Эллен Кашнер

Томас-Бард

Санкт-Петербург

2021

Ellen Kushner

Thomas the Rhymer

Перевела с английского Вера Полищук

Перевод стихов Григорий Дмитриев

Дизайнер обложки Александр Андрейчук

Художник Алексей Вайнер

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав.

© Ellen Kushner, 1990

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательство Аркадия», 2021

* * *

Часть 1. Гевин

Рассказывать я не мастер, не то что Бард. Речь моя не журчит, голос груб, и слова складывать не умею. Знаю песню-другую, как и все вокруг, но куда мне до Томаса: от меня вы не услышите баллад о прекрасных девах, что переходят вброд семь рек, лишь бы отыскать сгинувшего возлюбленного, — баллад таких горьких и сладостных, что от них расплачется и суровый старый воин, закаленный в сражениях; не услышите вы от меня и веселых песенок о том, как обманщик вытянул у скупого богача золото — и уж так в них слова ловко составлены и такие потешные шутки, что даже самый отъявленный сквалыга, присвоивший чужое приданое, и тот расхохочется и за обиду не примет. Что уж там, этак петь и слова складывать — великий дар, и у меня его нет.

А только вот предложи мне кто этот дар — не знаю, согласился б я или нет. Сам Том сказывал сказку про Джока из Больших Холмов. Тот как-то, унылее некуда, брел домой с ярмарки в Меллерстайне — ходил продавать безрогую коровенку, да только никто на ярмарке на нее не польстился. Вот, значит, бредет Джок домой к женушке, денег не выручил, припасов не купил, а ведь зима на носу. Гонит Джок свою корову по дороге и давай в сердцах на нее покрикивать: «Чего б я только не дал, лишь бы тебя с рук сбыть и деньгой разжиться!» Тут навстречу ему откуда ни возьмись высокий незнакомец в плаще. Стоит на обочине и говорит: «Вечер добрый, Джок из Больших Холмов. Хорошее ли молоко дает твоя безрогая корова?» Джок решил, что повстречался ему другой путник с ярмарки, да и отвечает: «Корова что надо, а дает она сплошь сливки и мед, ведро с утра и два к вечеру». Стали они торговаться. Джок думает: ну, если уж путник идет с ярмарки и хочет купить корову, значит, нужна до зарезу, — и заломил цену повыше. Тут незнакомец говорит: «Деньги вещь хорошая, но я тебе предложу кое-что получше — такое, что дороже твоей коровы и всего имущества». И протягивает он Джоку скрипку. «Да ведь я и играть не умею», — отвечает Джок, а незнакомец на это: «Тебе и ни к чему — скрипка эта сама музыку играет». Тут уж Джок смекнул, что незнакомец, который повстречался ему в сумерках, не иначе как из волшебного народца, а дойная корова ему занадобилась для человеческого младенца, которого похитили эльфы. А с деньгами от волшебного народца известно что бывает: ты их возьмешь, а назавтра глядь — они обратились в траву и листья. Но волшебная скрипка — другое дело: с ней всегда и везде будешь сыт, и всяк тебе щедро заплатит за музыку.

Взял Джок скрипку, а эльф с коровой поднялся прямехонько по склону холма и трижды стукнул оземь посохом. Тут холм открылся, они вошли вовнутрь, в Волшебную страну, и пропали с глаз долой.

Что до Джока с его волшебной скрипкой, зажил он на славу и с того дня нужды не знал. Но не знал он с того дня и покоя, потому как отовсюду звали его поиграть то на танцах, то на свадьбах. Да еще каждый год в ночь Бельтайна, когда у волшебного народца праздник, Джок является к тому самому холму, подле которого когда-то повстречался с эльфом, и играет на скрипке, а из холма выходят целою вереницей прекрасные собой дамы и господа, обитатели Волшебной страны, и до рассвета пляшут под скрипку Джока, пока у того руки не занемеют с устатку и пальцы не изотрутся до крови.

Как по мне, этакая жизнь никуда не годится. Лучше бы Джок оставил себе корову.

Ну да с меня что взять — я человек самый обыкновенный. Живу себе в горах повыше Бурной реки, держу ферму, стадо овец, есть у меня жена да кой-кто из соседей, по пальцам перечесть. Я и корову-то вижу от силы два раза в год на Графской ярмарке. И никогда прежде не встречал никого вроде Барда, покуда он не появился у нас на пороге.

Было то в одну из ненастных осенних ночей, когда ветер воет, что свора гончих из самой Преисподней, и чуешь, как близка буря. Я не обманулся — вскоре дождь замолотил по крышам и ставням, хлынул в печную трубу, так что очаг у нас задымился и огонь едва не погас. А Мег моя сидит себе как ни в чем не бывало, шьет рубашку для старшенькой племянницы, той, которая живет дальше по Рутерфордовой дороге. Сам я чинил корзины да радовался, что овцы в такую непогоду надежно заперты в стойле. Горела у нас коптилка, да и отсветов от очага хватало, а может, и руки сами помнили, как что делать. Раньше оно светлее бывало, нынче уж совсем не то.

А надо сказать, в ногах у меня лежал наш пес, Трей, сын старушки Белты. И вот, значит, насторожился Трей и весь замер, словно услышал что, хотя я-то ничего не разобрал, окромя как ветер воет и дождь хлещет. «Тихо, тихо, малый, — говорю я ему, как и полагается, ежели собака испугалась. — Не глупи, подумаешь, нашел чего бояться — осенней бури». Тут Мег поднимает голову и звонко так говорит — даже сквозь вой ветра слыхать: «Ах, Гевин, в такую ночь только мертвецам вставать из могил и бродить под дождем, помяни мое слово».

Сейчас, подумал я, она пустится сказывать еще одну сказку. Сказки в такие темные вечера самое то; вот, к примеру, о неупокоенном духе эрла Траквайра. Он в ненастные ночи рыщет по окрестностям, ищет жену, которую, разъярившись, убил из ревности, — хочет выпросить у нее прощения... Но тело ее давным-давно обратилось в прах, а чистая невинная душа вознеслась на небо. А убийство то случилось несколько лет назад, в наших краях, за рекой — всего день пути от нас.

«В такую ночь сама Дикая охота мчится быстрее ветра, — рассказывает Мег страшную сказку, а глаза у нее так и блестят. — Скачут всадники, и кони у них дышат огнем, и ноздри их горят как уголья. Дикая охота гонится за несчастными, которые не ведают покоя... — Тут Мег вскинула голову и сама себя перебила: — Гевин, — говорит, — никак в дверь стучат?»

Я было подумал, это она дальше сказывает. А потом и сам услышал, как в дверь колотят да колотят — куда там дождю и ветру.

Трей у меня в ногах зарычал, шерсть вздыбил. Я ему руку на загривок положил, потому как в такое ненастье мало ли кто бродит в ночи — может, цыган, может, бродяга, а может, и адское исчадье. В другую руку я взял светильник и пошел отворять, а Трей, умница, от меня ни на шаг.

На пороге стоял долговязый горбун — одно плечо выше другого, черный плащ весь в грязи, промок до нитки, вода так на пол и каплет. Я поднес светильник ему к лицу, а он откинул капюшон. Смотрю — путник совсем молод, безбород, только щетиной оброс, видать, давно в дороге, и на глаза темные волосы спадают.

— Благословение дому сему, — говорит.

Значит, не из безбожников и не из Иных.

Трей заворчал.

— Да, — сказал ему незнакомец. — Благодарю вас, путешествие мое удалось, разве что мокровато вышло. А как вам новомодный фасон с желтыми подвязками?

Я глаза так и вылупил.

— Это вы с псом разговариваете?

Незнакомец отряхнулся от дождя и утер глаза.

— Так ведь он заговорил со мной первым, а я не хочу показать себя невежей и произвести скверное впечатление.

Светильник у меня мигал, но я пригляделся — нет, вроде путник не шутит.

— Гевин, — окликнула меня Мег, — притвори дверь, холоду напустишь.

Это она к тому, чтоб я не стоял столбом да не таращился на чужака.

Что же, дом у нас освящен с самой постройки, да и над дверью висит рябиновая веточка, отпугивать Иных. А пустить под крышу полоумного скитальца, который бродит в такое ненастье, дело самое христианское.

