Предложение было заманчивым. Заветное желание у неё было. Она каждый день мечтала, чтобы маменька перестала так трястись над ней и выпустила с печи.

«А вдруг и вправду сбудется?» – подумала Василиса про себя и тут же протянула свою худенькую ручонку новой подруге.

Большой, шумной толпой ребята бросились бежать к темнеющему лесу, от которого по траве во все стороны полз туман.

– Знаешь что в этом лесу есть проклятое Зелёное озеро? Это от него туман по земле ползёт, – сказал один из мальчишек жутким голосом.

Василиса не знала, она не помнила, что когда-либо бывала в лесу. Поэтому ей всё вокруг было интересно.

– А знаешь, почему то озеро проклятым называют? – не унимался мальчишка, так ему хотелось напугать девчонок.

– Почему? – с интересом спросила Василиса.

– Говорят, в стародавние времена там девушка утопилась от того, что её жених бросил. С тех пор она там мёртвая бродит и всех за собою в воду тащит. Если встретишься в лесу с этой нежитью, то домой уж точно не воротишься!

Мальчишка выпучил глаза и с криком побежал на девочек, те завизжали и бросились наутёк. Василиса, хоть и испугалась, побежала следом. Всё это ей казалось очень весёлым. Сердце девочки трепетало от свободы и от того восторга, который она дарила.

Когда они добежали до леса, было уже совсем темно, Василиса не представляла, как в такой темени можно отыскать волшебный красноцвет. Но ребята ходили между деревьями и всерьёз высматривали на земле заветный цветок. Вскоре Василиса так увлеклась поисками, что не заметила, как все разошлись кто куда и она осталась одна в тёмном, туманном лесу. Девочка бросалась из стороны в сторону, кричала, аукала, но в ответ слышала лишь тишину да редкое уханье совы.

Ночная прохлада окутала Василису, тьма проникла внутрь, смешалась со страхом. Не зная, что делать и куда бежать, девочка опустилась на землю и заплакала.

– Ох, мамочка, где же ты? – горько всхлипнула она.

И тут рядом с ней неожиданно громко хрустнула сухая ветка. Василиса вздрогнула, попятилась назад. Но после нескольких шагов земля ушла у неё из-под ног, и она упала в глубокий овраг...

Глава 2

Загадочная подмена

Иринушка лила горькие слёзы, оплакивая дочь. Материнское горе было так огромно и безутешно, что затмило собой всё. Оно вмиг перечеркнуло всю Иринушкину жизнь, стёрло её, будто ничего прежде не было. Уже несколько недель прошло с тех пор, как Василиса заблудилась в лесу. У Иринушки не осталось никакой надежды, что девочка может быть жива.

Ребята, которые увели Василису в лес, признались во всём лишь на следующий день. Они плакали и оправдывались, говоря, что кликали, искали, но её и след простыл. Они и вправду хотели лишь подшутить над наивной и доверчивой запечницей, а получилось вон как...

– Это вы во всём виноваты! Вы её в лесу оставили!

Голос Иринушки звенел на всю деревню, извещая о беде тех, кто ещё не узнал новости о пропаже девочки.

– Испарилась ваша Василиска, будто кто нарочно увёл её от нас! Может, леший её выкрал! – сквозь слёзы проговорила черноволосая девчонка.

– Ага, леший! Тебя не выкрал, а Василисушку мою выкрал! – снова закричала Иринушка, страшно выпучив глаза.

Остальные ребята стояли рядом молча, понурив нечёсаные головы. Чумазые лица были мокрыми от слёз. Рядом топтались их родители с хмурыми лицами. Многие уже успели хорошенько наказать нерадивых чад, отчего уши у тех оттопырились и покраснели.

– Пойдём, жена. Не мучь ребятню! Мужики уже ищут Василиску. Будут искать, пока не найдут. Я тебя домой отведу и тоже пойду в лес.

Василий взял Иринушку за плечи и повёл к дому. Она поначалу послушно шла за ним, а потом резко остановилась и взглянула ненавидящим взглядом.

– Это ведь ты во всём виноват, Вася! Ты! – задыхаясь, прошептала она. – Ты пренебрёг моим запретом! Отпустил её гулять! Получается, это ты виновен в том, что наша девочка заблудилась!

Лицо Василия исказила гримаса страдания, из глаз потекли слёзы.

– Да, это я виноват. Поэтому я сейчас же пойду искать дочь и не вернусь, пока не отыщу, – хрипло проговорил он. – А ты, Иринушка, оставайся дома, молись и жди нас. С божьей помощью я найду Василису.

Василий, понурившись и ссутулив плечи, ушёл в сторону леса, а Иринушка, придя домой, села у окна, да так и сидела, не шевелясь, несколько дней. Только губы её всё время двигались – она молила Бога о том, чтобы её дитя вернулось домой целым и невредимым.

Но молитвы не помогли, и муж обещания своего не выполнил, вернулся домой один, без дочери, исхудавший, с чёрным от горя лицом.

– Где же Василиса? Где моя доченька? – спросила Иринушка.

Голос её прозвучал так звонко, так пронзительно в тишине тёмной избы, что Василий не выдержал, повалился на пол и, обхватив колени жены, зарыдал.

– Нет её нигде, даже следов не нашли! Как сквозь землю провалилась наша Василиска. Мужики порешили, что её звери дикие съели.

– Нет! – резко вскрикнула Иринушка, а потом добавила тише: – Нет, живая она. Материнское сердце лучше всех вас чует. Глазами того не увидишь, что сердце матери видит. Живая моя доченька... Живая...

Всю ночь Иринушка молилась и плакала, а утром, едва на небе появились первые солнечные лучи, женщина вышла из дома и пошла в сторону леса. Она не смотрела по сторонам, пытаясь отыскать следы пропавшей дочери, просто шла вперёд стремительным шагом, легко преодолевая препятствия из колючих кустарников и бурелома.

Когда перед Иринушкой раскинулось Зелёное озеро, она остановилась, затаив дыхание. А потом встала на самый край высокого берега, вскинула руки и закричала:

– Неужто это и есть моё проклятие?

Голос Иринушки отозвался эхом с другого берега. Она опустилась на землю и зарыдала, закрыв лицо руками.

– Так ведь это и есть оно... Проклятие за содеянный грех. Права была бабушка Пелагея. Ничего не проходит бесследно. За хорошие дела непременно будет благословение, а за плохие – наказание. Таковы, видать, законы жизни.

Озёрные лягушки громко квакали, вода была гладкой, словно зеркало, и отражала белые облака, неспешно плывущие по небу. Иринушка просидела на берегу совсем недолго, как вдруг где-то рядом послышался детский смех.

– Василиса! – закричала Иринушка. – Василиса, доченька, отзовись!

Но на её зов никто не откликнулся, только кусты шуршали то тут, то там. Иринушке стало страшно.

– Места тут проклятые, нечистые, надо уходить подобру-поздорову, – прошептала она.

Она поднялась с земли и торопливо побрела назад, в деревню, где Василий уже наверняка обыскался её.

Дойдя до дома, Иринушка остановилась. Ей не хотелось заходить внутрь, так там было пусто, тихо и тоскливо без дочери. На печь она и вовсе не могла смотреть. Но деваться-то всё равно было некуда. С тяжёлым сердцем женщина вошла в избу, повалилась на лавку, закрыла глаза и тут же уснула от сильнейшей усталости.

* * *

А потом случилось чудо. Василиса вернулась домой – пришла сама, живая и невредимая. Она забежала в избу и в нерешительности остановилась на пороге, растерянно поглядывая на отца и мать.

Иринушка, увидев дочь, не поверила своим глазам, зажмурилась и стала тереть их кулаками, что есть силы. Но поняв, что ей не мерещится, что девочка и вправду стоит на пороге живая, женщина сделала шаг ей навстречу и рухнула на пол без чувств. Василий стоял как истукан, глядя то на дочь, стоящую у порога, то на жену, лежащую на полу, и не знал, к кому бежать. И пока он соображал, Василиса уже сама прыгнула, точно лягушка, растопырила руки и повисла на его шее.

– Ну-ну, Василиска, доченька моя милая! – прошептал Василий, уткнувшись носом в лохматую, пахнущую тиной макушку дочери. – Ты ли это? Дай-ка посмотрю! И вправду ты! Живая-невредимая! Да как же такое возможно? Сама домой пришла! Чудо-то какое! Чудо!

Обезумевший от счастья отец обнял тонкое тельце дочери крепко-крепко, но она вдруг укусила его в шею, да так сильно, что из-под зубов брызнула кровь. Василий вскрикнул от неожиданности, расслабил руки, и девочка тут же выскользнула из его объятий и принялась прыгать по избе туда-сюда.

– Да что ты, Василиска? Что с тобой? Уймись! – причитал Василий.

Он подбежал к Иринушке и, приподняв её голову, принялся растирать побелевшие щёки жены. Иринушка застонала и приоткрыла глаза.

– Вставай, жена! – взволнованно произнёс Василий. – Дочка наша, кажись, ополоумела!

Иринушка открыла глаза, первые мгновения взгляд её был затуманен, а потом она встрепенулась и повернула голову на шум. Василиса продолжала прыгать по избе, размахивая руками. Это выглядело нелепо и жутко. Иринушка сморщилась, прижала руки к груди.

– Чего это с ней? – испуганно спросила она.

– Не знаю! Скачет, как полоумная, шею мне прокусила.

Василий провёл рукой по свежей ране, и его пальцы испачкались в крови. Иринушка глухо охнула, встала и попыталась поймать дочь, которая ловко уворачивалась от неё. Лицо девочки исказила улыбка – не то озорная, не то злобная. Василий какое-то время наблюдал за этой кутерьмой, а потом стукнул кулаком по столу и гаркнул зычным басом:

– А ну успокоились обе! Марш на печь, Василиска! А ты, жена, сядь на лавку, не мельтеши!

Это и вправду помогло. Василиса испуганно замерла на месте, глядя на отца большими голубыми глазами, Иринушка тут же подхватила её на руки и усадила на печь. Девочка повозилась там немного, а потом спряталась под одеялом с головой.

Иринушка обернулась к мужу, лицо её озарила счастливая улыбка.

– Вернулась наша девочка! Счастье-то какое, правда, Васенька? Теперь заживём, как раньше!

Она вытерла слёзы, выкатившиеся из глаз, и пошла накрывать на стол. А Василий с мрачным лицом смотрел на печь, где сидела девочка, которая совсем не была похожа на их умную и спокойную дочку.

– Хотелось бы зажить, как раньше, да уж вряд ли получится... – вздохнул он.

* * *

Время в деревне бежит быстро – так, что не угнаться за ним. Дни сменяются, уносят с собой прошлое и приносят новое: дела, хлопоты и заботы. Даже сплетни и пересуды, и те не вечны и вскоре сменяются. Прознав про загадочное возвращение домой Иринушкиной дочки, люди какое-то время шушукались между собой, провожали Иринушку и Василия любопытными взглядами, а потом успокоились, стали мусолить очередные сплетни и коситься на других.

До происшествия с Василисой семейная жизнь Иринушки и Василия вовсе не была похожа на сказку, но у них в доме всегда было хорошо. А туда, где лад да порядок, всегда хочется возвращаться, ведь там ждут тёплые объятия, добрые улыбки и горячая еда.

Вот только теперь Василию вовсе не хотелось идти домой. С тех пор как дочь вернулась из леса, в их избе вечно царил бедлам. Некогда спокойная и послушная девочка теперь только шалила и озорничала, а когда её бранили, так и вовсе принималась вредничать. Пока Василий ездил по ярмаркам, а Иринушка хлопотала по хозяйству – кормила скотину, ходила на колодец за водой или стирала бельё на реке, – Василиса прыгала по избе и с жутким хохотом бросала на пол всё, что попадало ей под руку. Несколько раз она сбегала из дому, её ловили на улице соседские бабы и за руку приводили к Иринушке. Тогда женщина начала запирать дочь на замок, но скоро Василиса научилась распахивать створки и выпрыгивала на улицу из окна.

Однажды соседка вновь привела Василису за руку к Иринушке, которая полоскала бельё на речке. Взглянув на чумазое лицо дочери, на платье, порванное и перепачканное в грязи, Иринушка не выдержала, разрыдалась у всех на глазах. Бабы тут же подняли головы и стали переглядываться с любопытством. Потом побросали бельё на деревянный помост и тревожно зашептались. Некоторые из них подошли к плачущей Иринушке, обступили её тесным кружком и заговорили по очереди.

– Девку-то твою будто подменили, Иринушка! Была нормальная, стала бесноватая!

– Смотрим на неё, будто она, а будто и не она.

– Ох, как жаль дитятко твоё! Испортили её!

– Поди, порчу кто навёл?

– Не выдумывайте, бабоньки, кто порчу в лесу наводит?

– Дак ведьма, поди, какая...

– Не выдумывайте, нет там ведьм!

– А что тогда с девкой приключилось? Она сама не своя стала! Глянь, и глазищи одичалые!

– Нечисть в неё в лесу вселилась, вот что.

– Какая-такая нечисть?

– А вот такая! Мало что ли нечистой силы по нашим лесам бродит?

– Ох, ох... Типун тебе на язык!

– А мне-то за что? Что вижу, то говорю!

– Жалко дитятку, такая смирная, хорошая девочка была...

– И вправду нечистая сила в ней сидит!

Хор встревоженных голосов окружал Иринушку со всех сторон. А она, держа Василису за руку, смотрела то на одну бабу, то на другую, и рот её кривился, открываясь всё шире. Они стояли перед ней с закатанными по локоть рукавами, заправленными за пояс юбками, лица у всех были румяными и потными, а глаза – сочувствующими и любопытными.

– Нечисть говорите? – прошептала Иринушка, и глаза её яростно сверкнули.

Бабы в ответ ещё пуще заохали, закивали головами.

– Вот я вам покажу нечисть, сплетницы проклятые! – закричала Иринушка и замахнулась кулаком, будто хотела ударить кого-то из них. – Испуг у неё! Обычный испуг! Молитвы на неё пошепчу и пройдёт всё, вот увидите!

Бабы замолчали, обиженно переглянулись, а потом разошлись по разным сторонам, склонились вновь с бельём к воде, подняв кверху широкие, округлые зады. Иринушка бросила недостиранное бельё в корзину и, схватив дочь за руку, пошла прочь. Она злилась на баб, Василису и саму себя. Щёки её пылали от гнева, и она так крепко сжимала тонкую ладошку дочери, что та пищала от боли, но Иринушка не ослабляла хватку, тащила девочку за собой. Дома она бросила корзину с бельём в угол, схватила с кухни полотенце и принялась изо всех сил хлестать им увёртывающуюся от ударов Василису.

– Ах ты, поганка! Ах ты, вредная, непослушная девчонка! Ах ты, гадина этакая! Мать-то тебе совсем не жаль? – сквозь слёзы выкрикивала Иринушка при каждом ударе.

В это время в дом вошёл Василий. Увидев, что творится дома, он решил, что жена сошла с ума. Подбежав к ней, он обхватил её крепко руками, прижал к стене. Василиса взглянула на отца диким взглядом, взвизгнула и запрыгнула на печь. Мужчина вырвал из рук жены полотенце и резким движением развернул её к себе.

– Ты чего это, Иринушка? Ты же едва не убила Василиску нашу! Что за чёрт в тебя вселился, жена? – спросил он, сурово сдвинув густые брови.

– Это не в меня, это в неё... – выговорила Иринушка.

Она посмотрела на мужа затуманенным взглядом, оттолкнула его руки и осела на пол. Дыхание её было тяжёлым, грудь часто вздымалась и опускалась. Она провела рукой по взъерошенным волосам, прижала ладонь к груди.

– Устала я с ней, Васенька... – выдохнула она.

– Это дочь наша! Не какая-нибудь девчонка-приблудыш! Ты её в муках смогла выродить, значит, и воспитать сможешь, – строго ответил Василий.

– Не могу я больше... – снова прошептала Иринушка.

– Можешь. Ты сильная. Ты мать.

– Да... – горько усмехнулась Иринушка. – Сильнее матери никого в мире нет.

Василий поднялся и не спеша, с задумчивым видом разжёг огонь в печи и поставил чайник. Потом он снова подошёл к жене.

– Всё наладится, – тихо сказал он. – Вот сейчас как выпьём таволги, так и на душе спокойнее станет и переживания все тут же уйдут. Давай-ка, Иринушка, садись за стол.

Василий помог жене подняться с пола, заварил ей травяной настой и смотрел, как она дует на прозрачный дымок, отпивая понемногу из чашки терпкую, ароматную жидкость. Мужчина улыбнулся, но в глазах его застыла грусть. Как же ему хотелось, чтобы всё в их доме наладилось, стало так, как было раньше. Но иногда что-то меняется безвозвратно.

* * *

Следующие несколько недель прошли довольно спокойно. Иринушке и Василию даже стало казаться, что Василиса успокоилась, пришла в себя. Но радоваться было рано. Взгляд у девочки по-прежнему был холодный и отстранённый, она передвигалась по дому странными прыжками, а ещё по вечерам всё время подходила к окну. Иринушка сначала думала, что она снова хочет сбежать и ждёт подходящего момента, но нет. Девочка просто подолгу смотрела куда-то, вертела головой из стороны в сторону, будто искала кого-то в потёмках. Однажды Иринушка подошла к дочери и положила руки на её узкие плечики.

– Кого ты там всё высматриваешь, Василисушка? Расскажи мне, – ласково попросила она.

Василиса дёрнулась, сбросила руки матери и пробубнила в ответ:

– Сестрицу жду!

Иринушка опешила, ноги и руки её похолодели, налились тяжестью.

– Так ведь не бывало у тебя никогда сестрицы, доченька! – тихо прошептала она.

– Как это не бывало? Есть она!

Василиса повернула голову к матери. Бледное, худое личико растянулось в широкой улыбке. У Иринушки от этой улыбки по спине пошли мурашки, а сама она затряслась, хотя дома было тепло.

– Как же звать твою сестрицу? – дрожащим голосом спросила женщина.

Василиса сначала молчала, а потом выкрикнула громко и звонко:

– Лягушачья царевна!

Засмеявшись, она допрыгала до печи и ловко забралась на неё. А Иринушка всё смотрела в темноту за окном. Василий крепко спал, его спокойное дыхание было ровным. Хорошо, что он ничего не слышал! А вот Иринушке стало теперь не до сна. И вот, когда она уже хотела отойти от окошка и лечь в постель, в темноте за окном сверкнули два глаза. Иринушка вскрикнула от неожиданности, отпрянула в сторону и резким движением задёрнула занавески.

– Померещилось? – шёпотом спросила себя она. – Да точно померещилось.

Она снова подошла к окну и, чтобы уж точно убедиться, что увиденное в темноте – лишь обман зрения, отогнула край занавески и прищурилась. И тут рядом с окном мелькнула тень – маленькая, будто детская. Иринушка зажала ладонями рот, чтобы заглушить рвущийся наружу крик.

– Это она! – задыхаясь, выговорила она.

– Кто она? Что случилось, жёнка? – сонно пробормотал проснувшийся Василий.

Иринушка испуганно взглянула на мужа. За окном было темно. Что она могла там увидеть? Под окном – кусты смородины, может, их ветер растрепал, а ей и привиделось уже бог знает что! Нет там никого. Так она успокоила себя мысленно, а Василию ответила:

– Да ничего, Вася. Спи. Просто я скоро с нашей Василиской сама умом тронусь...

Василий вздохнул, перевернулся на другой бок и вскоре снова захрапел. Иринушка перекрестилась перед иконой и тоже легла. Вот только сна не было ни в одном глазу, на душе было тяжело и тревожно.

* * *

– Молитвы-то над ней читала?

– Читала.

– Отваром полыни с утреца брызгала?

– Брызгала.

– И чего?

– Ничего.

Старая повитуха Пелагея плеснула в чашку мутный травяной отвар и выпила его залпом.

– Кишками мучаюсь с самой зимы. Ох, скорей бы уж помереть! – пожаловалась она.

Иринушка смотрела на старуху с мольбой в глазах. Она пришла к ней за советом, но, судя по всему, у Пелагеи не было для неё совета.

– Чего ты от меня ещё хочешь, бабонька? Я ведь повитуха, а не ведьма! Чем я тебе помогу? Кабы дитё надо было ещё раз принять, я бы приняла. Уж тебе-то бы не отказала...

– Ох, бабушка Пелагея. Сил моих больше нет! Подскажи хоть что-нибудь! – воскликнула Иринушка, уронила голову на стол и разрыдалась.

Старуха подошла к ней и стала гладить по спине.

– Знаешь что, бабонька? За рекой деревня есть. Ступай-ка ты туда.

Иринушка замолчала, подняла голову от стола и с надеждой заглянула в морщинистое лицо старухи.

– А что там? – нетерпеливо спросила она.

– Там женщина есть, Матрёной звать. Я про неё слыхала, что она у лесной ведьмы Упырихи жила, может, обучилась у неё кой-чему. Потому как теперь сама людям помогает. Вот у неё сынок один больно хилый да немощный был, так она его травами заговорёнными на ноги поставила. Теперь парень, как парень – разумный да работящий растёт.

– Что-то я про такую не слыхала. Боязно вот так к ней идти...

– А ты подарок возьми. Всё не с пустыми руками являться! Бабы подарки-то любят, даже ведьмы! Глядишь, и поможет тебе эта Матрёна.

Иринушка задумалась, потом поблагодарила за совет старую повитуху и отправилась домой.

Дома было подозрительно тихо. Иринушка уже было перепугалась, решив, что дочь опять выпрыгнула в окно и сбежала, но все створки были заперты, а занавески задёрнуты. Иринушка обыскала весь дом, заглядывала во все углы и кликала дочь, но так и не нашла её. Присев на лавку, женщина вытерла со лба испарину и устало закрыла глаза.

– Да что ж такое! – в сердцах воскликнула она и стукнула кулаком по столу.

И тут до её ушей донёсся странный звук – сначала кваканье, а потом будто кто-то заговорил громким шёпотом. Звук голоса был приглушённый и шёл откуда-то снизу. Иринушка медленно поднялась с лавки и на цыпочках подошла к неприколоченной половице, сдвинув которую можно попасть в подпол. Резким движением она откинула половицу в сторону, нагнулась и глянула вниз. В ноздри ей ударил сырой, затхлый запах. Она поморщилась и позвала, всматриваясь в темноту:

– Василиса! А ну вылазь! Я знаю, что ты там прячешься!

– Я не прячусь! – тут же откликнулась девочка. – Я с сестрицами играю.

– С какими ещё сестрицами? У тебя сестриц отродясь не бывало – ни родных, ни двоюродных!

– Мам, ты не кричи! Сестриц моих напугаешь! – огрызнулась Василиса.

У Иринушки перехватило дыхание от злости. Она не видела Василису, слишком далеко та уползла, а спускаться в темень ей не хотелось, поэтому она строго прикрикнула:

– А ну, вылезай, несносная девчонка! Иначе как отдеру за уши!

Василиса закопошилась под полом и вскоре из темноты показалось её бледное, худое, вымазанное в глине личико. Девочка смотрела на мать испуганными глазами.

– Мам, тут сестрицы мои. Не ругайся, прошу!

Иринушка сощурила глаза и увидела в руках дочери огромную жабу. Громко квакнув, жаба прыгнула из рук девочки прямо на Иринушку. Женщина взвизгнула, повалилась от неожиданности на пол, а потом заголосила на весь дом. И тут из щели в полу одна за другой в дом стали прыгать новые жабы. Они прыгали по самой Иринушке, по лавкам и даже по столу. Их было бессчётное множество. Влажные бородавчатые тела то и дело касались рук Иринушки, которые она в страхе прижала к лицу.

– Помогите! Спасите! Уберите с меня этих тварей! – завизжала женщина.

Она кричала, металась по полу, чувствуя, как жабьи лапы проникают под её одежду, касаются холодными перепонками живота и груди. В ушах Иринушки шумело, от этого и от своего пронзительного крика она ничего не слышала. Опомнилась она только тогда, когда кто-то затряс её за плечи.

– Иринушка! Что с тобой? Что стряслось?

Голос Василия был сильно встревоженный. Это отрезвило её. Она замолчала, убрала руки от лица и открыла глаза.

– Жабы... Эта мерзавка притащила сюда добрую сотню жаб!

Губы Иринушки дрожали, из глаз текли крупные прозрачные слёзы. Она оглянулась кругом – в доме никого не было, кроме неё и мужа. Василиса сидела в углу и испуганно смотрела на родителей.

– Ну, чего глаза вылупила? – закричала на неё Иринушка. – Где твои жабы? Куда спрятала?

Девочка смотрела на неё не моргая и ничего не отвечала.

– Да какие ещё жабы, жена? Ты что, совсем умом тронулась?

Василий поднялся на ноги и махнул на неё рукой.

– Отстань уже от девки! – строго сказал он. – Я не знаю, кто из вас кого больше мучает: она тебя или ты её. Не знаю, кто из вас больше дурной: она или ты!

Иринушка всхлипнула и укоризненно покачала головой. А позже вечером она, ещё раз обдумав совет повитухи Пелагеи, решилась идти к ведьме Матрёне в деревню за рекой.

– Уж я из тебя нечисть-то вытрясу! – прошептала она, укрывая одеялом спящую Василису.

Помолившись, Иринушка легла в постель и прижалась к спине спящего мужа. Ей, как всегда в последнее время, не спалось. Теперь ещё и жуткие, противные жабы мерещились в темноте по углам...

* * *

Следующим утром Иринушка собрала и отправила Василия на ярмарку, а сама открыла сундук, в котором когда-то хранилось её приданое, и принялась рыться в нём. Выбрав яркий, цветастый платок, подаренный не так давно мужем и ни разу ещё не надёванный, Иринушка поцеловала спящую дочку, закрыла дом на замок и отправилась в путь.

Глава 3

Ведьмино зелье

Женщина, вышедшая на крыльцо добротного деревянного дома, вовсе не была похожа на ведьму. Так подумала Иринушка. Она была молода, красива и румяна, в её густых чёрных волосах не было ни единого седого волоска. От такой красоты и стати Иринушка даже растерялась.

– Здравствуй, девица! А я к Матрёне пришла. Говорят, она людям в их бедах помогает. Как мне найти-то её? Не подскажешь? – неуверенно спросила она.

В сенях появились два парнишки, один повыше ростом, другой пониже. Оба с любопытством рассматривали Иринушку, выглядывая из-за спины черноволосой женщины.

– А кто это, маменька? – спросил тот, что был выше.

– Иван, Стёпушка, а ну, брысь домой! Нечего тут зенки свои пялить, да уши развешивать! – обернувшись к мальчишкам, строго крикнула женщина.

Голос её был хоть и высокий, но сильный и властный, что сразу добавило ей возраста. Повернувшись, она обожгла Иринушку не то строгим, не то злым взглядом. Теперь у Иринушки язык бы не повернулся назвать её «девицей». И как можно было так сглупить? Ведь это и есть ведьма Матрёна, о которой рассказывала старая повитуха! Женщина, будто прочитав её мысли, возмущённо проговорила:

– Давным-давно я не девица! И не ведьма! Пару раз травами чужую хворь вылечила, так уж сразу ведьмой нарекли! Что за люди? Зло делаешь – судачат об тебе, добро делаешь – ещё больше судачат!

Иринушка покраснела от смущения. А Матрёна продолжала сверлить её суровым взглядом тёмных глаз.

– Ну извиняй, коли обидела! Просто я слыхала, что ты в лесу с ведьмой жила, училась, наверное, у неё...

Женщина фыркнула, махнула рукой, давая понять, что не хочет говорить об этом. Потом недовольно покосилась на узелок в руках Иринушки и сказала:

– Ты не ходи вокруг да около, бабонька, лучше сразу скажи – зачем пришла? Чего тебе от меня надобно?

Иринушка тяжело вздохнула и проговорила:

– Дочка у меня умом тронулась. Вылечить её хочу.

Матрёна нахмурилась, сложила руки на груди.

– Такая родилась или случилось что?

Иринушка снова вздохнула, смахнула с глаз подступившие слёзы.

– В лесу заблудилась, несколько недель где-то бродила. Мы думали, её звери задрали. А потом она взяла и вернулась. Только пришла странная, будто сама не своя.

– А чья же, если не своя?

Матрёна хитро прищурилась, красивые губы тронула лукавая улыбка.

– Не знаю... – растерянно проговорила Иринушка. – Будто в болоте сидела и из него выпрыгнула. Жаб откуда-то притаскивает – страшных, скользких! И сама по избе скачет, будто жаба. Думаю вот, поди, нечисть в неё вселилась в лесу?

Матрёна усмехнулась, достала из кармана сухарик и без стеснения бросила его в рот. А прожевав, спросила:

– Мертвечиной пахнет?

Иринушка задрожала всем телом.

– Нет. Другим пахнет. Болотом...

Матрёна хмыкнула, сложила руки на груди.

– Не знаю я, что с твоей девкой приключилось, но если бы в неё и вправду нечисть вселилась, она бы уже вас всех со свету сжила или сама бы издохла.

Иринушка потупилась, не зная, что ответить. Ей было неуютно стоять под пристальным взглядом Матрёны, которая будто смотрела прямо в её душу и видела всё, что таится в её глубинах. Дрожа, она запахнула плотнее шаль на груди и протянула женщине свёрток с платком.

– Возьми, Матрёна. Это дар тебе от меня. Может, поможешь чем моей доченьке. Я уж вся извелась с ней! – жалобно проговорила она.

Матрёна развернула платок, повертела его в руках, и лицо её просветлело. Было понятно, что дар пришёлся ведьме по душе. Накинув платок на голову, она улыбнулась гораздо приветливее и сказала:

– Ладно, так и быть, бабонька. Веди ко мне свою дочку, посмотрю, что можно с ней сделать! Но чуда не жди. Я не ведьма, а обычная женщина! Заложных покойников к жизни не возвращаю! Это уж точно.

– Спасибо тебе! Приведу! – пылко воскликнула Иринушка.

– Как хоть звать-то тебя? – с улыбкой спросила Матрёна.

– Иринушка я!

Схватив Матрёнину руку, она несколько раз поцеловала её от счастья, а потом побежала восвояси. Только по пути домой до Иринушки вдруг дошёл смысл последних Матрёниных слов. Она остановилась, всплеснула руками и глухо застонала.

– Да как же так? Вдруг Василиса наша и вправду стала заложной покойницей?

Испуганная женщина ничего не сказала мужу ни про ведьму, ни про её страшные догадки, но сама не спала эту ночь, всё подходила к печи и слушала ровное, спокойное дыхание дочери, нюхала её светлые волосы.

– Дышит? Дышит! Мертвечиной не пахнет. Значит, никакая она не покойница. Живая она. Живая...

* * *

Утром обезумевшая от волнения Иринушка привела Василису к Матрёне. Девочка под пристальным взглядом незнакомой женщины присмирела и испуганно прижалась к матери. Матрёна походила вокруг девочки, посмотрела на неё со всех сторон, потом сняла со стены пучок, вынула из него сухую травинку и подожгла. Кухня наполнилась горьким, белёсым дымом, Василиса закашлялась и стала хватать ртом воздух. Иринушке тоже стало трудно дышать, грудь словно охватило пламенем – так всё внутри зажгло от едкого дыма.

– Что ж ты делаешь? Зауморить нас решила? – задыхаясь, прохрипела Иринушка, но Матрёна в ответ лишь махнула рукой.

Она несколько раз обошла кухню по кругу, а потом, бросив тлеющую травинку в таз с водой, подошла к Василисе и обхватила её личико ладонями.

– Успокойся, мамаша. Жива дочка твоя, вон как ей воздухом-то дышать хочется! И нечисти в ней нету, глазоньки светлые, прозрачные, нисколько не помутились.

– Что же тогда с ней творится? Чего она скачет, как жаба озёрная? – прокашлявшись, спросила Иринушка.

Пока дым от травы рассеивался, ведьма внимательно всматривалась в лицо девочки, а потом ответила:

– Она у тебя будто околдованная. Будто что-то тянет её обратно в лес – туда, откуда она пришла.

Матрёна помолчала, а потом резко повернулась к Иринушке, глаза её дико сверкнули.

– А может, она и вовсе не хотела из лесу-то возвращаться?

Иринушка побледнела, схватилась за край кофты и сжала её, что есть сил. Ей хотелось разрыдаться, но при ведьме было стыдно распускать свои чувства. Помолчав, она тихо сказала, будто не Матрёне, а самой себе:

– Всяк человек хочет домой вернуться. Дома лучше, чем в лесу!

– Вот уж не знаю! – ответила ведьма и снова хитро взглянула на Иринушку.

Обе женщины замолчали, перевели взгляды на девочку. А той уже не сиделось на месте, она так и норовила вскочить с лавки, но Матрёна крепко держала её за руку.

– А ты, бабонька, от меня ничего не утаиваешь? – спросила Матрёна Иринушку. – Слишком уж сильно ты вперёд клонишься. Будто тайну какую тяжёлую на сердце носишь.

Иринушка распрямила плечи. Ей и вправду тяжёло жилось в последнее время. Тайна, которую она усердно закапывала поглубже в памяти, так и рвалась наружу. Да и мерещилось порой всякое... Но зачем об этом знать Матрёне? Нет уж, она свой секрет не выдаст, а то как ещё дойдут слухи до Василия! Что тогда будет? Так подумала Иринушка, а вслух сказала:

– Нечего мне от тебя скрывать!

Она крепче прижала к себе дочь, удерживая её на месте. Василиса выгибалась, пытаясь вывернуться из материнских рук, пыхтела от натуги.

– Да отпусти ты её! Все руки уже у девки в синяках! Ты её своей материнской любовью скоро задушишь! – спокойным голосом произнесла Матрёна.

Иринушка замерла в нерешительности, а потом разжала пальцы. Василиса дёрнулась и, оказавшись на свободе, запрыгала по кухне, заквакала, широко разевая рот. Иринушка покраснела от стыда, опустила голову, а Матрёна встала и спокойно подошла к печи. Плеснув в чугунок воды, она бросила туда несколько сухих травинок и, поставив чугунок на огонь, принялась помешивать содержимое, шепча на него заклинание.

По избушке поплыл приятный травяной аромат. Иринушка явственно различила мяту и валериану, но ещё было в нём что-то терпкое, горьковатое. Такой травы она не знала. Как заворожённая, она наблюдала за уверенными и спокойными движениями Матрёны. Недаром люди прозвали женщину ведьмой – было в ней в ту минуту что-то жуткое, нечистое: в тёмных глазах плясали языки пламени, щёки раскраснелись от жара печи, а чёрные волоски у лица растрепались и взмокли.

Плеснув в глиняную чашку тёмную травяную жидкость, Матрёна подула на неё, перелила в стеклянный сосуд и закупорила его деревянной пробкой.

– На, возьми, бабонька, – Матрёна протянула сосуд Иринушке. – Давай дочке перед сном по капле на язык.

– Всего по капле? – удивилась Иринушка. – Разве капля поможет?

Ведьма усмехнулась и ответила:

– Две капли капнешь, она у тебя несколько дней проспит. А если три или четыре капнешь, то не проснётся больше никогда.

Иринушке вдруг стало зябко, она поёжилась и засобиралась домой. Схватив Василису за шиворот, она подняла её на руки и вынесла из избы. Благодарить ведьму нельзя, помощь не сработает – это Иринушка помнила, поэтому просто кивнула Матрёне на прощание и скорей побежала домой.

* * *

Василий, узнав о том, что жена водила дочь к ведьме в соседнюю деревню, не на шутку рассердился.

– Да ты хоть знаешь, что эта нечестивая Матрёна сначала с мужем жила, а потом на его отца переметнулась?

От злости он стукнул кулаком по столу. Иринушка вздрогнула, пожала плечами.

– Не кричи, Вася, Василиска спит! Разбудишь! – громко прошептала она, а потом добавила тише: – Бабы болтали, что муж-то у Матрёны ни рыба ни мясо был. Неудивительно, что она от него ушла. Женщине нужен кормилец и защитник. А Яков Афанасьич – мужик хоть и в годах, а выглядит моложаво и статно. Серьёзный, работящий мужчина. За что ни возьмётся, всё у него ладно да складно выходит.

– Тьфу на вас, баб! Мозгов, что у кур! Да разве можно так? Ведь это совсем не по-человечьи! А вам бы лишь «ладно да складно»!

Василий сплюнул на пол и брезгливо вытер рот ладонью. Иринушка снова пожала плечами, лицо у неё сделалось обиженным.

– Не знаю, Вася. По-разному в жизни бывает, всего нам не выведать, как и что там у них было. А со стороны судить всегда просто!

Василий подошёл к жене, схватил её за плечо и крепко сжал. Иринушка ахнула от боли.

– То есть, если к тебе мой отец сейчас пришёл бы с таким же предложением, ты бы тоже меня на него променяла? У него ведь и дом покрепче нашего и добра всякого побольше!

– Да что ты, Васенька! Я ведь люблю тебя! Ни на кого бы тебя не променяла, родненький ты мой! Не переворачивай всё с ног на голову!

Иринушка прильнула к мужу и принялась целовать его горячие щёки. Он обнял её крепко, уткнулся в волосы и проговорил еле слышно:

– Уж больно переменчива ваша бабская любовь. Сегодня она есть, а завтра ветром сдуло.

Иринушка ничего не ответила. Она бросила взгляд на дочь и, убедившись, что та крепко спит, задула лучину, скинула с себя сорочку и повела мужа за собой в постель.