— Мир всякому, кто войдет, — поспешно пробормотал я и впустил безумца-горбуна.

Благодарствую.

Гость пригнул голову, чтобы не задеть притолоку, — вот как он был высок. Войдя, он заметил у очага Мег и, как был, в грязном своем плаще, отвесил моей женушке поклон — все равно что королеве.

— Добро пожаловать в наш дом, музыкант, — сказала она, и по голосу ее я услышал — моя Мег улыбнулась гостью.

И точно: скинул он плащ, и оказалось, что за спиной у него вовсе не горб, а арфа в просмоленном чехле. Покамест Мег возилась с тестом для лепешек да ставила молоко греться, гость стащил с себя промокший шерстяной плащ — вправду сказать, грязью тот плащ пропитался больше, чем дождем, — и в доме еще сильнее запахло мокрой овечьей шерстью, ну да нам это было не в новинку.

Бывает так: думаешь о чем одном, а тебе вдруг на ум и другое приходит — или видишь как наяву. Вот и со мной такое случилось: только гость уселся, а у меня перед глазами вдруг возник погожий денек на ярмарке, и ни с того ни с сего увидел я какую-то женщину, как она гуся фарширует. Пригляделся я к нашему гостю. Собой бледный, кожа нежная, что у девушки, но от печного жара в лице уже румянец появился, как от смущения. Рукава у него вымокли, руки он протянул к огню — обсушиться, и тут я разглядел, что рубаха на нем самой тонкой шерсти, крашенной в яркий цвет — в наших краях такой краски не водится. Только вот беда, по кромке рукава совсем выцвели и побелели. А из-под рукава, гляжу, блеснул золотом браслет; гость наш увидел, что я это приметил, но и не подумал браслет спрятать. Руки у него были как раз музыканту впору: холеные да нежные, с длинными пальцами.

Мег, добрая хозяйка, подала гостю чашку с горячим питьем и говорит:

— Меня звать Мег, а это мой благоверный, Гевин, сын Колла Блексайдса.

Мы в наших краях живем по старинке, блюдем старые правила, а по ним гостю полагается узнать имена хозяев, но самого его называться никто не неволит — от него всего и надо, чтобы согласился на наше гостеприимство, ежели оно не оскорбляет его честь или честь его близких.

Музыкант вздрогнул, будто стряхивал с себя остатки стужи, и от души отхлебнул из чашки — молоко Мег сдобрила сахаром и элем, у нас это зовется поссетом.

— И король не пробовал такого угощения, — сказал он.

Мег моя такого пустословия не терпит, вот и поглядела на гостя, как глядит на непутевых мальцов или на цыплят, коли со двора разбегутся. Гость откашлялся, ответил ей приветливым взором, снова покашлял — горло прочистил, и говорит самым ласковым голосом:

— Ах, дорогая хозяюшка, вы, верно, думаете, что я льстец! Да и то сказать, с какой стати вам верить словам бедного скитальца, который натащил в дом всю грязь с дороги, выпачкался по самые уши и так чумаз, что любого лешего напугает? Разве тут поверишь, чтобы такое чучело допустили пред очи его королевского величества? Но, прошу вас, представьте, что я умыт, причесан, пристойно одет и предстал перед королем с арфой в руках и с песней на устах. А именно в таком обличье я и пел перед королем в Роксброхе, покуда он пировал, — вдоволь налюбовался на королевское пиршество и видел, какие блюда ему подавали.

Тут музыкант кивнул с самым серьезным видом и продолжил:

— То-то и оно, что видеть видел, а отведать не отведал, потому что музыканты для королей все равно что вот этот ваш дружок для вас, — и он показал на Трея, который дремал у моих ног, навострив уши и карауля чужака. — Да, я видел, как наш добрый король пировал белым хлебом и самым нежным мозговым мясом и, подобно вам, порой кидал крошки собакам. — С этими словами он поднял руку, будто бы в затылке почесать, рукав соскользнул, и браслет сверкнул золотом.

По мне, так глупая выходка, и зря он надумал покрасоваться: почем ему знать, вдруг мы убьем его, чтобы ограбить? Я призадумался, давно ли менестрель скитается, если такое не смекнул.

Однако меня разобрало любопытство: сам я не больно много путешествовал, но всегда рад послушать, что делается в мире, ну а добрая история всегда ко двору. В наших краях гости редки, разве что странствующий монах случайно забредет. Не то чтобы к нам не захаживали музыканты. Один неизменно появляется на ярмарке, а другой как-то гостил у Лейврока Хью. Но такого, как сегодняшний гость, мы никогда не видывали. Неужто он и впрямь пел перед королем, спросил я себя, и неужто споет нам?

— Сэр... — начал я.

Но он вскинул руки — изящно, будто шествием каким распоряжался.

— Добрый человек, — говорит, — звания этого я не заслуживаю, как и любого иного. Я таков же, как все, только Господь по милости своей сподобил меня дарованием играть музыку и слагать песни и тем быть в фаворе у сильных мира сего.

Что сказать, я не из тех, кто признает свою промашку, если другие на нее указали; но гость наш изъяснялся и речисто, и вместе с тем так мудро — старику впору — ну, я и не огорчился. Да уж, в смекалке ему было не отказать, однако под этим небом места всякому хватит.

Я смолчал, а Мег у очага загремела посудой, переворачивая лепешки над огнем. Музыкант оглядел нас и повеселел — ни дать ни взять щенок, который думает, как бы половчее отвлечь хозяина, если разыгрался и устроил кавардак, пока носился туда-сюда с мячом в зубах.

— Друзья мои, — сказал он, — вы, конечно, слышали историю о кошке, которая говорила королям правду?

— Нет, не слыхали, — отозвалась Мег. По голосу ее ясно было — ей не терпится услышать эту историю, но Мег моя — само здравомыслие. — А ты, любезный, слыхал историю о парнишке, который болтал так много, что у него язык отвалился?

Скиталец расхохотался, но его тут же разобрал кашель.

— Нет, — хрипло отвечал он. — Поведай же ее, добрая хозяйка, — я собираю новые, неведомые истории, чтобы было чем поразвлечь слушателей, когда странствую.

Я затаил дыхание: вот сейчас ему влетит от Мег по заслугам. Она и в девушках никому не позволяла брать над собой верх. Уголки губ у нее опустились, а потом приподнялись — и она как расхохочется от всей души, не то что наш гость — тот скорее посмеивался.

Расхохоталась — и говорит:

— Ты, поди, знаешь великое множество историй. А мы их охотно послушаем, только сперва сними эту мокрую ветошь и поешь. Сейчас накинешь плащ Гевина, а спать тебя положим у очага.

Музыкант протянул нам ладони — мол, пустые.

— Добрые люди, мне нечем с вами расплатиться.

Мег в ответ прищелкнула языком. Только что улыбалась, а вот уже и рассердилась.

— У нас тебе не осенняя ярмарка на Михайлов день, малый, мы тут не торгуем. Послушай-ка, ты проделал долгий путь, так что пей, пока горячее, да ложись поскорее у огня, там отогреешься. А назавтра, когда одежки просохнут, переоденешься — и вот тогда уж ступай дальше своей дорогой, куда ты там торопился поспеть.

— Вы очень добры, — сказал он, вроде как удивленно. Кашлянул и встал, выпрямившись во весь рост, словно посреди пиршественного зала. Мой старый плащ едва доходил ему до колен, но сидел на нем лучше, чем на мне. Плечи у музыканта были широкие, крепкие.

— Мое имя Томас. Прозываюсь я Томас-Музыкант, а иногда Томас-Бард, — это если беру на себя труд сложить новинку, а не воровать старые песни у покойников.

— Ох уж мне эти новинки, — фыркнула Мег. — Ничего нет дурного в том, чтобы хранить верность старинным добрым песням.

Томас улыбнулся.

— И то верно. Но знать, владеющая старыми замками, любит, чтобы ее чествовали песнями поновее. Кто мы такие — спорить с богачами?

— Где уж мне с ними спорить, я их и близко не видала, — сухо сказала Мег. Вид у нее был строгий, но я-то знал — она собой довольна. — Ну, Томас-Музыкант, бери лепешку с огня, пока не пригорела, а хочешь медом полить — мед в горшочке.

Взяв с огня овсяную лепешку, гость вновь закашлялся.

— Держи вот, — сказала Мег и сама подала ему горшочек. — Еще сготовлю тебе отвара из луговой мяты, а горло обвяжешь шерстяной тряпицей в овечьем жиру. В такую непогоду по холмам блуждать — недолго лихорадку схватить, вон тебя уже как треплет.

— Я вовсе не болен, — каркнул гость, что твоя ворона. Но послушно отхлебнул горячий отвар и, дрожа, съежился у очага. Кашель его так и бил, все сильнее и сильнее. Мег в хворях понимает и, как их лечить, знает, — сколько она детворы выходила и на том берегу реки, и на этом. Музыканту было так худо, что он позабыл свою любезность и даже спасибо ей не сказал.

— Что за напасть, — просипел он. — Не потерять бы мне голос!

— Не тревожься, — утешила его Мег. — Арфа при тебе, можно играть на ней.

В ответ музыкант рассмеялся, и его опять заколотил приступ кашля.

— Да уж, под такую арфу только и плясать, — сказал он и давай разматывать просмоленную парусину и шерстяные тряпицы, да так небрежно — я диву дался. Потом поднял арфу повыше, показал нам. Вот беда — бок у нее был разбит в щепки, и струны свисали как попало.

— Полюбуйтесь, вот какова нынче арфа у Томаса-Музыканта. Постаралась нечисть на дороге, подсунула мне под ноги скользкую глину, а в придачу — камней потверже, чтобы я не прошел мимо.

— Так ты, поди, и сам весь в синяках, — тихонько сказала Мег.

Музыкант плечами пожал, закашлялся и в огонь сплюнул.

— Мои бока целы: я рухнул прямо на мою душеньку, что твой пьяный матрос в порту, которого ноги не держат. Ох ты, бедняжка моя, досталось тебе, верно говорю? — Все еще кашляя, он снова завернул арфу.

— Нельзя ли ее починить?

— Разве что в Далките, путь неблизкий, — сказал он и показал свой браслет. На этот раз я разглядел вещицу как следует — весь браслет был изукрашен вязью, прям как церковная дверь. — Тут у меня и белое золото, и желтое. Королевский подарок, думал я оставить его себе на память — как рыцари в балладах поступают. Что за глупое и пустое тщеславие! Но теперь на вырученные деньги верну себе музыку. — Рука с браслетом задрожала крупной дрожью, музыканта трясла лихорадка. — Тут, между строками и стихами, между сказаниями и песнями сплетаются самые чудные узоры.

— Гевин, — тихонько сказала мне на ухо Мег, — принеси-ка поскорее две овчины из амбара, постелем ему. Отдыхай, Томас. Нет такой поломки, какую нельзя починить.

Он глянул на нее мрачно, недобро — так холмы смотрят в небо, пока их не укрыло снегом.

— Да неужто? Тогда я ненароком забрел в чудесную страну, не иначе.

— Отдыхай, — повторила Мег. — К утру тебе полегчает.

Но к утру музыкант совсем расхворался. Он лежал у очага, глаза его блестели от жара, лицо было бледнее снега, только на щеках пылал лихорадочный румянец, и всего его так и сотрясал неумолчный кашель. Если его и призывали в дорогу иные заботы, поделать он ничего не мог. Мег нянчилась с ним как умела: и чаем отпаивала, и рядом сидела — взялась за вышивание, до которого у нее редко руки доходят, потому что минуты покоя нет. Жена у меня — просто не надивуюсь, со всем поспевает управляться: и с шитьем, и с очагом, и со строптивым нашим гостем, и с сотней других хлопот, не только наших. Как это в песне поется:

За окошком все еще накрапывал дождь. Все утро я провозился в овчарнях, а когда вернулся, Мег и наш гость беседовали.

— Гевин, — начала Мег, — Том мне рассказывает, как в Роксброхском замке справляют праздник Всех Святых — у них там и костры, и темный эль, и что душа пожелает. И всю ночь напролет до самого рассвета — история за историей, чтобы нечисть и близко не посмела подступиться.

— Да уж, празднество на славу, — сказал я и взял с огня горячую лепешку — добрая моя женушка и лепешек напечь успела. — Говорят, Роксброх — роскошный замок.

Музыкант с трудом улыбнулся пересохшими губами.

— Я сам только оттуда. Место славное, это верно. Но и у герцогов с королями своих забот в избытке. Его величество отправился из Роксброха в другой замок, а у тамошнего герцога напасть — угонщики скота одолели, и вот теперь по ночам его рыцари охотятся на угонщиков, а с утра — на благородного оленя, чтобы было, что подать на стол. А потому к вечеру в пиршественном зале не до веселья: все знай храпят и дремлют под звуки арфы, и даже самая зажигательная песня о яростной битве их не разбудит.

— Что ж, выходит, музыканту в замке делать нечего, — уж это я сумел понять. — Потому ты и пустился в путь?

— Именно так.

— И твой господин отпустил тебя?

Томас сверкнул на меня глазами так, будто я обвинил его в чем дурном — будто он младенцев жарит.

— Мне никто не указ, — отрезал он и закашлялся, а потом и засмеялся, как его ни колотил кашель. Наконец перевел дух и прибавил: — Ни господин, ни госпожа.

Мег посмотрела на него в упор, а я подумал — может, он распутный? Про менестрелей такое поговаривают. Правда, среди них немало увечных — кто слепой, кто хромой, будто музыка им пожалована в дар свыше, восполнить недостачу. Но Томас хорош собой, на такого всякая заглядится.

Томас заметил, что Мег его речи не по нраву, и тотчас завел другую песню:

— Что это ты вышиваешь? Никогда не видел ничего подобного. — С Мег он всегда был учтив, точно она знатная дама.

Мег показала ему свое рукоделие.

— Древо жизни. Узор достался мне от матушки, а она получила от своей матушки. В наших краях вышивка не в ходу, тут больше прясть любят. Но у нас всегда вышивали. Это — покров младенцу на колыбельку... какому придется. Думаю, вряд ли я ее закончу.

— Непременно должна, — сказал музыкант, да так звонко и твердо, что снова закашлялся, и все равно упорно продолжал: — Это ведь маленький мир. Ты творишь его своими руками — всех зверей и птиц, и ветви, и листья... Ах, видела бы ты, добрая Мег, какими нитками вышивают знатные дамы! Шелковыми да яркими. Тебе бы сгодились... вот! — тряхнул рукавом как птица крылом, и вот уже выдернул яркую нитку из самой кромки и протягивает моей Мег. — Пусть и мне найдется место в твоем Древе жизни.

— Ложись, — сердито велела Мег, — да укройся как следует, вон тебя как дрожь бьет.

Но яркую нитку она пустила на грудку для зяблика, а рукав Томасу попозже зашила добротной некрашеной шерстью.

Врачевать Мег мастерица, так что в скором времени наш гость встал на ноги. Из дому он не выходил, горло обвязывал шерстяной тряпицей и то помогал Мег по хозяйству, а то иной раз возился со своей арфой — вырезал деревянные колки, менял струны и, наконец, мог уже сыграть несколько верных нот, а от того еще быстрее пошел на поправку. С каждым днем сил у него прибавлялось, и ему все больше не сиделось на месте. Что его так тянет в Далкит, я не знал и из вежливости не спрашивал. Не то чтобы ему было у нас худо, но, когда гость с утра до ночи только и делает, что ходит от очага к окну да чуть ли не каждый час справляется о погоде, яснее ясного, ему не терпится в дорогу.

К вечеру мы втроем устраивались у огня. Эх, жаль, в эти последние деньки никто к нам не завернул и не увидел нашего гостя. Теперь он был совсем не таков, как в ту непогожую ночь: поглядишь и видишь — такому только и петь перед королем и знатью. Он поведал нам множество разных историй; Мег будет что пересказывать длинными зимними ночами, какие еще ждут впереди. Больше всего ей легла на душу история о королеве-колдунье: та заперла на семь заклятий утробу своей невестке, чтобы дитя не могло родиться на свет, и жена молодого короля мучилась, пока сам он хитроумно не разоблачил козни колдуньи.

— Эту расскажешь, когда в другой раз пойдешь роды принимать, — предложил я Мег, а она в ответ:

— Да у тебя ума не больше, чем у твоих овец.