* * *

Ведьмино зелье подействовало. Василиса успокоилась. Она больше не квакала, не прыгала по дому, точно жаба. Иринушка не могла нарадоваться этой перемене, поначалу ей даже не верилось в такое чудо, и она то и дело заглядывала на печь – проверяла, там ли дочь, не сбежала ли снова.

Василиса вновь стала тихой и смирной. Она, как раньше, сидела целыми днями на печи и лишь изредка спускалась с неё – попить воды да справить нужду. Василий по вечерам удивлённо смотрел на жену.

– Чудеса, да и только! А я ведь думал, что наша дочка навсегда бесноватой дурочкой останется!

– Вот видишь, помогло зелье, которое Матрёна дала! А ты не верил, ругался! Мало ли чего у этой Матрёны в жизни было. Это не наше с тобой дело. Главное, что она нашей доченьке помогла. Я ей за это век должна буду...

Иринушка покрутила в руках маленький пузырёк и аккуратно поставила его на подоконник.

– Что и вправду всего одна капля помогает?

– Да, Васенька! Одна капля лечит, две – сон беспробудный нагоняют, а три капли и вовсе погибель несут, – тихо проговорила Иринушка.

– Да, чудеса... – протянул Василий, подойдя к печи.

Он протянул руку и погладил Василису по голове. Девочка крепко спала и даже не пошевелилась от его прикосновения.

* * *

Следующим вечером Василий зашёл в дом и громко позвал:

– Василиска! А ну, поди сюда!

Девочка испуганно высунулась с печи.

– Давай-давай, спускайся, не боись!

Неуверенно спустив худые ножки с печи, Василиса встала на лавку, неуклюже сползла на пол и подошла к отцу. Василий широко улыбнулся, распахнул полы фуфайки и достал из-под неё маленький пушистый комочек рыжего цвета. Иринушка подошла к мужу и удивлённо ахнула.

– Ой, кто это? – спросила девочка, и лицо её оживилось, расплылось в счастливой улыбке.

– Котёнок! – смеясь, воскликнул Василий.

Василиса смотрела то на отца, то на мать, глаза её стали влажными от слёз. Котёнок испуганно озирался по сторонам и жалобно мяукал.

– Неужто живой? – прошептала Василиса, прижав ладони к груди.

– Живой, конечно! – ответил отец. – Корми, заботься о нём, дочка. Он ещё очень мал, ему уход нужен.

Василиса взяла в руки котёнка, погладила его и прижала пушистое тельце к груди.

– Какой же он мягкий, папа! – радостно проговорила она.

– Да, мягкий, пушистый, получше твоих жаб будет!

Иринушка плеснула в чашку молока, добавила хлебного мякиша и поставила чашку на пол.

– Ох, Вася! Только котёнка нам не хватало! – вздохнула она.

– Не хватало, жена! Не хватало! – воскликнул Василий. – Пусть Василиска пока с ним возится. Вырастет он, мышей будет ловить. Каждую зиму мыши под полом скребут. Спасу от них нет! А так – и Василиска рада, и нам хорошо.

Иринушка не стала возражать мужу. Она смотрела, как дочь ласково гладит котёнка по мохнатой мордочке и что-то шепчет ему на ухо, личико её при этом светится от счастья.

– А знаешь, ты прав, Вася, вон она какая счастливая сидит! – тихо сказала она, повернувшись к мужу. – А ещё, говорят, кошки нечистую силу из дома прогоняют. Не знаю только, правда то или нет.

Василий усмехнулся и махнул на Иринушку рукой.

* * *

Через несколько дней котёнок пропал – выскочил утром на улицу и больше не вернулся. Его поиски не увенчались успехом.

– Не плачь, дочка, нагуляется и придёт. Кому нужен твой Рыжик? Тут у всех своих котят полно!

Но Василиса не могла успокоиться, сидела на печи, прижав ладони к лицу, и тихонько всхлипывала. Вечером Иринушка тоже пыталась утешить дочь, положила руку ей на голову, но девочка вздрогнула от прикосновения, отстранилась от матери и посмотрела на неё таким пронзительным и тоскливым взглядом, что у Иринушки сжалось сердце.

– Не переживай, доченька! Я вот сейчас пойду и отыщу твоего котёнка. Наверняка он в хлеву на свежем сене спит.

– Не отыщешь... – безнадёжно прошептала Василиса.

– А вот возьму и отыщу! – возразила Иринушка.

– Не отыщешь, – повторила девочка, а потом добавила тише: – Она убила его...

Иринушке вдруг стало не по себе. Печь была тёплая, но она задрожала всем телом, будто от холода. Нехорошее, тяжёлое чувство осело на душе.

– Кто она, Василиса? О ком ты говоришь? – с беспокойством спросила она.

– Сестрица моя. Жабья царевна... – ответила девочка.

Иринушка ахнула, всплеснула руками, отошла от печи. Накинув на себя тёплую фуфайку, она вышла из дома, скрипнув тяжёлой дверью. Исходив весь двор вдоль и поперёк, она остановилась позади хлева и стала звать:

– Кс-кс-кс! Рыжик! Да куда ж ты задевался?

Иринушка прислушалась, надеясь услышать в ответ тоненькое мяуканье, но тёмный двор был тих, лишь в хлеву похрюкивали поросята. Она стояла, вдыхая полной грудью прохладный осенний воздух, а когда собралась вернуться в дом, то увидела на земле какое-то светлое пятно. Присмотревшись, Иринушка с ужасом поняла, что это пропавший котёнок. Шёрстка его была вываляна в грязи, он лежал неподвижно с задранной кверху головой, и поза его была до того неестественна и безобразна, что было понятно – котёнок мёртв.

Женщина тяжело вздохнула и покачала головой. И тут за её спиной послышался странный шорох – будто кто-то сидел, притаившись, а теперь решил выползти из своего укрытия. Иринушка резко развернулась и закричала от страха – у хлева и вправду кто-то был. Чья-то тёмная тень шевелилась и подрагивала, то сливаясь с тёмной бревенчатой стеной, то отделяясь от неё.

– Кто там? – визгливо прокричала Иринушка, всматриваясь в темноту.

В ответ раздался звонкий и ехидный смешок. Тень присела к земле, а потом резко переметнулась через высокий забор, перескочила его махом. Иринушка подбежала к забору, который был почти с неё ростом, и посмотрела в щель между досками. Но густая тьма словно проглотила странного незваного гостя. Прижавшись спиной к забору, Иринушка, дрожа, обхватила голову руками.

– Это была она... – прошептала она.

Развернувшись, она бросилась бежать к дому.

* * *

Василисе про котёнка решили не говорить. Василий утром закопал мёртвое тельце за хлевом, а дочери пообещал принести другого котёнка.

– У Егора-мясника кошек много! Вот только какая-нибудь окотится, так я тебе сразу нового котёнка и принесу. А хочешь – сразу двух возьму!

– Не хочу.

Девочка тоскливо взглянула на отца и отвернулась к стене.

Иринушка подошла к печи и положила рядом с дочерью тряпичную куклу. Ночью ей не спалось, вот и решила хоть чем-то порадовать тоскующую Василису. Взяла мешковину, отрезала кусок красного ситца, который лежал в сундуке, сшила куклу, набила её соломой, приделала волосы из пакли. Вышло красиво.

– Вот, доченька, подарок тебе от меня! Имя куколке сама придумай, какое захочешь, – сказала она.

Василиса обернулась, увидела куклу, обрадовалась.

– Назову её Жабьей царевной! – воскликнула она повеселевшим голосом.

Улыбка тут же сошла с Иринушкиных губ. Она быстро оделась и выбежала из дома. На улице женщину со всех сторон окутал осенний туманный день, холодные капли дождя смешивались с горячими слезами. Она плакала навзрыд, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих. Добежав до знакомой покосившейся от старости избы, она встала на завалинку и постучала в окно. Вскоре занавеска колыхнулась, и в окне появилось сонное лицо старухи.

– Бабушка Пелагея, отвори дверь! Это я, Иринушка!

Занавеска снова колыхнулась, и вскоре в сенях послышались медленные, шаркающие шаги. Лязгнула щеколда, и дверь, скрипя ржавыми петлями, отворилась.

– Я уж подумала, смертушка за мной пришла. Хотела порадоваться, а это всего лишь ты, Иринушка, припёрлась!

Старуха сощурилась, глядя на Иринушку. Та стояла перед ней, вытирая слёзы.

– Ты чего это, бабонька, такая бледная да зарёванная стоишь? Чего у тебя страшного опять приключилось?

– Ох, бабушка Пелагея! – всхлипнула Иринушка.

Старая повитуха взволнованно всплеснула руками.

– Да говори же скорее, не молчи! С дитём, поди, что стряслось?

– С дитём! – взвыла Иринушка.

– Чего твоя Василиска опять напортачила? Неуж опять одичала да из дому сбегла? Или захворала поди?

– Не про Василису речь, бабушка Пелагея!

Старуха замерла, удивлённо открыв рот, потом глянула по сторонам и потянула Иринушку за руку в дом.

– А ну зайди в избу, сядь да успокойся!

Иринушка села на лавку в тёмной, пропахшей дымом избе старухи и обхватила голову руками.

– Та девочка, которую я десять лет назад родила да в лес унесла... – хрипло выговорила она и замялась.

– Ну, чего с ней? – неуверенно спросила Пелагея.

– Это она мою Василиску в лесу держала, это она её с ума свела! А теперь она мне является... Ходит и ходит! Смеётся надо мной, пугает!

Уголки губ старухи опустились вниз, лицо, сплошь покрытое морщинами, побледнело.

– С чего ты решила, что это та самая девочка? Поди, просто нечисть какая лесная балуется? – шёпотом спросила она.

Иринушка пожала плечами.

– Нутром чую. Всё во мне переворачивается, когда она рядом!

Старуха достала из шкафчика бутылку с мутной жидкостью, плеснула в два стакана, содержимое одного тут же опрокинула себе в рот, а второй стакан протянула Иринушке. Та выпила самогон, сморщилась и закашлялась от его крепости. Усевшись на лавку, старуха опёрлась руками о колени и проговорила:

– Так ведь не может тот ребёнок живым быть! Как ей, едва родившейся, в лесу-то выжить? Невозможно, ты сама это знаешь!

Тихий голос прозвучал зловеще. По спине у Иринушки поползли мурашки. Она кивнула.

– В том-то и дело, бабушка Пелагея, – прошептала Иринушка, – Мёртвая она... Мёртвая ко мне приходит...

Женщины замолчали, опустив головы, лица обеих побледнели до синевы.

– Ты её возьми и похорони, – наконец произнесла старуха после долгого молчания...

Глава 4

Тайное превращение

– Хочешь не хочешь, а похоронить дитя надо, – снова повторила старая повитуха.

Иринушка непонимающе уставилась на неё, глаза её наполнились ужасом. Пелагея взяла испуганную женщину за руку, чтобы хоть как-то поддержать.

– Сходи на то место, где десять лет назад её оставила, выкопай там могилку, положи в неё цветы да веточки пихты, закопай всё земелькой да раскайся, выплачь свою вину, слезами могилку омой. Если дитё покойное и вправду на тебя зло затаило, упокоиться на том месте не смогло, то раскаяние поможет, простит тебя загубленная душа...

Старуха молчала, слушая частые всхлипывания Иринушки, а потом снова заговорила:

– У моей сестры дочка умерла через день после рождения. Уснула и не проснулась. Бывает так с малыми детями. Сестрица днями и ночами горевала, а потом та являться ей начала. Сестра сказывала, будто повиснет мёртвая девочка в воздухе над ней и ручки свои всё тянет, плачет так жалобно... Худо, когда покойники к тебе руки тянут, – значит, за собою на тот свет зовут. А с другой стороны – ведь родное дитя зовёт. Как к нему не пойти? Тяжко сестрице было, места себе от горя не находила! Мать не вынесла её стенаний, пошла в соседнее село к престарелому попу за советом. Так вот он наказал на могилке поплакать и слезами её омыть. Молиться нельзя: дитятко некрещёное было, а плакать – можно. Материнские слёзы сами по себе святы. Сестра так сделала, и вправду дочка перестала ей являться. Ей помогло, значит, и тебе поможет!

Иринушка вытерла лицо, поднялась с лавки и медленно побрела к двери.

– Попробую, бабушка Пелагея. Может, и впрямь поможет! – вздохнула она. – Ох, как же я хотела всё это позабыть!

– Да что ты, бабонька! Об таком разве позабудешь? – воскликнула старуха. – Ты своё дитё родное бросила, обрекла на смерть. Ты себе этим поступком на сердце дыру выжгла! Не срастётся она, как ни ушивай.

Из глаз Иринушки брызнули слёзы. Она ничего не ответила старой повитухе, вышла из тёмной избы и побежала к лесу. Солёная влага застилала глаза, но Иринушка хорошо знала дорогу к Зелёному озеру, и, если бы её глаза сейчас совсем ослепли, она всё равно нашла бы то самое проклятое место...

* * *

Лицо покраснело от промозглого осеннего ветра, пальцы озябли от холодной, влажной земли, но Иринушка всё копала и копала, скребла ногтями земляную твердь, устланную пожухлой озёрной травой. Она рыла могилку девочке, которую оставила здесь, на берегу Зелёного озёра, десять лет назад. Это дитя могло навлечь на неё позор, оно могло обречь её на муки, нищету и скитания. Иринушка выбрала тогда собственное спокойное житьё, отказалась от рождённого ребёнка, отдала девочку природе.

«Как пришло, так и уйдёт. Дитя неразумное даже не поймёт, что родилось и умерло. А у меня вся жизнь впереди! Я всё забуду, будто ничего и не было! А не забуду, так вырву из сердца!» – так успокаивала себя Иринушка, когда бежала из леса, зажав уши, чтобы не слышать плача брошенного младенца.

Вот только ничего не забылось. Сколько бы она ни запрятывала свои воспоминания поглубже, они всё равно были с ней, давили тяжестью. Память человеческая справедлива – не даст забыть, что забывать нельзя.

Зелёное озеро, казалось, совсем не изменилось за всё это время – его воды всё так же темнели, заросшие тиной у берегов. Здесь было, как и в тот раз, тихо и жутко.

– Прости меня, доченька! Прости меня, милая! Как же я виновата перед тобой! – плакала Иринушка, и горячие слёзы капали на холодную землю.

Женщина устлала дно вырытой могилки мягким мхом и бережно положила туда куколку, которую скрутила только что из сухой травы. Такие куколки они в детстве мастерили с подружками. Своё дитя она лишила и детства, и всей жизни. Иринушка сморщилась, завыла и принялась закапывать могилку. Упав на свежий холмик, она прильнула к земле лицом и ещё долго лежала так, плакала, а потом, вконец обессиленная, уснула.

Проснулась Иринушка от того, что кто-то тронул её за плечо. Она вздрогнула, подняла голову и упёрлась сонным взглядом в круглые жёлтые глаза с продольными зрачками – прямо перед ней сидела огромная жаба. Её влажная серо-зелёная кожа была покрыта буграми и бородавками, мощное тело то вздувалось, точно огромный шар, то оседало к земле. Иринушка, обуреваемая диким страхом, закричала, вскочила на ноги, бросилась бежать прочь.

Но пока она спала, над лесом поднялся, завыл ветер, он раскачивал осины, обрывая с них последнюю серую листву, переплетал между собой еловые ветви. Бежать было тяжело, Иринушка то и дело падала, запинаясь о кочки и коряги, путаясь в своём длинном платье. Огромная жаба прыгала за ней, громко квакая. А потом появились другие жабы – они будто выскакивали из-под земли, их становилось всё больше. Громкое нестройное кваканье слышалось повсюду, оно окружало Иринушку со всех сторон, оглушало её.

– Аааа! Сгиньте, проклятые! – закричала она.

Но жабы ползли на подол платья, взбирались выше, на плечи и голову, касались лица холодными бородавчатыми телами. Иринушка крутилась во все стороны, пытаясь скинуть их с себя, высвободиться, но их становилось всё больше, они душили её своими скользкими телами.

– Господи, помоги! Да что же это за наваждение? – взмолилась женщина.

Запутавшись в подоле, она упала на землю и с ужасом поняла, что не может больше подняться – жабы придавили её к земле. Побарахтавшись ещё немного, Иринушка уткнулась лицом в землю и лежала так, едва дыша. Она открыла рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и тут же в него заползла жаба. Женщина пыталась вытолкнуть её языком, но не могла, жаба намертво застряла во рту. Сердце бешено колотилось в груди Иринушки. В голове мелькнула мысль, что это её конец. Это тот конец, который она заслужила! От удушья в глазах потемнело, тело стало слабеть. Иринушка закрыла глаза, перестав бороться.

И тут в лесу раздался пронзительный крик:

– Мама! Маменька! Где ты?

Услышав тонкий, детский, до боли знакомый голосок, Иринушка встрепенулась, задёргалась всем телом из последних сил. Василиса! Но как она здесь оказалась?

– Мама! Мама! – голосок звучал всё ближе.

Когда Василиса подбежала совсем близко, Иринушка услышала, как она взмолилась:

– Сестрицы, что же вы наделали? Жабья царевна, молю, не губи мою маму! Она добрая, она хорошая! Она никому зла не желает! Не губи, прошу! На, возьми лучше мою куколку, только отпусти мою маменьку!

Иринушка слышала, как дочка плачет от страха, и сердце её разрывалось на части. Она лежала на земле в жабьем плену и не могла помочь ни себе, ни ей. А потом вдруг жабы стали спрыгивать с неё. Та, что сидела во рту, тоже выползла. Иринушка сплюнула противную слизь, пахнущую тиной, откашлялась, поднимаясь с земли, и Василиса тут же бросилась матери на шею. Женщина ахнула, увидев, что дочь прибежала в лес босая, в одной тонкой рубашонке. Ветер трепал светлые распущенные волосы Василисы, лицо девочки побледнело, она была больше похожа не на ребёнка, а на лесную мавку, которыми пугают непослушных детей.

– Василисушка... – дрожащим голосом проговорила Иринушка, – как же ты тут оказалась, доченька? Как узнала, что я пошла в проклятый лес?

Не дожидаясь ответа, она скинула с себя фуфайку и, обернув ею продрогшую девочку, подхватила её на руки и побежала прочь, подальше от этого жуткого места.

– Не заругаешься, если я тебе правду скажу? – прошептала Василиса.

– Говори, доченька, не буду ругаться! – на ходу ответила ей Иринушка.

Василиса помолчала, а потом проговорила:

– Мне сестрица на окошко прыгнула и сказала, что Жабья царевна тебя погубить вздумала. Я, как это услыхала, испугалась за тебя и тут же в лес помчалась!

Иринушка замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Взглянув в лицо дочери, она спросила странным, будто не своим, голосом:

– Жабья царевна? Отчего ж она погубить меня захотела?

Из глаз Василисы потекли крупные прозрачные слёзы.

– Прости, это всё из-за меня, мамочка! Всё из-за меня! Это я виновата!

Худенькое тельце Василисы затряслось от рыданий. Иринушка, всё ещё дрожа от ужаса, прошептала дочери на ухо:

– Ох, Василисушка... Пойдём-ка скорее домой. Уходить надо из этого проклятого места!

Лес тревожно шумел. Столетние ели и сосны скрипели стволами, в кронах их завывал ветер. Иринушка бежала со всех ног и не видела, что за её спиной, на сделанном ею могильном холмике замерла неподвижно маленькая девичья фигурка: худое тельце было обмотано грязным тряпьём, длинные чёрные волосы взмывали в воздух при каждом порыве ветра. Немного постояв на берегу, девочка вдруг присела к земле, а потом резко распрямила длинные ноги и прыгнула в воду. По тёмной озёрной глади в разные стороны поплыли круги...

* * *

Двенадцать лет спустя

– Василиска, подай соль!

Девушка отряхнула руки от муки, взяла берестяную солонку и поднесла отцу.

– Спасибо, дочь! – сказал Василий, вытирая рукавом обмасленные губы. – Ох и вкусны твои пироги с луком! Сколько уж съел, и ещё хочется!

Василий окинул гордым взглядом взрослую дочь.

– Совсем ты у нас невеста! Через пару годков можно замуж выдавать!

– И то правда! – улыбнулась Иринушка, шутливо толкнув дочь в бок.

Василиса ничуть не смутилась, щёки её не запылали стыдливым румянцем, каким обычно покрываются личики юных девиц, когда разговор заходит о сватовстве или замужестве. Взгляд девушки был холоден и строг.

– Ешь на здоровье, папаня! – скромно сказала она. – Завтра с картошкой пирогов напеку, ещё вкуснее этих будут!

– Ай да Василиска, ай да умница! Хозяюшка наша! А серьёзная какая! Самой завидной невестой на деревне будешь!

Василий отодвинул пустую чашку, встал и обнял дочь за плечи. Девушка взглянула на него большими голубыми глазами.

– Не торопись меня сватать, папаня, – проговорила Василиса. – Не хочу я замуж. С вами пока поживу.

Василий погладил дочь по голове.

– И правильно! Рановато ещё тебе из гнезда вылетать, голубка ты наша белокрылая!

Василиса слабо улыбнулась и отстранилась от отца, взяла ухват и ловко вынула из пышущего жаром печного зёва очередной противень с румяными пирогами.

За прошедшие годы Василиса повзрослела: из худой, угловатой, болезненной девчонки превратилась в настоящую красавицу с круглым личиком, тонким станом и густой светлой косой. Парни по всей округе заглядывались на такую красоту, хорохорились перед ней, соперничали меж собой, даже дрались, но девушка не обращала на них внимания. Взгляд её был холоден и неласков.

Всё имелось у Василисы: стать, красота, скромность, не было в ней лишь одного – чувств. У иных людей чувства внутри горячие и пламенные, кровь кипит в жилах, огонь этот виден даже во взгляде, у других чувство не так бурно кипит внутри, но тоже греет. А у Василисы внутри огня не было совсем, будто лютый холод сковал всё её нутро, и глаза её от этого сверкали голубыми льдинками.

Василий этого не замечал, думал, что дочь излишне строга да серьёзна, говорил Иринушке, что это и к лучшему – уж лучше пускай дома по хозяйству хлопочет, чем по задворкам с парнями обжимается! Но Иринушка женским чутьём всё чуяла, видела, что с дочерью что-то не так, что ни жалости в ней нет, ни сочувствия, ни любви. Да, Василиса была послушна и примерна, прилежно делала всё, что ей скажут, не перечила родителям, не вступала в споры, но при этом она их будто и не любила. Обычно молоденькие девчонки бывают привязаны к закадычным подругам, секретничают с ними, шепчутся при встрече, но Василиса и с подругами не водилась, всё время ходила одна. Даже когда Василий разрешил дочери бегать на вечорки да на посиделки, Василиса, скромно улыбнувшись, ответила, что ей не хочется.

– Кабы не засиделась дочка в девках с таким-то характером! – вздохнула Иринушка на ухо мужу.

– Да что ты, жена! – шепнул он в ответ. – Ей все- го-то семнадцать годков! И хорошо, что по вечоркам не бегает! Это, знаешь ли, ни к чему хорошему порой не приводит!

Василий цокнул языком и покачал головой, укоризненно взглянув на жену, залившуюся румянцем. Чем старше становилась Василиса, тем больше ревности появлялось в отцовском сердце. Мужчина с грустным томлением предчувствовал, что совсем скоро его единственное дитя упорхнёт из-под его крыла во взрослую, замужнюю жизнь. Ему, любящему отцу, хотелось, чтобы она оставалась в родительском доме подольше. Раньше Иринушка слишком сильно опекала дочь, а теперь пришёл его черёд.

Ложилась Василиса рано, сразу после ужина уходила в свою комнатку и велела её до утра не тревожить. Вставала девушка тоже раньше всех и к тому времени, как поднималась Иринушка, уже успевала переделать кучу дел по дому.

– Ты моя умница! Опять всё за меня сделала: и скотину накормила, и хлеб испекла! Золотце ты моё!

Иринушка всякий раз обнимала дочь, целовала её бледные щёки, гладила волосы. Василиса ловко уворачивалась от материнских объятий, ссылаясь на то, что руки её в муке или мыле, улыбалась Иринушке, но при этом взгляд её был холодный и отчуждённый. Иринушка всё это подмечала, всё видела, материнское сердце чуяло неладное, но до поры до времени женщина гнала прочь переживания, утешая себя тем, что у Василисы такой характер от природы, а не от того, что она её в детстве опоила ведьминым зельем...

Всё в семье Иринушки и Василия было ровно да гладко. Так в их доме было хорошо, что не хотелось этот мир и порядок рушить, вот Иринушка и закрывала глаза на многое, даже на то, что вызывало у неё явное беспокойство. Меньше знаешь – крепче спишь. И всё же однажды произошло нечто такое, после чего выдуманный мир Иринушки чуть было не рухнул.

Как-то летом, засидевшись допоздна за шитьём, Иринушка почувствовала себя плохо – то ли от духоты, то ли от усталости. Она вышла на улицу и присела на крыльцо подышать воздухом. Ночь стояла тихая и безоблачная, в тёмном небе висели звёзды, яркий месяц сверкал холодным светом, серебря крыши спящей деревни. Иринушка наслаждалась прохладой, опустив ноги во влажную от росы траву. Прислонив голову к деревянным перилам, она прикрыла глаза и задремала. И тут сквозь сон до неё донёсся шум – где-то совсем рядом, наверное, в кустах крыжовника, заквакала жаба. Женщина вздрогнула, открыла глаза и прошептала:

– Кыш, пошла отсюда, мерзкая тварь!

После того жуткого случая в лесу она жаб на дух не переносила и до ужаса боялась. Собравшись вернуться в дом, женщина ухватилась за перила. Внезапно скрипнул деревянный ставень, окно в комнатке Василисы резко распахнулось, и с подоконника свесились голые девичьи ноги.

– Иду, сестрица! – послышался из окна тихий голос Василисы.

– Ой, что ж такое творится? Куда Василиска наша собралась посреди ночи? – испуганно прошептала Иринушка.

Жаба снова тревожно заквакала в кустах, и Иринушка замерла на месте, прижавшись спиной к перилам. Благо светлую рубашку она ещё не успела надеть, а тёмное платье сливалось с деревянными досками, делая её практически невидимой в темноте. Взволнованная женщина прижала край фартука к губам, чтобы ни единым звуком не выдать своего присутствия.

Спустя несколько мгновений Василиса ловко спрыгнула с подоконника в траву. Иринушка смотрела на дочь, округлив глаза от изумления, – Василиса стояла под окном совершенно нагая, её тонкое, гибкое тело озарял тусклый свет месяца, бледная кожа, казалось, светилась в темноте. Девушка улыбнулась, вытянула вперёд руку, на которую в следующий миг запрыгнула большая жаба. Иринушку передёрнуло от отвращения, она сморщилась и крепче зажала рот рукой, глаза защипало от подступающих слёз. Ей хотелось закричать что есть мочи, подбежать к дочери и отбросить в сторону противную тварь, которая сидела на её руке и громко квакала.

Она резко выпрямилась и хотела окликнуть Василису, но жаба уже прыгнула в кусты, а Василиса, вытянув вперёд вторую руку, разжала кулак. На ладони девушки лежало что-то тёмное и сморщенное, похожее на кусок старой тряпки. Она подбросила эту тряпицу в воздух, а сама закружилась вокруг себя быстро-быстро. Иринушка ахнула от изумления, ноги её подкосились, и она снова осела на крыльцо. Тряпица, брошенная в воздух, увеличилась в размерах, раздулась, будто парус, и накрыла Василису с головой. И девушка в тот же миг исчезла, будто испарилась! Вместо неё из травы выпрыгнула... ещё одна жаба.

– Василиса! Дочка! – не своим голосом закричала Иринушка и бросилась бежать за прыгающими к лесу болотными тварями.

Но пробежала она совсем немного – упала без сил в траву, уронила голову на землю и зарыдала от горя и бессилия.

Глава 5

Ночные тайны

Василий проснулся от жутких криков жены и выбежал на улицу в одних портках.

– Иринушка! Что стряслось? – закричал он.

Подбежав к жене, он принялся судорожно ощупывать и осматривать её с ног до головы.

– Воры? Напали на тебя? Покалечили?

Убедившись, что одежда на Иринушке сухая, целая, а ранений и крови нигде нет, он обхватил ладонями её заплаканное лицо.

– Ты чего, жена, орёшь тут как недорезанная? Всю деревню, поди, перебудила! Я уж решил, что убивают тебя!

Иринушка всхлипнула, прижалась к мужу, уткнулась лицом в его грудь.

– Ох, Васенька... Я тут это... Да просто... Сон мне нехороший приснился! – запинаясь на каждой фразе, выговорила она сквозь слёзы.

– А что же ты на улице-то делаешь? – удивлённо спросил Василий.

Иринушка пожала плечами, отстранилась от мужа.

– Да почудилось, видать, спросонья, вот и выбежала! Пойдём скорее в дом!

Василий помог жене подняться и под руку повёл ко крыльцу.

– Надо бы к Василиске заглянуть, поди, разбудила ты девку своими дурными криками! – шёпотом сказал он, остановившись возле комнаты дочери.

– Не надо, Вася, не тревожь её! – испуганно воскликнула Иринушка. – Если бы она проснулась, то уж давно бы сама выбежала. А так, спит девка и пусть спит. Сам знаешь, что она раньше петухов поднимается!

– И то верно, – задумчиво ответил Василий.

Широко зевнув, он лёг на постель и закинул руки за голову.

– Ложись уже и ты, жёнка! Хватит по ночам бродить, дня тебе мало?

Иринушка кивнула, стала расплетать косу и вскоре услышала храп мужа. До сна ли ей было? Конечно нет! Опустившись на лавку, она сцепила руки в замок и стала ждать. Мысли в её голове роились дикими пчёлами, лицо то становилось холодным, как у покойницы, то горело огнём, брови сначала хмурились, а потом удивлённо ползли вверх. Василий крепко спал и не слышал, как Иринушка тяжело вздыхала, охала и всхлипывала.

Спустя несколько бессонных часов взволнованная женщина вновь услышала скрип ставня в спальне дочери.

– Вернулась... – прошептала она, сжала кулаки и от волнения прокусила нижнюю губу до крови.

Василиса немного повозилась в своей комнате, и вскоре все шорохи за стенкой стихли. Выждав ещё четверть часа, Иринушка тихонько подошла к светлице дочери, постояла прислушиваясь, а потом медленно открыла дверь и вошла внутрь. Василиса лежала на лавке, светлые волосы разметались по подушке, грудь под льняной рубашкой равномерно вздымалась и опускалась. К её бледному лицу прилипла озёрная травинка. Иринушка молча смотрела на дочь. Личико её было всё ещё по-детски миловидным: длинные ресницы дрожали, пухлые губки приоткрылись, и из уголка рта тянулась ниточка слюны – девушка крепко спала. Иринушка вздохнула, убрала с лица дочери травинку, нежно погладила её по волосам. Василиса причмокнула губами во сне и повернулась на бок.

– Что же мне делать с тобою, Василиса, доченька? Что же делать-то? Так всё хорошо у нас было, и вот опять...

Иринушка постояла ещё немного, потом окинула взглядом крошечную комнатушку и увидела на подоконнике то, что превратило дочь несколько часов назад в жабу, – кусок сморщенной, бурой ткани. Женщина подошла, взяла тряпицу в руки и тут же брезгливо отбросила в сторону. Это была вовсе не ткань! Это была настоящая жабья кожа – липкая, влажная, пупырчатая. Преодолев отвращение, Иринушка нагнулась и подняла с пола кусок кожи. Выйдя из комнаты, она распахнула дверцу печи, быстро набросала туда поленьев, разожгла огонь и уже хотела бросить в печь омерзительную находку, но вдруг замерла в нерешительности, а потом и вовсе прикрыла заслонку. Вернувшись в комнату Василисы, она бросила кожу туда, где она лежала.

* * *

Несколько дней Иринушка ходила сама не своя, думала тяжёлые думы и плакала. А потом открыла свой сундук, достала пуховую шаль, которую берегла для приданого дочери и, тяжело вздохнув, положила её в корзинку. После этого она кликнула Василису. Та прибежала с кухни, вытирая руки о фартук.

– Чего тебе, маменька? – нетерпеливо спросила она. – У меня каша на плите томится, как бы не подгорела.

Иринушка строго взглянула на неё и проворчала:

– Подождёт твоя каша! Собирайся! К ведьме Матрёне сейчас пойдём!

Василиса нахмурилась, лицо её вмиг стало недовольным. Она прекрасно помнила, как мать водила её, маленькую, в соседнюю деревню, помнила пронзительный и пугающий взгляд тёмных глаз странной женщины. А ещё Василиса помнила снадобье, от одной капли которого она становилась сонной и вялой, будто больной. Она ещё раз обтёрла руки о фартук и подошла ближе к матери.

– Это ещё зачем?

– А затем! – зло прошипела Иринушка, схватив дочь за руку. – Знаю я, чем ты по ночам занимаешься! Совсем уж одурела со своими жабами!

Василиса переменилась в лице, покраснела, заморгала растерянно.

– Ты... Ты... Так ты всё видела? – спросила она. – И отец тоже всё знает?

Иринушка покраснела от злости и изо всех сил дёрнула дочь за руку.

– Отец не знает. Может и зря... Отцовского кулака на тебя нет, Василиска! Не бил тебя, жалел, и вот что из того вышло!

Женщина насильно вытащила дочь из дома. Василиса не сопротивлялась – шла покорно следом за матерью, опустив голову. Иринушка одной рукой сжимала изо всех сил её холодную ладонь, а другой вытирала слёзы.

– Ну чего тебе опять неймётся? Ведь так хорошо, так спокойно жили!

Василиса молчала. Иринушка и не ждала от неё ответов, она хотела скорее добежать до дома ведьмы Матрёны и попросить у неё того самого заветного зелья. Помогло в детстве – поможет и сейчас!

* * *

Но Матрёны дома не оказалось. Иринушку с Василисой встретил на пороге седой, но статный мужчина. Взгляд его был властный и суровый.

«Яков Афанасьич, Матрёнин муж, а до того он был ей свёкром!» – подумала про себя Иринушка.

– Яков Афанасьич? Здоровьица! А мы к Матрёне пришли с просьбой, – громко сказала она.

Мужчина прищурился, пристально осматривая обеих женщин. Взглянув на Василису, он явно оживился, лицо его расплылось в масляной улыбке.

Потом он нехотя перевёл взгляд на Иринушку.

– Матрёны до поздней ночи не будет. Но вы заходите, гостями будете! Как раз квас из погреба достал. Как чувствовал, что вы пожалуете! Пойдёмте, напою вас холодненьким с дорожки! По вам видно, что долго шли. Устали, наверное?

Взгляд Якова Афанасьича снова остановился на лице Василисы, а потом скользнул ниже и замер на высокой девичьей груди. Девушка, почуяв неладное, смущённо спряталась за спину матери.

– Вон у вас какая девка! На выданье! Сосватана уж, поди?

Иринушка смущённо улыбнулась, заморгала растерянно, не ожидав такого тёплого приёма.

– Нет, мы со свадьбой не торопимся. Пусть дочь ещё при нас поживёт.

Яков Афанасьич причмокнул губами и прошёл в дом. Иринушка, взяв Василису за руку, последовала за ним.

– А у нас с Матрёной сыновья. Младший хил да слаб, а вот старший силён, как медведь! – хвастливо проговорил мужчина, разливая по чашкам холодный квас.

– Сыновья – гордость отца! – несмело поддакнула Иринушка.

– А дочь – гордость матери! – тут же торжественно добавил он.

Подав чашку с квасом Василисе, он наклонился к ней так низко, что она почувствовала луковый запах из его приоткрытого рта. Девушка испуганно отпрянула, прижавшись спиной к стене. А Яков Афанасьич уже стоял около Иринушки.

– Вижу, девка у вас хорошая! Не объединить ли нашу с вами гордость? А что? У вас товар, у нас купец! Свадьба – дело нехитрое!

– Не рановато ли, Яков Афанасьич? – неуверенно пробормотала Иринушка.

Она взглянула на дочь, та сидела ни жива ни мертва, вцепившись пальцами в край скамьи.

– Я считаю, что чем раньше детей остепенить, тем меньше дурости будет у них в головах! – медленно и серьёзно проговорил Яков Афанасьич.

Иринушка задумчиво кивнула, а мужчина подошёл к Василисе и положил ладони на плечи. Девушке от этого вдруг стало так тяжело, что в груди спёрло дыхание. Она вся напряглась, выпрямилась и умоляющим взглядом посмотрела на мать. Но та смотрела в рот Якову Афанасьичу, будто заворожённая.

– Смотри, девка-то уже выросла! Чего её при себе держать? После свадьбы тебе об ней переживать не придётся – всё у неё будет в достатке, в нашем доме будет жить как царевна... – вкрадчивым голосом продолжал мужчина.

Иринушка согласно закивала в ответ.

– Мама! – вдруг взвизгнула Василиса. – Нам домой уж пора! Отец потеряет! Извиняйте нас, Яков Афанасьич!

Она дёрнулась, скинула с себя тяжёлые мужские ладони, подбежала к двери, распахнула её и тут же отскочила в сторону от неожиданности – в дверях стояла ведьма Матрёна. Увидев Василису, женщина переменилась в лице, глаза её наполнились злобой, губы скривились.

– Ой, а мы к тебе пришли, Матрёна! Да пока тебя не было, нам Яков Афанасьич предложил Василису сосватать за сынка вашего! Представляешь? – протараторила Иринушка, не замечая растущей ярости в глазах ведьмы.

Матрёна окинула злобным взглядом сначала её, потом мужа и медленно вошла в дом.

– Свататься, значит, вздумал? – спросила она, ревниво взглянув на Якова Афаначьича.

Тот прищурился, растянул губы в улыбке и ответил:

– А чего? Вон какая девка красивая, белокурая. У нас в деревне таких нету! Хорошая невеста сынку старшему будет!

Матрёна остановилась возле мужа, сжала кулаки и процедила сквозь зубы:

– Никакого сватовства!

Потом ведьма повернулась к Иринушке и закричала ей в лицо:

– А ну, пошли отсюда обе! Убирайтесь прочь и подарки свои уносите! И чтоб я больше вас тут не видела, а не то на обеих порчу нашлю!

Она схватила метлу, стоящую у печи, и замахнулась на Василису. Перепуганная Иринушка схватила корзинку с шалью, быстро вытолкала дочь на улицу, и они побежали прочь от дома ведьмы.

– Вот ведь полоумная! – тяжёло дыша, выговорила Иринушка, когда они добежали до леса. – Мало бед, ещё порчи нам не хватало! Что на неё нашло?

Василиса ничего не ответила матери, но, после того как Матрёна прогнала их, камень упал с её души. Слишком уж неприятен был Яков Афанасьич, слишком масляным был его взгляд, а о свадьбе с его сынком она и вовсе не хотела думать. Девушка шла следом за матерью и улыбалась, подставляя бледное лицо отблескам солнца, едва проникавшим сквозь густые спутанные ветви деревьев.

* * *

Несколько дней Иринушка не подходила к дочери с разговорами, только зло косилась на неё, когда они сталкивались нос к носу в тесной кухоньке. Но как-то вечером, когда девушка доила корову в хлеву, мать подошла и встала за её спиной.

– Я так подумала, Василиска... – тихо заговорила она. – А ведь Яков Афанасьич прав. Тебе уже семнадцать, ты выросла, по хозяйству хлопочешь лучше меня. Приданое тебе давно готово. Надо бы соглашаться, пусть идут с сыном к нам свататься.

Василиса сидела на старом перевёрнутом ведре, прижавшись лбом к тёплому коровьему боку. Руки её, жирно смазанные свиным салом, проворно скользили по пухлым коровьим соскам. После слов матери она ничем не выдала своего волнения, только напряглась всем телом, да стала яростнее тянуть коровье вымя.

– Познакомитесь, поженихаетесь. Времечко пройдёт, сыграем свадьбу. Пока пообвыкнешься в новой семье, потом родишь ребёночка, будешь с ним нянькаться. Глядишь и вылетит вся дурь из твоей головы, не до жаб будет.

Иринушка говорила тихо, но при этом сверлила дочь таким настойчивым взглядом, что у Василисы по спине побежали мурашки. Она отставила в сторону ведро с парным молоком, обтёрла коровье вымя сухим полотенцем и только тогда нехотя обернулась к матери.

– Не хочу я замуж, мама. Не пойду!

Голос Василисы прозвучал глухо. В коровнике повисла тишина. Мать и дочь смотрели друг на друга, и во взглядах обеих сквозило непонимание.

– Послушай, – строго проговорила Иринушка, – я ведь тебе не чужой человек. Я для тебя как лучше хочу. Послушай материных советов, не упрямься.

Она взяла Василису за тонкую белую руку, притянула её к себе и крепко обняла. Светлые кудри дочери, пахнущие летними травами, щекотали Иринушкины щёки, и на неё вдруг нахлынула такая нежность, что сердце защемило. Она вспомнила, как качала и баюкала маленькую Василису, сидя на лавке ночи напролёт, когда та, маленькая и слабая, в очередной раз сильно хворала. Иринушка ведь тогда не раз думала, что её дитятко не выживет, прижимала девочку к себе, хотела надышаться ею вдоволь, чтоб, если уж помрёт она, потом вспоминать до конца дней этот тёплый родной детский запах. Теперь дочь стояла перед ней взрослая, здоровая и красивая. Это ли не чудо? Самое настоящее чудо! И Иринушка, как мать, обязана сделать всё возможное, чтобы Василиса была счастлива. Она сделает! Она выдаст её замуж!

– Послушай мать, Василисушка. А уж я всё устрою в лучшем виде. Вот схожу завтра к Якову Афанасьичу и договорюсь с ним обо всём. Думаю, и Матрёна с нами согласится, – заискивающе произнесла Иринушка.

– Нет, маменька.

Василиса отстранилась от матери, сжала упрямо губы.

– Нет, – повторила она. – Ты туда больше не пойдёшь!

Иринушка сначала опешила от такой дерзости, а потом нахмурилась сурово.

– Ты матери вздумала указывать? Я, значит, ради тебя унижаюсь, через себя переступаю, а ты... Ах ты гадина неблагодарная!

– Маменька! – воскликнула Василиса. – Да послушай же ты меня хоть раз!

Девушка смахнула с глаз слёзы, всхлипнула и проговорила с отчаянием в голосе:

– Не хочу я за сына Якова Афанасьича замуж идти! Есть уже у меня возлюбленный!

Иринушка изменилась в лице, изумлённо открыла рот, но тут же его закрыла.

– Когда ж ты успела влюбиться-то, дочка? Вроде бы всё дома сидишь, с молодёжью не гуляешь!

– Много ли надо, чтобы влюбиться, маменька? Разок взглянула на того, кто тебе по сердцу, и всё – сама не своя сделалась. Теперь, когда вижу его, сердце то в пятки падает, то к горлу подпрыгивает! Никакого покою!

От волнения губы Василисы дрожали, щёки налились румянцем. Она опустила голову, чтобы не смотреть на мать. А Иринушка, широко улыбнувшись, взяла холодные руки дочери в свои и спросила шёпотом:

– Кто хоть это? Скажешь?

Василиса замешкалась на пару мгновений, а потом неуверенно произнесла:

– Так это... Сосед наш...

– Игнатка что ли? – переспросила Иринушка, удивлённо вскинув брови.

– Ну да, он самый, – кивнула в ответ Василиса.

– А что там любить-то? Тощий, рыжий, конопатый. Вы же с ним с самого детства вместе, соседи как никак! Как же тебя влюбиться-то угораздило?

– Не знаю, маменька. Вот люб стал, и всё тут.

Иринушка всплеснула руками, вздохнула разочарованно, а потом сказала:

– Ладно, дочка, пойдём в дом. Надо отца кормить и спать ложиться. Завтра поговорим, утро вечера мудренее.

Иринушка ушла, а Василиса снова села на ведро и обхватила голову руками.

* * *

Игнат был на год старше Василисы. В детстве, в те редкие моменты, когда они виделись, он обзывался, дёргал за косы, а теперь, проходя мимо, даже не здоровался с Василисой, лишь презрительно морщился и отворачивался. Мать не зря удивлялась, как Василиса могла в него влюбиться, – парень мало кому нравился, скорее, наоборот, он многих раздражал своей дерзостью и самоуверенностью. Тем не менее всю жизнь родители Игната приходились соседями их семье, и часто летом они собирались вместе, накрывали общий стол, сажали стариков на почётные места и пировали ночь напролёт.

Будучи маленькими, Василиса с Игнатом дружили, играли вместе во время таких застолий, прячась от взрослых под широким столом, накрытым длинными белыми скатертями. Атмосфера общего веселья кружила детские головы радостью, и не хотелось, чтобы матери раньше времени нашли их и уложили спать. Для Василисы такие застолья были как глоток долгожданной свободы, она дурела от счастья и временной, такой сладкой, свободы. В те моменты им с Игнатом было весело вдвоём. А потом они подросли, и с мальчишкой что-то случилось: он вдруг стал зло коситься на Василису. Поначалу она терпела его грубость и заносчивость, пыталась дружить, как прежде, но, видимо, детство Игната подошло к концу, и он больше не желал водиться с девчонкой. Он тоже стал звать Василису запечницей, и это её злило и обижало.

За последние пять лет Василиса с Игнатом не сказали друг другу и пары слов. Они не были друзьями, скорее, наоборот. Объявив матери о том, что она влюблена, девушка думала, что Игнат – это последний человек, который обратит на неё внимание. Она была уверена, что он презирает её, никогда не станет к ней свататься и уж тем более не женится на ней!

Вот только всё пошло совсем не так, как предполагала Василиса. Иринушка на следующий же день сбегала к матери Игната, они долго шептались на кухне, улыбаясь друг другу и отпивая из чашек мятный отвар. Домой Иринушка прибежала возбуждённая и довольная.

– Что случилось, маменька? Ты чего сияешь, как начищенный самовар? – насторожившись, спросила Василиса.

– Ничего, доченька, – ласково ответила женщина. – Ты не переживай ни о чём. Мамка твоя всё устроила!

– Что же ты устроила? – голос Василисы задрожал.

– Скоро всё узнаешь. Скоро-скоро!

Женщина улыбнулась, лицо её засветилось ещё не угасшей красотой. А у Василисы всё внутри оборвалось и рухнуло вниз, в самые пятки. Последующие дни она мучилась от неведения, томилась неизвестностью и ожиданием.

Ровно через неделю в дверь их дома постучался жених, за спиной которого стояли радостные сваты.

Глава 6

Нежеланная свадьба

– Игнат? – удивлённо спросила Василиса, приоткрыв тяжёлую дверь. – Чего тебе тут надобно?

Парень стоял перед ней с пунцовыми щеками и молчал. Родители нетерпеливо топтались за его спиной, потом отец всё же не стерпел, подтолкнул сына в бок и протиснулся вперёд.

– Вы нас не ждали, а мы припёрлися! – хохотнул он хриплым басом. – Ну, Василиска, чего встала как вкопанная? Встречай сватов, невестушка, да накрывай скорей на стол!

– Сватов? – пролепетала Василиса и вновь растерянно посмотрела на Игната.

Парень смущённо улыбнулся и кивнул. Василиса почувствовала, что у неё от волнения подгибаются колени. Никогда прежде она не видела, чтобы Игнат, этот грубиян, этот наглый выскочка, краснел и смущался. Что же такого случилось, что он так переменился к ней? Что наговорила её мать его матери, что та теперь подмигивала Василисе, как тайная заговорщица?

– Ну проходи, чего на пороге-то стоять? – сказала Василиса Игнату, когда его родители скрылись в доме.

Но он не торопился заходить, стоял и смотрел на неё большими, светло-голубыми глазами. От этого пристального взгляда Василисе стало и вовсе не по себе. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги, какие плывут в жаркий день по воде, если с берега бросить камень. Василиса почувствовала неприятную лёгкость внутри, пошатнулась и в следующий же миг рухнула без чувств прямо в руки Игната, которые он предусмотрительно вытянул вперёд. Парень легко подхватил девушку, занёс в дом и под тревожные вопли и вздохи тех и других родителей, положил её на лавку в крошечной и тесной для двоих девичьей светлице. Встав рядом на колени, Игнат взял Василису за руку, и её ресницы дрогнули, затрепетали. Родители зашушукались, а потом свекровь торопливо вытолкала всех в кухню.

– Пусть вдвоём побудут, поговорят. Распереживалась девка на радостях! Игнатка наш тоже сам не свой уже который день. Всё тут понятно, любовь у них!

Василиса всё это слышала. Она лежала на лавке, чувствуя на себе взгляд Игната, и не смела открыть глаза.

– Ну ты чего? – тихо спросил парень.

– Ничего, – ответила она и отвернула голову к стене.

Игнат по-прежнему держал её руку, не отпускал. Ему понравилось это ощущение девичьей близости – когда он крепко прижимал к себе безвольное, мягкое тело Василисы. Будто они сразу сблизились в тот момент и смущаться больше уже не было смысла.

– Да не бойся ты, я всё знаю про тебя, мне мать рассказала, – улыбнувшись, проговорил Игнат. – Я ведь тоже тебя люблю! С самого детства!

Василиса повернулась, взгляд её сделался удивлённым, отчего светлые брови поползли кверху.

– Любишь? Меня? Чего это вдруг? – язвительно спросила она. – Мне казалось всегда, что ты меня ненавидишь! Что я последний человек, которого ты можешь полюбить.

Игнат усмехнулся, покачал головой.

– Ты мне как-то в детстве сказала, что за рыжего никогда замуж не пойдёшь, что все рыжие хитрые, нечестные и злые. Ну вот я и обиделся. Решил, что ты никогда мне взаимностью не ответишь. А вырос – совсем обозлился, потому как девушек-то в деревне много, а у меня перед глазами лишь ты одна.

Василиса была поражена его признанием. Как она могла не заметить его чувств? А он – как умудрялся так ловко скрывать их все эти годы, пряча под маской грубости и безразличия?

– Ох, Игнат... – только и вымолвила Василиса.

Какая же она дура! Хотела избежать одной свадьбы и сама себя привела к другой... Она прижала пальцы к губам, всхлипнула, шумно и порывисто втягивая ноздрями воздух, а потом разрыдалась, отвернувшись к стене.

– Ты чего плачешь-то, дурёха? – воскликнул Игнат, и голос его зазвенел от счастья. – Не плачь, Василиска, я теперь всегда рядом буду. Ты за мной как за каменной стеной заживёшь! Не боись!

Василиса резко повернулась к Игнату и схватила его за руку. Глаза её сверкнули дикими огнями.

– Не хочу становиться женой! Не сватайся! Уходи! – яростно прошептала она.

Но парень ласково погладил её по волосам и, наклонившись к ней ближе, проговорил на ухо:

– Я знаю, чего ты боишься. Все девки этого боятся. Мала ты ещё, тебе подрасти надобно. Не бойся, Василиска. Сосватаю тебя, а до свадьбы годик-другой обождём.

Игнат, видимо совсем осмелев, коснулся губами мокрой щеки Василисы, но тут же отпрянул. Щёки его снова запылали румянцем. Он поднялся с пола и, подмигнув девушке, вышел из комнаты.

Василиса вздохнула и уставилась в потолок. Спустя какое-то время к ней заглянула мать.

– Ну что, Василисушка, полегчало? Мы все тебя ждём, наша невестушка! – радостно проворковала она.

Василиса вытерла глаза и выдавила из себя кривую улыбку.

– Сейчас выйду, маменька.

– Ох, детушки, как же вы быстро выросли! – воскликнула Иринушка.

Она утёрла невидимую слезинку, а потом придирчиво оглядела дочь с ног до головы.

– Это платье сними, оно у тебя, вон, всё в заплатах, замызганное! Что об нас сваты подумают?

– Платье как платье, в нём выйду, – ответила Василиса, глядя на мелкие синие цветы, рассыпанные по чёрной, выцветшей глади её обычного повседневного сарафана.

– Нет, дочка, надо принарядиться! Не каждый день тебя сватать приходят! Достань из сундука красное в горох, ненадёванное!

Женщина махнула рукой в угол – туда, где стоял громоздкий сундук с Василисиным приданым и, довольно улыбнувшись, ушла.

Василиса встала с лавки, пригладила растрепавшиеся волосы и нехотя стянула сарафан через голову. Достав из сундука новое красное платье с белым ажурным воротничком, связанным ей самой, она надела его и покрутилась вокруг себя. Наряд был очень красив, но теперь это Василису ничуть не радовало.

Она уже собиралась выйти в кухню, но вдруг остановилась, замерла, а потом медленно обернулась к окну. Оно было распахнуто настежь из-за жары. Уголки губ Василисы поползли вниз, из глаз покатились по щекам крупные слёзы – на потемневшем от старости подоконнике сидела большая жаба. Она смотрела на Василису круглыми глазами. Девушка медленно подошла к ней, взяла её в руки, посадила на ладонь и поднесла к лицу.

– Сестрица... Сестрица моя милая... Прости меня! – проговорила она.

Потом она прошептала жабе несколько слов, поцеловала влажную, бугристую голову и, свесившись с подоконника, опустила в траву за окном. Жаба поскакала прочь от дома, а Василиса побрела к сватам, с трудом переставляя ноги.

* * *

Родители легко и радостно сговорились, что свадьбу молодым сыграют ровно через год, а пока пускай жених с невестой подрастают да подготавливаются к семейной жизни. И те, и другие были рады тому, что скоро станут не только соседями, но и роднёй.

Будущие свёкры относились к Василисе ласково, баловали подарками, Игнат то и дело норовил с ней увидеться и остаться наедине. Он приходил к окну невесты почти каждый вечер, передавал в окно то пряники, то маковые калачи. Один раз принёс отрез цветастого ситца на платье, а в другой раз и вовсе подарил новую стёганую телогрейку из овчины. Василиса не хотела носить эти обновки, но мать заставляла надевать, чтобы порадовать жениха.

Из чувства долга Василиса иногда соглашалась ненадолго выйти и прогуляться с Игнатом по деревне. Но как только парень наклонялся к её лицу с намерением поцеловать, она боязливо отходила подальше, а потом и вовсе убегала домой. Василиса по-прежнему противилась, не хотела замуж и даже как-то раз попыталась рассказать матери о своей лжи, но Иринушка её не послушала, посчитав, что дочь от волнения перебирает всякую ерунду.

– Ты не бойся, дочка, – ласково сказала она. – Ещё целый год впереди. Вот увидишь, к следующей осени ты будешь с улыбкой вспоминать свои нынешние переживания.

– Да я не люблю его, маменька! – воскликнула Василиса с отчаянием в голосе.

– Как же так? Всё это время любила, а теперь вдруг разлюбила? Так не бывает! Это твой страх в тебе сейчас говорит. Ничего, скоро успокоишься. Все мы когда-то становимся жёнами, такова наша доля. Жених у тебя – всем на зависть!

Василий ходил довольный, смотрел на дочь с гордостью, а иногда – с тоской.

– Ты же у нас умница, дочка! Хозяюшка! Весь дом блестит от твоих трудолюбивых ручек! Как мы тут без тебя одни с матерью останемся? – спрашивал он.

Но вопрос его не требовал ответа. Василий не замечал задумчивого и тоскливого взгляда Василисы, он думал, что она томится от своих чувств, скучает по жениху, от того и ходит как в воду опущенная. Иринушка перестала следить за дочерью по ночам, она решила, что даже если Василиса не бросила свою жабью дикость, то после свадьбы всё равно дурь из её головы выйдёт. На этом и успокоилась.

А Василиса по-прежнему каждую ночь накидывала на себя жабью кожу и сбегала из родного дома в тёмный, дремучий лес – туда, где серебрилось в лунном свете глубокое Зелёное озеро и где ждала её никому неведомая Жабья царевна.

* * *

Год спустя

– Ну вот, дочка, это последнее полотенце. Успела, довышивала! Теперь приданое твоё полностью готово, не стыдно будет сундук перед свёкрами открывать!

– Спасибо, маменька, – безразличным голосом сказала Василиса, расплетая длинную, светлую косу.

За окнами стояла ночь, промозглый осенний ветер срывал с деревьев пожелтевшую листву. Скоро её намочат дожди, и она будет медленно гнить и смешиваться с землёй, напоминая, что ничто не вечно. В этот раз осень наступила как-то особенно рано. Василиса была уверена, что накликала непогоду своими постоянными слезами. Чем меньше времени оставалось до свадьбы с Игнатом, тем чаще она плакала. В конце концов она стала лить слёзы каждый вечер. Вот и сегодня Иринушка, войдя в девичью светлицу, застала дочь с мокрыми щеками. Но вместо того чтобы утешить её, Иринушка рассмеялась.

– Ох уж эти невестины слёзки! Знаем-знаем! Видывали!

Она с гордым видом развернула перед дочерью искусно вышитое полотенце, а потом аккуратно сложила и убрала его в сундук, доверху наполненный приданым. Тут были и полотенца, и скатерти, и вышитые Иринушкой наволочки на брачную постель молодых. В глубинах сундука покоились новые платья для Василисы, которой не пристало уже бегать в девичьих залатанных сарафанах, а также подарки свёкрам: рубаха с кушаком для будущего отца и яркие платки для будущей матери. Иринушка готовила всё сама – с любовью и заботой. Она радовалась предстоящей свадьбе больше Василисы.

Закрыв тяжёлую крышку сундука, женщина погладила дочь по голове, поцеловала в светлую макушку.

– Последняя твоя девичья ночка! Завтра разделишь постель с мужем, доченька. Начнётся у тебя новая жизнь. Так что не сиди сегодня долго, ложись спать. А я уж тебя сама покараулю, раз подруг у тебя нет, чтоб сегодня с тобой побыть.

Василиса посмотрела на мать заплаканными глазами и покорно кивнула.

– Сейчас лягу, маменька. Волосы расчешу и сразу лягу.

Девушка повернулась спиной к маленькому зеркальцу в тёмной раме и стала водить гребнем по волосам. Взгляд её был обречённым. Иринушка подошла к стене, на которой висел нарядный красный свадебный сарафан, смахнула с него невидимые пылинки, а потом взглянула на подоконник. Увидев там жабью кожу, она, пользуясь моментом, пока дочь не видит, протянула руку и схватила холодный, скользкий комок, зажала в кулак, спрятала в складках платья.

– Не сиди долго. Завтра ранёхонько вставать. Ох и долгий будет день!

Василиса кивнула матери, а потом встала и легла в постель, натянув одеяло до самого подбородка. Так, уставившись в потолок, она пролежала час, а потом вылезла из-под одеяла, скинула с себя длинную рубашку и, подойдя к окну, распахнула его настежь. В лицо ей тут же ударил промозглый осенний ветер, дождь покрыл её стройное, обнажённое тело мелкими каплями воды. Василиса вдохнула влажный воздух полной грудью, засмеялась и проговорила в ночную тьму:

– Прощай, маменька, прощай, отец. Я вас очень люблю, но, увы, никогда мы больше не свидимся. Ухожу от вас навсегда... Не поминайте лихом!

Она провела рукой по подоконнику, но под рукой не было ничего, кроме шершавой доски. Василиса наклонилась и прищурилась, чтобы лучше видеть, но подоконник был пуст. Её жабья кожа, которую она прятала за занавеской, куда-то подевалась. Присев на корточки, девушка принялась тщательно ощупывать пол возле окна. Она обползала всю комнату, но кожа так и не нашлась.

– Да куда же она подевалась? – заплакала Василиса.

Опустившись на пол, она схватилась руками за голову и прошептала:

– Мама?

Это осознание будто ударило Василису под дых – она задохнулась и почувствовала боль под рёбрами. Ветер рвался в дом сквозь открытое окно, раскачивал ставни, мокрые жёлтые листья залетали в комнату и, кружась, оседали на пол. Василиса не чувствовала холода.

– Мама, мама... – шептала она, поднимаясь на ноги.

Подняв брошенную на пол рубашку, она натянула её через голову и, словно белое привидение, поплыла из своей девичьей комнатушки к родительской постели. Она ступала легко и бесшумно – так, что ни одна половица не скрипнула под её босыми ногами. Остановившись возле спящих родителей, она позвала:

– Мама, проснись!

Отец громко храпел, а мать причмокнула губами во сне и вздохнула. Она обещала не спать, но, видимо, сон всё же сморил её.

– Мама, проснись! – снова повторила Василиса и дотронулась до её плеча.

Иринушка тут же открыла глаза и испуганно взглянула на дочь.

– Василиска? Ох и напугала! Думала, привидение стоит! Что стряслось? Не спится тебе, доченька? Волнуешься?

Василиса стояла перед матерью – простоволосая, бледная, совсем ещё юная. Стояла и плакала.

– Мама, молю тебя, отдай мою жабью кожу, – жалобно попросила она.

Отец, услышав шёпот, заворочался на своей половине кровати.

– Что там опять у вас, жена? – сонно спросил он.

– Спи, Васенька. Ничего, так... Бабские дела, – торопливо ответила Иринушка и поплотнее укрыла мужа одеялом.

Тот, сопя, перевернулся на другой бок и снова захрапел. Иринушка спустила ноги на пол и поёжилась.

– Ох, что-то зябко! Будто ветер по дому гуляет.

Она встала с постели и засеменила к комнатке дочери. Василиса последовала за ней, растирая по щекам солёную влагу.

– Отдай мне мою кожу! – вслух произнесла девушка, едва они вошли в её светлицу.

– Ох, окошко открылось, вот ведь напасть! – воскликнула Иринушка, будто и не слышала просьбы.

Она схватилась за деревянные створки, щурясь от дождя и ветра. Закрыв окно, женщина судорожно вздохнула и резко обернулась к дочери. Лицо её стало бледным и суровым.

– Ты с этими глупостями-то кончай уже, дочь, – строго сказала она.

Василиса никогда раньше не видела такого каменного лица матери, не слышала таких холодных нот в голосе. Но девушка не собиралась отступать от принятого решения. Целый год она ждала этого дня, готовилась к нему.

– Где моя кожа? Куда ты её дела? – зло спросила она.

Иринушка увидела, как дочь сжала кулаки, как заходили под тонкой кожей желваки на лице. Но она не поддастся её гневу. За последние годы дикие выходки Василисы ей изрядно надоели.

– Нету больше твоей кожи! Забрала я её и в землю схоронила. Пусть сгниёт! – проговорила она.

Василисино лицо, всегда бледное и прозрачное, вдруг побагровело.

– Что? Что ты наделала? – закричала она.

– Тише, отца разбудишь! – шикнула Иринушка и прижала к губам дочери свою ладонь.

Но Василиса резким движением отбросила её руку и вцепилась тонкими пальцами в плечи матери.

– Говори, мама, где моя жабья кожа? Куда ты её закопала? Говори же! Или я с тобою больше ни единым словом не обмолвлюсь!

Взгляд Василисы был страшен, из прозрачно-голубых глаз будто летели в разные стороны огненные искры. Она вся тряслась, губы дрожали. Иринушка обхватила дочь руками, сжала её крепко в объятиях. Та затрепыхалась, будто раненая птичка, закричала во весь голос:

– Аааа! Отдай мне мою кожу, мама! Отдай! Не мучь меня!

От её крика проснулся Василий. Вбежав в светлицу и увидев рыдающую жену, которая держала бьющуюся в конвульсиях дочь, он рявкнул так, что, казалось, затряслись стены:

– А ну умолкли обе! Глупые бабы! Устроили тут шабаш! И это перед таким важным днём!

Иринушка с Василисой испуганно смолкли, прижались друг к другу. Василий всегда был добр, но уж если его что раззадорило, то вспыхнувшую ярость было сложно унять, он начинал рвать и метать, крушить всё, что попадалось ему под руку. Обе женщины знали об этом, поэтому замолчали, прижались друг к другу, замерли неподвижно.

– Василиска! А ну быстро ложись спать! Иринушка! Пошла в постель! Дуры, ой, дуры!

Василий смотрел на жену и дочь и тяжело дышал от негодования.

– Завтра свадьба! Жизнь новая у вас обеих начнётся! А вы тут удумали драться да ругаться посреди ночи! Дуры-бабы, ой, дуры!

Он схватил дочь за руку и толкнул её на лавку, потом схватил за шиворот жену и вытолкал её из комнаты.

– Спи, дочь! Чай не маленькая уже, чтобы капризы свои посередь ночи показывать! – грозно сказал он. – Мы тебя сосватали? Сосватали! Рукобитье было? Было! А если что учудишь завтра, я тебя за старика Прохора замуж отдам, он давно третью жену себе подыскивает!

После этого Василий плотно притворил дверь в светлицу, но спать не лёг, решил сам сторожить невесту. Василиса слышала его тяжёлые шаги в кухне до самого утра. Она тоже не сомкнула глаз – лежала, уткнувшись лицом в стену, и шептала отчаянно:

– Сестрица моя, прости...

Шёпот Василисы сливался с шелестом последней листвы, завываниями ветра и пронзительно-громким кваканьем озёрных жаб, которые до самого утра ждали в траве под её окном.

* * *

На утро дом невесты наполнился женщинами, стали сдвигаться столы и лавки, на печи закипели котлы с угощениями, всё вокруг было заставлено пирогами и дымящимися шаньгами. Румяные бабы, гремя посудой, шумно и весело обсуждали последние деревенские сплетни, а соседские девушки толпились в Василисиной светлице, чтобы помочь ей облачиться в свадебный наряд. Рано утром Иринушка оббегала полдеревни и позвала девок посговорчивее, чтобы те отвлекали дочь от ночных безумств и помогали ей одеваться.

Спустя несколько часов наряженную Василису, лицо которой стало таким бледным, что напоминало снежный покров, усадили в повозку, запряжённую тремя лошадьми, и повезли в соседнее село к маленькой деревянной церквушке на венчание. Девушки, сидящие рядом с невестой, хоть и не были её подружками, но смеялись и повизгивали от удовольствия. Цветные ленты в гривах лошадей развевались по ветру, бубенцы, подвязанные к пышным хвостам, весело звенели.

Казалось, что вокруг царят веселье, шум и гам. Но Василиса ничего не видела и не слышала. Она сидела в повозке с прямой спиной и с холодным, каменным лицом, будто везли её не венчать, а отпевать...

Глава 7

Таинственная незнакомка

После свадьбы жизнь потекла своим чередом. Молодую семью отселили в отдельный дом, доставшийся Игнату, единственному внуку, от усопших бабки с дедом. Домишко был старый, но всё ещё крепкий и добротный. Игнат с отцом времени зря не теряли – успели за год его подремонтировать. Василиса обрадовалась, узнав, что они будут жить своей семьёй, отдельно от свёкров, и её бледное, вечно печальное лицо наконец-то озарила улыбка.

– Как королевна заживёшь в своих собственный хоромах! – радостно шептала Иринушка, обливаясь слезами радости и обнимая дочь.

Когда приданое и другие пожитки, отданные родителями, были перевезены, Василиса ушла с головой в домашние дела. В доме было чисто, но она всё равно всё мыла и скребла по несколько раз, натирала до блеска, наводила красоту и уют вокруг себя. Да и не умела Василиса сидеть без дела, безделье наводило на неё страшную тоску.

С Игнатом они общались хорошо, муж был к ней внимателен и ласков, по-прежнему баловал её подарками. Вот только когда они ложились вдвоём в постель и Игнат начинал ластиться к Василисе, задирая горячей рукой её длинную рубашку, она вся холодела, тело становилось неподвижным, будто набитым соломой.

Василиса возненавидела ночи и всякий раз старалась задержаться на кухне подольше, нарочно выжидая, когда уже из спальни донесётся звучный храп мужа. Но иногда Игнат ловил её днём или вечером, впивался губами в её рот, принимался неистово мять груди, а потом, задрав платье, овладевал ею с глухими стонами. Василиса сжимала зубы до хруста, впивалась ногтями в плечи мужа и желала лишь одного: чтобы это закончилось и никогда больше не повторялось. Но норов молодого мужчины был пылок, он горел страстью к Василисе очень давно и теперь не мог насытиться желанной близостью с ней.

Когда Игнат засыпал, Василиса принималась плакать. Она садилась у окна и шептала сквозь слёзы:

– Ох, сестрицы, простите меня!

За окном уже мели первые метели, снег укрыл землю мягким покрывалом, крепкий лёд сковал реки и озёра. Зима была нема и глуха, она усыпила всё живое до весны, и сестрицы-жабы точно не слышали горьких Василисиных слёз.

* * *

Когда первый пыл страсти поутих, Игната стала злить холодность жены. Однажды, захмелев от выпитой чарки пива, он пожаловался двоюродному брату:

– Я к ней и так и эдак! А ей всё не то! Лежит рядом, точно бревно бездушное, глазищи свои пучит. А губы так кривит, будто я ей не муж, а насильник какой...

Брат, который был женат уже добрый десяток лет, усмехнулся от такого откровения, пригладил усы.

– А чего ты ждёшь, Игнатка? Она у тебя домоседка, едва из-под мамкиной юбки вышла, ничего не знает, ничего не умеет. Обожди, пообвыкнется. Или ты хочешь, чтоб она тебе уже опытная в таких делах досталась?

– Да ну тебя! Скажешь тоже! – махнул рукой Игнат.

– Ну и не жалуйся тогда. Дай бабёнке своей время. Молодая она ещё, пугливая.

Он плеснул новоиспечённому мужу ещё пива и бросил на блюдце две редьки.

Несколько месяцев после того разговора Игнат и вправду терпеливо ждал, старался быть ласковым с Василисой, но время шло, а её отношение к нему не менялось. Однажды он не выдержал и спросил:

– Ты не любишь меня? Зачем тогда матери своей о любви соврала? Зачем замуж за меня согласилась пойти?

Голос Игната прозвучал непривычно и зло. Василиса, сидя к нему спиной, укололась иглой, алая кровь капнула на белую скатерть, которую она вышивала вот уже несколько недель.

– Игнат, муж, ты чего такое говоришь? – тихо спросила она, не оборачиваясь.

Она знала, что, стоит только Игнату сейчас взглянуть в её глаза, он тут же всё поймёт. Но Игнат не собирался смотреть на жену, он стоял, уставившись в стенку.

– Я люблю тебя, – неуверенно выговорила Василиса.

– Раз любишь, чего по ночам не даёшься? Чего не обнимаешь, не целуешь меня? Чего вынуждаешь силой брать то, что мне по божьему завету и по твоему собственному согласию принадлежит?

Василиса пожала плечами и наконец повернулась к мужу.

– Нрав у меня такой. Такая уж я есть, не особо пылкая. Больше спокойная да серьёзная. Чуть что, скромничаю сильно, всего стесняюсь, лишнего слова сказать не могу. Ты меня прости, Игнат, я не нарочно, я постараюсь быть с тобой посмелее...

Слова её звучали странно – медленно и с придыханием, будто она выговаривала их через силу. Эта речь и вправду давалась ей с трудом. Бледные щёки молодой женщины вспыхнули алым румянцем, глаза увлажнились слезами и стали тёмно-синими. Совсем застыдившись, Василиса отвернулась, опустила голову, и на скатерть капнули две крупные слезы. Белое вышитое полотно было испорчено.

Игнату стало не по себе – будто он только что безо всякой причины отругал невинного ребёнка. Он любил жену, но образ, который он создал в своей голове, когда она была для него далёкой и недоступной, совсем не был похож на ту бесчувственную женщину, которая жила с ним сейчас. По хозяйству она хлопотала исправно, в их доме всегда было намыто и начищено, тепло и уютно, но что касается любовных дел и взаимоотношений, тут всё было плохо.

– Не хорошо мне с тобой. Холодная ты, Василиса, – сказал Игнат, после чего ушёл в спальню и лёг на постель.

Василиса вздохнула с облегчением. Ушёл – и ладно.

* * *

Игнат старался, это видели все. Он баловал молодую жену, пытаясь завоевать её благосклонность. На базарах и ярмарках скупал ей бусы и цветные платки, задаривал имбирными пряниками и сдобными калачами, заказывал ей лучшие отрезы на платья, а однажды привёз из города с красных торгов диковинный фрукт, называемый ананасом. Вся деревня приходила к дому Игната посмотреть на эту невидаль, и Василиса каждому отрезала по кусочку твёрдого, непонятного на вкус то ли фрукта, то ли овоща.

– Вроде сладкий, а вроде кислый. А пахнет картошкой! Как по мне, так вкуснее нашей редьки ничегошеньки нету! – заключила Иринушка, морщась и запивая ананас квасом.

Женщина частенько наведывалась к молодым, чтобы проведать дочь да помочь, если нужно – так она говорила Василию. Помогать Василисе было не с чем, она сама ловко управлялась с работой, успевала везде: и дома, и на скотном дворе. Свёкор подарил молодым двух коров, козу, а кур и свиней Игнат купил сам. Но Иринушка продолжала ходить к дочери, так как сильно скучала по ней. Иногда она приходила одна, а иногда со сватьёй, тогда чаепитие растягивалось до позднего вечера, и Василиса всё подливала и подливала воды в самовар. Женщины говорили часами, перебирая все деревенские сплетни. А когда с работы возвращался Игнат, то и он присоединялся к ним.

Однажды Игнат сболтнул тёще, что Василиса с ним совсем не ласкова, что живёт с ним, будто подневольная рабыня. Иринушка, услышав это, покраснела и засмеялась. Смех её прозвучал неестественно – слишком громко и визгливо.

– Ты, зятёк дорогой, не переживай. Василиска не очень-то любит свои чувства напоказ выставлять, но это не значит, что она, как жаба холодная, не способна любить...

Сказав так, Иринушка поперхнулась слюной и закашлялась – сильно, до удушья. На шум из кухни прибежала Василиса и принялась стучать матери по спине. Когда приступ прошёл, Иринушка сказала Игнату охрипшим голосом:

– Видишь, она тех, кого любит, никогда в беде не оставит. А то, что холодна она с тобой, это не беда. Придёт время, и оттает её сердечко. Обязательно оттает.

– Маменька, ты о чём это говоришь, не пойму? – удивлённо спросила Василиса.

Но Иринушка только махнула на дочь рукой – не лезь. Она ещё немного посидела с Игнатом на кухне, выпила чаю и только потом засобиралась домой. Уходя, женщина схватила дочь за руку и потянула за собой в холодные сени. Василиса вышла, притворив за собой дверь, и поёжилась, встав голыми ногами на ледяной пол.

– Чего тебе, маменька? – нетерпеливо спросила она.

Иринушка строго взглянула на неё и прошептала:

– Чего-чего! Мужу-то своему побольше бы внимания уделяла! Жалуется он! Я так думаю, ты с поросями в хлеву ласковее, чем с ним!

Василиса ничего не ответила матери, вскинула подбородок и ушла в дом, не попрощавшись.