Так я и знал, что она это скажет. Музыкант наш послушал — испугался, уши прижал, что твой кролик. Потом поспешно спросил, будто хотел пресечь нашу ссору:

— А вот знаете ли вы загадки эльфийского рыцаря?

— Кое-какие знаем, — ответила Мег. — Но ты все равно расскажи.

Томас посмотрел в пол, потом себе на руки.

— Их бы лучше петь, — сказал он, — они просят музыки. Жаль, моя арфа сломана, потому что я сочинил кое-что новое и хотел испробовать, прежде чем спеть в Далките. — Он скривился, покачал головой и тяжко вздохнул.

— Что за беда? — спросил я.

Он улыбнулся, поднял глаза.

— Беда такая, что ей не поможешь. Не миновать мне в Далките позора, потому что как петь без доброй арфы? Ну да что есть, то есть.

— Разве там не будет других музыкантов? — спросила Мег. Она быстро смекает, как что уладить. — Возьмешь арфу на время у кого-нибудь из них.

— Ха-ха-ха, — хохотнул Томас. — Какую-нибудь развалину, колки вкривь и вкось, струны болтаются? Кто согласится дать мне хорошую арфу...

Голубые глаза Мег так и выкатились.

— Но отчего нет? Или ты всегда их разбиваешь?

— Разумеется, нет! — Томас подался к Мег. — Я скажу тебе, в чем причина, душенька моя: другие музыканты страшатся, что я возьму над ними верх.

— Да неужели?

И глядят друг на дружку, точно вот-вот сцепятся, и взъерошились оба, как собака с волком. Я не знал, то ли смеяться, то ли водой их разлить.

— Вот что мне пришло в голову, Томас, — сказал я. — Ты менестрель, но без арфы петь не можешь. Все менестрели такие или как?

Он недовольно глянул на меня, но не рассердился.

— Не иначе как ты наслушался Мюррея из Торнтона.

Что за глупая нескладица! Разумеется, я могу петь и без арфы. Что бы вы хотели послушать?

Мег улыбнулась, прикрывая рот рукой.

— Может, загадки эльфийского рыцаря?

— Спою. Я сочинил музыку и слова. Конечно, еще не совсем закончил, да и звучать без музыки они будут не слишком хорошо...

— Но все-таки спой, Томас.

Он расправил плечи, откашлялся, потеребил рукав, попробовал голос. Потом вскинул голову и запел:

Когда голос его зазвучал в полную силу, у меня по загривку мурашки побежали. Звонкий голос и такой чистый, словно прозрачное стеклянное окно, за которым видишь дальнюю даль, точно никакого окна и в помине нет.

Томас пел, и сказание об эльфийском повелителе вставало перед нами как наяву — как он пришел требовать любви от дамы, его призвавшей, и как, добившись своего, захотел лишить ее жизни, чтобы дама более не была над ним властна; но дама затевает с ним игру в загадки и тем выигрывает себе свободу.

Не знаю, куда уж арфе петь лучше, чем пел он сам. Голос Томаса переливался, как журчание ручья или трели скворца; но все же то пел человек, не вода и не птица, и одна нота выходила краше другой:

Саму историю я знал, но были в ней строчки, которых я раньше не слышал — то ли так ее рассказывают на том берегу реки, то ли их сочинил сам Томас, неведомо.

Допев, он застыл — глаза прикрыты, нежные руки музыканта сложены на коленях — и сидел, точно околдованный собственной песней.

Мег встала, подошла к нему, взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб.

— Томас, — говорит, — с арфой ли, без арфы ли, а музыка в тебе живет настоящая.

Он взглянул ей прямо в глаза, но весь вспыхнул — ровно застыдился, будто мы о нем узнали что-то такое, чего он выдавать не хотел.

— Да, — сказал он и пожал плечами, — музыка, если больше нет ничего иного. Но так устроен мир: всяк зарабатывает, чем умеет.

— Будет тебе, — пожурил его я, — что постыдного — слагать песни? Добрая песня что доброе колесо, или горшок, или, скажем, гребень — она настоящая, честная.

— Горшок, — сказал Томас. — Или гребень. Честное ремесло, честная торговля. — Он встряхнулся, как собака от блох, потом коварно улыбнулся мне. — Что ж, не так уж плохо. Может, стоит открыть лавочку: хорошие новенькие рифмы на продажу. Поношенные истории за пол цены.

— Да, лавочку, — посмеиваясь над его самолюбием, подхватила Мег, — а за прилавком поставить добрую женушку, пока ты блуждаешь по холмам весь день напролет, охотишься на стихи и сказания.

— Никакая женушка и в подметки тебе не годится, Мег-хлопотунья, — сказал музыкант, наклонился и поцеловал Мег в сморщенную щеку; но она и браниться на него не стала за такую дерзость.

— Утром я уйду, — объявил он, — и надеюсь поспеть в Далкит до конца празднества. Оно затянется не на один день. Дочка Колдшилда выходит за барона Далкита, так что явится великое множество гостей, будет пиршество и песни, осанны и аллилуйи, жонглеры, менестрели и ученые медведи. Герцог Колдшилд послал мне особое приглашение на свадьбу, — он улыбнулся, — хотя от его дочки я такого не дождался. Как думаете, по нраву ей придется моя новая песня?

Нехорошая у него была улыбка, неприятная, словно он затевал нечто тайное.

— Может, придется, а может, и нет, — ответил я. — Но, сдается мне, это неподходящая песня для новобрачной.

— Да неужели? — ласково, вкрадчиво спросил менестрель, и лицо у него было — само удивление и невинность.

Да, подумал я, не иначе как он задумал недоброе.

— Песня о даме, которая призвала к себе эльфийского рыцаря? Может быть, супруге барона она и понравится; но говорю тебе, на празднестве такой песне окажут скверный прием!

— Ах, да ведь песня о даме весьма острого ума, — ответил Томас. — Она, в конце концов, победила и во всем добилась своего. И разве она не подчинила рыцаря своей воле, и разве не получил он у нее от ворот поворот?

— Поосторожнее, Томас, — предупредила Мег, и голос у нее был такой же недобрый, как сама эта история. — Гляди, не позволяй, чтоб у тебя гордость шла поперек музыки: гордость скверный слуга и жестокий хозяин.

Томас так и вскинулся, и поглядел на Мег — я думал, он ответит ей резкостью, но менестрель пересилил себя и лишь сдавленно произнес:

— Я знаю. Госпожа моя, этого я испробовал вдосталь. Ты забыла добавить, что гордость к тому же горькая приправа. Госпожа моя, я исходил свет вдоль и поперек и знаю — тяжело в нем живется тем, кто родился без титула и богатства. Хорошо вам восседать тут, королевой кухонных горшков, повелителем овечьего стада, щедрыми и великодушными, — но я-то навидался, как истинный дар тратят попусту ради куска хлеба и как бывают сломлены лучшие из лучших. Никто не станет перевязывать рану, которая не кровоточит, и вкладывать золото в сжатый кулак, к чему бы ни призывал нас Господь. Бедный менестрель, который ради куска хлеба и ласкового слова бренчит по струнам, сидя в углу пиршественного зала у своего господина, без этого господина — никто и ничто, и имени его не вспомнят.

— Томас-Музыкант, — тихонько сказала Мег, — но песни твои — сама правда.

— О да. Как будто король осыплет меня за них золотом.

— Если золото — то, чего тебе нужно.

— А кому оно не нужно? — Томас подбросил свой браслет в воздух и ловко поймал одной рукой. Когда перед глазами у меня сверкнуло золото, я вновь отчего-то увидел Графскую ярмарку и кое-что еще, но об увиденном промолчал.

— Что мне нужно? От короля — золото, от знати — похвала и слава, за которую мне предложат мягкую постель везде, куда бы я ни пришел. Ах да, и еще роза от прелестной девы. — Музыкант склонил голову набок, но если он думал такими речами добиться похвалы от Мег, то значит, он глупее, чем кажется. А если не думал, то зачем вел такие речи?

Мег в ответ лишь фыркнула и яростно проткнула вышивку иголкой.

— Розу, надо думать, ты заполучишь без труда. Собой ты красавец и о себе высокого мнения. Королям и знати ты мог бы служить, чем сумеешь. Отчего ты выбрал музыку?