* * *

Игнат терпеливо ждал, когда в Василисе проснётся страсть или хотя бы нежность. Он по-прежнему любовался женой, сердце его трепетало, когда она смотрела на него, пусть даже безразлично и холодно. Он, возможно, ждал бы и ждал годами, если бы однажды не произошло с ним нечто такое, что перевернуло все его чувства и всю жизнь заодно.

Случилось это по весне, через неделю после Пасхи, в аккурат на Красную горку. Деревня уже почти освободилась от снега, покрылась непроходимой грязью, запахла навозом. На просыхающих пригорках уже зацвели первые жёлтые цветки, солнце постепенно теплело и закатывалось за лес всё позднее. Девушки, обрадовавшись первому теплу, подоставали из сундуков яркие, цветастые платки и гуляли теперь, нарядившись, по вечерам, пели песни, завлекая парней. Весенний воздух пьянил, кружил молодые головы, дарил ощущение свободы и счастья.

Красная горка была любимым праздником для всех, особенно для молодых парней и девок. Именно здесь они могли покрасоваться и познакомиться друг с другом поближе.

Василиса не любила шумные праздники, но Игнат сказал, что они пойдут вместе.

– Чего дома сидеть? Вон день какой хороший! Пойдём, Василиса, гармони послушаем, медовухи выпьем, а может, и попляшем с тобой! Не старики ведь! Эх, давно я не плясал!

Василиса сморщилась, но перечить мужу не стала, накинула на плечи нарядный платок и взяла Игната под руку.

Они пришли на поляну, где обычно собиралась деревенская молодежь, и сели в сторонке на разложенные по кругу брёвна. На поляне уже стояло несколько заготовок для костров. Вечером их разожгут, и захмелевшие парни и девки начнут прыгать через них, смеясь и громко визжа. Какой-нибудь сильно подвыпивший молодец обязательно не рассчитает своих сил и упадёт прямо в костёр. Тогда на поляне на время случится настоящий переполох – девки отчаянно закричат, а парни начнут катать пострадавшего по земле, чтобы потушить огонь. Кончится всё хорошо, на Красную горку ещё никто сильно не обгорел – захмелевшие молодцы, как правило, не чувствуют боли.

Пока на поляне всё было достаточно пристойно: играли гармони и две весёлые круглолицые девушки громко распевали озорные частушки. Некоторые из них были неприличными, и это ещё пуще раззадорило слушателей, жаждущих буйного веселья. Парни, услышав непристойность, принимались громко смеяться, а девушки улыбались и краснели от стыда.

Спустя час Василиса почувствовала себя дурно. От всеобщего веселья, шума и бесконечных, мельтешащих перед глазами хороводов, у неё закружилась голова, во рту пересохло, а к горлу подступила тошнота.

– Что-то мне не по себе, Игнат. Отведи меня домой, – попросила она слабым голосом.

Игнат к тому времени уже выпил несколько чарок медовухи со своими друзьями. Весёлое лицо его резко помрачнело – не всем друзьям он ещё похвастался своей красавицей-женой. Он встал и проговорил недовольно:

– Вечно ты так, Василиса! Ничто вокруг тебя не радует! Не жизнь у тебя, а тоска сплошная!

Василиса поднялась с бревна, перед глазами её потемнело и, покачнувшись, она едва не упала – Игнат вовремя подхватил её, поднял на руки и понёс. Василиса была маленькая и лёгкая, будто ребёнок, а не женщина. Игнат злился, но быстро остыл. На неё было невозможно злиться, её, такую нежную и хрупкую, хотелось защищать и оберегать.

– Вроде не пила, а шатаешься, точно пьяная! – неудачно пошутил он.

Василиса не ответила, тело её ослабло, и она положила голову на сильное плечо мужа. От этого сердце Игната сильнее застучало в груди. Он уткнулся лицом в светлые волосы жены и вдохнул их запах: лёгкий, свежий, травянистый. Не было для него запаха слаще. Он донёс Василису до дома и аккуратно опустил на супружескую постель.

– Ты лежи, я к лекарке побегу! – сказал он, погладив жену по голове.

Василиса приоткрыла глаза и прошептала:

– Нет-нет, что ты! Не надо звать лекарку! Поставь мне возле кровати ковшик с водой, а сам ступай обратно! Красная горка раз в году бывает, жаль будет, если пропустишь такое веселье!

Игнат удивлённо поднял брови.

– Да как же я тебя больную-то оставлю? – спросил он.

– Так маменька должна после обеда прийти, не волнуйся за меня. Ступай.

Мужчина налил полный ковш воды и поставил его на табурет рядом с кроватью. А потом, поцеловав Василису в макушку, вышел из дома и отправился на поляну, где уже начались задорные пляски. Несколько гармоней заливались, гармонисты, красные от усердия, по полной растягивали меха, возле них вились смеющиеся девушки с подведёнными углём бровями. Гармонисты на праздниках не могли плясать в общем кругу, но тем не менее всегда находились в окружении девушек, которые спорили, кто сможет заарканить гармониста, если он был холост.

Игнат сначала уселся на прежнее место, но залихватские мотивы так и зазывали пуститься в пляс. Он притопывал в такт ногами, улыбался, глядя на толпу пляшущих. Поэтому, когда две молоденькие девчонки подбежали к нему и за обе руки потянули в общий круг, он не стал сопротивляться и тут же пошёл отбивать трепака. Плясал Игнат ловко и умело, девушки засмотрелись на него, зашушукались, заулыбались, хотя знали, что он ещё с осени женат.

Мужчина на девок внимания не обращал, плясал в своё удовольствие, отбивал ногами землю так, что комья весенней грязи летели из-под сапог в разные стороны, ходил по кругу, раскинув руки, и широко улыбался, а потом пускался вприсядку, выкидывая попеременно то одну, то другую ногу в стороны, да так здорово, так неистово это получалось, что возле него образовался целый круг зрителей. Парни свистели, хлопали в такт, а девушки топтались на месте, взмахивая белыми платочками и поводя плечами. Рыжие кудри Игната растрепались, превратились в пышную копну над головой, щёки раскраснелись, глаза заблестели, будто два зелёных драгоценных камня. Он плясал, никого вокруг не замечая.

И тут вдруг к Игнату вышла девушка – высокая, стройная, видать, самая смелая. Лица её он не видел, потому что оно было до половины скрыто алым платком. Девушка вскинула руки и принялась кружить вокруг пляшущего Игната, подол её развевался то тут, то там алым всполохом, ослепляя его. Он подхватил незнакомку под руку, вторую руку положил на широкую девичью талию и закружился с ней под общий смех и улюлюканье.

– Ну, Игнатка! Жену домой отправил, чтобы вдоволь с девками наплясаться! Ох, хитёр! – послышалось из толпы.

Постепенно к пляшущим стали присоединяться и другие пары. Поляна закружилась в весёлой кадрили. Игнат, сбавив темп, наклонился к незнакомке и прокричал ей в ухо:

– Хорошо пляшешь ты, девка! Не видал я тебя раньше. Как тебя звать?

Она ничего не ответила, остановилась, тяжело дыша, не взглянув на него, пошла прочь с поляны. И вот тут-то Игнату бы отвернуться да продолжить весёлый пляс, но что-то заставило его задержать взгляд на удаляющейся женской фигуре, что-то поманило его пойти следом за ней. Что это было? Обычное любопытство или мужской интерес? Игнат и сам потом не мог понять. Девушка шла быстро, а миновав поляну, и вовсе перешла на бег, будто хотела скрыться от него.

– Эй, постой! – крикнул Игнат и побежал следом за ней.

Она бежала не к деревне, а в сторону леса. Земля здесь ещё не просохла, и брызги грязного месива летели во все стороны от топота тяжёлых мужских сапог. Нарядная рубаха Игната скоро вся покрылась ошмётками грязи, но он всё бежал и бежал, пытаясь догнать загадочную беглянку. В лесу она сама вдруг остановилась, развязала алый платок и небрежно бросила его на землю. По плечам рассыпались длинные чёрные волосы, они блестели и кучерявились на концах. Игнат остановился в нескольких шагах от девушки и почему-то задрожал. Хотелось подойти и зарыться лицом в эти густые красивые локоны.

– Ты куда бежишь? Я же только спросить хотел, кто ты, как звать тебя? Пляшешь так, будто всю жизнь только этим и занимаешься! Чего ж ты перепугалась да поскакала, как лошадь дикая?

Он сделал шаг навстречу, и тут девушка развернулась, взмахнув волосами, и Игнат остолбенел. Щёки его вмиг побелели, глаза округлились, а губы дрогнули и приоткрылись от удивления. Перед ним стояла его жена.

Перед ним стояла Василиса!

Глава 8

Запретная страсть

Впоследствии Игнат много раз вспоминал тот момент, и он переплёлся у него лишь с одним ощущением – нестерпимого жара. Словно вспыхнуло где-то глубоко внутри пламя и выжгло всё нутро дотла. Он даже испытал тогда самую настоящую боль – физическую, острую. Застонав, Игнат зажмурился, стал изо всех сил тереть глаза кулаками, но, когда снова глянул на девушку, сердце его опять ёкнуло и упало в это яростное, жгучее пламя. Перед ним стояла она – Василиса!

Только это была она и не она. Голубые, почти прозрачные, как вода, глаза, маленький курносый носик, родинки на левой щеке, тёмные, широкие брови, длинные ресницы, пухлые губы – всё было точь-в-точь как у жены. Но вот остальное... Крепкое тело, пышная грудь, широкая талия, сильные руки – это было не Василисино. А волосы девушки так и вовсе были чёрными как смоль. Нет, не могла она быть его женой. Он ошибся. Наверное, нечистая сила так решила над ним подшутить и хитростью заманила в лес. Игнат попятился назад, но уйти не смог – стоял, смотрел в пронзительные глаза незнакомки. Он смотрел и не мог насмотреться. Были эти глаза не холодными и безразличными, как у жены, а тёплыми и живыми. От её взгляда Игнат разволновался.

– Ты кто? – хрипло выговорил он.

– Василиса. Разве не узнаёшь? – ответила она чужим, незнакомым голосом и улыбнулась хитро и лукаво.

Подойдя, она обошла его кругом и остановилась напротив – так близко, что Игнат почувствовал её запах: сладкий женский пот, смешанный с горечью лесного мха. Запах этот был горячим и терпким, у Игната внутри всё затрепетало, тело напряглось, налилось жаром. От Василисы никогда так не пахло. Это не она. Не она...

Обветренные губы приоткрылись, будто у жаждущего воды путника. Ему словно перестало хватать воздуха – он дышал шумно и тяжело, а внутри всё горело неистовым огнём. Девушка ещё раз обошла его по кругу, нарочно касаясь своей рукой его руки, и эти прикосновения были точно безмолвное согласие. Когда она остановилась, Игнат не выдержал – схватил её за плечи и притянул к себе, впился жадным ртом в пухлые мягкие девичьи губы. Её запах окутал его, одурманил, а поцелуи обожгли и заставили потерять разум. Ни одной мысли не осталось в голове Игната, когда девушка расстегнула его нарядную рубаху и коснулась ладонями горячей кожи. Да нет же! Это была его Василиса – его исполнившаяся мечта! Наконец-то он увидел её любящей, ласковой, страстной. Игнат так долго ждал этого, и вот – дождался!

Волна счастья захлестнула его, накрыла с головой. Схватив девушку за талию, он повалил её на землю и принялся жадно ласкать, покрывая поцелуями мягкую шею и полную грудь. Чёрные волосы рассыпались по земле, покрытой едва проклюнувшейся мягкой зеленью, задранная кверху юбка разлилась по ней кровавым пятном. Лес наполнился рычанием дикого зверя – это рычал Игнат, изнемогая от собственной страсти. Он любил Василису до одури, и впервые ему казалось, что она отвечает взаимностью на его чувства. Мягкие, женские руки блуждали по его телу, а губы покрывали поцелуями лицо. До этого дня Игнат не знал, что такое истинное счастье, а сегодня наконец понял, что вот оно, оказывается, какое...

* * *

Игнат проснулся, когда над лесом разлилась непроглядной чернотой весенняя ночь. Голова гудела, как с похмелья, мышцы затекли от долгого лежания на холодной земле.

– Василиса? – позвал он.

Но никто не отозвался в ответ, в лесу он был один. Разочарованно вздохнув, Игнат осмотрел себя. Рубаха была распахнута и порвана в нескольких местах, штаны испачкались от земли и травы, в пышных кудрях застряла грязь и прошлогодняя хвоя. Шея болела и не ворочалась. Игнат нащупал на ней большую царапину, наверное, поранился, падая на землю.

Он поднялся на ноги, отряхнулся и ещё раз осмотрелся – может, Василиса здесь просто прячется от него? Но вокруг было темно и тихо. Под ногами что-то шевельнулось тёмной тенью, Игнат от неожиданности вздрогнул, сделал шаг в сторону и увидел на земле огромную жабу, она посмотрела прямо на него чёрными, вытянутыми поперёк, зрачками, а потом прыгнула в кусты.

– Фух, гадина, напугала! – пробубнил Игнат, и тут же услышал, как вокруг него раздалось многоголосое кваканье. Судя по всему, жаб было много.

Игнату стало не по себе, и он поспешил уйти из леса. Он шёл на звук весёлых гармоней, которые до сих пор звучали на Красной горке. Некоторые ноты фальшивили, значит, гармонисты уже изрядно напились сладкой медовухи. Но это было неважно – молодёжь буйно, безудержно веселилась, никому не хотелось, чтобы праздник заканчивался. Молодёжь, почувствовав волю, не собиралась расходиться по домам.

Игнат прошёл мимо поляны и устремился к дому. Только теперь он понял, как сильно замёрз. Его трясло от озноба, зубы стучали, пальцы побелели и не сгибались. Как назло, пошёл дождь, грязь под ногами стала жидкой, скользкой, и Игнат, торопясь дойти до дома, несколько раз упал.

В дом он завалился будто подзаборный пьянчужка. Василиса выглянула из спальни и ахнула испуганно.

– А я уже потеряла тебя! Что с тобой приключилось, Игнат? Ты пьян?

Игнат молча смотрел на жену, и взгляд его был странный, осоловелый. Он ведь только что был с ней, сначала плясал на поляне, а потом миловался на лесной опушке. Но настоящая Василиса стояла теперь перед ним такая же, как прежде: маленькая, бледная, недоступная. Светлые волосы её были заплетены в тугую косу, а голубые глаза отливали холодом. Получается, там, в лесу, с ним всё же была не она? Не она обвивала его шею горячими руками, не она страстно целовала его и прижималась к нему широкими бёдрами? От нахлынувших воспоминаний Игната бросило в жар, а потом его тело сковал ледяной холод. Конечно же, это была не она. Это была какая-то другая незнакомая девушка, не его жена, не Василиса. Как же он мог так ошибиться? Как посмел совершить предательство? Что же ему сейчас делать? Его охватил жгучий стыд, щёки покрылись густым румянцем. Это была истинная мука!

Игнат застонал и обхватил голову руками.

– Как ты захмелел, Игнат! Едва на ногах стоишь! Дай-ка я помогу тебе раздеться!

Василиса принялась стягивать с мужа грязную, насквозь промокшую одежду, а потом уложила его в постель, накрыла сверху одеялом – заботливо, почти нежно.

– Пойду на кухню, налью тебе кислого молока. Мать всегда наливала отцу. Помогает от похмелья, – тихо проговорила Василиса.

Но Игнат замотал головой. Только кислого молока ему сейчас не хватало! Его до сих пор бил озноб, и он не мог согреться даже под тёплым одеялом. Василиса внимательно всмотрелась в его пылающее лицо, поднесла руку ко лбу.

– Игнат, да у тебя жар! Простудился ты, захворал!

Мужчина снова глухо застонал и прикрыл глаза от бессилия.

– Догулял на своей Красной горке и простыл! – с укором сказала Василиса, но потом добавила: – Ничего, я тебя сейчас салом разотру да на тёплую печь положу. Вмиг оправишься. Печь все болезни вытягивает.

О последнем Василиса знала не понаслышке. Она напоила Игната тёплой водой и принялась выхаживать его так, как мать не раз выхаживала её в детстве. Целую неделю Василиса заботилась о муже, днями и ночами сидела возле него. Она протирала его кожу тёплой водой, вливала в рот по каплям травяные отвары, когда ему становилось совсем худо. Игнат то спал, тяжело дыша, то метался в бреду, крича на весь дом:

– Василиса! Василиса! Не уходи!

Кого он звал? Он звал ту, которая в лесу свела его с ума своей жаркой страстью. Ту, которая околдовала его томным взглядом, окутала длинными чёрными кудрями, опутала нежными руками. Игнат звал вовсе не жену, он звал ту, другую, без которой отныне не мог жить и дышать. Но Василиса, ничего не подозревая об измене, брала мужа за руку и шептала на ухо:

– Я тебя не брошу! Я здесь, рядом. Ты же мой наречённый супруг – перед Богом и перед людьми. Куда же мне от тебя идти? Некуда! Хотела сбежать, да не вышло, не позволили. Мать кожу мою жабью в сырую землю закопала, так что никуда мне теперь от тебя не деться, Игнат. Меня к тебе будто нитками пришили.

Вытирая непрошенные горячие слёзы, Василиса затягивала песню, подбирая слова на ходу:

Василиса знала, что Игнат не вспомнит потом ни её слов, ни тоскливых песен, а если и вспомнит, то наверняка сочтёт бредом, поэтому говорила и пела всё, что долгое время копилось в душе. И от этого ей становилось легче, будто постепенно невидимый груз падал с плеч.

Игната лихорадило целую неделю, а потом болезнь начала потихоньку отступать. Он пришёл в себя и начал понемногу есть – Василиса кормила его с ложки тёплым бульоном, поила парным молоком. С каждым днём Игнату становилось всё лучше, и вскоре он уже смог встать с постели, а когда в ноги и руки вернулась сила, он не стал засиживаться дома и пошёл на работу.

– Обождал бы ещё пару дней. Куда спешить? Не горит ведь, – сказала Василиса.

В голосе её прозвучало волнение, но Игнат не заметил этого. За те дни, пока он лежал в постели, он понял, что больше не может даже смотреть на настоящую Василису. Она ему не нужна – холодная, бесчувственная, неласковая. И забота её не нужна! Он смотрел на жену, когда она суетилась на кухне, готовя ему бульон или похлёбку, и ничего больше не чувствовал. Все былые чувства к ней испарились, в душе была пустота, с которой Игнат не хотел, не мог мириться. Жена стала ему не мила.

Он изнемогал от желания вновь увидеть ту Василису, которая с первого взгляда была похожа на его жену. Когда Игнат вспоминал ласки и поцелуи на лесной опушке, его вновь бросало в жар, к щекам приливала кровь и тело начинало дрожать. Это было изматывающее наваждение. Он заболел той другой Василисой, только от этой любовной лихорадки не спасут ни травы, ни примочки. Игнат сгорал от желания вновь увидеть загадочную девушку, но не знал, где её искать.

Несколько дней Игнат вместо работы ходил в лес, бродил между деревьями, кричал, аукал. Раз за разом он возвращался к той поляне, где впервые в жизни почувствовал себя счастливым. Но никто не откликался на его зов, и он возвращался домой злым и срывался на жене. Василиса терпеливо сносила ругань и бесконечные придирки мужа. Она видела, что Игнат переменился, стал холодным и злым. Он даже перестал делить с ней постель.

Мужчина не на шутку терзался. Ему казалось, что он сходит с ума, так хотелось ещё раз увидеть черноволосую искусительницу. Без неё он страшно тосковал, испытывал сильную, почти физическую боль. Он был расстроен как ребёнок, которого поманили игрушкой и тут же отобрали её.

И вот однажды девушка вновь появилась. Игнат возвращался с работы, понурив голову и сунув руки глубоко в карманы штанов. Он не спешил домой, пиная на ходу комья подсохшей грязи. Закатное солнце золотило рыжие кудри, ветер небрежно трепал их, бросая в разные стороны. Давно небритое лицо мужчины было бледным и печальным, будто что-то плохое случилось в его жизни, настолько плохое, что он никак не мог оправиться.

– Игнат!

Низкий женский голос прозвучал откуда-то издали, и Игнат тут же узнал, кто его зовёт. Обернувшись, он увидел свою возлюбленную, стоящую возле узкой тропки между деревьями. Сердце бешено застучало в груди, глаза заблестели, наполнились счастьем. Он же только что прошёл через то место – как мог её не заметить? Василиса, та другая прекрасная Василиса, стояла, укутавшись в цветной платок, чёрные волосы были распущены и свисали волнистыми прядями до талии. Игнат подбежал к возлюбленной, сжал её в крепких объятиях и прильнул к алым губам. Он, как жаждущий, хотел напиться ею. Страсть вспыхнула и вмиг разгорелась внутри него, превратилась в мощное пламя. Игнат торопливо и жадно покрывал поцелуями лицо и шею девушки, вдыхал её терпкий запах и никак не мог надышаться.

– Подожди же ты, шальной! Увидят нас здесь! – прошептала она.

Мужчина, опьянённый чувствами, совсем позабыл, что они стоят у тропки, по которой проходят люди с полей коротким путём. Он оглянулся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, подхватил Василису на руки и понёс её в кусты. Ноги запутались в ветвях, и он повалился на землю. Василиса, оказавшись сверху, засмеялась низким, хрипловатым смехом, а потом вскочила на ноги, скинула платок и расстегнула пуговицы на тёмном платье. Игнат замер, даже перестал дышать. Медленно раздеваясь, Василиса неотрывно смотрела мужчине в глаза. Взгляд её горел огнём, щёки пылали алым румянцем. Пухлые губы приоткрылись, обнажив ровные белые зубы.

Наконец она предстала перед ним совсем нагая – полная грудь с коричневыми сосками высоко вздымалась, белая кожа покрылась мурашками. Её тело было сильным, красивым и манящим. Самым сладостным было то, что она, эта чужая, незнакомая Василиса, добровольно отдавала ему всю себя. Не нужно больше было выпрашивать, вымаливать и брать силой. Василиса, как и он сам, сгорала от страсти. Она любила Игната, а больше ему ничего не нужно было.

Опустившись на колени, Василиса обвила руками шею мужчины, прижала его лицо к мягкой груди. Игнат застонал от восторга и вновь окунулся с головой в тёмную пучину своей страсти, в которой готов был утонуть...

* * *

– Я тебя больше не отпущу, не смогу без тебя жить. Я, пока от болезни отходил, чуть из ума не выжил от муки! Я люблю тебя, люблю больше жизни!

Так Игнат сказал Василисе, когда они, обессиленные от ласк, лежали на земле в обнимку. Он гладил чёрные кудрявые волосы девушки, вынимая из них сухую листву и травинки. На душе было неспокойно – Игнат одновременно ощущал тревожную пустоту и счастливую наполненность. В его руках находилось самое большое сокровище – любящая женщина, и он ни за что не хотел отпускать её. Вот только дома его ждала жена. Увы, брак стал для Игната обузой, тяжёлой ношей, от которой он захотел избавиться.

– А как же твоя жена? – спросила Василиса, будто прочитала его мысли.

Игнат недовольно хмыкнул и крепче прижал любимую к себе.

– Мне теперь до неё дела нет! Разведусь.

– Разведёшься? – усмехнулась девушка.

– Разведусь! Да, родители поднимут вой, но я не поддамся. Мы с тобой уедем отсюда. Сбежим! Я везде буду счастлив, лишь бы рядом была ты, а не она.

Василиса сорвала травинку и пощекотала ею голубые венки, вздувшиеся на лбу Игната.

– Так ведь ты обо мне ничего не знаешь! – насмешливо проговорила Василиса.

– Я знаю главное – то, что ты меня любишь. Больше ничего знать не нужно.

– Раз так, раз ты уже точно всё решил, то давай как можно быстрее сбежим. Чего ждать?

Василиса перевернулась на живот, приподнялась на руках и томно взглянула на Игната. В лице её читалась любовь, и снова он поразился тому, как она похожа лицом на его жену. Как две капли воды! Это было странно и даже пугающе.

– Сбежим хоть завтра! Как захочешь, так и будет! – радостно ответил Игнат.

Девушка посмотрела на него пристально, прищурив глаза, будто ждала, что он возьмёт и передумает. Но её дерзость лишь подстёгивала чувства Игната.

– Неужели и вправду не побоишься вот так взять и всё изменить? – спросила она.

– Не побоюсь! За тобой хоть на край земли пойду! – воскликнул он и звонко поцеловал её.

– На край земли не нужно, – задумчиво проговорила Василиса, а потом спросила: – В наших лесах есть такое Зелёное озеро. Слыхал?

Игнат кивнул, и Василиса продолжила:

– Недалеко от того озера стоит избушка. Там тётушка моя живет. К ней-то мы и отправимся.

Лицо Игната вытянулось от удивления.

– Тётушка твоя у Зелёного озера живёт? – спросил он. – Как же так? У нас в деревне болтают, что те места нечистые, кикимор, жаб и прочей нечисти там полно! Местные в ту сторону не ходят уже много лет. Говорят, там нежить лютует.

Василиса улыбнулась.

– Ты не бойся. Там мой дом, никто тебе зла не причинит.

Игнат отстранился от девушки, щёки которой от возбуждения покрылись алым румянцем. Ему стало не по себе от её слов. Он думал, что они с Василисой сбегут далеко-далеко, осядут где-нибудь в незнакомом городке или деревне, Игнат найдёт работу, и заживут они припеваючи, в любви и счастье. А что теперь? Василиса хочет скрыться от всех в лесу, который зовётся нечистым? Там их искать не будут, это понятно, да только как же там им жить-то в одиночестве? Что делать в глухих лесных дебрях?

– Все тропы к Зелёному озеру давным-давно позаросли, – неуверенно произнёс он. – Дойдём ли?

И снова Василиса загадочно и хитро улыбнулась, сверкнув белыми зубами.

– Дойдём, любимый мой, дойдём. Я дорогу хорошо знаю. С закрытыми глазами проведу.

– Как же мы в лесу без людей-то будем жить? – спросил Игнат, почёсывая затылок.

– Тебе, кроме меня, никто не нужен, ты сам так сказал. И мне нужен только ты.

Девушка поцеловала Игната, и по телу его вновь потекло приятное тепло. Когда она касалась его, он был согласен на всё. Испокон веков у женщин была и есть особая любовная власть над мужчиной, хоть и временная, но сильная и опасная. Мужчины и сами не замечают, как склоняют голову, покоряясь той власти. Вот и Игнат поддался, покорился своей пылкой возлюбленной.

– Как скажешь, так и будет. Пойду с тобой к Зелёному озеру, – изнемогая от нестерпимо горячего жара в теле, проговорил он. – Прямо сейчас и пойдём!

– Не торопись, – прошептала ему в ухо Василиса, – через неделю буду ждать тебя на этом самом месте. Придёшь – будешь счастлив со мной до конца своих дней. Ну а если не придёшь, то больше никогда меня не увидишь, так и знай.

Внезапно рядом раздалось громкое кваканье. Игнат глянул вниз – на его ноге сидела огромная жаба. Он брезгливо стряхнул её, отодвинулся в сторону, но Василиса строго взглянула на него.

– Ты сестриц моих не обижай!

– Каких ещё сестриц? – испуганно пробормотал Игнат, а потом добавил: – Ты, Василиса, ведьма, что ли? В проклятом лесу живёшь, жаб сестрицами называешь!

– А если вдруг и ведьма, то что тогда? Разлюбишь?

Взгляд девушки стал ледяным, и внутри у Игната будто что-то оборвалось.

– Нет, – уверенно ответил он. – Я тебя никогда не разлюблю. Будь ты хоть самой дьяволицей!

Василиса рассмеялась, запрокинув голову.

– Не дьяволица я и не ведьма! А жаб сестрицами зову, потому что выросла с ними. Я ведь сиротка, Игнат. Меня в младенчестве у Зелёного озера оставили. Для кого-то те места прокляты, а для меня они стали домом. Тётушка меня подобрала, пожалела, взяла к себе. Я росла у Зелёного озера, как дикая озёрная кувшинка. Детям свою любовь нужно дарить кому-то, вот я и подарила её жабам, они стали мне родными сестрицами. Ближе них у меня никого не было. Тётушка как-то раз увидела меня в окружении сестриц и дала мне жабью кожу, научила оборачиваться жабой. В жабьем обличье я впервые увидала тебя. И так ты мне приглянулся, что не утерпела, обернулась собой и пустилась в пляс, хотя до того момента никогда прежде не плясала!

Василиса положила голову Игнату на грудь, и он почувствовал на коже горячие капли – девичьи слёзы. Рассказ возлюбленной сильно встревожил мужчину, но он и вида не подал, что ему страшно.

– Прости меня, Василиса! На твою долю выпали тяжёлые испытания. Ты всю жизнь была одна, нелегко тебе пришлось! Но теперь у тебя есть я, и я всё для тебя сделаю.

– Я люблю тебя, Игнат. Всё, что я хочу, – чтобы ты стал моим мужем.

Игнат крепко обнял девушку, прижал к груди, вдыхая её запах. Он твёрдо решил уйти с ней во что бы то ни стало. Ничто его не остановит.

Когда они с Василисой расстались, с трудом разомкнув объятия, девушка долго смотрела на него печальным взглядом, а потом достала из узелка, подвешенного к платью, что-то маленькое, тёмное, похожее на камень, подбросила в воздух. Камень взлетел высоко, к самым вершинам осин и берёз, расправился в воздухе, словно большой, тёмный парус, а потом опустился и накрыл Василису. И вмиг не стало её, лишь большая коричневая жаба поскакала прочь от него.

– Василиса! – крикнул Игнат вслед жабе. – Я люблю тебя! Я вернусь на это место через неделю!

Но вернуться ему было не суждено.

Глава 9

Новорождённое дитя

Игнат резким движением распахнул дверь и громко позвал:

– Василиса!

В доме было тихо. Василиса, наверное, унесла корм свиньям или доила корову. Игнату тоже нужно было идти в хлев, чтоб хорошенько вычистить его, но он решил, что не пойдёт, пока не поговорит с женой. Его переполняли самые разнообразные чувства: любовь, удивление, восторг, нежность, страсть. Он хотел скорее объясниться, рассказать всю правду, не откладывая на потом. Он не какой-нибудь подлец, не станет обманывать. Скажет всё как есть. А если Василиса начнёт плакать – пусть плачет. Станет злиться, ругаться – пускай. Игнат всё стерпит. Недолго ему осталось терпеть – через неделю он воссоединится со своей мечтой, с другой Василисой, и вместе они начнут новую жизнь, а о старой он быстро забудет.

Игнат оглядел дом. Этот дом принадлежал ему по праву, но ничего больше его здесь не держало, он будто уже стал чужим.

Минуты в ожидании тянулись медленно. Мужчина ходил туда-сюда, поглядывал в окно, но так и не заметил у хлева ничего, что выдавало бы присутствие Василисы: ни пустых вёдер, ни вил, оставленных у дверей, ни знакомого скрежета двери. Тогда Игнат задумался. Нет её в хлеву! Тогда где же она? Куда ушла?

На душе у него заскребли кошки. Василиса всегда была дома, а теперь её, как назло, нет. Может, случилось что, пока его не было? Игнат вновь принялся ходить взад и вперёд. Он то сжимал, то разжимал кулаки, начиная нервничать и злиться. И тут до него донёсся звук стукнувшей калитки. Кто-то вошёл во двор и направился к дому – по траве зашуршали торопливые шаги.

– Ну наконец-то! Явилась! – недовольно пробубнил он и крикнул, распахивая входную дверь: – Василиса! Иди скорее сюда, разговор есть!

Но в сенях стояла не Василиса, а Иринушка – раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Тяжело дыша, она вошла и рухнула на лавку у двери.

– Мама? Ты чего прибежала? Случилось что? – нетерпеливо спросил Игнат.

– Случилось, миленький зятёк. Случилось! Ты только не волнуйся, хорошо? – прошептала она.

Глаза её были влажными от слёз, губы подрагивали.

– Ну же, говори скорей! С Василисой что?

Иринушка поднялась, схватила Игната за плечи и проговорила:

– Василисушка-то наша на сносях! Едва дитё не потеряла! Но ты не переживай, слава богу, всё обошлось! Она сейчас у лекарки Настасьи, спит. Кровь остановили, и ребёночек внутрях остался.

Иринушка всхлипнула, прижала кончик платка к дрожащим губам.

– Счастье-то какое, Господи! – улыбнувшись, проговорила она, глядя вверх, в потолок, будто хотела через потолок рассмотреть самого Господа Бога, который подарил им такую долгожданную радость.

Игнат побледнел как покойник, обхватил голову руками, лицо его сморщилось, будто он вот-вот заплачет. Но щёки его были сухими, ни одной слезинки не выкатилось из глаз.

– Как на сносях? – с глухим стоном спросил он.

– А вот так. Понесла от тебя моя доченька. Скоро ты отцом станешь, а я – бабушкой. Семейство ваше пополнится! А ты, зятёк, не рад, что ли?

Игнат посмотрел на тёщу, пожал плечами, взгляд его был странный, будто испуганный.

– Поди просто захворала?

– Да что ты, миленький! Какая хворь? У неё уж живот виден. Не знаю, почему она тебе ничего не рассказала. Может, боялась сглазить или ещё чего...

Игнат принялся ходить туда-сюда, точно так, как ходил до прихода Иринушки. Только теперь он уже не ждал жену, а думал, что делать. Лицо его пылало от гнева, кулаки сжались и уже больше не разжимались.

– Да не может этого быть! Наверняка ошибка! – воскликнул он.

Иринушка фыркнула, лицо её недовольно вытянулось.

– Какая ошибка? Ты, что же, с ней как с женой не жил? – строго спросила она.

– Ну жил! – недовольно пробубнил он.

– И какая тогда может быть ошибка, если жена твоя от тебя понесла?

Иринушка схватила зятя за руку и повела за собой.

– Пошли, своими глазами увидишь и успокоишься! Василисушке теперь не сомнения, а поддержка нужна.

Игнат плёлся за тёщей с таким видом, будто она вела его на заклание – сгорбившись, понурившись, едва переставляя ноги. Перед глазами его стояла обнажённая, желанная Василиса, в голове звучали её последние слова: «Через неделю буду ждать тебя на этом самом месте. Придёшь – будешь счастлив со мной до конца своих дней. Ну а если не придёшь, то больше никогда меня не увидишь...» И чем ближе они подходили к дому лекарки Настасьи, тем громче эти слова звучали внутри него и в конце концов и вовсе превратились в удары невидимого молота.

Иринушка между тем завела Игната в дом, и он, не слыша ничего из того, что твердили ему обе женщины, отыскал глазами Василису, лежащую на лавке, и тут же направился к ней. Она лежала с закрытыми глазами, и кожа её казалась белой и восковой, будто она была мёртвая. Игнат наклонился, чтобы послушать, дышит ли она, и тут Василиса открыла глаза, да так резко и неожиданно, что мужчина вздрогнул, отпрянул от неё.

– Игнат... – слабо выдохнула она и прижала руки к животу. – У нас с тобой ребёночек скоро родится!

Игнат шёл сюда с твёрдым намерением разоблачить враньё, но теперь, глядя на округлившийся живот жены, он понял, что она не врёт. В чреве Василисы и вправду росло дитя. Под широкими юбками этого было не видно, но теперь, когда на ней была лишь тонкая рубашка, он явно видел эту ранимую, беззащитную женскую округлость. Всё разом оборвалось у Игната внутри – все мечты, надежды, вспыхнувшие на стороне чувства, – всё полетело вниз, разбилось вдребезги.

А потом Василиса взяла его руку и приложила к своему животу, и Игнату почудилось, что там, внутри тёмной утробы, кто-то пошевелился. Говорят, отцы не умеют любить детей так, как любят их матери. Это не так. Отцы любят их не меньше, а иногда и больше, просто редко говорят о своих чувствах. Сердце большого и сильного мужчины дрогнуло и затрепетало, едва он почувствовал шевеления маленьких ручек и ножек, глаза наполнились слезами. Он уже любил своё родное дитя, он уже хотел уберечь его от всех бед и напастей. Это был его ребёнок, его кровь, его частица, его продолжение в этом мире. Слёзы покатились по щекам, и Игнат, устыдившись своих чувств, отдёрнул руку от живота Василисы, отвернулся и вытер лицо ладонью.

– Чего раньше не сказала? – нарочито недовольным тоном проговорил он и, не дав жене ответить, продолжил: – Меньше надо тяжёлые вёдра таскать! Надсадилась, и вот, чуть выкидыш не случился! С этого дня будешь в постели лежать, я сам всю работу по дому буду делать.

– Вот и правильно, Игнатка! – хлопнув в ладоши, проговорила Иринушка, стоящая за его спиной. – Дай Василисушке отлежаться, позаботься о ней, а то у меня на душе неспокойно!

Игнат по-прежнему строго смотрел на жену, но злобы и ненависти в его глазах больше не было. Всё ушло, всё стихло. Теперь Василиса не просто жена, она мать его будущего ребёнка, а это совсем другое. Игнат уже в тот момент понял, что не уйдёт к Зелёному озеру вместе с той другой Василисой. Никуда он не денется теперь от своей семьи. Пусть не всё у них гладко да сладко, но он родного ребёнка не бросит, не оставит бегать по деревне сиротой. Судьба любит спутывать тропинки, по которым ходят люди. Вот и он оступился, пошёл не той тропкой. И чуть было совсем не ушёл в непроходимые лесные дебри!

– Игнат, – слабым голосом позвала Василиса. – Домой хочется! Забери меня отсюда.

– Заберу. Я за тобой и пришёл. За вами... – тихо и покорно ответил он.

Иринушка помогла дочери одеться, а потом Игнат подхватил её на руки и понёс к дому. И было ему легко – и телу, и душе. Василиса положила светлую кучерявую голову мужу на плечо, и от этого Игнат вновь почувствовал к ней былую нежность. Он уткнулся лицом в волосы жены, вдохнул их запах. Она пахла теперь их домом: кислыми щами и дегтярным мылом, которым натиралась в бане каждую субботу. Запах этот больше не будил в его теле дрожь, но он был ему родным. Когда человек роднится с чем-то, ему сложно потом с этим расставаться – будто кусок собственного тела приходится отрывать.

– Мне сон плохой снился, Игнат, – шепнула ему на ухо Василиса, когда он донёс её до дома и уложил на постель: – Будто ты в озере утоп... Я на тебя с берега смотрю, а ты на дне лежишь, глаза у тебя круглые, выпуклые, рот открыт, и из него рыбы выплывают одна за другой.

Игнат усмехнулся, накрыл жену одеялом и, к своему удивлению, погладил её ласково по голове, будто она была ребёнком. Только теперь он заметил, что на полу у их постели – засохшие пятна крови.

– Тебе поесть надо. Я сейчас пол затру и кашу тебе сварю.

– Сам сваришь? – удивлённо спросила Василиса.

– Конечно, сам! – улыбнулся Игнат.

Улыбка его была доброй, и он впервые увидел, как вечно холодные глаза жены потеплели, стали почти зелёными. Он взял ведро и старую тряпку и принялся вытирать с пола кровавые пятна – следы чуть не случившейся беды.

* * *

Игнат не пришёл на встречу с возлюбленной в указанный день. Сначала он хотел пойти и объясниться с ней, попрощаться по-человечески, но потом решил, что так выйдет только хуже – он опять разнервничается, а уж если вдобавок Василиса начнёт плакать, то тогда совсем ему худо придётся. Женские слёзы не каждый мужик вынесет.

За прошедшую неделю, пока Игнат ухаживал за беременной женой, он принял всё, что с ним случилось, смирился и успокоился. Сердце его ныло от тоски, но он сжимал зубы, терпел, загружал себя работой и домашними делами, чтоб не думать о Василисе, не вспоминать их ласки и разговоры. По ночам у дома слышалось кваканье, и Игнат боялся выглянуть в окно, думая, что там Василиса ждёт его со своими сестрицами-жабами. Казалось, что если он увидит её, то не выдержит, бросится в желанные объятия и больше никогда домой не вернётся.

Иногда Игнату становилось так невыносимо горько, что он плакал, злился на себя за слабину и всё равно плакал, вытирая слёзы рукавом. А иной раз ему снились жуткие кошмары – будто Василиса, его возлюбленная, приходит к нему, ложится рядом, целует нежно. Он смотрит на неё, а кожа на лице Василисы серая и гнилая, глаза подёрнуты белой пеленой, как у покойницы, а губы чёрные и безобразно распухшие. Игнат кричит, да только крика не слышно – лишь рот его открывается и закрывается беззвучно. Василиса вновь целует его, а затем, обернувшись жабой, садится на грудь и душит. Телесный жар сменяся смертельным холодом. Игнат просыпался, дрожа так, будто спал в сугробе. Чтобы унять дрожь, он накрывался с головой одеялом и принимался читать молитвы, так и читал до самого утра, потому что засыпать было боязно.

В остальном жизнь молодой семьи была спокойной – такой, какой не бывала прежде. Василиса, отлежавшись, вернулась к домашним делам и стала относиться к мужу, если не с любовью, то с искренним теплом и уважением. Игнат, как и обещал, заботился о ней, берёг от тяжёлой работы, старался пораньше возвращаться домой. Ему нравилось смотреть на растущий Василисин живот, каждый раз прикасаясь к нему ладонью, чтобы почувствовать пиночки ребёнка, которые становились всё сильнее и ощутимее, он испытывал душевный трепет.

– Сын! Мой сын! – как-то раз с гордостью произнёс Игнат.

– Может, девочка, – прошептала Василиса, не отрывая глаз от вышивания.

– Да нет же! Пинается так, что сразу чувствуется силушка богатырская! Точно сын! Богданом назову!

Василиса не ответила, но губы её расплылись в счастливой улыбке.

– Ты будешь хорошим отцом и сыну, и дочке, – сказала она и посмотрела мужу в глаза.

Игнат не стерпел, улыбнулся в ответ, лицо его засветилось от гордости и любви.

* * *

Пролетело лето – в заботах и работах, как всегда это бывает на деревне. Потом всё вокруг накрыла дождливая осень, разбросала листву, затуманила поля. К концу осени живот Василисы стал таким большим и тяжёлым, что она ходила по двору, поддерживая его снизу руками. Игнат начинал ругаться, если видел её с ведрами или лопатой, поэтому она уже не знала, чем себя занять, мучаясь от безделья.

– Лежала бы в постели! Наработаешься ещё, как родишь! – ворчал он, когда видел, что Василиса опять суетится на кухне, поддерживая живот.

– Не могу я днями напролёт лежать! Я скоро совсем жиром заплыву от безделья! – возмущённо отвечала она.

Василиса и вправду сильно раздобрела за время беременности. Все её пытались повкуснее накормить: и мать, и свекровь. Игнат опять стал приносить ей с базара пряники да калачи. Щёки и бока Василисы округлились, но так она была даже милее, чем раньше.

О другой Василисе Игнат всё ещё вспоминал, но каждый раз, поймав себя за этими мыслями, стыдился их. О своей измене жене он так и не рассказал, но отчего-то ему казалось, что она и без этого всё знает. Иногда Василиса и вправду смотрела на него слишком пристально, с немым укором, а потом задумчиво отводила глаза в сторону. Будто знала его тайну. Игнату от её взгляда становилось стыдно, и он клялся себе, что никогда больше жену не обманет.

Черноволосая любовница много раз мерещилась Игнату в деревне. Только увидит он вдалеке тёмную девичью косу, или яркую юбку, или высокий стан да прямую спину, и всё, думает – она. Но каждый раз он ошибался. Черноволосой Василисы в деревне не было и быть не могло. Он стал себя убеждать в этом каждый раз, когда вновь видел в ком-то её черты.

Но однажды, в один из первых зимних дней, Игнат шёл в кузницу и решил сократить путь, пройдя через лесок. Когда он увидел между деревьями чей-то высокий силуэт и мелькнувший алый платок, он уже не вздрогнул от предчувствия, не повернулся в ту сторону. «Баба какая-то, ходит и ходит. Может, яблоки подмороженные собирает детям на лакомство!» – так подумал он и прошёл мимо. Но потом он всё же несколько раз оборачивался и каждый раз видел, что алый платок движется следом за ним, не отстаёт. Тогда Игнат остановился и крикнул:

– Ау! Кто там? Заблудилась ты что ли, девка? Выходи сюда, не бойся, укажу дорогу!

И она вышла к нему – красивая, высокая, с алыми щеками, с выбившимися из-под платка косами. Встала напротив и улыбнулась грустно.

– Василиса? – еле слышно пробормотал Игнат.

Первым его желанием было развернуться и бежать от неё что есть сил. Бежать, как можно дальше, пока хватит дыхания. Но Игнат не побежал – стоял на месте как вкопанный, смотрел и не мог насмотреться.

– Василиса... – снова прошептал он, а другого ничего сказать не мог, язык не ворочался.

Даже если бы какая-то неведомая сила его прямо сейчас толкнула бежать прочь, он бы не смог и шагу ступить, Василиса была слишком близко и тянула к себе, точно магнит. И он пошёл к ней, медленно переставляя ноги, пошёл, не в силах бороться с этим искушением. Как тяжело и мучительно он страдал без неё первое время, как мучился, думая, что никогда они больше не пересекутся, не встретятся. И вот она вновь рядом, совсем близко – красивая, желанная, пахнущая лесным мхом, страстью и томной горечью.

– Василиса... – хрипло выдохнул Игнат, уткнувшись лицом в густые, чёрные волосы.

Она обхватила руками его шею, прильнула к нему всем телом, коснулась тёплыми, влажными губами его губ.

– Скучал? Может, всё-таки уйдёшь со мной к Зелёному озеру? – шёпотом спросила она.

Дыхание её было тёплым и сладким, как мёд.

– Уйду! – не задумываясь, ответил он.

Дрожа от закипающей страсти, Игнат резким движением разорвал платье на груди Василисы и прильнул губами к нежной коже, к пухлым коричневым соскам. Вновь всё вокруг перестало существовать, наполнилось сладкой, тягучей тьмой, в которой слились воедино два любовника.

* * *

Игнат очнулся у дома. На улице стояла тёмная ночь, с неба падали крупные хлопья снега. Он стоял, задрав голову, и снежинки мягко ложились ему на лицо, таяли, превращаясь в капли воды. Сколько он уже тут стоит? Он весь продрог, руки покраснели от холода, ноги же, наоборот, жгло огнём. Он вспомнил жаркое женское дыхание, обжигающее кожу, длинные волосы, опутавшие его тело, словно сеть, острые ногти, царапающие спину и плечи. Игнат коснулся рукой шеи – на ней снова была запёкшаяся кровь.

– Василиса... – закричал он в чёрное небо. – Мучить теперь меня будешь? Я ведь так долго не протяну!

На окне шевельнулась занавеска, но Игнат этого не видел. Он увидел жену лишь тогда, когда она вышла на крыльцо, сонная и укутанная в одеяло.

– Игнат? – тревожным голосом окликнула она.

Он очень медленно повернул к ней голову, лицо его было мокрым от снега и слёз. Он пошатывался, точно пьяный, и Василиса всё поняла, нахмурилась.

– Заходи скорей в дом! – строго сказала она.

И тут он упал на колени и взмолился:

– Прости! Прости меня, Василиса! Я ничего не могу с собой поделать! Я не достоин тебя!

– Игнат, зайди в дом. Ты пьян! Соседи услышат, начнут судачить об нас!

Она открыла дверь нараспашку, и Игнату ничего не оставалось, как войти. Дома ему стало ещё хуже, стыд и вина навалились на него непомерной тяжестью. Он принялся ходить из угла в угол, шатаясь и тяжело дыша, хватаясь за горло, как в приступе удушья. Василиса с тревогой в глазах смотрела на него, а увидев кровь на порванной рубахе, испуганно ахнула.

– Да ты весь в крови! Поранился? Дай мне обмыть рану и смазать её.

Она налила в чашку воды, взяла чистую тряпицу и подошла к мужу. Но Игнат отмахнулся от неё – чашка вылетела из рук Василисы, упала и разбилась на множество осколков, вода растеклась по деревянным половицам.

– Да что с тобой? – воскликнула Василиса.

Игнат остановился и посмотрел на жену удивленно.

– Ты ведь знаешь, что я люблю её больше жизни? Что я страдаю, сохну по ней? Что я медленно умираю без неё?

– О ком ты говоришь? – тихо спросила Василиса.

Лицо её напряглось, уголки губ поползли вниз.

– О той, другой моей Василисе. Мы с ней сошлись на Красной горке. И с тех пор я сам не свой! Знай, если бы не сын, которого ты носишь под сердцем, я бы давно ушёл вместе с ней! Я с тобой только ради него.

Игнат подошёл к жене и по-хозяйски положил ладонь на её круглый живот. От этого прикосновения Василису пронзила резкая боль. Она охнула, согнулась пополам. Игнат сразу понял, что с ней что-то не так. Василиса скорчилась и закричала.

– Жена, рожаешь? Говори, не молчи! – закричал он, присев на корточки и поддерживая Василису за плечи, чтобы она не упала.

– Сама не знаю. Рожать же ещё рано... – испуганно выдохнула Василиса.

Отдышавшись, она разогнулась, подошла к окошку, задёрнула занавеску и тут же снова застонала, сжав зубы от невыносимой боли. Игнат подскочил к ней, помог сесть на лавку.

– Побегу за лекаркой! Видать, роды начались раньше времени! – взволнованно проговорил он.

Василиса ничего не ответила, она сидела на лавке, обхватив руками живот, и раскачивалась вперёд-назад. На Игната она не смотрела, но он видел, как из её глаз катятся по щекам крупные капли слёз. Ему стало так стыдно за свою пылкую речь, что он густо покраснел, а потом стремительно выскочил из дома, хлопнув дверью.

– Это всё из-за меня! Снова я виноват! – твердил он впопыхах, пока бежал за помощью. – Если с ней или с ребёнком что-то случится, то вся вина будет вечно лежать на мне.

* * *

Посреди ночи дом Игната и Василисы огласил звонкий плач новорождённого. Родители с той и с другой стороны во главе с новоиспечённым отцом, томящиеся в ожидании уже несколько часов под окнами роженицы, всполошились, заулыбались и принялись обнимать друг друга от радости.

– Внук родился! Ну надо ж, дожил! – громко воскликнул отец Игната.

– Внук или внучка! Мы и парню, и девке будем рады! – счастливо улыбаясь, пропела Иринушка.

Первым в дом вошёл Игнат. Щёки у него раскраснелись от холода, глаза сияли яркими огнями от счастья. Скинув у входа фуфайку, он прошёл в спальню. Василиса лежала на кровати, прикрыв глаза от усталости. Коса её была расплетена, волосы разметались по подушке. Лицо жены было измученным, но очень красивым. Правду говорят, что роды меняют женщину. Игнат уже сейчас видел эту перемену. За эти несколько часов Василиса будто превратилась из симпатичной девушки в красивую женщину-мать.

Открыв глаза, Василиса взглянула на мужа и отвернулась к стене. В этот момент повитуха, принимавшая роды, поднесла к нему туго запеленованного младенца. У него было круглое красное личико, маленький носик и пухлые губки.

– Красавец! – с благоговением проговорил Игнат.

– Не красавец, а красавица! Девка у тебя народилась, папаша! – ухмыльнулась повитуха и вложила растерянному мужчине в руки кулёк с ребёнком.

– Как девка? Поди плохо рассмотрела? – громко заворчал свёкор и тут же сплюнул на пол и растёр ногой.

– Не переживай, дед, я всё хорошенько рассмотрела! Сколь лет смотрю – ни разу ещё не ошиблась! – захохотала повитуха.

– Радость-то какая! Василисушка, умница наша, доченьку родила! – заворковала Иринушка, прижав руки к груди. – Сердце того и гляди из груди от счастья вырвется.

– Девка! Ну и ну! – снова заворчал свёкор.

– Чего ворчишь, дед? Всё правильно она родила – сначала няньку, а потом уж Ваньку. Слышал такую поговорку? – шутливо спросила она.

Иринушка нагнулась к дочери и поцеловала её в потный лоб.

– Ты моя умница. Никого не слушай! Слышишь, доченька? Ты такую чудную девочку родила: крепкую, здоровую! Помнится, когда ты-то у меня народилась, так батя твой неделю домой не заходил, расстраивался. А потом с рук тебя не спускал, полюбил больше жизни! Вот и у вас в семье теперь всё наладится. Теперь уж точно всё будет хорошо!

Иринушка подошла к Игнату, поднялась на цыпочки и заглянула через его плечо. Ей не терпелось полюбоваться на внучку, но едва она увидела маленькое детское личико, как вся затряслась, будто от холода. Улыбка медленно сошла с её губ, брови поползли вверх, румянец поблёк, и на лице резко обозначились морщины.

– О, Господи! – воскликнула Иринушка и прижала руки к груди.

– Что такое? – громко спросила повитуха.

Игнат обернулся, удивлённо глядя на тёщу.

– Что с тобой, мама? Что-то с девочкой моей? – испуганно спросила Василиса, приподнимаясь с кровати.

Повитуха взяла у Игната младенца, посмотрела на круглое личико и пожала плечами.

– Ты чего пугаешь-то? Хорошее, здоровое дитё. Раскрасавицей будет! Вон какая чернявая! – проговорила она и отдала ребёнка Василисе.

– Ты чего, жёнка? С ума, что ли, сошла от радости? – строго спросил Василий, приобняв трясущуюся Иринушку за плечи.

Но она оттолкнула его и попятилась к двери.

– О, Господи! – снова прошептала она и выбежала из дома.

Василий выскочил на улицу следом за женой, но догнать её так и не смог – Иринушка скрылась в темноте так быстро, будто не бежала, а взяла и растворилась в ней.

Глава 10

Предчувствие беды

Было ещё совсем темно, когда Иринушка подошла к дому Матрёны и Якова Афанасьича. Она тихонько постучала в дверь и отошла от неё на пару шагов. В последний раз ведьма была не в духе, разозлилась непонятно из-за чего и прогнала их с Василисой, запретив им впредь являться к ней. Но теперь Иринушке некуда было деваться. Ей нужна была помощь или хотя бы совет той, которая видит и чует больше, чем обычные люди.

Подышав на озябшие руки, Иринушка подошла к двери и постучала ещё раз. За дверью послышались лёгкие, торопливые шаги, засов, тяжело сдвигаясь, скрипнул, дверь распахнулась, и перед Иринушкой предстала красивая молодая девушка. Густая русая коса её была уложена вокруг головы, как корона. Она кивнула в знак приветствия, и у Иринушки по спине прошёл озноб.

– Здравствуйте... Мне бы увидеть Матрёну, – растерянно проговорила женщина, обхватывая себя руками.

– Милости прошу, проходите, я её позову! – тонким, приятным голосом ответила девушка и запустила Иринушку в дом.

Иринушка оказалась в доме, но по-прежнему дрожала. Перед глазами стояло личико новорождённой внучки, и она никак не могла унять волнение, то и дело вздыхая. Ещё и тут будто было зябко. Печи, наверное, ещё не затопили...

– Опять ты, бабонька? – вдруг услышала она вместо приветствия и вздрогнула от неожиданности. – Чего тебе опять здесь понадобилось?

Матрёна встала посреди кухни, окинула недовольным взглядом поникшую гостью и снисходительно кивнула. Иринушка не могла не заметить, как красива ведьма, будто годы её не вперёд идут, а вспять. Ни седого волоска в тёмной косе, ни единой морщинки на лице. Она, по сравнению с Матрёной, казалась совсем старой.

– Лесана! – окликнула ведьма молоденькую девушку. – Иди пока скотине корм задай! Чего встала?

Девушка ещё раз доброжелательно посмотрела на Иринушку, потом на Матрёну – дерзко, с вызовом, слегка поклонилась и вышла.

– Помощница? – шёпотом спросила Иринушка.

– Кабы там! Невестка! Мнит о себе бог знает что! Никакого уважения к старшим. Но сын любит её без памяти, – недовольно проговорила Матрёна.

– Вот как? – удивилась Иринушка и поспешно добавила: – Поздравляю! Красивая девица. Пусть в молодой семье будет мир да лад!

Матрёна в ответ только хмыкнула недовольно, потом поставила на печь котелок и, отодвинув в сторону льняную шторку, взяла из буфета две глиняные чашки.

– Чаем напою, коли пришла. А пока я травы завариваю, ты рассказывай, с чем на этот раз пожаловала.

И Иринушка, теребя каёмку, нашитую на подол платья, без лишних предисловий рассказала Матрёне в спину всё, что так долго скрывала и камнем носила на душе: как тайно родила первую, нежеланную дочь, как унесла её той же ночью к Зелёному озеру, как оставила её там в траве на высоком берегу на верную смерть. Рассказала, как потом эта загубленная девочка мерещилась ей – мёртвая, гнилая, страшная, не давала спокойно жить.

– Несколько часов назад дочь моя, Василиса, родила дитя, – хриплым голосом закончила она. – И это рождённое дитя – одно лицо с той девочкой, которую я загубила. Похожа на неё, как две капли воды! Что же мне делать, Матрёна? Как же мне жить-то сейчас?

Проговорив это высоким, полным отчаяния голосом, женщина вновь закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Вот это дел ты наворотила, голубушка... – нараспев протянула Матрёна, скривив красивые губы в недоброй улыбке. – Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь в том, что женщина – самое любящее и при этом самое безжалостное создание. Даже дикий зверь не так жесток, он бережёт от опасности своих детёнышей. Ты дала жизнь и тут же отняла её. А потом решила, что тебе это так просто сойдёт с рук. Да ты этим самым поступком прокляла себя и весь свой женский род! Вот так-то.

С каждым словом голос Матрёны звучал жёстче и громче. Последние слова она страшно выкрикнула Иринушке в ухо, стоя прямо над ней. А та плакала от запоздалого раскаяния и бессильной ярости на саму себя.

– И что мне теперь делать? Как избавиться от проклятья? – спросила она сквозь слёзы.

– Никак! – холодно и безучастно ответила ведьма и тут же добавила: – Ты сама виновата! Дочь твоя страдает, а внучку ещё больше страданий ждёт. Если, конечно, она не помрёт в ближайшие недели или месяцы. Тьма над ней с момента рождения повисла. И всё из-за тебя!

Иринушка уронила голову на стол и завыла.

– Помоги, Матрёнушка! Хоть чем-нибудь помоги мне, защити невинное дитя! Душу из меня вынь, но помоги!

Матрёна выпила залпом остывший чай из глиняной чашки и вышла из кухни. Её долго не было, и Иринушка уже решила, что она и вовсе не вернётся больше. Но Матрёна вернулась. Сунув ей в руки смотанную из тряпок и сухих трав куколку, она торопливо заговорила:

– На, положи эту мамку-берегиню в колыбель. Она сбережёт того, кто за неё держится. А сама отдай внучке любовь, которую должна была отдать своей загубленной девочке. Всё. Больше ничем помочь не смогу. Ступай.

Выйдя на улицу, Иринушка почувствовала облегчение. Может, от того, что наконец-то выговорилась, разделив свою тяжесть с другим человеком. А может, от того, что держала в руке обережную куколку, в силу которой верила больше, чем в силу молитвы.

* * *

Новорождённую назвали Иулианой, но родители и вся родня стали звать её ласково Уленькой. Девочка была улыбчивой, спокойной, совсем не крикливой. Василиса, вскоре после родов вернувшаяся к домашним обязанностям, успевала переделать все дела, пока Уленька сладко спала в колыбели. Обережная куколка всегда лежала при ней. Василиса сначала рассмеялась, когда мать положила её рядом с девочкой, но решила не спорить. Вреда от куклы нет, и ладно. Мать в последнее время вообще вела себя странно, заходила редко, ссылаясь на плохое здоровье. А вот свекровь часто приходила водиться с маленькой внучкой.

Игнат в дочери души не чаял. Едва приходил с работы, тут же брал её на руки, качал и пел песни. Девочка улыбалась беззубым ртом, что приводило молодого родителя в ещё больший восторг.

– Не держи долго, не приучай к рукам, а то она потом кричать начнёт, – строго говорила свекровь.

– Да не могу я её не держать, маменька! Будь на то моя воля, я бы круглые сутки её качал! – смеясь, отвечал Игнат.

Василиса улыбалась, глядя, как муж возится с малышкой. С каждым днём сердце её всё сильнее наполнялось теплом и любовью, будто раньше оно было заледеневшим, а теперь оттаяло. Она не хотела возвращаться к тому разговору, который начал Игнат в день, когда Уленька появилась на свет. Игнат больше ничего не говорил о другой женщине, и она решила, что он образумился.

И вот однажды, уложив дочь пораньше спать, Василиса достала из сундука ажурную шаль, накинула её поверх рубашки, расплела косу, пощипала щёки для румянца и взглянула на себя в зеркало. Убедившись в том, что она по-прежнему свежа и красива, Василиса села к окну и стала поджидать мужа. Когда Игнат наконец пришёл, весь заметённый снегом, который с самого утра накрывал деревню плотной пеленой, Василиса усадила его за стол, накормила горячим картофельным супом с клёцками, а после ужина обняла его за шею и уселась к нему на колени.

– Ты чего это, жена? – удивлённо спросил Игнат.

Она ничего не ответила и поцеловала его в губы. Сначала поцелуй был робкий и неумелый, но потом Василиса почувствовала, как где-то в животе вспыхнуло, разгорелось пламя, и жар от него потёк по венам, ударил в голову, точно хмель. Тогда женщина осмелела, обхватила обеими руками шею мужа, провела пальцами по рыжим кудрям. Она закрыла глаза от удовольствия и чуть не упала от неожиданности, когда Игнат резким движением оттолкнул её от себя.

– Не люблю я тебя больше, Василиса! – глухо произнёс он. – Есть у меня другая возлюбленная. Не хочу тебя обманывать. Прости...

Лицо Василисы потемнело, губы скривились. Было непонятно, то ли она собралась ругаться, то ли плакать. Но она не сделала ни того, ни другого, лишь тихо прошептала, отвернувшись:

– Так значит, и тебя отняла сестрица...

Игнат не понял её слов, а она и не хотела, чтобы он услышал их.

Тем же вечером, дождавшись, когда муж уснёт, Василиса оделась и со всех ног побежала к родительскому дому. Ей нужно было успеть, пока дочка не проснулась и не закричала, требуя внимания. При мысли о ребёнке грудь Василисы наливалась теплом – это пришло молоко, нижняя рубашка вмиг стала мокрой.

В родительском доме было темно, мать с отцом спали, и она разбудила их громким стуком в окно.

– Кого ещё принесло на ночь глядя? – недовольно пробубнил Василий, выглядывая из-за занавески и пытаясь рассмотреть в темноте, кто стоит у окна.

Узнав дочь, он удивлённо заморгал, потом наскоро оделся и вышел открыть дверь.

– Дочка? Чего ты так поздно явилась? Случилось что? – испуганно спросил он.

Василиса обняла отца и с улыбкой проговорила:

– Батя, ничего не случилось, ты иди ложись, у меня к маменьке срочное дело. Дай нам с ней переговорить с глазу на глаз!

Василий ушёл с растерянным видом, а спустя минуту в сени с таким же удивлённым и испуганным лицом вышла Иринушка.

– Василисушка? – спросила она, протягивая к дочери руки, чтобы обняться.

Но Василиса отвела в сторону материнские руки и проговорила резким голосом:

– Отдай мне жабью кожу, мама.

Иринушка вмиг побледнела, вытаращила глаза и испуганно оглянулась на дверь – не подслушивает ли их разговор Василий. Хоть и говорят, что мужчины не любопытны, но это не так, и им, бывает, хочется выведать чужие тайны.

– Не дам! Нет у меня твоей кожи, – шёпотом ответила Иринушка.

– Мама! Мне нужна она!

Взгляд Василисы стал до того тёмен и тяжёл, что у Иринушки сдавило грудь.

– Говорю же, я её в землю зарыла. Она сгнила давным-давно.

Василиса в сердцах стукнула кулаком по стене, в глазах её сверкнул гнев. Она схватилась рукой за стену и глухо проговорила:

– Значит, скоро придёт беда. Жди.

– Да чего ждать-то? Не болтай! – испуганно воскликнула Иринушка в спину уходящей дочери.

Василиса ничего не ответила, ушла, а Иринушка так и осталась стоять в холодных сенях, пока Василий не вышел и не увёл её обратно в дом.

* * *

Прошла зима, и деревня зажурчала ручьями, зазвенела капелями. Синее небо раскинулось над миром звенящим куполом, и не осталось больше нигде серости и уныния – всё утекло с вешними водами. Дочка Василисы и Игната подрастала, радуя всю родню милой улыбкой и ясным взглядом. Темноволосая Уленька была в мать – сходство это замечала вся родня, как и Игнат, вот только он видел в дочери не жену, а ту, другую Василису, свою возлюбленную.

Игнат страшно тосковал по ней. Поначалу, когда Уленька только родилась, он думал, что вновь перетерпит, свыкнется, забудет о своей греховной страсти. Но не вышло. Каждый раз, как он закрывал глаза, перед ним возникал знакомый, манящий образ. Девушка убегала от него, оглядываясь и игриво смеясь. Она была совершенно нагая, и один лишь вид её округлых бёдер, пышной груди, едва прикрытой тёмными волосами, заставлял Игната дрожать, сгорая от страсти. Снова он мучился, томился, страдал, изнемогал от желания вновь увидеть её.

Потом, слегка остыв, принимался думать. Кто она – эта девушка? Он ведь даже не знал этого! Он ничего не знал ни о ней, ни о её жизни. Как жила она все эти годы у Зелёного озера? Какая такая тётушка вырастила её? Игнат пытался выяснить, да только без толку – никто в деревне даже не слыхивал об этом. А уж когда Игнат решился разузнать у местных бабок-старожилок о том, живёт ли кто у Зелёного озера, они на него только руками замахали и тут же, прикрыв морщинистые веки, стали шептать под нос молитвы. Лишь одна старуха, баб Зина, которая с ним, маленьким, нянчилась, когда его родители работали в полях, отвела его в сторонку и шепнула:

– Знамо дело, Игнатка, у Зелёного озерца самая настоящая нежить живёт! Тело-то у неё человечье, а сама она что жаба – кожа зелёная да сплошь пупырчатая. Ты туда не ходи! А не то утащит тебя за собой нежить, погубит! Нечего тебе там делать.

У Игната от этих слов голова пошла кругом. Он пошатнулся, но вовремя схватился за низенький забор, чтоб не упасть. Получается, соврала ему Василиса о тётушке? Нежить её вырастила? И вправду, кто из людей может выжить в таком проклятом месте, куда и люди-то не ходят? Мысли, сомнения и бесконечные вопросы терзали Игната. И тогда он решился идти к Зелёному озеру и проверить, убедиться своими глазами, что никакой избушки там нет, что Василиса обманула его.

– Будь что будет! – так сказал он себе.

Василиса видела, что Игнат сам не свой. За зиму он до того иссох и похудел, что вся одежда теперь висела на нём мешком. Свекровь, приходя к ним домой, каждый раз упрекала Василису в том, что она не следит, не заботится о муже.

– Всё с дитём, да с дитём! Мужик у тебя как жердь стал, его же ветром скоро сдует! – недовольно выговаривала она.

– У меня еда всегда приготовлена, мама! – пыталась оправдаться Василиса, показывая рукой на полный горшок каши или похлёбки.

Но свекровь не унималась.

– Тогда, значит, нехорошо ему с тобой. Может, ругаешься много или как жена мужа не привечаешь! – говорила она и косилась в сторону их супружеской постели.

Василисе очень хотелось съязвить в ответ, но она молчала, закусив губу. Старших надо уважать, родителей надо почитать. Это святое, нерушимое правило, которое внушается всем детям с рождения! Поэтому Василиса глотала обидные слова свекрови, как горькую настойку, и молчала.

Ей тоже было плохо, на душе кошки скребли. Качая среди ночи маленькую Уленьку, Василиса смотрела в окно, и ей казалось, что из темноты на неё тоже кто-то смотрит. Тогда она крепче прижимала к себе дочь и отходила подальше от окна, чтобы не слышать, как в траве квакают первые проснувшиеся после зимы лягушки. Василиса чувствовала, что скоро случится то, что навсегда всё изменит. Это ощущение наполняло каждый её день тревожным ожиданием.

С Игнатом они почти не говорили. Рождённое дитя вновь склеило их семью, соединило накрепко, но новые трещины появлялись снова и снова. Сложно сохранить в доме тепло, когда сердца не горят любовью. Ни одна печь, даже самая жаркая, в этом случае не спасёт.

В один из солнечных дней Игнат, поцеловав дочку в тёплую, пахнущую молоком макушку, вышел из дома и направился к лесу. Василиса не остановила его, не бросилась следом, даже не окликнула. Она знала, куда отправился муж и нутром чуяла, что он больше к ней не вернётся...

Глава 11

Страсти на берегу Зелёного озера

В лесу Игната вдруг ни с того ни с сего накрыл страх. Весеннее солнце почти не пробивалось к земле, путалось в ветвях сосен и елей и лишь иногда дразнило тонкими лучиками, больно слепящими глаза. Заросли вокруг издавали странные, пугающие звуки и шорохи, будто кто-то крался следом за Игнатом, тихонько шепча и прячась по кустам. Один раз он даже остановился и крикнул, озираясь по сторонам:

– Эй! Есть здесь кто? Ау!

– Ау... Ау... – отозвалось эхо с разных сторон.

На мгновение лес затих, даже пение птиц смолкло. Густая, гнетущая тишина окутала всё вокруг, и мужчине почудилось, что между деревьями кто-то стоит: высокий, тощий, с пупырчатой кожей и человечьим лицом.

«Нежить!» – пронеслось в голове.

Он уже был готов развернуться и бежать прочь, назад, в деревню! Но взял себя в руки, сощурился, присмотрелся получше и понял, что это не чудище, не мертвец, а просто кривое дерево с круглым дуплом, напоминающим тёмное человечье лицо.

– Уф... – облегчённо выдохнул мужчина и вытер со лба испарину.

Потом дунул ветер, кусты вновь зашевелились, зашептались, стволы вековых деревьев заскрипели, и птицы продолжили разливать в вышине свои трели, славящие весну.

– Фу ты! Что я пугаюсь всего, будто дитё малое! Да я наши леса как свои пять пальцев знаю, ничего страшного здесь нет.

Сказав так, Игнат решил больше не прислушиваться и не присматриваться, а просто идти вперёд, в самые дебри – туда, где спряталось от людей обросшее нехорошей молвой лесное озеро.

И вот, когда ноги Игната загудели от усталости, оно наконец раскинулось перед ним во всей красе – тёмная вода, подгоняемая ветром, шла рябью, шумно плескалась о высокий берег. Спереди озеро обрамляла ярко-зелёная кайма свежего рогоза, в воде, почти прозрачной у берега, отражались белые облака. Но чем дальше тянулись воды озера, тем темнее казалась водная гладь, на горизонте она становилась почти чёрной – там начинались непроходимые болотные топи.

Над озером кружили птицы, высматривающие в воде рыбу, в зарослях камыша плавали парами утки. Селезни с цветными, сверкающими на солнце перьями завлекали сереньких, невзрачных уточек. Здесь было нестрашно, наоборот, вся эта нетронутая природа вызывала лишь восторг и благостный трепет. Игнат присел на высокий берег, выпрямил уставшие ноги, подставил лицо солнцу.

– Переведу дух и пойду дальше искать избушку, о которой говорила Василиса, – сказал он сам себе.

Где-то вдалеке закуковала кукушка. Игнат по привычке стал отсчитывать года, которые взялась ему пророчить лесная гадалка, но после седьмого по счёту «ку-ку», глаза его закрылись, и он провалился в сон.

* * *

Проснулся Игнат от того, что рядом кто-то пел и ласково гладил его по щеке. Голос был низкий, со знакомой, приятной хрипотцой, а прикосновения – такими нежными, что он сразу же узнал, кто с ним рядом. Не открывая глаз, он прошептал:

– Василиса, любимая...

– Пришёл всё-таки? – спросила она.

– Пришёл, – ответил Игнат.

– Неужели навсегда теперь ты мой?

– Навсегда!

Игнат открыл глаза. Девушка сидела на траве спиной к нему и смотрела на озеро, воды которого стали оранжевыми от закатного солнца, опускающегося всё ниже. Ещё чуть-чуть – и оно упадёт в чёрные болотные топи, тогда всё вокруг накроет холодная тьма. Весенние ночи не ласковы! Но Игнат не боялся замёрзнуть, рядом с Василисой внутри него разгорался такой огонь, что при надобности можно было обогреть целую избу.

Он взял девушку за плечи и развернул к себе. И тут же вздрогнул, резко оттолкнул её, а сам отполз в сторону с гортанным звуком, похожим не то на рычание, не то на хриплый крик. В сгущающихся сумерках плясали тени, и ему привиделось, что лицо Василисы покрыто гнилой, отслаивающейся лоскутами кожей, что глаза её надулись мутно-жёлтыми пузырями и страшно выпучились, того гляди вывалятся из глазниц. Нос впал, губы высохли, обнажив массивную гнилую челюсть, за которой виднелся большой чёрный язык.

Василиса потянула к нему руки, и Игнат снова закричал, на этот раз громко и пронзительно. К нему тянулись вовсе не руки, а холодные и влажные лягушачьи лапы с длинными перепончатыми пальцами. Он истошно завыл, замотал головой, зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то понял, что это было лишь видение, жуткий обман зрения – Василиса стояла перед ним в своём обычном прекрасном облике и удивлённо смотрела на него. От громкого крика из-под ног её выпрыгнули две большие жабы и поскакали к воде.

– Что с тобой, миленький? – взволнованно спросила она.

Игнат, облегчённо вздохнув, вытер глаза и крепко обнял возлюбленную.

– Так, ерунда привиделась... Наверное, от усталости. А может, и вправду здесь нечистая сила с людьми балуется, голову дурит, вот и обходят эти места стороной.

Василиса улыбнулась, глаза её вспыхнули озорными искорками, и Игнат улыбнулся в ответ. Только теперь он обратил внимание на её наряд. Она была очень красива сегодня – в новом, ярко-зелёном платье, в белой рубахе с широкими рукавами. Волосы девушки украшал расшитый каменьями кокошник. Ни дать ни взять – царевна! Жабья царевна...

– Как же ты прекрасна, ненаглядная моя Василиса! Дай волю, я бы вечность на тебя смотрел, ничего мне больше не нужно! – восторженно проговорил Игнат.

И он не преувеличивал. Василиса была прекрасна как никогда. В таком великолепии он её доселе не видал. Смотреть не насмотреться!

– Праздник, что ли, сегодня? – спросил он.

– День рождения у меня.

– Разве? А мне и порадовать тебя нечем! – воскликнул Игнат.