От таких слов Томас сначала онемел, но потом пожал плечами и ответил:

— Оттого, что она мне дается. Я хорошо владею этим ремеслом.

— Вот оно как, — сказала Мег, но лицо у нее было насмешливое — разве что не фыркнула. — Все равно что горшки лепить или гребни вырезать?

Ах ты моя разумница, его же слова против него самого и оборотила! Я вспомнил, как Мег таким же манером обошлась с Хью Рыжим, когда оба мы явились к ней свататься. Я-то знал, что умом не вышел, потому молчал — мне она и досталась.

Лицо у нашего гостя окаменело от ярости, но потом он все-таки улыбнулся.

— Госпожа моя, — говорит, — признаю, что встретил равного противника, и покорно оставляю поле боя за тобой. — Ис низким поклоном поцеловал узловатую, натруженную руку Мег!

— Обещаю, Мег, когда приду в другой раз, то сложу песню, правдивее некуда, чтобы понравилась только тебе, и спою лишь для тебя. В другой раз...

Мы с Мег переглянулись и увидели — нам обоим такое обещание по сердцу. Как бы строптив ни был Томас-Бард, а и обходительности ему было не занимать.

— Поглядим еще насчет твоей новой песни, — проворчала Мег. — Лучше оставь только мелодию, а слов не надо. Не очень-то я верю, что песня у тебя выйдет правдивая.

— Ваш покорный слуга, — сказал он и так и расцвел.

— Вот и ладно. А теперь сделай-ка для меня кое-что.

— Что угодно.

— Протяни вперед руки. Мне надо смотать шерсть, а Гевин не годится, у него они загрубелые.

Музыкант послушно вытянул вперед свои нежные руки. Мег размотала пряжу и натянула на них, так что пришлось ему сидеть неподвижно, пока она сматывала шерсть в аккуратный клубок.

— В путь тебе выходить лучше на рассвете, — сказала она. — День будет ясный, но морозный. Шарф на шее оставь, я тебе его еще раз жиром смажу в дорогу. Если пойдешь вдоль реки, к ночи доберешься до Окстон-Форда; там живет моя племянница, она тебя приютит на ночь — снесешь ей от меня кое-что?

— Разумеется, — сказал он ошарашенным голосом, каким и я всегда отвечаю Мег, когда ей что в голову взбредет. Но, когда вокруг тебя хлопочет такая хозяйка, чувствуешь себя как под крылом. Только Мег ослабила пряжу, Томас сразу улучил минутку, повел плечами, улыбнулся и говорит:

— А великанов по дороге никаких убить не надобно?

— Ну-ка хватит мне дерзить, и держи руки прямо, не то пользы от тебя не будет. — Она потянула пряжу. — От Окстона до Далкита есть дорога, но ты и без меня ее знаешь.

— Знаю, однако, если удача улыбнется, меня подвезут.

— Отчего не пойти сразу к королю? — спросил я. — Он-то заплатит щедрее любого барона.

Миг-другой Томас молчал. Потом сказал:

— Король сейчас в отъезде. Может и в Далкит пожаловать, а может и еще куда. Вы хоть видели, каков собой барон Далкита? Он бы в вашу дверь не прошел. Руки толщиной с бедра, а бедра — с хорошую молодую овцу. Говорят, доспехи ему подносят трое оруженосцев, а боевой конь у него — наполовину плужный. Я видел его на пиру у Колдшилда — запросто проглотит цыпленка в один присест, все равно что ты или я — персик. Но как ни странно, он обожает любовные баллады и рыдает в три ручья, если в них гибнут прекрасные девы.

Мег на это говорит:

— Знавала я однажды женщину, такую уродку, что она носила на лице покрывало, точно нехристь. Нижняя губа у нее свисала до пояса, а уши она подвязывала узлом на макушке.

По обычаю менестрелей Томасу полагалось в ответ поведать какую-нибудь не менее чудесную историю — так он и поступил. Рассказал он нам о языческом короле Орфео, жену которого похитил повелитель эльфов. Но Орфео был великим музыкантом и спустился за женой в подземную страну эльфов, и так сыграл там на своей арфе, что королева эльфов заплакала от жалости. Жене Орфео дозволено было вернуться в мир людей, в Срединные земли, да только вот беда: в Стране эльфов успела она съесть семь орехов, а эта волшебная пиша опасна для смертных; и потому отныне по семь дней в году должно было ей жить под землей в эльфийском королевстве.

Мало-помалу, за сказаниями да ужином, стемнело, и настал час разжигать очаг. А когда Мег укрыла музыканта его плащом, теперь уже чистым, я услышал, как она шепнула: «Ну, Томас, шагай по своей дороге осторожно».

Наутро, когда закалывала ему плащ у горла серебряной булавкой, сказала:

— Знай, ты здесь всегда желанный гость.

В ответ он ласково поцеловал ее мозолистую руку, а мне улыбнулся как ясный день, но только много месяцев миновало, прежде чем мы снова увидели Томаса. Поднявшись на холм, он помахал нам на прощание, а кругом все было по-осеннему блеклое, серое и бурое — и только его фигура чернела на склоне холма, да черные вороны кружили в небе.

На сердце у меня лежала непомерная тяжесть: то ли жаль было прощаться с музыкантом, то ли от того, что я утаил от своей Мег кой-какие секреты. Ей-то юноша к сердцу припал, это всякому видно было. Проводив музыканта, Мег вздохнула.

— По всему видать, вырос он в Долине. И короля видал не больше твоего, Гевин. Ох, нипочем не согласилась бы снова стать молодой, хоть мне тысячу золотых посули, и пусть ноют мои старые косточки!

— Но... — я хотел спросить, как она поняла, откуда Томас родом.

— В Роксброхе он бывал, тут сомнений нет. Может, разок в жизни. И, если я верно его поняла, перед королем он предстанет в этом году. Вернется, когда пожелает, вот тогда, думается мне, мы все и узнаем. — Она повернулась к дому и поглядела на восходящее солнце. — Ну, пустыми толками не наешься — хотя послушать, как куры кудахчут, поневоле подумаешь — тем и сыты.

Так я и не узнал, откуда она проведала про Томаса и короля. Я-то Мег так и не рассказал про то, что мне вспомнилось: как я видел этого менестреля на Графской ярмарке.

Дело было прошлой весной, мы тогда продали большую часть стада, оставили ровно столько, чтобы на шерсть хватило, — мне теперь ткать легче, чем пасти овец на холмах, потому что старые кости мои просят покоя. Я отогнал стадо на ярмарку — ну и намучился же, ну и выпачкался! Раньше никогда не проделывал этого без верного Трея. В городе была такая суматоха — посильнее, чем в разворошенном муравейнике. Тут вам и овцы, и козы, и куры, а кое-кто пригнал лошадей и коров; торговали также одеждой, пирогами, ножами, лентами и сыром: словом, вдоволь было любого товара, какой только душа пожелает. И людей нахлынуло — в жизни столько не видел, потому что сам граф Данбарский явился на ярмарку чинить суд, и всякий, кто живет во владениях, волен был прийти к нему со своей жалобой.

Под стеной графского замка раскинут был полосатый шатер, а под ним восседал граф со свитой. Но сначала граф со всем кортежем объехал ярмарку, и все животные переполошились — ведь толпа-то выкрикивала приветствия, поднялись шум и гам, и немудрено — всадники в богатых одеждах, лошади в богатой сбруе, прямо как в сказке или балладе. Когда граф приступил к судилищу, выставлены были герольды — следить за порядком, чтобы все подходили по очереди: сначала рыцари, потом дворяне, за ними арендаторы, а уж после них прочие — горожане, сельчане. Думается мне, граф утомился от таких трудов, но каждому из нас приходится исполнять свой долг.

Сам-то я весь день был занят, потому что надо было и овец продать, и покупки, какие Мег велела, сделать, и еще приобрести разное добро, которое, я знал, ей пригодится. Когда наконец я отправился поглядеть на графа, писцы все еще строчили, а ученый люд спорил между собой. Однако перед ними уже накрыли пиршественные столы, и фигляры с жонглерами толпились к шатру поближе. А под пологом шатра перед графом и его свитой стоял менестрель, и кто же, как не наш Томас. Граф беседовал с ним, смеялся и шутил как с равным, а музыкант наигрывал на арфе, пока господа угощались. Я было хотел подойти поближе, чтобы расслышать музыку, но слишком шумно было вокруг из-за толкотни и криков, так что мелодию я едва разобрал.