Лицо его сделалось расстроенным. Вот было бы хорошо порадовать любимую в такой день. И как он не догадался на базаре пряников купить? Жену часто подарками баловал, хоть она их не заслуживала, а возлюбленную свою ни разу ничем не одарил. Игнату стало так стыдно, что щёки его покрылись румянцем. Но Василиса будто ничего не заметила. Поцеловав его в губы, она сказала:

– Не нужны мне твои подарки. Для меня самый главный дар – ты сам.

В груди у Игната всё затрепетало, он обхватил возлюбленную за талию и осторожно положил на мягкую траву. Поцелуи их были страстными и ненасытными, оба истосковались друг по другу за долгую зиму. Вот уже нарядный кокошник спал с головы Василисы, а расшитое лентами платье она скинула сама и положила на траву. У Игната закружилась голова от её близости: тёплой, манящей, желанной. Её сладкий запах снова окутал его, опьянил.

– Подожди, – вдруг сказала Василиса, накрыв ладонью губы Игната. – Спросить хочу.

– Спрашивай! – ответил он, тяжело дыша.

– Ты теперь муж мне? Навсегда со мною останешься?

Спроси она в тот момент что угодно, Игнат, в порыве страсти, всё равно бы ответил согласием. Он отчаянно затряс головой.

– Да, да... Я без тебя больше ни минуточки не проживу, Василиса! Сохну я без твоей любви! Умираю!

Он хотел притянуть её к себе, прильнуть губами к её телу, он жаждал насытиться ею досыта, но Василиса вновь отстранилась и обхватила руками его пылающее лицо.

– А что я попрошу у тебя – сделаешь? – тихо спросила она.

Лицо её стало серьёзным, тёмные брови сдвинулись к переносице, алые губы плотно сжались. Изнемогая от страсти, Игнат выдохнул:

– Да, проси чего хочешь! Всё сделаю.

– Дитя своё у жены забери и сюда принеси, – тихо произнесла девушка.

Игнат уже раскрыл было рот, чтобы согласиться, но тут до него дошёл смысл слов Василисы, и он замер с открытым ртом.

– Зачем тебе дитя? – медленно спросил он.

Девушка улыбнулась загадочно, и почудилось Игнату в её улыбке что-то тёмное, недоброе, сразу нехорошо сделалось на душе. Он обернулся – кругом всё заволокло белым туманом, ничего стало не видать: ни озера, ни леса. Если теперь бежать отсюда, он даже не знает, в какую сторону. Игнат хотел встать, но Василиса уже вновь обвила руками его шею, положила голову на плечо. И опять у него голова пошла кругом от любви к этой странной, загадочной красавице.

– Я, Игнат, пустая, не смогу тебе ребёночка родить. Будем твою дочку как собственную растить. Забери её у жены, и будет она наша с тобой! – ласково прошептала она ему на ухо.

В иной раз Игнат бы задумался о жене – каково ей будет остаться одной без родимого дитя, но Василисины чары окончательно околдовали его. Он потерял разум от любви. У мужчин так часто бывает.

– Ладно, любимая, будь по-твоему, – с хриплым стоном выговорил он, – всё сделаю, как ты скажешь!

– Вот и хорошо! – радостно воскликнула Василиса.

Она опустилась в мягкую траву и увлекла за собой Игната, ему показалось, что он тонет, проваливается всё глубже – в бездонный чёрный омут...

* * *

Несколько дней провёл Игнат с Василисой в лесу. Он перестал считать дни и часы, не понимал, утро сейчас или ночь, не помнил, когда последний раз что-то ел и пил. Ему ничего и не хотелось, он жаждал лишь без конца сжимать Василису в объятиях и целовать её прекрасное лицо.

Иногда он, очнувшись от тяжёлой дрёмы, выбирался из объятий спящей девушки, уставший, обессиленный, и еле-еле полз к берегу. Там, свесив руку, он зачёрпывал пригоршню озёрной воды и жадно пил. Вода была невкусная, мутная, пахла тиной, но Игнат этого не чувствовал. В редкие моменты просветления он понимал, что с ним творится нечто странное и нехорошее, но ничего не мог поделать с этим.

– Скоро познакомлю тебя с тётушкой! – говорила ему Василиса, когда мужчина чуть ли не ползком возвращался в её объятия, и он радостно и послушно кивал головой.

Игнат любил Жабью царевну и понимал, что эта любовь его убивает. Но он не мог этому противиться. Несколько раз ему вновь мерещилось вместо красивой невесты жуткое существо, которое тянет к нему руки-щупальца, но стоило зажмурить глаза, как видение исчезало. Игнат был уверен, что всё это от того, что нечисть хочет запугать его, прогнать из леса. Вот только он не уйдёт. Василиса манила и притягивала его к себе. Любовь сильнее всего на свете, теперь Игнат это точно понял. Всё, что ему хотелось, – это лежать в высокой траве, вдыхать сладкий женский запах и целовать алые губы. Этим невозможно было насытиться.

Единственное, что раздражало Игната, – это бесконечное, противное кваканье. Оно постоянно доносилось отовсюду, окружало их с Василисой даже в самые нежные и трепетные моменты. Иногда это так сильно злило Игната, что он хватал комок сухой земли и яростно бросал его в сторону, откуда слышались звуки. Но Василиса тут же хмурилась и стыдила его:

– Не обижай моих сестриц, Игнат!

– Слушаюсь, моя Жабья царевна! – страстно шептал он ей на ухо, а потом клялся, что больше такого не повторится.

И всё же, как ни старался он привыкнуть к Василисиным «сестрицам», ничего у него не выходило. Большие, коричневые жабы вызывали в нём чувство гадливости, его передёргивало, если какая-то из них дотрагивалась холодным толстым бородавчатым телом до его кожи. А Василиса спокойно брала жаб в руки, даже целовала их.

– Ты привыкнешь! – улыбаясь, успокаивала его Василиса.

И мужчина верил.

– Когда пойдём знакомиться с тётушкой? – спросил однажды Игнат, когда они с Василисой лежали в траве и смотрели на белые облака, плывущие по небу. Воды Зелёного озера звонко плескались о берег, вдалеке крякали утки, а где-то совсем рядом раздавалось ненавистное кваканье: громкое, хриплое, отчаянное.

– К тётушке отправимся сразу, как ты принесёшь сюда ребёнка! Заживём как семья! – незамедлительно ответила она.

Игнат удивлённо взглянул на любимую. Он уже позабыл о своём обещании, но любовный морок и сейчас позволил ему представить, что забрать дочь у жены вполне реально. Уленька ещё мала, она и вовсе не поймёт подмену. Василиса станет его дочери хорошей матерью – в этом у Игната сомнений не было.

– Завтра же схожу за Уленькой, – сказал он и притянул к себе невесту.

Она широко улыбнулась и с довольным видом устроилась у него на груди. Игнат мечтательно смотрел в небо, представляя, как хорошо и счастливо они заживут втроём. Он представлял, что выстроит на берегу Зелёного озера большой, крепкий дом и Уленька будет расти здесь счастливой и здоровенькой, резвясь и играя на лесных полянах. Игнат улыбался блаженной улыбкой, перебирая длинные волнистые локоны любимой, а Василиса лежала на его груди с серым гнилым лицом, взгляд мутно-жёлтых выпученных глаз её замер, открытый рот исказился в жуткой гримасе, а вывалившийся наружу язык чёрной змеёй ползал по обнажённой груди Игната...

* * *

Иринушка с Василисой были дома, когда деревня наполнилась шумом и криками людей. Василиса только-только уложила спать Уленьку, которая надрывалась от крика вторые сутки. Она испуганно взглянула на мать, и обе они подбежали к окну посмотреть, что случилось.

– Пожар, что ли? – громким шёпотом спросила Иринушка.

– Не знаю, маменька, не видать ничего отсюда. Пойдём на улицу, посмотрим!

Они вышли со двора и оказались в толпе других баб, которые тревожно озирались по сторонам, пытаясь понять, откуда доносятся крики. День был тёплый и солнечный, ветер развевал бельё, сохнущее на верёвках, пытаясь сорвать его. Каждое утро теперь Иринушка приходила к дочери и помогала с Уленькой, нянчилась с ней, пока Василиса бегала на реку стирать грязные пелёнки и распашонки. Каждый раз она проклинала зятя на чём свет стоит, а Василиса молчала, выполняя свою работу с каменным лицом.

Внезапно женщины повернулись в одну сторону – по деревне бежал паренёк лет десяти и кричал во всё горло:

– Ведьму ведут! Смотрите все! Ведьму ведут!

Когда паренёк пробегал мимо них, высокая, широкоплечая баба схватила его за руку и гаркнула на ухо, отчего тот вздрогнул и покраснел:

– Говори по-хорошему, не мельтеши! Что за ведьма да куда ведут? Что приключилось-то?

Женщины столпились вокруг паренька и тот затараторил:

– Ведьма Матрёна сына своего, Стёпушку, убила, и муж-то её, Яков Афанасьич, от этого упал замертво и помер! Говорят, всё из-за молодой невестки! Уж она её и так и эдак трепала, а потом невестка-то, Лесана, взяла да и рассказала прилюдно про все её нечистые делишки и колдовство. Оказывается, ведьму-то зовут вовсе не Матрёна, а Упыриха. Она обманом выманила себе тело молодой бабы и жила в нём, поживала, горя не знала! Мужики скрутили её и ведут в лес, чтоб она тело обратно той самой несчастной Матрёне вернула, если, конечно, та ещё жива. В теле дряхлой старухи долго-то не проживёшь!

Толпа загалдела вполголоса, отовсюду слышались тревожные возгласы и вздохи.

– Ужас-то какой!

– Вот и ходи по ведьмам!

– Пусть скорей уводят! Без нечистой силы жить, знамо дело, лучше!

Иринушка взяла встревоженную Василису за руку и отвела в сторонку. Как раз в этот самый момент по улице мимо них прошла целая толпа крепких мужчин, они вели на поводу связанную ведьму. Вид у Матрёны был просто неузнаваемый: платье было порвано и испачкано в грязи, волосы торчали в разные стороны неопрятными космами, а лицо посерело. Кто-то из женщин подобрал с земли камень и бросил в неё. Ведьма пошатнулась от удара, но не вскрикнула, не подняла головы. Проходя мимо Василисы и Иринушки, она искоса взглянула на них мутным взглядом и улыбнулась жуткой улыбкой.

– И среди вас есть те, чьи грехи не меньше моих! Скоро и вам придётся ответ держать.

Иринушка покачнулась от этих слов, и, если бы дочь не поддержала, она точно бы рухнула на землю. Одной фразой ведьма буквально лишила её сил.

– Пойдём скорее в дом, что-то плохо мне, – прохрипела женщина на ухо Василисе.

– Матери твоей уже не помочь. А ты сама за мою куклу держись, может, и выплывешь! – прокричала вдруг ведьма, глядя на Василису через плечо, а потом жутко, гортанно расхохоталась.

Было непонятно, о чём она говорит, женщины шептались между собой, пожимали плечами, обмениваясь многозначительными взглядами. Иринушка с Василисой стояли бледные и растерянные.

Василиса очнулась первой, взяла мать под руку и повела к дому. Вскипятив на печи воду, она напоила её кипятком.

– Чего только не творится в семьях! Порой кажется, что у тебя всё хуже всех, но потом, как глянешь на других, и понимаешь, что нет, с тобой ещё не самое худшее приключилось! У других-то и похуже бывает! – воскликнула Василиса, присаживаясь рядом с матерью.

Иринушка обняла дочь, погладила её по светлым волосам и тихонько спросила:

– Тоскуешь по мужу?

Василиса пожала плечами, смахнула слезинку и ответила обиженно:

– Раз ушёл, то пусть не возвращается!

В голосе её звучала обида. Иринушка прижала её к себе ещё крепче.

– Раз злишься на него, значит, крепко тоскуешь. Вот увидишь, он вернётся. Одумается и вернётся! – ласково сказала она.

Василиса хмыкнула и уткнулась мокрым от слёз лицом в материн подол. Плечи её задрожали, но Иринушка больше ничего не сказала, только гладила дочку по голове. Гладила и гладила, не переставая – как в детстве.

* * *

На следующее утро Игнат пришёл домой...

Глава 12

Сила материнского сердца

До рассвета было ещё далеко, когда в доме раздался громкий и настойчивый стук. Уленька заворочалась в колыбели, но не проснулась. Василиса же соскочила с постели и, на ходу протирая глаза, выглянула в окно. От увиденного лицо её удивлённо вытянулось, и она шумно вздохнула. Под окном стоял муж. Только муж ли? Василиса даже прищурилась, внимательно рассматривая силуэт мужчины. Вроде бы и Игнат, а вроде и не он вовсе! Одежда была его – серая рубаха, подпоясанная кушаком, широкие штаны, рыжие кудри, торчащие во все стороны из-под съехавшей на бок тюбетейки. Вот только был он так худ, что, казалось, не человек стоит, а тоненькая жёрдочка. Лицо Игната, обросшее густой бородой, посерело, как у покойника, щёки впали, а под глазами залегли чёрные тени.

– Василиса! Открывай! – нетерпеливо крикнул мужчина.

Сомнения Василисы рассеялись – под окном стоял муж, который пропал без вести несколько недель назад. Она все глаза выплакала после его ухода, родители поседели от горя, думая, что с их единственным сыночком приключилась беда, и он, поди, уже лежит где-то холодный и мёртвый. Они винили в случившемся Василису, свекровь в сердцах наговорила ей столько гадостей, что Василиса еле стерпела, чтобы не ответить грубостью. Человеку в страшном горе всегда хочется найти виновного.

Деревенские мужики много дней искали Игната по лесам, но нигде даже следов его не нашли. Василиса, хоть и догадалась сразу, куда отправился её муженёк, никому и слова об этом не сказала. О тайнах Зелёного озера непосвящённым людям лучше не знать. Она могла бы отправиться за Игнатом сама, да без жабьей кожи ей там делать нечего – нежить больше не пощадит, погубит.

Так и жили – родители Игната тужили и горевали, а Василиса пыталась управиться с мужскими обязанностями, которые легли грузом на её хрупкие плечи. И вот теперь, открыв дверь Игнату, изменившемуся до неузнаваемости, она, несмотря на всё, что между ними было прежде, прониклась к мужу такой сильной нежностью, что окончательно всё для себя решила.

– Игнат... – начала она, глядя на мужа.

Но он не обратил на неё внимания. Взгляд его был устремлён на колыбель, где спала Уленька.

– Я ненадолго зашёл, – хрипло проговорил он. – С дочерью повидаться. Истосковался. Прошу, дай мне её на руках подержать.

Василиса подошла к колыбели, но не взяла Уленьку на руки. Взглянув на мужа, она тихо проговорила:

– Совсем скоро она проснётся, уже реснички дрожат. Обождём немного. А ты пока что присядь, я заварю тебе брусничный цвет. Пироги вчерашние есть.

Игнат потоптался у двери в раздумьях, но потом скинул грязные сапоги, прошёл в кухню и сел на лавку. Василиса скоро поставила перед ним дымящуюся чашку, принесла из кладовки блюдо с капустными пирогами. Игнат удивлённо уставился на еду, будто и забыл уже вовсе, что это такое. Но потом взял пирог и с жадностью откусил добрую половину.

– Пока перекусываешь, послушай-ка, что я тебе скажу, дорогой муж.

Василиса села за стол напротив Игната, но на него больше не смотрела, уставилась в сторону, сцепив от волнения руки.

– Полюбовницу я твою хорошо знаю. Это сестрица моя, Неждана.

Игнат перестал жевать и замер с недоеденным пирогом в руке, уже третьим по счёту. А Василиса продолжила:

– Слушай, расскажу тебе про неё всю правду. Одному Богу известно, кем была мать Нежданы и почему она так жестоко поступила – отнесла её, едва родившуюся, к Зелёному озеру и бросила. Там её нежить озёрная подобрала да сгубила. Из живого ребёнка Неждана превратилась в такую же нежить – чудище, которое ни живо, и ни мертво – получеловек, полужаба. Тело у нежити гнилое, как у покойника, а кровь – холодная и неподвижная, будто озёрная вода. Больше всего на свете Неждана мечтает быть похожей на живую девушку, для этого ей нужна живая кровушка. Так что, милый муж, полюбовница твоя ненаглядная всю кровь выпьет, а высохшее тело твоё в озеро сбросит – на корм нежити. Вот вся правда о моей сестрице.

Услышав это, Игнат непроизвольно коснулся запёкшихся ран на своей шее. Какие-то из них были старые, покрытые тёмными высохшими корочками, другие были совсем свежими и кровоточащими.

– Отчего же ты её сестрицей зовёшь? – хриплым голосом спросил мужчина.

– Я, когда маленькая в лесу заблудилась, с ней у Зелёного озера несколько недель прожила. У меня подружек не было, а у Нежданы – и подавно! Вот и решили породниться.

Василиса посмотрела на мужа, и ей показалось, что губы Игната дрогнули в кривой усмешке.

– Ну а до меня-то тебе какое дело? – спросил он.

– Полюбила я тебя, дурак! – выпалила Василиса, не раздумывая.

Грудь Василисы судорожно вздымалась, она почувствовала, как щёки зажгло от яркого румянца. После такого откровения она наконец осмелилась взглянуть мужу в лицо, но её пыл тут же иссяк. Игнат смотрел на неё холодно и отстранённо, в его глазах не было ни понимания, ни интереса, ни ответных чувств, в них сквозили лишь смятение и тревога – он то и дело обводил беглым взглядом кухню и поглядывал в сторону спальни, туда, где всё ещё спала Уленька.

– Игнат, – позвала Василиса. – Послушай меня! Не ходи к ней. Она не любит тебя. Она нежить! Если ты вернёшься в лес, Неждана погубит тебя. Уже почти погубила!

Мужчина остановил на жене затуманенный взгляд, но тут же отвернулся, заметив слёзы на лице Василисы. Когда-то он любил её больше жизни, терял голову от одной улыбки, готов был горы свернуть ради её доброго взгляда. Вот только она была холодна. А теперь её чувства ему не нужны.

– Меня твои слова не волнуют, Василиса. Ты так назло говоришь! Пусть и неживая она, зато любит меня. Всё уж решено. Я больше не вернусь в деревню. Пришёл с дочерью попрощаться. Хочу увидеть её напоследок. Принеси мне Уленьку!

Просьба Игната прозвучала строго и требовательно. И в это самое мгновение девочка проснулась, захныкала недовольно, почувствовав под собой сырые пелёнки.

– Принесу, – покорно ответила Василиса. – Обожди ещё чуть-чуть, минуточку. Она голодная и сырая. Я её переодену и накормлю. Тогда и попрощаешься.

Василиса скрылась в спальне, задёрнув шторку, которая отделяла её от кухни. Сменив пелёнки, она приложила девочку к груди, и та принялась жадно сосать материнское молоко. Василиса слышала, как Игнат нетерпеливо ходит по кухне. И чем дольше она слушала монотонный звук его шагов, тем сильнее нервничала. Гнетущее, неспокойное чувство овладело ей.

– Хоть бы маменька пришла или, на худой конец, свекровь! Всё с ним, очарованным, не одной разбираться... А вдруг он задумал чего? Вдруг навредить хочет? – шептала она еле слышно, поглаживая гладкий лобик дочери.

– Выходи, Василиса! Нету сил больше ждать! – громко крикнул Игнат.

Девочка вздрогнула от громкого звука, скривилась, испугавшись, и разревелась.

Василиса поправила рубашку на груди и вышла к мужу, прижимая к себе плачущую Уленьку. Игнат протянул к дочери руки, и Василиса замешкалась. Материнское сердце предчувствовало беду, поэтому она никак не решалась передать ему девочку. Но Игнат, не обращая внимания на мёртвенную бледность жены и отчаянный плач дочери, подошёл и вырвал её из материнских рук. На миг взгляд его прояснился, потеплел. Он смотрел на Уленьку с тоской и любовью, но потом от окна донеслось громкое кваканье, и глаза Игната вновь заволокло мутной пеленой. И тут Василиса всё окончательно поняла, догадалась, что он пришёл за дочерью. Это внезапное осознание обожгло её, будто к коже приложили раскалённое железо. Она вздрогнула, метнулась к двери, преградив мужу путь, протянула руки вперёд.

– Попрощался? Теперь отдай её мне.

Но Игнат стоял неподвижно, вперившись в неё диким, не своим взглядом.

– Отойди, – глухо прорычал он.

Руки у Василисы затряслись, колени ослабли, но она изо всех сил пыталась удержаться на ногах. Как же она сразу не распознала, что он пришёл сюда с дурными намерениями?

– Игнат, отдай мне мою дочь, – снова попросила она тихо, почти шёпотом.

– Уленька больше не твоя. Теперь она наша с Василисой, – сказал Игнат.

– Ты хотел сказать с Нежданой? Называй нежить её собственным именем! – Василиса задохнулась от возмущения. – Никогда мёртвая, холодная Неждана не сможет стать ей матерью. И тебе она не женой станет, только погибелью!

Говоря это, Василиса медленно продвигалась к Игнату, а потом схватила его за рукав, пытаясь дотянуться до Уленьки, но мужчина оттолкнул её с такой силой, что она упала. Встав на колени, она вцепилась в ноги Игната, не давая ему уйти. Но он пнул её в грудь, и Василиса, задыхаясь от боли, согнулась пополам и повалилась на пол. Таким же резким пинком Игнат распахнул дверь и выбежал на улицу. Крепко прижимая к себе кулёк с запеленованной дочерью, он побежал к лесу – туда, где между шелестящих листвой осин и берёз его уже поджидала Василиса.

– Помогите... Мама... Отец... – прохрипела Василиса.

Но кто её мог услышать?

* * *

Матери чувствительны, точно провидицы, когда дело касается их детей. В тот момент, когда в окно Василисе постучал Игнат, Иринушка внезапно ощутила такое сильное беспокойство, что у неё резко скрутило живот, пришлось бегом бежать в нужник, расположенный в самом углу двора. Вернувшись в дом, она поняла, что что-то не так, – на душе было тяжело и неспокойно.

«Не случилось ли чего с внучкой?» – подумала она.

Наскоро одевшись, Иринушка крикнула мужу:

– Пойду проведаю Василису с Уленькой! Что-то на сердце неспокойно, кабы не стряслось чего.

– Совсем ты, Иринушка, дурная стала! Вот куда ты попёрлась ни свет ни заря? Петухи ещё не пели! Угомонись! Спят они ещё! – заругался на неё Василий.

От негодования он стукнул кулаком по столу. Иринушка в сомнениях потопталась у двери, потом скинула тёплый платок и вернулась к плите, где томилась в горшке пшеничная каша. Бросив в неё большой кусок масла, Иринушка подцепила горшок ухватом и ловко поставила его на стол прямо перед мужем. Потом она отрезала несколько длинных ломтей от ржаного каравая и положила рядом с деревянной ложкой.

– Садись завтракать, Васенька, не ругайся с утра, – ласково позвала она.

Муж сел и стал с аппетитом есть дымящуюся кашу вприкуску с хлебом. Иринушка присела напротив и смотрела на него. Но тревога её не проходила, наоборот, только росла. Едва дождавшись, когда Василий уйдёт кормить скотину, она бросила все начатые дела и побежала к дочери.

Дверь в доме Василисы была распахнута настежь, и всё внутри у Иринушки оборвалось от дурного предчувствия. Болезненный комок подступил к горлу. Она судорожно вздохнула и забежала в дом. Увидев дочь, лежащую на полу без чувств в одной рубашке, она заголосила, упала перед ней на колени и заплакала.

– Василиса, доченька моя милая! Жива ли ты?

Василиса приоткрыла глаза и замычала, шевеля губами. Она хотела что-то сказать, но выходило до того невнятно, что Иринушка не разобрала ни единого словечка и только прошептала в ответ:

– Ох, милая моя, слава богу, жива! Да что стряслось? Что с тобою приключилось?

Потом Иринушка перевела взгляд на Уленькину колыбель, и лицо её наполнилось ужасом. Колыбелька была пуста, а самой внучки нигде не было.

– Василиса! Где ребёнок? Где наша Уленька? – с надрывом закричала женщина, схватив дочь за плечи.

– Игнат, – наконец выговорила Василиса. – Игнат приходил, забрал Уленьку! В лес унёс.

Иринушка схватилась за голову, серый повседневный платок съехал на затылок, обнажив тёмные волосы с проседью.

– Как же так? Зачем ты отдала ему дитя? – возмущённо воскликнула она.

– Я пыталась её отобрать у него, мама! Но разве может женщина тягаться в силе с разъярённым мужиком? – закричала Василиса.

Слёзы брызнули из её глаз, потекли по щекам. Иринушке стало нестерпимо жаль дочь. Если у неё самой сердце будто вынули и разорвали в клочья, то каково Василисе! Она обняла её, прижала белокурую голову к груди.

– Зачем он в лес её уволок?

Вопрос Иринушки прозвучал в пустоту, она не ждала на него ответа, просто думала вслух. Но Василиса вдруг подняла голову и проговорила:

– На Зелёное озеро, к Жабьей царевне.

Иринушка вздрогнула, округлила глаза, плечи её поникли, будто в этот самый миг на них положили сверху огромную тяжесть.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

Василиса поднялась с пола и, держась за стенку, подошла к лавке, села. Иринушка, с трудом переставляя ноги, прошла и, словно тяжёлый мешок, рухнула на лавку напротив дочери. Василиса какое-то время пристально смотрела на мать, точно хотела найти ответы на свои вопросы в её беспокойных глазах. Но Иринушка молчала, сжав челюсти с такой силой, что губы превратились в одну сплошную тонкую полосу. Тогда Василиса сцепила пальцы в замок и сказала:

– Любовь у них, мама. Она его околдовала, за собой увела... Хочет всю жизнь мою забрать! Сначала мужа увела, теперь вот – ребёнка.

Иринушка смотрела перед собой стеклянным взглядом, на лице её застыл ужас.

– Ты ведь помнишь, как я, маленькая, заблудилась в лесу?

Василиса повернулась к матери, взяла её за руку.

– Как же не помнить? Такое не забывается! – прошептала Иринушка.

Женщина напряглась, уголки губ опустились вниз, и лицо сразу постарело на десяток лет.

– Я ведь думала, что умру там, в этом проклятом лесу если не от голода, то от страха, – продолжила Василиса. – Я и правда чуть не померла – провалилась в пологий овраг и никак не могла выбраться, силёнок не хватало подтянуться на руках. Если бы Жабья царевна не появилась и не спасла меня, так бы и остались мои косточки гнить в этой яме. Мне ведь было всего пять годков, я ничегошеньки не знала и не умела. Всё детство провела на печи, где вы с отцом меня решили схоронить от болезней да недугов! Видать, хотели, как лучше, а на деле превратили живого ребёнка в беспомощную пленницу!

Василиса с укором взглянула на мать. Но та не смотрела на неё, взгляд её был устремлён в стену, она будто смотрела сквозь неё.

– Когда Неждана меня со дна оврага вытащила, то тут же обняла, как родную сестрицу. И мне от этого стало хорошо и спокойно. Была она тогда худенькая и длинная, черноволосая и прыткая! Личико её было тёмным от грязи, но уже тогда я приметила на нём гнилые отметины. Думала, это болячки, оспины, всякое бывает. Я ничуть не боялась её, ведь она спасла меня. Я искренне её полюбила!

Удивительно, но мы были похожи с этой дикой озёрной девчонкой. Я ясно видела сходство, когда мы склонялись к воде, чтобы умыться. Глаза, нос, губы – мы словно и вправду были родными сёстрами! Если бы ты сама увидела её, маменька, то не поверила бы своим глазам, так мы были похожи! Только волосы у меня были светлые, а у Нежданы – чёрные. Я спросила, где её родители, и она от этого сделалась несчастной. Оказывается, её бросила у Зелёного озера родная мать. Не знаю, как такое возможно, наверное, у этой женщины сердце из камня, если она обрекла на погибель родного ребёнка!

Иринушка затряслась, обхватив себя руками, по её побелевшим щекам полились слёзы, но Василиса этого не заметила, она задумчиво смотрела в окно – туда, где солнце играло бликами с дождевыми каплями, застывшими на стекле.

– Мы быстро подружились с Нежданой, с утра до ночи бегали и играли, прячась друг от друга между деревьями, катались кубарем по земле, визжали и хохотали на весь лес. А потом я встретилась с чудищем! Оказывается, Неждана жила у Зелёного озера не одна. Её растила озёрная нежить. Как-то мы, уставшие от игр, лежали в траве, и вдруг поблизости заскрипели деревья, зашуршали кусты. Я испугалась, а Неждана улыбнулась и сказала, что это тётушка накормить нас пришла.

Знаешь, на кого была похожа её тетушка? На огромную мерзкую жабу, только тело её было длинным-предлинным. Встав на задние лапы, жаба схватила нас обеих за шкирку и понесла к озеру. Я визжала от страха и вырывалась, а Неждана смотрела на мои тщетные попытки освободиться и смеялась, запрокинув голову. Жаба зашла в озеро, опустила в воду нас обеих и принялась полоскать, водя лапами в разные стороны – так, будто мы были не детьми, а испачканной одёжей. Я думала, что захлебнусь от такого купания. Но нет, этого, слава богу, не случилось. Потом жаба бросила нас на берег, пододвинула большой круглый лист кувшинки, на котором копошились мерзкие белые черви. Черви, представляешь? Пока я с отвращением рассматривала их, Неждана подхватила самого жирного двумя пальцами и тут же отправила в рот. Я думала, что меня вырвет, но она толкнула меня в бок и сказала:

– Ешь, а не то я всех съем, и тебе ничего не останется!

Она ухмыльнулась и отправила очередного червя в рот. Я тогда так и не съела ни одного. Но позже голод всё же взял своё. Знаешь, эти черви были не так уж противны на вкус, особенно если закусывать их молодым рогозом.

Всё остальное время мы с Нежданой играли с жабами, которых на Зелёном озере было бессчётное число. Мы прыгали за ними, а потом – от них. Мы без устали бегали по лесу, срывали озёрные купальницы и плели венки, на ночь устраивались в огромном травяном гнезде, под боком у нежити, которую Неждана звала тётушкой.

Знаешь, маменька, мне ведь нисколько не хотелось тогда возвращаться домой! Я была свободной и счастливой! Никогда я не испытывала такого счастья дома, при вас с отцом. И, может, я бы и не вернулась никогда от Зелёного озера, навсегда бы осталась там. Но однажды нежить чуть не утопила меня в озере. Неждана снова спасла меня – вытащила со дна, освободила мой рот от тины. В тот день она сказала, что мне больше нельзя здесь находиться, если я хочу остаться живой и увидеть родителей.

Нам обеим стало грустно, и мы задумали породниться – расцарапали острыми камнями запястья, чтобы смешать кровь. И вот тут обнаружилось наше различие. Моя кровь была алой и горячей, кровь Нежданы была чёрной, тягучей и холодной. Когда наша кровь смешалась, щёки сестрицы порозовели, гнилые раны на лице затянулись. Она обрадовалась, решив, что теперь навсегда останется такой. Но живая кровь быстро остыла в меёртвом теле. Тогда я пообещала Неждане, что буду приходить и делиться с ней кровью, чтобы она хоть иногда могла быть такой же, как я. А чтобы озёрная нежить меня больше не тронула, сестрица дала мне с собой жабью кожу.

Я вернулась домой, но стала тайно сбегать по ночам к Зелёному озеру, чтобы повидаться с моей названной сестрицей. Поначалу всё было хорошо, мы с ней по-прежнему резвились вместе. Я делилась каплями крови, отчего её чувства пылали всё сильнее, а мои же, наоборот, затухали. Мы будто поменялись местами – Неждана чувствовала себя живой, а из меня жизнь утекала капля за каплей.

Потом я стала замечать, что сестрица переменилась ко мне. Она всё чаще смотрела на меня с завистью, даже со злостью. Будто я в чём-то провинилась перед ней. Она завидовала многому, но главное, что не давало ей покоя, – это ты, маменька...

Вижу, ты расстроена и удивлена. Но чему удивляться? Неждану бросила родная мать, а ты у меня была любящей и заботливой! Меня это тяготило, а Неждана мечтала о такой простой материнской любви. Сама я всегда считала, что моя жизнь – вовсе не повод для зависти. Сплошная неволя! Чему завидовать? Но Неждана завидовала. И зависть её была чёрной, топкой. Она погружалась в неё всё глубже, тонула в ней, как в болоте. Завистники слепы, они не видят подноготную, зацикливаясь лишь на том, что находится на виду.

Когда вы с отцом решили выдать меня замуж, я поняла, что точно сбегу к Зелёному озеру. Если не примет меня сестрица, лучше утоплюсь, чем выходить замуж! А потом ты украла мою жабью кожу, и мне пришлось идти замуж за Игната, которого я, на самом-то деле, не любила...

После свадьбы Неждана совсем обозлилась – решила, что я позабыла её, загордилась, променяла сестрицу Жабью царевну на милого муженька. Она стала завидовать моему семейному «счастью».

Не знаю, в какой момент сестрица совсем потеряла разум от своей зависти, решив отнять у меня мужа. У неё это ловко вышло, я носила ребёнка, и меня мало что волновало тогда. И если с потерей Игната я примирилась, то с потерей ребёнка не смирюсь ни за что! С рождением Уленьки я снова почувствовала себя живой. Чувства ко мне вернулись. Я не отдам дочку Жабьей царевне! Не отдам! Слышишь, мама? Пусть она сильнее, пусть она нежить, но зато я – мать! Никого нет сильнее матери. Помнится, так батя когда-то тебе сказал. И эти слова оказались истиной.

Василиса замолчала, взглянула на Иринушку: та сидела, прислонившись к стене, и тяжело дышала, будто каждый вздох давался ей с большим трудом. Лицо её стало очень бледным, на нём застыла жуткая гримаса боли и отчаяния.

– Я пойду за дочерью к Зелёному озеру, маменька. Если не вернусь, значит, такова моя горькая судьбинушка. Зато я буду знать, что боролась до последнего.

Иринушка разрыдалась в голос, затряслась так, будто её лихорадило.

– Ну что ты, доченька! Куда тебе одной с ними, нечистыми, тягаться? Игнат уже на их стороне, на него надежды нет! – сквозь рыдания закричала она.

Василиса поднялась и стукнула маленьким кулачком по столу.

– Пусть и погибну – всё лучше, чем без родной дочери жить, зная, что её кровушку пьёт ненасытная Жабья царевна! Уж лучше умереть, чем допустить такое!

– Василиса! Василисушка! – взмолилась женщина, упав на пол и обхватив руками колени дочери. – Не ходи одна, голубушка! Давай отцу расскажем, вместе пойдём, мужчин на помощь позовём!

Она прижималась мокрым от слёз лицом к ногам Василисы, изо всех сил пытаясь удержать дочь, сберечь от опасности. Василиса была для неё всем, всей её жизнью! Но дети не считаются с чувствами родителей. Поэтому Василиса была непреклонна.

– Отцу ничего не говори, маменька! Если он пойдёт за мной, то назад уж не воротится. То же самое и других касается. Никого оттуда нежить не выпустит, всех погубит. – Василиса помолчала, а потом уверенно добавила: – Я одна пойду за дочкой. Я так решила.

Иринушка заохала, застонала, повалилась на пол, рыдая. А Василиса оделась, заплела косу и обернула её вокруг головы.

– Куколку с собой возьми! – закричала ей вслед Иринушка.

Метнувшись к колыбели, она схватила мамку-берегиню, которую дала ей при последней встрече ведьма Матрёна, и сунула её дочери за пазуху. Крепко обняв дочь, Иринушка проговорила:

– Я горжусь тобою, Василиса. Знай, ты гораздо лучше меня.

– Ну что ты, маменька! Я такая же, как ты...

Иринушка покачала головой и снова горько заплакала. Ей было стыдно перед взрослой дочерью – Василиса жертвовала собой ради ребёнка, а она в своё время погубила дитя ради спасения своей никчёмной жизни... Иринушкой овладело чувство гадливости, она стала противна самой себе.

Василиса погладила мать по плечу, а потом вышла из дома, направляясь быстрым шагом в сторону леса. Маленькая, хрупкая женщина-мать пошла в одиночку защищать своё единственное дитя. Потому что только матери ничего в мире не боятся, даже самой страшной нечисти. Василиса шла, прижимая к груди мамку-берегиню, а в лесной чаще огромная, безобразная жаба – озёрная нежить – уже поджидала её, моргая выпученными бледно-жёлтыми глазами, раскинув в стороны свои длинные перепончатые лапы...

Глава 13

Месть Жабьей царевны

Иринушка не спала. Сначала она просто лежала на постели рядом с Василием, а потом тихонько встала и принялась ходить по кухне из угла в угол. Ночь была душная, небо на горизонте заволокло тяжёлыми чёрными тучами, какие бывают перед близкой грозой. От жары и сильного волнения тело Иринушки покрылось испариной, тонкая рубашка прилипла к телу. Василиса ушла к Зелёному озеру ещё до полудня, а сейчас стояла глубокая ночь, но она так и не вернулась. С ней явно случилось что-то нехорошее!

По наказу дочери Иринушка ничего не сказала Василию и всеми силами старалась вести себя с мужем как ни в чём не бывало.

– Ну что, ходила сегодня к дочери? Как там наша внученька? Давно её не видел, – спросил вечером вернувшийся с поля Василий.

– Ходила, Васенька, всё в порядке. Василиска нянчится с дитём да по дому хлопочет, – с натянутой улыбкой соврала Иринушка.

– Ох, доченька наша, бедняжка! Несчастливая долюшка ей выпала. Осталась одна с ребёнком!

Иринушка кивнула и вышла с кухни, чтобы не продолжать разговор.

После этого ей стало совсем неспокойно. И вот теперь, когда ночь нависла над деревней чёрным покрывалом, а воздух стал сухим и тяжёлым, предвещая близкую грозу, Иринушке стало совсем худо, она не могла успокоиться и металась из угла в угол, как раненый зверь.

В голове женщины звучали слова, сказанные Василисой о силе материнской любви. А перед глазами стояло личико младенца – красивой, темноволосой девочки, как две капли воды похожей на её внучку Уленьку. Только это была не Уленька, это была её собственная дочь, которую она родила больше двадцати лет назад и отнесла в лес на погибель. Казалось, давно это было, но нет, женщина помнила всё до мельчайших подробностей. Помнила сладкий, молочный запах новорождённой, ощущение теплоты, идущее от кулька, который прижимала к груди, пока бежала по лесу, помнила пронзительный плач, пронёсшийся по лесу, едва она положила кулёк в высокую траву. Этот плач она так отчаянно хотела стереть из памяти, но он и сейчас звучал в голове, резал ей слух, рвал раскаявшееся сердце на части.

И старая повитуха Пелагея, и ведьма Матрёна были правы: тогда, много лет назад, она сотворила страшное – дала жизнь и загубила её собственными руками. Ей казалось, что после рождения Василисы она смогла искупить эту чудовищную вину, окружив новую дочку заботой и любовью, но искупить такой грех невозможно. Она виновата и навсегда останется виноватой. Вот только за эту вину платит не она сама, за неё расплачиваются дочь и внучка. И платят они своими жизнями. Это и вправду проклятье!

Иринушка задохнулась от горечи, наполнившей её изнутри и подступившей к горлу. На секунду она даже подумала, что сейчас упадёт замертво и больше никогда не поднимется, но удушье прошло, только в глазах потемнело. И сквозь эту чёрную пелену Иринушка увидела странные картины – на лавке у стола будто бы лежал маленький кулёк, тот самый, который она несла когда-то к Зелёному озеру. Держась рукой за стену, она подошла ближе и увидела, что в кульке лежит её новорождённая дочь. Девочка смотрела на неё ясным взглядом и улыбалась. Вспомнив имя, которое называла Василиса, Иринушка прошептала:

– Неждана? Доченька моя? Это ты?

Она протянула руки и взяла крошечный, почти невесомый кулёк на руки. Мгновенное, острое облегчение всколыхнуло измученную душу женщины. Она тихонько засмеялась, поцеловала девочку в гладкий лобик, и тут же лицо младенца скривилось, почернело, кожа на щёчках треснула, и из-под расползающихся лоскутов показалась плоская коричневая лепёшка – неровная, пупырчатая, покрытая слизью. Посередине надулись и выпучились два круглых бугорка-глаза. Иринушка закричала, разжала руки, выпустила кулёк с жабой из рук, и он упал на пол с глухим стуком.

Жаба квакнула, выползла из пелёнки и запрыгала по кухне за Иринушкой. Оступившись, женщина упала, закрыв лицо руками. Жаба заползла на неё, а потом откуда-то взялись другие жабы, они ползли на женщину со всех сторон, придавливая её к полу, словно хотели раздавить. Иринушка закричала от ужаса что есть мочи. От её воплей проснулся Василий. Прибежав на кухню, он помог жене подняться и усадил на лавку.

– Ты чего это, жёнка? – встревоженным голосом спросил он.

Иринушка оглянулась вокруг и, убедившись, что никаких младенцев и жаб в кухне нет и весь этот ужас ей лишь привиделся, горестно всхлипнула и подала мужу обе руки.

– Стареешь потихоньку, жёнка! На ровном месте уж с ног валишься! – усмехнулся Василий, помогая ей подняться с пола. – Иди-ка приляг, до утра ещё далеко!

Он зачерпнул ковшом воды из ведра, напился сам и напоил Иринушку, а потом они вместе легли в постель. Но едва муж уснул, Иринушка встала, оделась и вышла тихонько на улицу. У крыльца яростно стрекотали кузнечики, где-то далеко в лесу ухала сова. Взяв у сарая лопату, Иринушка обошла дом и, походив немного между ветвистыми смородиновыми кустами на заднем дворе, остановилась и воткнула её в землю. Примерившись, она принялась копать и копала до тех пор, пока вилы не упёрлись во что-то твёрдое. Тогда женщина опустилась на колени и стала рыть землю руками.

Вскоре она вытащила из ямы небольшой железный ларь. Крышка его заржавела и поддалась не сразу. Иринушка, пыхтя от натуги, вертела ларь и так и сяк, обломала все ногти, но всё-таки кое-как открыла крышку, небрежно бросила её в сторону. Внутри, обёрнутая в ветхую тряпицу, лежала жабья кожа. Удивительно, но с ней ничего не случилось: она не иссохла и не сгнила. Иринушка расправила холодный, влажный лоскуток, встряхнула кожу и брезгливо положила на плечо. Но, к её удивлению, ничего не произошло – тёмный, пупырчатый лоскут лишь противно холодил тело. Тогда Иринушка, припомнив движения Василисы, вновь взяла жабью кожу и подбросила её в воздух. И вот тут-то она вдруг стала растягиваться и расти в размерах. Медленно опускаясь, она накрыла женщину с головой, и тут же та исчезла, испарилась.

Деревня спала, улочки были тихи и безлюдны, даже сторожевые псы и те молчали. Воздух пропитался ароматом грозы, и где-то вдалеке уже слышались первые раскаты грома. Но Иринушка, облачённая в жабью кожу, скакала вперёд, ничего вокруг не замечая. Мысли её были полны решимости. Она скакала по узкой тропинке прямиком в лес, к жуткому и зловещему Зелёному озеру. Жизнь Иринушки сделала огромный крюк, но всё равно вернула её на то самое место, с которого всё началось...

* * *

Когда Игнат, обливаясь потом, прибежал к Зелёному озеру, прижимая к груди отчаянно плачущую Уленьку, Неждана уже поджидала его. И хоть истинное имя Жабьей царевны было непривычным и резало слух, всё же он сказал, глядя ей в лицо:

– Я принёс тебе своё дитя, Неждана...

Девушка строго взглянула на него, но ничего не ответила. Посмотрев на дитя, она широко улыбнулась, протянула тонкие руки, подхватила маленькое тельце, прижала к себе и стала качать, напевая хриплым голосом песню, которую, видимо, придумывала на ходу:

Игнат не вслушивался в смысл слов, не замечал злого огня, который вспыхнул в глазах возлюбленной в тот момент, когда Уленька оказалась в её руках. Он видел лишь то, что хотел видеть: нежную, почти материнскую улыбку Нежданы и спокойствие на лице маленькой дочери, которую он до смерти перепугал, несясь как угорелый по лесу. Девочка и вправду успокоилась, затихла, глядя на Неждану. Взгляд её помутнел, веки опустились, и она уснула в руках той, что была похожа на мать, но отчего-то пахла не молоком, а озёрной тиной.

Неждана положила дитя в гнездо из сухой травы, которое сплела накануне. А потом повернулась к Игнату. Вновь на мгновение его обожгло видом мёртвой плоти – безобразные проплешины на голове, лоскуты гнилой кожи, висящие на лице. Теперь он знал, что его возлюбленная – нежить, поэтому ему придётся привыкать к её истинному виду. Сможет ли он?

Неждана сделала шаг к мужчине, и тот резко отшатнулся. Это вышло непроизвольно, и он тут же устыдился своей слабости.

– Небось, успела наговорить тебе обо мне всякого Василиса? – скривив губы в неприятной усмешке, спросила она.

Игнат растерянно пожал плечами, не зная, что ответить. Собравшись с духом, он произнёс:

– Я тебя люблю не меньше, чем раньше. Кровь моя всё так же кипит, когда я вижу твоё лицо. Я не перестану любить, какой бы ты ни была на самом деле.

Неждана улыбнулась, взмахнула чёрными волосами, повела плечами.

– Так поделись же со мною, если так любишь! – игриво сказала она.

– Чем поделиться? – спросил Игнат.

– Кровью своей горячей да бурлящей, – страстно выдохнула она. – Поделись!

Подойдя к Игнату, она расстегнула его рубаху, положила ладони на грудь и поцеловала в губы. Поцелуй получился нежный и трепетный. Губы Нежданы скользнули ниже, замерли на шее Игната – там, где под кожей билась тонкая жилка.

– Бери, что хочешь. Ничего для тебя не пожалею! – хрипло выговорил он, чувствуя, как голова снова кружится от страсти.

Она сводила его с ума, покоряла красотой. Нежить... Жабья царевна... Он готов был всё делать так, как она прикажет, готов был отдать ей своё дитя, свою кровь и даже жизнь, если понадобится. Сердце выпрыгивало из груди от восторга, едва она прикасалась к нему. Вот какой сильной была любовь Игната. Только если любовь заставляет одного человека служить и подчиняться другому, то любовь ли это?

Об этом Игнат не думал. Ему нравился дурман, во власти которого он находился. Он уже не мог жить без этого ощущения, нуждался в нём. Он был рад подчиняться Жабьей царевне и был готов служить ей вечно. Поэтому, когда Неждана поманила его за собой, он, не мешкая ни секунды, пошёл следом за возлюбленной...

* * *

Неждана привела Игната в пещеру, вход в которую был скрыт двумя огромными валунами. Трава возле них была примята.

«Неужели кто-то передвигает их с места на место? Это сколько силищи надо иметь, чтобы поднимать такую тяжесть?» – подумал он про себя.

А вслух спросил:

– Что это за место, Неждана?

Она взяла его за руку, улыбнулась, прекрасное лицо наполнилось гордостью.

– Это мой дом. В этой пещере я выросла. Здесь пережидаю зимние морозы, сплю, прижавшись к шершавому боку тётушки. Мой дом, моя защита – всё здесь. А теперь эта пещера станет домом и для тебя.

У Игната от её слов всё внутри замерло и похолодело. Но Неждана уже вновь потянула его за собой, и он подчинился, пошёл за ней, несмотря на то что ему не хотелось входить в это жуткое логово. Они по очереди протиснулись между большими, выше человеческого роста, валунами и вошли внутрь, пригнув головы. Пещера была большая, просторная, внутри было темно и влажно. Слышалось, как вдалеке, в сужающемся чёрном зёве, капает вода. Игнату вдруг почудилось, что камни у входа, сдвигаются, и назад он уже вряд ли протиснется. Но Неждана прильнула к его груди, погладила нежной ладонью заросшее щетиной лицо и ласково проговорила:

– Помнишь, ты сказал, что останешься со мною навсегда?

Она заглянула Игнату в глаза, и вновь он содрогнулся от жуткого вида своей невесты – гнилая кожа, выпученные глаза, ввалившиеся щёки и длинный чёрный язык. Нет, наверное, он никогда не привыкнет к истинному лицу Жабьей царевны. Он с хриплым криком толкнул её в сторону. Лицо Нежданы тут же изменилось – брови нахмурились, губы недовольно сжались. Поправив нарядный кокошник, съехавший с головы, она обиженно проговорила:

– Вся твоя любовь, похоже, только слова!

Игнату стало стыдно, он подбежал к возлюбленной, схватил её руку и прижал к груди.

– Конечно, я останусь, милая. Останусь там, где будешь ты. Я от всего отказался, но от твоей любви не откажусь никогда.

Она глянула исподлобья, но потом вновь прильнула к нему, коснулась губами шеи. Игнат ощутил, будто его что-то кольнуло, а потом увидел на губах Нежданы кровь. Она целовала его снова и снова – всё жарче, всё яростнее, разрывая пальцами рубаху, царапая острыми когтями кожу, и вскоре весь рот и всё лицо её перепачкались в крови. У Игната кружилась голова, он не чувствовал боли, лишь задыхался от страсти, прижимая к себе жадную, ненасытную нежить. Но вскоре тело его ослабло, руки повисли вдоль туловища, ноги подкосились. Без единой кровинки в лице он упал на холодный земляной пол, и глаза его безжизненно закатились.

– Хочешь остаться здесь навсегда? Так оставайся же, ненаглядный женишок! – хохотнула Неждана.

Обтерев лицо краем нарядного, расшитого узорами платья, она развернулась и выскользнула из пещеры. И тут же валун, загораживающий вход, сдвинулся с места – огромные перепончатые лапы толкнули камень, и он покатился и сомкнулся с другим, таким же мощным валуном. Пещера погрузилась в непроглядную тьму, выхода из неё больше не было. Внутри пещеры остался медленно умирать Игнат, а снаружи вход охраняла могучая тётушка Жабьей царевны – озёрная нежить.

* * *

Василиса бежала по лесу, путаясь в длинном подоле платья. В лесу стояла туманная прохлада, но её тонкая блузка насквозь промокла от пота, волосы прилипли к разгорячённому лицу. Время от времени она падала от усталости на мягкий мох, лежала на нём, тяжело дыша, но потом вновь поднималась и бежала дальше, шепча пересохшими губами:

– Уленька, девочка моя, я спасу тебя! Я уже иду!

Ей то и дело с разных сторон лесной чащи мерещился плач дочери, сначала она останавливалась, вертела головой, прислушивалась, но плач тут же стихал.

– Нечисть лесная меня запутать хочет! – решила она.

Зажав уши, она побежала вперёд, уже не глядя по сторонам. Грудь колола травяная мамка-берегиня, которую мать сунула ей с собой. Она будто увеличилась в размерах и едва помещалась под рубашкой. Несколько раз Василиса порывалась выбросить куклу, но каждый раз что-то удерживало её.

Лес шумел. Он всегда шумел, когда что-то случалось. Украденное дитя крепко спало в травяном гнезде на берегу Зелёного озера. Вокруг гнезда, как безмолвные стражи, сидели огромные жабы, таращили по сторонам свои круглые безумные глаза. Горюющая мать металась по лесным тропам, раздирала в кровь руки и ноги, пробираясь сквозь овраги и бурелом. Если она не сможет больше бежать, то поползёт по земле за своим ребёнком. Она не отдаст свою дочь в лапы нежити, не позволит лишить её жизни, превратить в такую же холодную, лупоглазую жабу.

Перед глазами Василисы мелькали страшные картинки того, что могло случиться с Уленькой, но она, сжав зубы до скрипа, гнала их от себя. Если поддаться чувствам и дать слабину, то ничего хорошего не выйдет, силы иссякнут раньше времени, огонь, горящий в сердце, погаснет. Чтобы иметь силы мстить, нужно не поддаваться чувствам. Поэтому Василиса бежала изо всех сил, чтобы опередить свои мысли, не дать им догнать её. Хрупкая, маленькая женщина-мать бежала за своим дитятей. И если бы на пути её сейчас выросла огненная стена, она, не колеблясь, бросилась бы в жаркое полымя. Лицо женщины было мрачным и суровым, она будто повзрослела сразу на десяток лет. Горе прибавляет человеку жизненного опыта, а вместе с ним – морщин и седых волос.

Когда деревья расступились и перед Василисой наконец раскинулось Зелёное озеро, она остановилась и судорожно вздохнула. Это место было ей знакомым, почти родным. Она бывала тут так часто, что знала все тропки и дорожки, все тайные местечки. Она легко найдёт дочку, где бы Неждана её ни спрятала. Но искать не пришлось – взгляд Василисы сразу же остановился на травяном гнезде. Они с Нежданой спали в таких гнёздышках, когда были маленькими. Василиса вспомнила, как в них было тепло и уютно. Подойдя ближе, она увидела в гнезде Уленьку. Девочка спокойно спала, посасывая во сне кулачок, и Василиса присела рядом, прошептала одними губами, чтоб не нарушить её сон:

– Доченька моя...

Она протянула к девочке руки, но жабы, сидящие у гнезда, громко заквакали на разные голоса. Уленька встрепенулась, открыла глазки и заплакала. И тут за спиной Василисы прозвучал голос Нежданы – низкий и хриплый.

– Не смей! Не трогай!

Василиса обернулась и встретилась взглядом со своей названой сестрицей. Жабья царевна возвышалась над ней, её стройное, крепкое тело будто стало ещё выше и сильнее. «Видать, немало кровушки у Игната выпила!» – подумала Василиса.

Яркий наряд Нежданы, украшенный вышивкой и блестящими каменьями, подчёркивал красоту и блеск длинных чёрных волос. Только красота эта была не настоящей, да и взгляд был хитрый, недобрый, и в голосе слышалось столько злобы, что всё внутри у Василисы похолодело. А ведь когда-то они назвали себя сестрицами! Неужели такая крепкая связь может превратиться в лютую вражду? Неужели человек может в одночасье так сильно перемениться? Оказывается, может, если душу раскалывает надвое чёрная зависть.

– Забирай, что хочешь, Неждана: дом, мужа, да хоть всю мою жизнь себе забери! – проговорила Василиса. – Но свою дочь я тебе не отдам.

Неждана усмехнулась, склонила голову набок.

– Она уже не твоя. Игнат отдал её мне.

– Зачем тебе дитя малое? Если крови хочешь, на, бери мою! – Василиса вытянула вперёд руку. – В такой-то малютке крови всего ничего.

– Мне кровь её не нужна, – произнесла девушка, повела головой и подбоченилась горделиво. – Она будет служить мне!

Василиса почувствовала жар внутри, будто в животе закипел огромный котёл.

– Никому моя дочь служить не будет! – яростно воскликнула она, сжав кулаки.

Неждана запрокинула голову и громко расхохоталась.

– Ты пришла ко мне, Жабьей царевне! Пришла в царство самой нежити, из чьих лап ни один живой человек уйти не может. Ты пришла сюда и смеешь перечить мне?

Она схватила Василису за горло и принялась душить. Её лицо стало зеленовато-серым, глаза надулись, безобразно выпучились, рот открылся, обнажив гнилую челюсть, а язык вывалился наружу. Но руки Нежданы то и дело соскальзывали, оставляя на коже Василисы ошмётки гнилой кожи. Василиса в ответ молотила её маленькими, но сильными кулачками, впивалась зубами в рыхлую, гнилую плоть. Неждана хватала свою жертву снова и снова, пытаясь придавить её, задушить, но у неё ничего не выходило. Василиса стала скользкой, как рыба.

И тут Неждана заметила под её рубахой травяную куклу.

– Оберег твой тебя не спасёт. Я вот сейчас тебя в озеро столкну, и вода смоет всю его силу.

Она схватила Василису за волосы и потащила к пологому берегу. Но и волосы девушки вдруг просочились сквозь пальцы Нежданы, словно вода.

– За что ты меня так ненавидишь, Неждана? Что плохого я тебе сделала? – закричала Василиса, сидя на земле.

Неждана, уже занёсшая руку для нового удара, вдруг опустила её. Её неприглядное мёртвое лицо застыло в злобной гримасе. Помолчав несколько минут, она проговорила:

– Помнишь, мы с тобою назвались сестрицами? Хотели всегда быть вместе и чтоб всё у нас было одинаково... Да вот только тогда с Зелёного озера ты ушла домой, дома тебя ждали родители. Они тебя любили и баловали. А я снова осталась одна. У меня не было никого. Потом у тебя появился жених. У меня же по-прежнему не было никого. Когда ты перестала приходить к Зелёному озеру, я посчитала это насмешкой. Ты обзавелась семьёй, а я так и была одна. Ты обещала, что всегда будешь со мной, но не выполнила обещания. Поэтому я лишу тебя самого дорогого, что у тебя есть. Я заберу твоё дитя. Скоро Уленька станет такой, как я. Она станет нежитью и будет служить мне. Она скрасит моё одиночество!

Неждана резким движением склонилась к гнезду и подхватила на руки Уленьку.

– Нет! – в отчаянии закричала Василиса.

Вскочив на ноги, она попыталась отобрать дочку у Жабьей царевны, но у неё не вышло, она лишь напугала малышку. Уленька отчаянно заплакала, испугавшись криков и громкой ругани, она принялась молотить ручками по воздуху. У Василисы сжалось сердце от пронзительного детского крика, она взглянула на Неждану глазами, полными слёз, и взмолилась:

– Дай я хотя бы накормлю её! Она же голодная.

К её удивлению, Жабья царевна улыбнулась и ответила:

– Так и быть, разрешу тебе покормить дитя в последний раз!

Она поманила её за собой.

– Иди за мной, покажу тебе укромное местечко. Там тебе будет удобно, никто не помешает.

Василиса почуяла подвох в словах Нежданы. Что-то тут явно было не так! Только что Жабья царевна хотела её придушить, а теперь заботится об её удобстве. Василиса напряглась, пытаясь разгадать замысел Нежданы, но, когда та подошла и отдала ей в руки кулёк с ребёнком, все мысли и догадки вмиг вылетели из головы. Неждана, Зелёное озеро, жабы, громко квакающие со всех сторон, и даже притаившаяся где-то в зарослях страшная нежить – всё помутнело, растворилось в воздухе и исчезло. Остались только они вдвоём – Василиса и её маленькая дочурка Уленька.

Девочка, оказавшись на руках у Василисы, затихла, перестала плакать и улыбнулась счастливой беззубой улыбкой – так умеют улыбаются лишь дети своим матерям, потому как мать для ребёнка до поры до времени – это вся его жизнь, весь мир. У Василисы сердце захлестнуло пламенной нежностью, она почувствовала, как в груди пришло молоко.

– Сейчас, милая, я накормлю тебя досыта, – прошептала она.

Неждана шла вдоль берега, перешагивая высокие кусты, и Василиса отправилась следом, прижимая к себе Уленьку. Когда они подошли к пещере с узким, тёмным входом, Василиса остановилась в нерешительности, подозрительно взглянув на Неждану, лицо которой вновь приняло человеческий вид. Василиса не могла разгадать её чувства и эмоции. У большинства людей всё бывает «написано» на лице, Неждана была не из таких. В её лице невозможно было увидеть и уж тем более распознать какие-либо эмоции. Василиса покосилась на вход в пещеру, и душа её наполнилась тревогой.

– Иди, не бойся, – сказала Неждана. – Там внутри сухо и тихо. Ты сможешь спокойно покормить девочку.

«Что-то тут не так. Что-то не так».

Разум Василисы говорил одно, но стоило ей вновь взглянуть на улыбающееся личико ребёнка, как чувства вновь всё затмили. Она прижала дочку к себе и протиснулась в тёмную пещеру. Её тут же окутали тишина и прохлада. Увидев большой камень, лежащий на земле, Василиса присела на него, распахнула рубаху и дала девочке грудь. Но внезапно губки ребёнка поползли в стороны и безобразно распухли, глаза округлились и выпучились, а маленькое личико стало покрываться то тут то там мелкими бугорками, будто кто-то ползал под тонкой кожей.

Василиса закричала от страха, вскочила на ноги, и в это время кожа Уленьки начала трескаться и отходить от тела лоскутами, из-под которых проступала серая влажная бугристая плоть. Вскоре из свёрнутой пелёнки на землю выпрыгнула огромная жаба.

– Аааа! – в ужасе закричала Василиса.

Поняв, что Неждана подло обманула её, она отбросила пелёнку в сторону и побежала к выходу из пещеры. Но огромные валуны начали сдвигаться со своих мест и со страшным скрежетом сомкнулись прямо перед ней. Василиса осталась внутри, замурованная заживо в этом тёмном, сыром и холодном склепе. Снаружи послышался зловещий смех Жабьей царевны. А потом всё стихло.

Всё было кончено.

Глава 14

Встреча матери и дочери

Василиса кричала и билась о каменные стены. Сорвала голос, содрала в кровь ладони. Знала, что её никто здесь не услышит, никто не спасёт, и всё равно плакала навзрыд, молила о помощи, скребла ногтями холодные камни. Уленька была так близко, но она, похоже, её больше никогда не увидит, так и умрёт тут одна, в тёмной пещере. А дитя её будет загублено, станет нежитью. А может быть, у Нежданы ещё более жестокий план? Вдруг она будет держать Василису в заточении всю жизнь, заставляя её страдать каждый день и каждую минуту, показывая ей, что стало с её любимой доченькой, которая вскоре её уже и не вспомнит? От этих мыслей Василиса ещё яростнее застучала и заскребла стены.

А потом на неё навалилась страшная усталость. Будто что-то горело-горело внутри, а потом – раз, и потухло! Обессиленная, несчастная, она прислонилась к стене и сползла по ней вниз, уткнувшись распухшим от слёз лицом в колени. И то ли она задремала, то ли просто впала в забытье, но ей вдруг показалось, что где-то в глубине пещеры кто-то еле слышно стонет. Василиса задрожала, затаила дыхание от страха.

– Кто здесь? – осипшим от крика голосом спросила она.

Темнота вокруг была чёрная-чёрная, густая и вязкая, как кисель. Кажется, если выйти прямо сейчас на свет, то эта чернота оставит тёмные, грязные следы на коже и одежде. Слабый стон повторился.

«А вдруг нечисть какая тут сидит? Или вдруг это логово самой озёрной нежити? Сейчас вот подберётся сзади и проглотит целиком!» – подумала Василиса и снова уткнулась лицом в колени.

Но стоны всё повторялись, и казалось, что это стонет не нечисть, а вполне реальный, живой человек. Василиса встала на четвереньки и поползла на звук. Она продвигалась вперёд очень медленно, прощупывая руками сырую землю перед собой. На пути ей то и дело попадались влажные, скользкие камни, которые она брезгливо отбрасывала в сторону. Время от времени её пальцы нащупывали не камень, а нечто мягкое, холодное и бугристое, тогда она отдёргивала руку, и очередная потревоженная сонная жаба, квакнув, отпрыгивала куда-то в сторону. Иногда руки Василисы натыкались на что-то длинное и гладкое, вытянутой формы – человечьи кости, судя по всему. Видимо, в пещере покоились жертвы озёрной нежити.

Стоны звучали всё ближе, Василиса уже слышала тяжёлое, хриплое дыхание стонущего. И вот она нащупала чью-то руку – шершавую, худую и холодную.

– Эй, кто ты? – спросила Василиса.

В ответ вновь раздался лишь стон. И на этот раз голос показался ей знакомым. Она получше ощупала руку человека, дотянулась до его лица и выдохнула изумлённо:

– Игнат?

Мужчина вновь застонал, на этот раз громче и жалобнее, чем прежде.

– Так вот чем обернулась любовь? Полюбовница твоя хочет загубить наше дитя, возможно, уже губит в Зелёном озере Уленьку в эту самую минуту. А ты... Ты лежишь едва живой в тёмной, сырой пещере. Тебя, как и меня, оставили умирать! Бездушную нежить – вот кого ты полюбил, Игнат!

– Прости меня, Василиса, – с трудом выговорил Игнат, едва ворочая языком.

Василиса села рядом и положила голову мужа на свои колени. Из глаз её потекли слёзы, они капали на лицо Игната – Василиса этого не видела, но чувствовала под ладонями мокрые капли. А может, это были его собственные слёзы?

– Придётся умирать здесь обоим. А наша бедная девочка...

Василиса не договорила. Всхлипнув, она прижала руки к груди и почувствовала на коже колкое прикосновение травяной мамки-берегини. Василиса достала куколку из-под рубахи и со злостью швырнула далеко в сторону. Что толку теперь от этой безделицы?

И тут случилось удивительное – травяная мамка-берегиня засветилась. Травинки, из которых она была скручена, заискрились, рассеяли тусклым сиянием густую темноту, царящую в пещере. Василиса ахнула, зажмурилась с непривычки от света, а потом открыла глаза и взглянула на мужа. Игнат был очень бледен и напоминал скелет, обтянутый кожей.

– Господи Боже, она же всю кровь из тебя высосала! Гадина! – прошептала Василиса.

Игнат повернул голову, посмотрел с тоской на жену и прохрипел:

– Уходи, Василиса. Спасайся!

Он посмотрел в темноту – туда, где пещера сужалась, уходя вниз, в неизведанную глубину, в которой слышалось журчание воды.

– Я не пойду туда! – покачала головой Василиса.

Игнат сжал её руку – хотел крепко, но получилось едва ощутимо, сил у него совсем не осталось.

– Ты должна попробовать спастись. Пока у тебя есть свет, борись с тьмой, иди вперёд, не сдавайся. Где-то там есть выход.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила Василиса.

– Оттуда всё время сквозит холодом, а ещё... – он порывисто вздохнул. – Оттуда идут жабы.

Василиса поднялась на ноги и всмотрелась вперёд, в сужающийся кривой ход, по которому ей предстояло ползти. Страх окутал её со всех сторон, но она не хотела ему поддаваться. Если есть хоть один крошечный шанс спасти Уленьку, она должна им воспользоваться. Пусть даже она погибнет в этой пещере, но уж лучше так, чем сидеть, сложа руки, в ожидании смерти. Она взяла светящуюся куколку в руку, обернулась и сказала:

– Если найду выход, то вернусь за тобой.

Глаза Игната были полны бесконечной тоски.

– Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня... – прохрипел он. – Просто знай, что теперь, когда пелена спала с моих глаз, я понял, какому чудовищу поверил. Это была не любовь, а слепая страсть. Нежить завлекла, околдовала меня. Как жаль, что я разрушил нашу жизнь своими собственными руками!

Василиса отвернулась и пошла вперёд. Она изо всех сил сжимала зубы, чтобы не разрыдаться. Лютая ненависть к мужу смешалась с жалостью и любовью. Сердце от этих чувств рвалось надвое. Раскаяние всегда ждёт прощения, но Василиса не могла простить Игната, пока Уленька была в руках Нежданы.

Василиса шла... Сначала идти было легко – мамка-берегиня всё ещё слабо светилась и хоть немного, но освещала путь. Да и своды пещеры в начале пути были высокими – Василиса не касалась их, даже если вытягивала руки в стороны. Но чем дальше она шла, тем уже и круче становился ход, и вскоре ей пришлось ползти на животе вниз по узкому проходу.

А потом травяная куколка вспыхнула в последний раз и погасла. Василиса тяжело вздохнула, в душу её закрались ощущения страха и безысходности. Где-то впереди журчала вода, но не было видно ни единого проблеска света. Василиса собрала в кулак остатки своей решимости и поползла вперёд. Ей вдруг вспомнилось, как в детстве она мечтала о приключениях, когда маменька её, хилую и болезненную, берегла и не выпускала из дому, и Василиса целыми днями маялась на печи. Тогда маленькая пленница мечтала вырваться из родительского дома и попасть в самые необычайные переделки, которые только возможны в диковинных сказках, что рассказывал ей отец перед сном. Вот ведь каким образом мечта сбылась! Ползёт теперь Василиса по узкой пещере неизвестно куда, может, на собственную погибель!

Ход пещеры стал совсем узким, каменные своды сжали Василису со всех сторон, она еле-еле продвигалась вперёд.

– Как же страшно! – прошептала она, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и страх накроет её с головой.

Даже дышать – и то было трудно. Но тут перед глазами вдруг возникло маленькое личико с ясными голубыми глазками и пухлыми розовыми щёчками. Её дочка, её прелестная Уленька находилась в это самое время у Жабьей царевны. И спасти её из лап нежити, кроме неё, больше некому. Василиса впилась пальцами в неровные, выпуклые камни и стала протискиваться вперёд изо всех сил. А потом стены пещеры резко расширились, и она, выскользнув из узкого хода, полетела вниз головой и упала с громким всплеском в холодную, чёрную воду...

* * *

Неждана сидела на берегу Зелёного озера. Облачённая в то же нарядное одеяние и расшитый камнями кокошник, она была прекрасна. Стройный стан, пышные чёрные волосы, белое лицо с идеально гладкой кожей, голубые глаза и алые губы – Жабья царевна во всей своей красе. Закатное солнце окутывало её с ног до головы нежным, золотым сиянием, камни на кокошнике сверкали, и эти цветные отблески падали на траву и озёрную гладь. Лицо Нежданы было спокойным, но в глазах стояла тоска. Жалкая Василиса и её муженёк были уничтожены, больше нет смысла завидовать их счастью – оба они заперты в пещере, из которой есть лишь один выход – на дно озера. Они оба сгниют в пещере, и скоро от них останутся лишь голые кости.

Думая об этом, Неждана сжала губы так, что они превратились в тонкую полоску. Но, что странно, мысль о гибели Василисы не приносила ей желанного счастья. Наоборот, Неждана ещё больше злилась.

Позади зашуршали кусты – это её тётушка шла к берегу тяжёлой поступью. Она выходила на берег каждый вечер, садилась на высокий обрыв и сидела так до самого рассвета, уставившись пустыми, выпученными глазами на тёмную водную гладь. Вот и теперь нежить плелась, тяжело переставляя длинные ноги. Мощное, скрюченное тело раскачивалось, переваливаясь из стороны в сторону, на лице и животе болтались безобразные складки, сплошь покрытые слизью, наростами и бородавками. Голая грудь свисала почти до колен, за спиной торчал безобразный горб. Длинные руки с перепончатыми пальцами волочились по земле, зелёные волосы спутанными лохмами торчали во все стороны, наполовину прикрывая жабье лицо. Тётушка остановилась возле травяного гнезда, в котором спала девочка. Длинные руки потянулись к беззащитному ребёнку, и Неждана прикрикнула на неё, не оборачиваясь:

– Не трожь! Я сама.

Нежить пожамкала толстыми губами, покрытыми липкой слизью, и уселась на землю рядом с Нежданой. Девушка положила голову ей на плечо, и так сидели они, глядя на Зелёное озеро, поверхность которого темнела всё сильнее, лишь у берега ещё отражались оранжевые всполохи гаснущего солнца.

Потом Неждана поднялась, отряхнула подол своего нарядного сарафана и подошла к ребёнку. Девочка как раз проснулась и потянула ручки к свисающим над гнездом травинкам. Поймать тонкие стебельки не получалось, и она, играя с ними, улыбалась и от нетерпения била ножками. Увидев Неждану, она сначала замерла, рассматривая яркий кокошник, но потом улыбнулась, приняв её за мать, потянулась к ней. Неждана взяла Уленьку на руки и улыбнулась, вот только улыбка вышла холодной. Девочка уткнулась личиком ей в грудь, ожидая, что мать сейчас накормит её, сильно проголодавшуюся. Но «мама» пахла вовсе не молоком, а трупной сладостью и озёрной водой. Девочка захныкала, и Неждана, крепко обхватив её тельце, стала спускаться вниз по крутому берегу – туда, где с ласковым шелестом плескалась о берег вода. Нежить по-прежнему сидела на берегу и жамкала склизкими губами, утробно квакая время от времени.

Жабья царевна зашла в воду, нарядное платье намокло, поплыло следом за ней по воде тёмным пятном. Она скинула с девочки пелёнку и распашонку, Уленька, почувствовав озёрную прохладу, сморщилась и расплакалась. Тонкий голосок разнёсся далеко по водной глади, над которой уже повисла туманная дымка. Неждана остановилась, погладила девочку по мягким тёмным волосам.

– Не плачь. Скоро ты станешь такой же, как я. Я буду тебе матерью, Уленька.

Девочка отчаянно завизжала, когда холодная вода коснулась её голых ножек, но Неждана не останавливалась – осторожно шагая по илистому дну, она заходила всё глубже.

И тут нежить на берегу соскочила со своего места, выгнула спину и зашипела, скривив огромный рот. Неждана обернулась и увидела жабу, сидящую на берегу. Но это была не обычная жаба, каких на Зелёном озере было несметное число. Эта жаба смотрела на Неждану человечьими глазами, а потом начала раздуваться, увеличиваясь в размерах. Коричневая бугристая кожа надулась, словно шар, и лопнула с мощным хлопком, отчего девочка, сидящая на руках Нежданы, вздрогнула и зашлась плачем.

Вместо жабы на берегу появилась темноволосая женщина. Она настороженно озиралась по сторонам, но увидев Неждану с ребёнком, стоящую по пояс в воде, бросилась к ней, протягивая руки:

– Не губи дитя! Остановись! – закричала незваная гостья высоким голосом.

Жабья царевна взмахнула рукой, и по озеру к берегу пошла высокая волна, она сбила женщину с ног, отбросила её назад, к пологому берегу.

– Кто ты такая? Откуда взяла жабью кожу? – спросила Неждана низким, властным голосом.

Иринушка сидела в воде, тяжело дыша, не сводя глаз с внучки. Сморщившись, она плакала от боли и страдания. Она успела добраться до Зелёного озера в последний момент. А что бы было, если б не успела? Даже думать об этом невыносимо, страшно.

Иринушка перевела взгляд на свою дочь. Впервые она видела её так близко. Женщина ахнула, прижав ладони к губам, сердце застучало в груди громко и неистово. Всё от того, что эта красивая, высокая, темноволосая девушка была похожа на Василису так сильно, будто у них было одно лицо на двоих.

– Доченька... – прошептала Иринушка.

– Чего ты там шепчешь? Говори, кто ты такая! – закричала Неждана.

Иринушка с трудом поднялась на ноги. Промокшая насквозь одежда стала тяжёлой, потянула книзу, потоки воды потекли по ней тонкими ручьями. Жабья царевна медленно шла к ней, и вода вокруг неё пенилась и вздымалась волнами. Ног Иринушки что-то коснулось, она глянула вниз и вскрикнула от ужаса – под водой плавали жабы, и было их так много, что они переплетались друг с другом, свивались в клубки. Она выскочила на берег, отряхиваясь, ей казалось, что жабы проникли под одежду и сейчас касаются её кожи своими холодными, бородавчатыми телами.

– Кто ты? – снова спросила Неждана, взгляд её потемнел.

Иринушка вздрогнула, подняла бледное, испуганное лицо и ответила:

– Я твоя мать...