Смотреть на судилище мне вовсе не хотелось, и я направился прочь — и так уже нагляделся за день на толпу. Но тут толпа ахнула, и я обернулся. Граф снял с руки золотой браслет и, подняв повыше, чтобы все видели, пожаловал музыканту. Что за речь он сказал, я не расслышал, но менестрель учтиво поблагодарил его. Людям это понравилось, и о графской щедрости потом толковали повсюду, а я хотел об этом рассказать Мег, воротясь домой, но... то одно, то другое — и позабыл.

Конечно, поди знай, графский ли браслет был на запястье у Томаса в этот раз. Но скажите на милость, сколько за год можно получить золотых браслетов в подарок? Не то чтобы я стал о Томасе дурного мнения. Менестрель тем и кормится, что песни поет и слагает. О героях древности он говорит так же запросто, как об овсяной каше, будто хорошо их знает. Все эти менестрели и барды — полоумные мечтатели, и живут они в другом мире, не чета нашему. В лицо Томасу я бы такого не сказал, но, как по мне, они ведь толком и не работают, не то что мы. Однако Мег моя к нему прикипела, и, чего сомневаться, мало кто умеет сказывать такие сказки или петь такие песни.

* * *

Зима выдалась суровая, давненько мы не видывали таких снегов и стужи — вода в ручьях и то замерзла. Но осень расщедрилась на урожай, так что и дров, и съестных припасов у нас было вдоволь; можно было всю зиму сидеть в доме да пережидать холода. В марте зима вдруг возьми и кончись, пошла оттепель, и, как сказала моя Мег, мы сделались все равно что морской народец, только вместо воды месили раскисшую землю. Овцам это пришлось не по нраву, собакам тоже — они то и дело увязали в грязи по самое брюхо, а я знай их вытаскивал. Вот однажды гоняюсь я за овцами по склону холма и думаю, не запереть ли их, пусть они и останутся без первой весенней травки, — и тут слышу такое, чего никак не ожидал: девичий смех.

Повыше того места, где я стоял, земля была посуше, и вот с вершины холма идет ко мне рыжая Элспет, сестра Йэна с Хантслейской фермы: они наши соседи, и девчушка нередко к нам захаживает, хотя мы всю зиму ее не видели. Брат у нее уже взрослый, родителей нет в живых, так что Элспет живет на ферме при брате и пособляет его женушке управляться с детьми. Но всякий знал, что ей больше по сердцу сидеть у нас и слушать, как Мег рассказывает истории, или отправиться в путь по холмам, через лес и долину на рынок в Лангшоу или Эрсилдун — там она торговала для брата сыром и маслом с тех пор, как подросла и ее стали отпускать из дома одну. Девчушка славная, только вот повадки у нее цыганистые. Но Мег за нее заступалась: «Это, — говорит, — у Элспет дух задорный, как у меня был, а когда пожелает, станет доброй женой и хозяйкой».

Поглядеть на Элспет — замуж-то ей уже приспела пора. Щеки у нее разрумянились, глаза так и сияли, а распущенные рыжие волосы клубились вокруг головы, что ангельский нимб. Завидев меня, она остановилась как вкопанная, и хорошо, в грязь не вляпалась. Запыхалась, видать, бежала. Что-то в ней появилось новое, чего я раньше не примечал.

— Ах, Гевин! — говорит она, а сама так и заливается смехом. — У нас на холмах появился какой-то чужеземный чудак и забрал себе в голову сводить меня в воскресенье на прогулку! Клялся, что вы с Мег замолвите за него словечко, потому как он ваш приемыш.

— Что ж, — отвечаю на это, а сам стою по колено в грязи и держу брюхатую овцу. — Никого такого я не знаю. А Мег у ручья, стирает белье, — спроси у нее, может, и будет какой прок.

Девчушка кубарем скатилась по склону и припустила к ручью, прямо по грязи, а сама все хохочет-заливается, аж ноги подкашиваются.

Нас в округе все знают. Нам и детишек понянчить отдавали, а уж сколько младенцев Мег приняла — не перечесть; только никогда я не слыхивал, чтобы у нас был сын, приемный ли, родной ли. Но когда на вершине холма появилась высокая фигура в плаще, с виду вроде как горбун, — тут уж я смекнул, что к чему.

— День добрый, Гевин, — сказал путник, слегка запыхавшись. — Рад видеть тебя в добром здравии.

На сей раз Томас явился не с пустыми руками. Не только с арфой в чехле за спиной, но и с заплечным мешком.

— Ты мне зубы не заговаривай, — отвечаю я, а сам все с овцой в грязи топчусь. — Знаю, ты нас приплел, чтобы ловчее приударять за девицами.

Тут он блеснул на меня глазами из-под темной челки и говорит:

— Ах, так она уже здесь пробегала?

— Еще как пробегала, точно за ней сам дьявол гнался. С этой девчушкой ты не сладишь, — так я сказал, чтобы его поддразнить.

Он подошел поближе и сжал мне руки. Не так-то это было просто: оба мы стояли в грязи, у меня овца, у него арфа, — но он устоял на ногах и меня не сшиб.

— Гевин, до чего я рад тебя видеть. Столько всего надо тебе рассказать! А как Мег, здорова?

Теперь, вблизи, по глазам и по складкам у рта видно было — он притомился. Одежда грязная, и пахло от него долгой дорогой. Ну, раз он и так выпачкался, еще немного грязи ему не повредит, решил я и попросил его пособить с овцой. Вдвоем мы вытащили скотинку из слякоти и загнали в кусты утесника, где посуше.

— А ты ловко управляешься со скотиной, — удивился я.

— Мне случалось держать в руках не только арфу, — признался он, но по голосу слышно было — думает, гордиться нечем.

— Ты, наверно, проголодался с дороги, — сказал я. — Пойдем в дом, поглядим, что найдется у Мег. Она будет рада тебе.

У Мег нашелся сыр и гречишный хлеб, а еще нашлась Элспет — та сидела в уголке и помогала чесать шерсть.

— Благословение дому сему, — сказал Томас и, пригнувшись, вошел в низкую дверь. — А как поживает моя хлопотунья Мегги в такой слякотный денек?

Мег вскочила и обняла его, а сама так и сияет. Томас хоть и устал с дороги, но победоносно глянул на Элспет. Та сидит себе скромненько — прямо не узнать девчушку — и знай чешет шерсть, как заправская хозяюшка.

Менестрель скинул плащ, а арфу бережно поставил в угол. Потом сел у очага и принялся за поданную Мег еду.

— Вкусно-то как! — сказал Томас. — Сыр от ваших овец?

— Козий, — ответила Мег. — Мы теперь еще и двух коз держим.

— А, так вы небось ковчег задумали строить! Мир утопает в грязи, и мы все уплывем прочь. А ты, красавица, соткешь нам серебряные паруса?

— Чтобы с попутным ветром поплыть к солнцу? — отозвалась Элспет, которая знала эту песню. — Ты и верно чужеземец, если с первого взгляда не признал простую шерсть.

— Вижу, — обратился Томас к Мег, — вы решили сперва собрать каждой твари по паре. И верно — зачем трудиться над ковчегом, если сначала пары не подобрать? Как я вовремя появился — смогу помочь юной леди на борту.

Элспет молчала и яростно чесала шерсть.

— Вам ведь пригодится музыкант — понадобится заглушать вой и лай, мычание и мяукание, а также плеск — плеск грязи за бортом.

Мег улыбнулась мне и говорит:

— Я смотрю, Том, твой золотой браслет куда-то подевался. А не новая ли арфа там в углу?

— Госпожа моя, — менестрель сдвинул брови, — глаз у тебя острый, как ярмарочные ножницы. Да, верно, это новая арфа, и никогда раньше не видали вы дамы прекраснее. Голос у арфы, конечно, еще не устоялся по юности, с новыми арфами такое сплошь да рядом, но, когда настанет час отдыха, послушаете сами.

— Разве всякая арфа — дама? — спросила из угла Элспет, прилежно чесавшая шерсть.

— Какое там, — отозвался Томас, — бывает, что и сущая карга.

— Вот, должно быть, жалко, ежели такую на себя навьючишь, когда за нее уже уплачено золотом.

— Ну, если купил, но сперва не испытал, — значит, редкостный дурень.

— Ах, если б только дурни были редкостью, — со вздохом сказала девушка, — тогда и арфы пели бы слаще.

Менестрель в ответ только улыбнулся — он не скрывал, как ему понравилось грубоватое остроумие Элспет. Видно было, его к ней тянет — аж воздух потрескивает. А она сидит себе, трудится над шерстью, ни дать ни взять — святая невинность.

— Песни играть будем после ужина, — вмешалась Мег. — А теперь помоги-ка по дому. Элспет, хочешь остаться и послушать, как Том поет, — милости просим.

— Ах, — беспечно ответила та, — мне не до песен. Меня дома ждут не дождутся.

— Госпожа, — Томас наклонился к Элспет, — то же самое как-то сказала мне и прекрасная королева Франции. Дело было накануне Нового года, и королева со всеми своими придворными дамами спешили вышить сорочки в подарок королю и его братьям. Иголки у них в руках так и мелькали, проворно, что бесенята. «Томас, — сказала мне королева, — окажите нам любезность (ибо так изъясняются королевы), — возьмите вашу колдовскую арфу и уходите, и не подавайте голос, потому что нам еще шить и шить, а в прошлый раз, когда вы пели нам, слезы потоком полились у нас из глаз и попортили все шелка, и пришлось нам начинать всю работу сызнова». — «В таком случае, ваше величество, позвольте спеть вам что-нибудь веселое», — предложил я. «Ах нет, Томас, — возразила королева французская, — ведь тогда мы начнем притопывать в такт, и кто-нибудь непременно уколет палец, как уже было в прошлый раз». Так она сказала и сверкнула на меня глазами, истинно по-королевски. А глаза у нее были такого же цвета, как у тебя.

Элспет зарделась.

— И все ты врешь!

— Может, вру, а может, и нет, — хитрец сидел довольный-предовольный, что завладел ее вниманием. — Ведь королеву-то видел я, а не ты.

— Правда? И какого же цвета у нее глаза? — коварно спросила Элспет.

— То такого, то этакого, — не задумываясь, ответил музыкант. — Меняют цвет от ее расположения духа. Когда королева счастлива, глаза у нее синие, как озеро в погожий день. Когда печалится — серые, как грозовые тучи над Шрам-горой. А если разгневается — такое, конечно, случается редко, — то глаза ее сверкают зеленью, будто плаш эльфа, исчезающего в лесной чаще майским утром.

Элспет сердито потупила взгляд. Да, именно такими и были ее глаза — и как только музыкант сумел это узнать?

— Чем же ты прогневил королеву? — полюбопытствовала она.

— Ах, жестокое сердечко, отчего ты думаешь, что ее прогневил я, а не кто-то другой?

— Угадала, вот и все.

— Что ж... случилось все из-за их шитья. Я решил сыграть такую музыку, чтобы им работалось веселее, и вплел в свою песню как можно больше жалости к королеве и ее придворным дамам, к их бедным усталым глазам и натруженным пальчикам... и знаешь, что было дальше?

— Они уснули.

Музыкант пораженно воззрился на Элспет.

— Верно, так оно и было. Уснули все, кроме одной — ее звали Лилиас. А когда королева пробудилась — она пробудилась в гневе.

— Вот как, — преспокойно отозвалась Элспет. — Ну а сорочки им удалось дошить?

— Уж наверное. — Бедняга растерялся и в кои-то веки не находил слов. Не знаю, как ему обыкновенно отвечали придворные дамы, если только он про них не сочинил. — Так или иначе, а в Новый год король был доволен.

— Удивляюсь, как это они не заставили тебя вышивать за них сорочки, которые испортили слезами по твоей милости. Говорят ведь, что у музыкантов пальцы ловкие и ко всякой тонкой работе способные.

Но на ужин Элспет у нас все же осталась. А как поужинали, Томас вынул свою новенькую блестящую арфу из чехла, и музыка поплыла, словно туман в воздухе. И тут уж юная Элспет застыла, оперлась подбородком на руку и глаз с музыканта не сводила. Он смекнул, что, пока играет, смотреть на нее не надо, и устремил глаза к далеким невидимым холмам, а нежная музыка все лилась и лилась, и он пел нам о скитальцах и о разлученных влюбленных. В музыке этой была мучительная красота: нет, мы не прослезились, но все вдруг ощутили, как хорошо сидеть у огня, под надежным кровом, среди смертных. Даже у самого Томаса, пока он пел, лицо сделалось спокойным и умиротворенным. Мег взяла меня за руку и преклонила голову мне на плечо.

— Только погляди на нее, — шепнула она мне на ухо, чтобы другие не услыхали. — Думает, он играет все, что у нее на сердце. Так оно и есть. Как бывает одиноко по молодости лет.

Томас умолк и первым делом глянул на девушку. Глаза у той все еще туманились от музыки. Он улыбнулся, точно в благодарность, точно и впрямь поведал ей нечто очень важное не только о ней, но и себе самом. И Элспет улыбнулась Тому в ответ.

— Время позднее, — сказала наконец Мег. — Тебе пора домой, Элспет, не то темнота застанет.

— Я провожу тебя, — предложил Томас.

Девушка вскинула голову.

— Я в помощи не нуждаюсь и здешние края знаю получше твоего, музыкант.

— И все же, — негромо сказал он, — я тебя провожу.

Улыбка разлилась у нее по лицу — так разливается румянец, но Элспет постаралась скрыть ее.

— Ты сегодня не натрудил ноги, музыкант? А не боишься возвращаться один по холмам в темноте — не испугаешься духов, фей и Белой кобылы из Траквайра?

— Боюсь, и еще как. Но только подумаю о твоих рыжих волосах — и меня охватывает бесстрашие. Может, мне выпросить у тебя один локон про запас?

— Так ты намерен выторговать у доброго народца свою драгоценную шкуру в обмен на мой локон? Хороша сделка, нечего сказать. Кожа у тебя, поди, нежная.

— Да что ты! Будь у меня твой прелестный локон, я бы не расстался с ним за все золото мира!

Элспет вдруг вскочила, взметнула на плечи плащ — словно грозовые тучи заклубились, — а капюшон натянула на голову.

— Покойной ночи, Гевин и Мег. Сохрани тебя Бог, музыкант.

Но только она к двери — а он уже у порога.

— Только до вершины холма, — говорит. — А там уже бояться нечего.

И вышел за ней следом из теплого дома в холодные сумерки.

Я поднялся, взял посох.

— Пойду, обойду овчарни на ночь.

— Их и отсюда отлично видно, — говорит на это Мег. — Ну да как знаешь.

Мне ничуть не стыдно было, что я решил покараулить Элспет. Встал так, чтобы как следует видеть вершину холма. Девчушку-то я знаю с малолетства, она еще крохой была, когда одна наша толстопузая овца едва не сшибла ее с ног. Я тогда спас Элспет, а теперь присмотрю, чтобы наш новоявленный приемный сын ее не обидел. Однако простились они на вершине холма безо всякого поцелуя, хотя, сдается мне, музыкант и пытался его добиться. Я видел, что они стоят себе да беседуют, а потом Элспет порхнула от него прочь по гребню холма, проворнее ласточки, а Томас повернулся и зашагал обратно к нашему дому.

Нагнал меня у овчарен и спрашивает ласковым голосом:

— Помочь чем?

— Я уже сам управился. Пойдем в дом.

Близилась ночь, но Томасу не терпелось пересказать нам свои новости. Я сел вырезать из рога серп, а Мег взялась за прялку.

— Я не позабыл, какой добрый прием вы оказали мне, когда я шел в Далкит, — сказал Томас. — И благодарен, что вы по-прежнему рады приветить меня под своим кровом. Сколько ни странствовал, а все вспоминал ваше добро, особенно в трудный час, если кто со мной очень скверно обходился. Но я думал о вас и в хорошую пору. — Он порылся в заплечном мешке. — Гевин, вот чашка, какие изготавливают в западных краях. Я выбрал для тебя лучшую.