– Что? – закричала Жабья царевна, нахмурившись.

Голос её прозвучал так громко, что на несколько мгновений всё вокруг смолкло, даже вода перестала плескаться о берег. Только маленькая Уленька всё кричала от голода, холода и страха. Неждана сморщилась, небрежно коснулась ладонью лица девочки, и та умолкла, закрыла послушно глаза, как будто уснула.

– Прошу, не трожь дитя! – взмолилась Иринушка. – Я всё тебе расскажу, во всём покаюсь, только не губи Уленьку! Она ни в чём не виновата.

Неждана вышла на берег, положила спящую малышку у самой воды и вновь взглянула на Иринушку. Та содрогнулась – глаза Жабьей царевны были полны ненависти, брови сурово нахмурились, губы сжались. Женщина проглотила ком, подступивший к горлу, прокашлялась и заговорила:

– Много лет назад я родила тебя, будучи незамужней девицей, родила в тайне от всех. Чтобы избежать людской молвы и позора, я отнесла тебя сюда, к Зелёному озеру. Отнесла и оставила.

– Но почему? – в голосе Нежданы послышалось искреннее удивление.

Иринушка сжала кулаки, ногти больно впились в мякоть ладони.

– Потому что ты могла мне сломать всю жизнь. Родить незамужней – это ведь хуже смерти.

– Ты меня совсем не любила? – Неждана пристально посмотрела на Иринушку.

– Любила, но...

Женщина всхлипнула, не зная, как выразить словами своё раскаяние.

– Но себя ты любила больше, – закончила за неё Неждана.

– Нет! – яростно воскликнула Иринушка. – Просто тогда я была слабой. Испугалась позора.

– А зачем ты сейчас сюда явилась? Решила прощение моё вымолить? Чтобы тебе жить стало легче? – язвительно спросила она.

– Нет. Я за внучкой пришла, – прошептала Иринушка. – Василиса – моя дочь, она твоя родная сестрица. А Уленька – моя внучка и твоя племянница.

По щекам женщины потекли крупные прозрачные слёзы. Глухие рыдания вырвались из груди, тело затряслось. Иринушке стало так худо, что в голове её мелькнула мысль, что она сейчас просто умрёт от терзающих душу чувств.

– Молю тебя, не губи ни в чём неповинного ребёнка!

Неждана смотрела на неё глазами Василисы. Но никогда Иринушка не видала, чтобы в человеческом взгляде было столько ненависти и зла. Если бы пламя, горящее в глазах Нежданы, вышло наружу, оно вмиг спалило бы всё вокруг дотла.

Чем ближе подходила Жабья царевна, тем сильнее менялось её лицо. Красота, которая поразила Иринушку, испарилась, и теперь перед ней было истинное лицо загубленной дочери, которое пугало её. Его и лицом-то сложно было назвать – так, жуткая маска, лишь отдалённо похожая на человечий облик. Серо-зелёная кожа местами сгнила до кости, нос впал, губы иссохли, обнажив большие чёрные зубы, глаза застыли и страшно выпучились – такой была её старшая дочь. Нежить, взращённая другой нежитью!

Неждана склонилась над трясущейся Иринушкой, в ноздри которой ударил приторно-сладкий запах гнилой плоти и озёрной воды.

– Страшно тебе, маменька? Страшно с такой дочкой рядом стоять? – спросила Неждана.

– С-страшно, д-дочка, – прошептала Иринушка, заикаясь на каждом слове. – Н-но я это заслужила – этот страх. Можно сказать, я всю жизнь с ним прожила. Если б только можно было повернуть время вспять...

Неждана хмыкнула, отстранилась от женщины и проговорила с напускной, неискренней нежностью:

– Так тебе жалко меня, маменька? Сейчас тебе жалко меня?

– Жалко, дочка! – с надрывом воскликнула Иринушка.

Ночная тьма медленно опускалась на воду, окрашивая всё вокруг в тёмно-серый цвет. В кустах зашевелились тени, они поползли к Иринушке, пытаясь проникнуть под одежду и дальше – под кожу, чтобы завладеть её душой. Всё здесь было страшным и пугающим, но больше всего её пугала сама Жабья царевна, которая смотрела на неё бездушным, неживым взглядом.

Иринушка скосила глаза, чтобы взглянуть на маленькую внучку, которая так и лежала с закрытыми глазами у холодной воды, и из её груди вырвался пронзительный, жалобный стон. Куда ни глянь – она кругом виновата, перед всеми есть её вина: и перед мёртвой Нежданой, и перед Василисой, которая наверняка уже покоится бездыханная на дне озера, и перед маленькой Уленькой, пока ещё живой, но покорно лежащей на холодной земле и ждущей своей страшной участи. Иринушка была виновата, и эта вина её сейчас придавила к земле своей непомерной тяжестью. Вспомнились слова ведьмы Матрёны: «Ты этим поступком прокляла весь свой женский род...» Ведьма была права.

Иринушка склонила голову, из глаз её потекли слёзы. Плеча её что-то коснулось, и женщина вздрогнула, увидев рядом с собой руку, покрытую лоскутами гнилой кожи. Говорят, мать смотрит на ребёнка сквозь любовную пелену, от того собственное дитя всегда прекрасно. Но что если дитя настолько уродливо, что даже любовная пелена падает с глаз? Иринушка задрожала всем телом, когда Неждана, обхватив её заплаканное лицо, прошептала:

– Обними меня, маменька! Я так долго этого ждала.

Женщина стояла, не двигаясь. От страха руки не слушались. Но, собравшись с силами, она всё же обхватила Неждану за плечи, прижала её к груди. Объятия нежити были холодными, Иринушка закрыла глаза и стала гладить мёртвую дочь по волосам.

– У Василисы был дом и родители, а у меня не было ничего. Ты ей подарила всю свою любовь, а мне не дала ни капли. Она провела с тобою много лет, я же не провела с тобою ни дня. Её ты вырастила, а меня выбросила!

С каждым словом объятия Жабьей царевны становились всё крепче. Они стягивали тело Иринушки, словно мощные канаты, душили. И наконец мёртвые руки сжали её с такой силой, что она покраснела, выпучила глаза и открыла рот, пытаясь втянуть в себя хоть каплю воздуха.

– Прости меня! – одними губами прошептала Иринушка.

Неждана душила её без всякой жалости. На мёртвом лице Жабьей царевны не было ни единой эмоции. Иринушка уже побледнела и стала опадать на землю, когда пальцы её мучительницы разомкнулись. Упав, она закашлялась, схватившись за грудь. Неждана угрожающе нависла над матерью, но больше не прикасалась к ней.

– Убей меня, дочка... – прохрипела Иринушка. – Убей! Я это заслужила.

Неждана скривила губы, резко развернулась и пошла к тому месту, где неподвижно лежала Уленька.

Оглянувшись, она вдруг вновь сразила Иринушку своей писаной красотой и статью. Будь она живой, она была бы первой красавицей на деревне. Василиса похожа на неё, но внешность её более блёклая, нет в ней той стати, которая могла быть в Неждане, если бы... Если бы она была жива. Иринушке стало ещё хуже от осознания того, что она погубила такую красоту.

– Убей меня, дочка! Я не смогу больше жить с этой виной, с этой тяжестью! Она раздавит меня!

Неждана остановилась, посмотрела на женщину и сказала:

– Раньше ты была мне очень нужна, а теперь нет. Раньше я ненавидела тебя, а теперь мне всё равно. Но я рада, что ты страдаешь. Мне радостно видеть твои мучения. Пусть вся твоя жизнь превратится в сплошные муки – вот всё, чего я хочу. А теперь уходи прочь! Если тётушка нежить захочет позабавиться с тобой, я ей мешать не стану.

Неждана взяла Уленьку на руки. Девочка встрепенулась, потянулась, как после долгого, крепкого сна, но плакать не стала, только смотрела на Жабью царевну, не моргая. Яркая луна освещала драгоценные каменья, которыми был расшит её кокошник, и они играли цветными бликами.

Неждана быстро зашла в воду по пояс и подняла Уленьку над головой, держа её на вытянутых руках. Иринушка заголосила, бросилась за ней, но Неждана уже развела руки в стороны, и Уленька с громким всплеском упала в тёмную воду. По озеру пошли высокие волны, они закручивались от центра и расходились в разные стороны, расплёскивая о берег крупные брызги. Иринушку отбросило к берегу мощной волной, она больше не смогла встать.

Она шла сюда спасти внучку, но не спасла...

Глава 15

Чудесное спасение и горькая потеря

Василиса плыла...

Она плыла в холодной воде совсем как в детстве.

Когда её тело, выскользнув из узкого пещерного хода, плюхнулось в воду, она ничуть не испугалась, наоборот, почувствовала облегчение. Расправив руки, она поплыла наугад, ничего не видя в чёрной воде.

Плавать Василису научила Неждана. В те дни, которые она провела вместе с ней у Зелёного озера, они почти всё время плескались в озере вместе с жабами. Сначала Василиса боялась заходить далеко, её страшила тёмная, холодная глубина. Никогда прежде она нигде не купалась, даже в мелкой, заросшей камышом речушке, которая текла вдоль их деревни. Мать бы никогда не позволила ей приближаться к воде.

Рядом с Нежданой девочка осмелела и стала заходить в воду всё глубже. А однажды зашла так далеко, что ноги перестали касаться илистого дна. Назад можно было только выплыть. И она поплыла, яростно двигая руками и ногами, повторяя движения лягушек. Озёрная вода сжимала её тело в холодных объятиях, да таких крепких, что становилось трудно дышать. Но вода подарила то, чего у неё, запечницы, никогда не было – свободу. На неё можно было лечь, раскинув руки, и плыть туда, куда подует ветер. Василиса упивалась этой свободой, плавая в Зелёном озере.

Именно тогда, в те беззаботные дни, Василиса придумала звать сестрицу Жабьей царевной. Однажды Неждана сидела вся грязная и чумазая в жидком илистом месиве у берега, и одна из жаб прыгнула ей на голову. Такое бывало довольно часто – жабы напрыгивали на них, когда звали играть. А иногда и сама Неждана сажала какую-нибудь свою холодную, слизкую сестрицу на голову и звонко смеялась. Теперь же Василиса увидела, что жаба, сидящая на голове Нежданы, сверкает в лучах заходящего солнца, и от этого ей показалось, что на голове сестрицы надета сияющая корона.

– Неждана! Да ты будто настоящая Жабья царевна! – воскликнула она.

И это почётное звание, сказанное в шутку, стало для Нежданы вторым именем. Впоследствии она становилась всё больше похожа на своих сестриц. Она превратилась во взрослую нежить – гнилую, страшную, опасную, но по-прежнему звала себя Жабьей царевной. Лишь горячая, живая кровь Василисы помогала ей вернуть на время человеческий облик.

Так, вспоминая детство, Василиса медленно плыла под водой. Но вода не заканчивалась, и, когда воздух в лёгких иссяк, Василиса, выпучив глаза, отчаянно задёргала руками и ногами. Как не поддаться смерти, если она совсем рядом и уже держит за руку?

Из груди Василисы вырвался последний маленький пузырёк воздуха. И тут снова что-то больно кольнуло её. Она достала из-за пазухи мамку-берегиню. Ведьмина кукла вновь сверкнула слабым сиянием, и вода вокруг вдруг забурлила. Неведомые силы понесли Василису вместе с этим бурлящим потоком куда-то вперёд, вверх, она всеми силами старалась удержаться за куколку, не разжать слабеющие пальцы.

«Держись за мою куклу, может и выплывешь!» – вспомнила она последние слова ведьмы. И Василиса держалась столько, сколько могла. А когда куколка всё же выскользнула из её ослабевшей руки, она раскинула руки, отдавая себя во власть холодной воды. Смерть крепко сжала её в своих ледяных объятиях. Но до того как взгляд остекленел, Василиса успела увидеть, как по воде рядом с ней проплыло что-то белое. Василиса схватила маленькое податливое тельце и узнала свою Уленьку.

Ради собственного ребёнка мать способна на всё, даже восстать из мёртвых. Вскинув свободную руку, Василиса вновь поплыла. Непонятно, откуда взялись в ней, почти мёртвой, жизненные силы. Правду говорят, что мать сильнее всех. Вынырнув из воды, Василиса судорожно вдохнула, закашлялась, почувствовав боль в груди. Как же было приятно дышать! Для утопающего нет ничего слаще воздуха!

Положив Уленьку на плечо, она принялась похлопывать её по спине. Девочка вскоре тоже зашлась кашлем, из посиневших губ вытекла озёрная вода.

– Доченька моя милая... – прошептала Василиса.

Обхватив рукой тельце дочери, Василиса поплыла вперёд. И очень скоро ноги её нащупали илистое дно.

Но чем ближе она подходила к берегу, залитому лунным светом, тем медленнее становились её шаги. На берегу темнели две тени. Одна стояла прямо – высокая, тонкая, она словно тянулась к небу острым кокошником, напоминающим корону. А вторая – сгорбленная, маленькая, она то вскидывала руки вверх, то резко опускала их вниз. Неждану Василиса узнала сразу же. А потом по порывистым движениям и взволнованным возгласам узнала и свою мать. На душе заскребли кошки. Зачем она пришла сюда?

Женщина металась вокруг Жабьей царевны и горько выла.

– Мама? – позвала Василиса. – Мама, откуда ты здесь?

– Дочка? Василиса? – тут же измученным голосом отозвалась Иринушка, вглядываясь в темноту – туда, откуда услышала голос дочери.

Василиса даже на таком расстоянии увидела, какое загнанное и напуганное лицо у матери. Не побоявшись ничего, она пришла сюда, чтобы спасти их с Уленькой. Пришла одна, безоружная, беззащитная. Мама всегда была готова на всё ради неё. Она, не задумываясь, умрёт за них.

– Мамочка, зачем ты пришла? Почему ослушалась меня? – закричала Василиса, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

– Пришла, чтобы остаться вместо тебя.

– Нет! Нет! Нет!

Голос Василисы прозвучал высоко и отчаянно. Она хотела уберечь мать, спасти её из лап нежити. Но Иринушка вдруг проговорила:

– Я должна здесь остаться, Василиса. Так надо. Ты многого не знаешь, дочка.

Иринушка замолчала, и Василисе вдруг показалось, что лицо её стало ей незнакомо – оно будто окаменело.

– И чего же я не знаю? – тихо спросила она.

– Я мать Нежданы, – сказала Иринушка после недолгого молчания. – Я – та, которая оставила её на берегу Зелёного озера много лет назад. Да, Василиса, когда-то я бросила её новорождённую, испугавшись позора... Это мой вечный грех, моя вечная тяжесть. И вот теперь я пришла сюда, чтобы остаться здесь с дочерью, которой не досталось ни капли моей любви. Неждана не названная сестрица. Она твоя родная кровь, родная сестра тебе...

Василиса ахнула, не веря своим ушам. В это же время Неждана, равнодушно слушая речь Иринушки, медленно шла по воде к Василисе.

– Беги, дочка! Беги скорее отсюда! Уноси Уленьку! А за меня не переживай, – закричала Иринушка, разгадав намерения Жабьей царевны.

Она догнала Неждану, запрыгнула ей на спину и повалила в воду. Василиса не стала мешкать, выскочила на берег и побежала прочь от озера, прижимая к груди присмиревшую от страха Уленьку. Увидев, что дочь и внучка бегут в лес, Иринушка крепко обхватила руками Жабью царевну и прошептала:

– Доченька, милая, не ходи за ними. Останься со мной. Мы с тобою теперь всегда будем вместе! Я тебе отдам всю свою любовь!

Были ли эти слова правдой? Что чувствовала Иринушка на самом деле, обнимая холодное, мёртвое тело загубленной когда-то дочери? Наверное, она и вправду почувствовала любовь. И это было не менее сильное и трепетное чувство, чем то, которое она испытывала к Василисе. Это была любовь вперемешку с виной и раскаянием.

К удивлению Иринушки, Неждана не пошла следом за Василисой, позволила беглянке уйти. Она осталась с матерью и даже не попыталась вырвать свою руку из её руки.

– Ты правда останешься со мной, мама? – спросила девушка.

Иринушка кивнула, пытаясь унять дрожь. Одежда её насквозь промокла, и свежий ночной ветер холодил тело. Неждана смотрела на неё тяжёлым, мёртвым взглядом.

– Ты ведь знаешь, маменька, что кожа твоя скоро сгниёт, от тебя прежней ничего не останется, ты превратишься в нежить – огромную жабу на человечьих ногах. И что же, милая маменька, ты и вправду хочешь вечно гнить здесь вместе со мной?

Иринушка затряслась всем телом, лицо её вытянулось от ужаса, но она прошептала то, что хотела услышать от неё Неждана:

– Очень хочу, дочка. Главное – мы будем вместе. Я тебя больше не оставлю одну, всегда буду с тобой.

Жабья царевна взглянула в сторону убегающей сестрицы, а потом протянула руку матери. Иринушка вложила дрожащие пальцы в ледяные ладони Нежданы и улыбнулась ей. Улыбка получилась вымученной. Глаза Жабьей царевны сверкнули, а потом гладкая человечья кожа лопнула, и из-под неё показалось лицо нежити – гнилое, страшное, лупоглазое. Но Иринушка не отшатнулась, не отвела взгляд. Притянув к себе Неждану, она, не боясь испачкаться, коснулась губами серого липкого лба.

– Даже не сомневайся. Я люблю тебя, доченька, – ласково проговорила Иринушка.

И теперь её слова прозвучали искренне. Неждана ухватилась крепче за руку матери и повела её за собой – туда, где блестела, словно зеркало, водная гладь Зелёного озера. Страх отступил, вместо него к Иринушке пришло осознание, что она всё делает правильно, что только так сможет наконец искупить свою страшную вину перед загубленной дочерью – остаться с ней, стать такой же, превратиться в озёрную нежить.

Иринушка шла за Жабьей царевной, медленно переставляя ноги по топкому илистому дну. Холодная вода обнимала её, тянула всё глубже. Когда она достала до Иринушкиного лица, женщина вдруг остановилась и в последний раз вдохнула воздух, пропитанный сладким ароматом цветущего багульника.

А потом уверенно шагнула вперёд, уходя с головой под воду...

* * *

Василиса бежала к лесу. Намокшее платье облепило ноги, мешало двигаться. Она бежала, не видя и не слыша ничего вокруг. Она знала, что мать, оставшаяся у озера с Нежданой, больше не вернётся – отдаст свою жизнь во имя их с Уленькой спасения.

Признание матери поразило её, но пока она не хотела и не могла всё это осознать. Она подумает об этом позже. Василиса беспокоилась за Игната – его, лежащего в пещере, ей в одиночку не спасти, у неё просто не хватит сил сдвинуть с места огромный валун, загораживающий вход. Поэтому Василиса глотала слёзы и бежала вперёд. Она погорюет потом, а теперь ей надо унести дочку домой, подальше от этого жуткого места. Уленька, будто чувствовала волнение матери, и молчала в её руках, уткнувшись личиком в мокрую, пропахшую потом и озёрной водой рубаху Василисы.

Но бежала Василиса недолго – вскоре путь ей преградили жабы. Их было так много, что некуда было ступить. Сначала она ступала прямо на их холодные, слизкие тела, но потом остановилась, идти было невозможно. Жабы выскакивали из кустов, садились друг на друга, превращаясь в непреодолимую зелёную стену. И вскоре за этой плотной «стеной» показалась мощная фигура озёрной нечисти. Василиса вскрикнула, подняла голову и взглянула в пустые, страшно выпученные глаза огромной жабы.

Они стояли так, замерев друг против друга, несколько долгих мгновений, а потом нежить взмахнула длинными лапами, выхватила у Василисы ребёнка, и поскакала обратно к Зелёному озеру, громко квакая. Василиса закричала, и страшный крик её огласил спящий лес, возвращаясь эхом с разных сторон. Она бросилась вдогонку за нежитью, топча на бегу жаб, но чудище слишком быстро передвигалось на длинных ногах, а Василиса то и дело запиналась и падала, проваливаясь в мягкий мох.

Когда она добежала до озера, небо на горизонте уже окрасилось алыми лучами рассвета. Матери с Нежданой нигде не было видно. Всё внутри Василисы заныло от нехорошего предчувствия.

Нежить стояла в воде, держа на вытянутых руках её плачущую дочку. Огромная жабья голова поворачивалась из стороны в сторону, и из впалой груди вырывались звуки, похожие на тоскливые рыдания. Воды озера были спокойны, на зеркальной глади отражались лучи восходящего солнца, они слепили глаза яркими всполохами. Василиса подошла к нежити, протянула дрожащие руки.

– Зачем тебе моё дитя, тётушка? Верни девочку, прошу! Я уйду отсюда, и ты больше никогда меня не увидишь!

Солёные материнские слёзы текли по щекам Василисы, и там, где они капали в воду, она начинала пузыриться и кипеть. Нежить обжигалась, отступая всё дальше от горюющей матери. А потом из её большого, зияющего чёрной дырой рта вырвался протяжный вопль. Она бросила кричащую Уленьку в воду и поскакала прочь, вскидывая высоко вверх лягушачьи лапы. Василиса бросилась спасать девочку, но озёрная вода вдруг стала густой и тягучей, словно кисель, а ил под ногами склеил ступни.

– Да что же это такое? Что за напасть? – закричала Василиса.

Она топталась на месте, словно приклеенная, пытаясь вызволить ноги, ушедшие в вязкое дно по самые щиколотки.

– Аааа! – что есть сил закричала Василиса и в приступе бессильной ярости принялась бить ладонями по воде.

И тут произошло неожиданное, почти чудесное: кто-то вынырнул из тёмной озёрной воды, держа в руках маленькое детское тельце. Сгорбленная, худая фигура направилась к берегу. Она двигалась медленно и неуверенно, шатаясь в разные стороны. Василиса прищурилась и выдохнула с облегчением:

– Игнат?

Это был он, её муж. Выйдя из воды, он бережно опустил маленькое тельце Уленьки на землю – оно было обмякшим и бездыханным. Он стоял и смотрел на дочь как заворожённый. Личико девочки посинело, глазки закатились. Василиса рухнула рядом на колени и разрыдалась.

– Очнись, Уленька! Милая моя доченька! Открой глаза! Заклинаю тебя! Не умирай, прошу!

Она целовала закрытые веки, гладила мокрые волосы и тонкие ручки ребёнка.

– Игнат, она умерла! Наша доченька умерла! – закричала Василиса, и голос её сорвался на последнем слове, превратившись в пронзительный визг.

Нет ничего страшнее лица матери, потерявшей ребёнка. Игнат взглянул на жену и будто очнулся от оцепенения. Оттолкнув её в сторону, он перевернул Уленьку на живот и принялся похлопывать по спинке. Девочка по-прежнему лежала неподвижно. Василиса истошно рыдала рядом, уткнувшись лицом во влажный песок, и повторяла:

– Она умерла! Она умерла!

Игнат поднял девочку за ножки и тихонько встряхнул её. И тут изо рта Уленьки выплеснулась озёрная вода, девочка открыла глаза, посмотрела мутным взглядом на Игната и, скривив маленький ротик, тоненько запищала.

Василиса замерла, её пронзительный крик оборвался, вернулся назад эхом, вторящим из туманных далей. Игнат снял рубаху, обернул ею девочку, а потом передал Василисе. Она взяла кулёк дрожащими руками, поднесла к лицу и покрыла мягкие щёчки своего ребёнка жаркими поцелуями. А потом уронила обессиленную голову на плечо мужу.

– Давай поскорее уйдём отсюда, Игнат! – прошептала она. – У меня больше нет сил!

Мужчина оглянулся и, убедившись, что поблизости никого нет: ни Нежданы, ни озёрной нежити, обнял жену за плечи и повёл к лесу.

На этот раз никто не остановил их. Игнат, Василиса и Уленька спокойно ушли из владений Жабьей царевны. Мужчина то и дело оглядывался, ожидая погони. Если бы нежить побежала следом за ними, он бы бросился на защиту и боролся бы за жену и ребёнка до последней капли крови. Лучше умереть, чем вновь отдать их на растерзание.

Но погони не было. Даже жабы и те оставили их в покое. Лес был тих и спокоен. Даже кусты и те будто расступались перед ними, чтобы облегчить путь домой.

* * *

Десять лет спустя

Василиса шла быстрым шагом по узким деревенским улочкам, то и дело оборачиваясь и поглядывая на светловолосого кучерявого мальчугана, который бежал за ней следом вприпрыжку. Мальчишка подбирал комья земли и бросал их в канавки, заросшие бурьяном. В руке у Василисы была корзинка, доверху наполненная пирогами. Чтобы не остыли, она прикрыла их полотенцем.

– Вот тебе, получай! – во всё горло кричал мальчишка.

– Поторопимся, Коленька, а не то пироги остынут. Дед любит тёпленькие, – нетерпеливо позвала Василиса, увидев, что мальчик совсем отстал от неё.

– Я не могу быстрее, маменька! На меня медведи напали! Со всех сторон лезут, проклятые, хотят сожрать! – прокричал в ответ он и запустил очередной камень в кусты.

Василиса улыбнулась, глядя на сына. Коленька был копией Игната – такие же кудри, только светлые, такое же красивое, мужественное лицо, озорные искорки в глазах. Он был тот ещё сорванец – нисколько не сидел на месте. Едва просыпался, тут же бежал на улицу помогать отцу по хозяйству или играть с соседской ребятнёй в лапту. Игнат крепко любил их долгожданного сынка, баловал его, прощал проказы. Василиса тоже души не чаяла в Коленьке, наверное, потому, что с его появлением их дом наполнился шумом, жизнью и радостью.

Дойдя до отцовского дома, Василиса открыла калитку, пропустила вперёд сына, который тут же скрылся в доме. Она вошла следом, и тут же на неё повеяло запахом родного дома. Без матери он стал пустым и унылым, но запах здесь до сих пор стоял тот же самый, что в детстве – пахло кислыми щами и пряными травами, которые теперь собирала и развешивала по стенам вместо матери Василиса. Она много что делала для отца вместо матери. Вот и сегодня – напекла пирогов с капустой и добрую половину сложила для него в корзинку.

Обняв деда в знак приветствия, маленький Коленька сел на пол и принялся гладить большого чёрного кота. А Василиса налила в чашку молока, поставила её на стол и стряхнула вчерашние крошки на ладонь.

– Иди, батя, поешь пирогов, пока не остыли! – позвала она.

Василий подошёл к дочери, поцеловал её в макушку и сел на лавку. Взяв из корзинки пирог, он откусил его и прикрыл глаза от удовольствия.

– Ох и вкусны, Василиска! – проговорил он. – Спасибо, не забываешь старика, заботишься!

– Мне несложно, – улыбнувшись, ответила Василиса, собирая грязные чашки в таз.

Пока отец ел, она перемыла посуду и подмела полы, гоняя недовольного кота, а вместе с ним и Коленьку с места на место.

– В субботу пойду на реку стирать, заберу и твоё бельё, постираю заодно, – крикнула она из сеней.

Когда все дела были переделаны, Василиса села на лавку, глядя, как отец строгает небольшую деревяшку.

– Дед мне обещал лодку сделать! Ты стираться пойдёшь, меня с собою возьми – буду лодку по воде пускать!

– Смотри, как бы не уплыла твоя лодка! Ты не мамка, с жабами не жил, плавать-то, небось, не умеешь! – хрипло засмеялся Василий.

– А что, моя мама с жабами жила? – округлив глаза не то от удивления, не то от страха спросил мальчишка.

– Дед шутит, не слушай его, Коленька! – сказала Василиса, строго взглянув на отца. – Ступай-ка лучше погладь ещё Кузьку.

Мальчик тут же переключил внимание на кота и снова упал на колени, протяжно замяукав.

Василиса снова посмотрела на отца. За последние годы он сильно постарел – волосы и борода его стали седыми и редкими, глаза потускнели, лицо покрылось глубокими морщинами.

Тогда, десять лет назад, когда Василиса с Игнатом вернулись из леса, неся на руках едва живую Уленьку, она не рассказала отцу, как погибла Иринушка, так как знала, что он тотчас пойдёт к Зелёному озеру, откуда точно не сможет вернуться. Потерять ещё и отца Василиса не могла, поэтому она соврала, что не видела мать и не знает, куда та делась.

Василий долго горевал, искал жену – сначала с деревенскими мужиками, а потом один. Когда надежды найти её не осталось, он заперся в своём доме и целый год не выходил и никого к себе не впускал – беспробудно пил. Василиса пыталась с ним поговорить, утешить, даже звала его жить к ним с Игнатом, но всё было без толку. Василий никого не слушал, никого не хотел видеть. Он оплакивал жену и жалел себя. Всё остальное ему опротивело.

Но шли дни, боль постепенно притупилась, мужчина привык к одиночеству. Василиса стала приходить к отцу почти каждый день, убирала дом, стирала и штопала вещи, готовила свежую еду. А пока дочь хлопотала, по дому бегала его маленькая внучка Уленька. Малые дети способны чудесным образом исцелять скорбь. В них полно жизни и радости, они щедро делятся ими с каждым, кто нуждается.

Василий стал больше времени проводить с внучкой, а потом родился и внук, Коленька. Хлопот и забот в семье прибавилось, но прибавилось и радости. Теперь Игнат с Василисой почти не вспоминали, через что им пришлось пройти десять лет назад, а если и вспоминали, то не говорили друг другу об этом, чтоб не тревожить лишний раз. А вот Василий вспоминал свою потерянную жену почти каждый день и часто говорил о ней. Вот и теперь он, убедившись, что Коленька их не слушает, перегнулся через стол к дочери и сказал:

– Опять мать ко мне приходила.

Василиса не удивилась, лишь строго взглянула на отца и прошептала в ответ:

– Ну что ты, батя? Наверное, привиделось тебе снова. Ночь – такое время, чего только не почудится! Главное – не верить этим видениям, гнать их от себя подальше.

Василий отстранился и задумчиво посмотрел в окно.

– Нет, не видения это. Я её взаправду вижу. Встанет Иринушка моя у окна и смотрит на меня, смотрит... А глаза-то у неё и не человечьи вовсе теперь – круглые и выпученные, как у жабы. Я её спрашиваю: чего, мол, домой не заходишь, Иринушка? А она в ответ только глазищами своими страшными хлопает. То ли не слышит, то ли отвечать не хочет!

Василиса тяжело вздохнула и ничего не ответила. Взяла у отца пустую чашку и пошла сполоснуть её водой. Но потом всё же обернулась и тихо проговорила:

– Мерещится тебе, отец. Думаешь о матери, забыть её не можешь, вот и кажется. – Василиса вдруг замолчала, будто забыла, что хотела сказать, а потом продолжила глухим, напряжённым голосом: – Ты её к себе не зови и сам из дома к ней не выходи. Если даже поманит. Не выходи, понял?

Морщинистое лицо Василия скукожилось, из мутных глаз выкатились две крупные, прозрачные слезы. Коленька, увидев, что дед расстроился, выпустил из рук чёрного Кузьку и залез к нему на колени, обнял за шею.

– Что у тебя случилось, дед? Кто обидел? Неужто маменька? – жалобно спросил мальчик.

Василий улыбнулся сквозь слёзы, прижал внука к груди.

– Твоя маменька и мухи не обидит, вот какая она добрая. Обо всех заботится!

Ещё немного посидев у отца, Василиса отправилась домой. На этот раз присмиревший Коленька спокойно шёл с ней рядом. Они вошли в свой двор, держась за руки. На крыльце их встретила девочка – высокая, длинноногая, темноволосая и улыбчивая.

– Ох и долго вы сегодня! Пришлось мне самой батю ужином кормить!

Василиса с нежностью взглянула на Уленьку, раскинула руки в стороны и обняла её крепко.

– Ты чего это, мам, обниматься вздумала посреди бела дня? А ну пусти, я ведь уже не маленькая! – звонко засмеялась Уленька, вырываясь из материнских объятий.

– Ты у меня умница, доченька! Совсем уже большая стала. Помощница! – ласково проговорила она.

Коленька тоже захихикал, решив, что это очередная забава. Он обнял обеих – и мать, и старшую сестру, отчего Уленька ещё сильнее завизжала. На шум из дома вышел Игнат. Увидев такие шумные объятия, он подошёл к семейству и обнял всех разом, крепко прижав всех друг к дружке.

Василиса закрыла глаза от счастья. Такие простые, радостные мгновения длятся недолго. Но именно они, как медовые соты, пропитывают жизнь сладостью. Уже в следующую секунду Уленька наконец выскользнула из «плена» родных рук и забежала в дом. За ней, весело смеясь, последовал Коленька. Следом за детьми вошли Игнат и Василиса.

И жизнь снова пошла своим чередом.

* * *

Поздно вечером, переделав все дела, Василиса подняла с пола упавшие простыни и укрыла спящих на лавках детей, потом подошла к мужу и поцеловала его.

– Ложись уже, Василиса, вставать рано, – сонно проговорил он, переворачиваясь на другой бок.

– Сейчас, только дверь прикрою и лягу, – ответила Василиса.

Она вышла на улицу босая, в одной исподней рубашке, вдохнула ночную прохладу и села на верхнюю ступеньку крыльца. Закрыв глаза, она слушала, как в кронах деревьев заливаются трелями соловьи, а в траве яростно стрекочут кузнечики. Летний воздух был наполнен свежестью и ароматом скошенной травы.

И тут до Василисы донёсся сырой и резкий запах озёрной тины, её тело будто окутало холодом. Она напряглась, открыла глаза и переменилась в лице. Румянец сошёл с круглых щёк, уступив место смертельной бледности.

За калиткой, в нескольких шагах от Василисы, стояла Неждана. На сером, сгнившем лице были видны голые кости, спутанные чёрные волосы торчали в разные стороны, выпученный жабий взгляд остановился на Василисе.

Василиса смотрела на мёртвую сестрицу и молчала.

Это было не впервые. Она ничего не говорила ни отцу, ни мужу, но нежить постоянно являлась к ней. И каждый раз Василису охватывали дрожь и ужас. Обычно она видела Неждану из окна, теперь же она стояла так близко, что Василиса чуяла запах гнилой плоти. Вспомнив, что в доме спят дети, Василиса сжала кулаки и злобно прошипела в темноту:

– Уходи! Ты нежить. Тебя нет. Ты мне просто чудишься! Уходи и не возвращайся больше никогда!

Жабья царевна оскалилась, резко развернулась и поскакала прочь, сгибая и резко распрямляя длинные ноги. Василиса ещё какое-то время стояла на крыльце, судорожно вдыхая ночную прохладу. А когда волнение в груди стихло, вошла в дом. Забравшись под одеяло, она прижалась к мужу.

– Ну, где ты так долго бродишь? – недовольно проворчал Игнат.

Василиса провела рукой по его кудрявым волосам и проговорила:

– Миленький мой, давай уедем отсюда.

– Да куда ж мы отсюда поедем? Тут мы выросли, тут наши деды и прадеды жизнь прожили и померли... – удивлённо проговорил Игнат.

– Ну и пусть. А мы возьмём и уедем! Обустроимся заново. Новую жизнь начнём.

Игнат недовольно заворочался, закряхтел, а потом сказал:

– Да разве ж так легко это? Давай-ка спать, Василиса. Утро вечера мудренее.

* * *

Спустя месяц Игнат и Василиса с детьми и Василием навсегда уехали из деревни. Подальше от Зелёного озера. Игнат долго сомневался, но Василиса сумела убедить мужа, что так всем будет лучше, у неё была на то причина, которую она пока хранила от всех в тайне.

Свёкры рыдали в голос, провожая единственного сына и любимых внуков. Впереди семью ждала неизвестность, новая жизнь, но они были ко всему готовы. Ведь когда люди вместе и любят друг друга, их силы удваиваются.

Иринушка бережно хранила свой секрет и не спешила им ни с кем делиться. Внутри неё, прямо под сердцем, рос ещё один ребёнок. Наверняка это девочка, которую Василиса назовёт Иринушкой в честь матери. Она решила рассказать об этом Игнату и семье тогда, когда они устроятся на новом месте. А пока она одна втайне радовалась тихой женской радостью и лелеяла своё женское счастье.

Порой бывает так: если не можешь больше противостоять тёмным силам, просто сбеги от них, чтоб они тебя не нашли.

Эпилог

Идут годы, растут деревья, текут реки.

Люди меняются, меняются времена, но лес у Зелёного озера по-прежнему зовётся нечистым. Нет-нет, да и случается там какая-нибудь чертовщина!

Идут годы, растут деревья, текут реки.

Тишину и покой Зелёного озера по-прежнему охраняет огромная человекоподобная жаба – озёрная нежить. Она бережёт покой этих мест и без жалости утягивает случайных заблудившихся путников на дно озера, а оттуда – в своё жуткое, тёмное, пещерное логово. По крайней мере так пугают чужаков местные жители.

Идут годы, растут деревья, текут реки.

А на высоком берегу Зелёного озера по-прежнему сидят рядышком мать и дочь, Иринушка и Неждана. Они держатся за руки так крепко что, кажется, их пальцы давно срослись намертво, а сами они превратились в огромный каменистый выступ, который люди зовут с недавних пор Жабьим утёсом.

Говорят, что в самые тихие ночи, когда над Зелёным озером клубится густой туман, укрывая Жабий утёс белым облаком, можно услышать, как каменная мать шепчет каменной дочери:

– Я всегда буду с тобой...

И дочь вторит ей эхом:

– Я всегда буду с тобой...

Но, скорее всего, это лишь выдумки, а может, просто чудится. Места тут такие. Нечистые.