То была глиняная чашка прекрасной работы, покрытая синей глазурью — никогда не видывал такого чудесного цвета. Но она была сделана не для одной лишь красоты, а с крепкой ручкой, чтобы удобно было держать, если нальешь в нее горячее. Я поблагодарил Томаса. Мы, конечно, не взяли тогда денег с гостя, которого сами зазвали, к тому же и менестреля; но с его стороны такой подарок был большой учтивостью. А Томас продолжал:

— А теперь, Мег, погляди, что я принес тебе! — И давай вынимать из мешка что-то вроде птичьих гнезд. — Это настоящий шелк, всех цветов радуги!

И верно: то были пасмы таких тонких нитей, что в ореховую скорлупку уместить можно, а уж красками так и играли — залюбуешься. Томас сложил мотки на колени Мег, и она все гладила их и гладила, хотя нежные нити цеплялись за ее огрубевшие пальцы.

Ох, и довольна она была! Правда, виду постаралась не показать.

— Слишком они для меня тонкие да нежные. А цвета какие, Томас, все равно что окошки в церкви. Куда мне такую красоту на грубую холстину нашивать? — И тотчас прибавила: — Где ты только раздобыл этакую красоту? Ограбил чужеземный корабль? Выпросил у королевы?

Не иначе как Мег попала в цель, потому что Томас перестал рыться в мешке и говорит:

— Именно так. Я поведал королеве, что знаю некую даму, с сердцем столь же добрым и руками столь же умелыми, как и у ее величества, и сказал: ей для рукоделья не хватает только шелков, и тогда оно будет безупречно. А королева на это говорит...

— Том, — строго прервала его Мег, — не говори так. Безупречность — не то, чем мы, смертные, обладать можем. Мало ли кто тебя услышит. — Заметила, как он с лица сразу спал, и прибавила: — Да и не верю я вот ни настолечко, что ты и вправду толковал с самой французской королевой. Разве она говорит по-нашему?

— Разумеется, говорит! Она долго-долго учила наше наречие у себя во Франции, прежде чем выйти замуж за нашего короля. Только у нее на устах оно звучит куда как забавно: все кажется, будто ее язык не слушается. Вот я говорю «пряжа», а она говорит «пьяжа».

Тут мы с Мег расхохотались, а Томас давай представлять в лицах и саму королеву, и ее свиту, и французскую знать, и ее прислужниц — до чего потешно у него выходило, и все были как живые!

— А вот французские менестрели, — сказал он, — знают баллады, каких я отродясь не слыхивал: о рыцарских подвигах и прекрасных дамах, о сарацинах и пилигримах...

— И мы все эти баллады услышим, — твердо сказала Мег, собирая мотки шелка как заправская королева, — но только не сегодня. Иначе ты завтра заспишься до полудня. Ну, ступай спать!

Подарки Томас принес чудесные, а истории рассказывал и того чудеснее. Я все спрашивал себя, что в них правда, а что нет, — о знатных дамах, королевах, о французском наречии... Будто из баллады. Честно сказать, мне дела нет, правду ли он рассказывал или что приукрасил: хорошая история есть хорошая история, откуда бы она ни взялась. Только вот дураком прослыть мало кому охота. Ну да ежели гость спит у твоего очага, ест у тебя за столом и целует руку твоей женушке, не станет он тебе лгать — так я рассудил.

Уже совсем стемнело, когда мысли мои попросились с языка.

— Этот парень никогда не выберет прямую дорогу, если есть окольная.

Слышать меня, кроме Мег, никто не слышал.

А она отозвалась:

— Он пошел в гору — в историю про королевские милости верится больше, чем в золотые браслеты.

Если уж моя Мег что сказала, я не перечу. Так тому и быть.

— И к тому же он вернулся.

— Чтобы ты снова его шпыняла?

— Может, и так.

— А чашка-то хороша, — заметил я.

* * *

Дни шли, а Томас в путь не собирался и даже речи об этом не заводил. Он изо всех сил помогал по хозяйству и Мег, и мне, трудился и в доме, и надворе, как родной сын, а мы и рады были — и что пособляет, и что по вечерам у очага с нами сидит и рассказами тешит.

Вскоре по округе разнеслись слухи, что у нас живет музыкант, и к нам стали захаживать соседи. В ту весну гостей мы повидали больше, чем обыкновенно за целый год, — иной раз по двое, по трое в неделю. Томас нос не задирал и охотно играл и пел гостям. Не чинясь, шел, если звали куда по соседству на крестины или на свадьбу — поиграть подходящую к случаю музыку. А то и с девушками на празднике плясал. Однако ни разу не уходил далеко — ровно так, чтобы обернуться за день, и к вечеру всегда возвращался. Кто его разберет, может, устал скитаться. А может, хотел испытать на нас новые песни, прежде чем петь их перед королевским двором. Может, и рыжая Элспет тут была причиной — всякий видел, она ему по сердцу, хоть оба и старались вовсю, и разыгрывали целые сцены, любо-дорого поглядеть: то они друг с дружкой холодны как лед, а то нежнее нежного. Обыкновенно, стоило брату Элспет отлучиться, девушка приходила помочь Мег по дому и весь день то стирала, то пряла, то стряпала, но нет-нет, да и перемолвится с музыкантом словечком-другим. Бывало, позволит ему проводить ее домой, а бывало, и нет.

— Но час уже поздний, — говорил он порой, — ты, душенька моя, лучше оставайся ночевать тут.

— Да что ты говоришь? — она в ответ. — Ночевать у очага бок о бок с тобой, певуном? Или у меня, по-твоему, нет своей постели?

— Есть, да не такая теплая.

— Откуда тебе знать, теплая или нет, если ты в ней ни разу не лежал?

Им позволь — они бы всю ночь так балагурили. Порой он пел ей разудалые песни, которые выучил у моряков на побережье, а она спрашивала — не этими ли песнями он забавлял придворных дам из свиты королевы; а потом как начнет перед ним изображать теток на рынке — пока оба со смеху не покатятся, ни дать ни взять два дурачка.

Так прошел март, сменился апрелем, приближалась пора ярмарки в Мелроузе. Томас сказал, не пойдет туда. Я так понял, оттого, что на эту ярмарку никто из знати не пожалует, а монахи из аббатства нашему Тому недостаточно хороши. Но когда о ярмарке завела речь Элспет, я решил — Томас передумает. Она как-то заглянула к нам с горшочком масла, чтобы выменять его у Мег на яйца — на Хантслейтской ферме куры неслись плохо, — и тут говорит:

— Пойду на ярмарку свежие сыры продавать, Йэн велел.

— Смотри только, не клади в них камни для тяжести, — лениво отозвался Томас, который сидел у двери и вырезал ложки из рога. — Монахи на ярмарке следят, чтобы торговали без мошенничества.

— Мне Джек Робин обещал подсобить корзины донести, — продолжала Элспет как ни в чем не бывало. — Говорит — купит мне потом на ярмарке подарок, зеленую ленту в волосы.

Томас знай себе орудует ножиком, а только вижу — еще чуть-чуть, и он раскромсает рог пополам.

— Зеленую? — переспросил он. — Ты поберегись, Элспет, или не знаешь, что зеленый — колдовской цвет, цвет эльфов?

— Надо говорить «доброго народца», — тотчас одернула его девчушка. — Они не любят, когда их называют как есть.

— С таким спутником тебе бояться нечего, — говорит Том. — Робин для уха почти как рябина, а рябина от них хранит. Или она от ведьм и колдовства? Ну так или иначе бояться ему нечего.

— Я еще не сказала, что пойду с ним, — возразила она.

— А как ты ему помешаешь? — притворно-рассудительно спросил Томас. — Прямо вижу, как он ходит за тобой повсюду, точно старый преданный Трей, и сыры в зубах таскает.

— Я и сама справлюсь, — гордо отвечает Элспет, задирая нос перед Томом. — И сыры донесу, и сама себе ленту купить могу.

— Ну, вот и славно!

А позже Мег видела, как Элспет плакала, спрятавшись в дальнем уголке овчарни.

Вот такое ухаживание и шло у них всю весну напролет. Тем временем Томас никуда не отлучался и сносил все: он был при нас и когда внезапно ударила стужа, и когда овцы окотились, и когда снова настала оттепель и зачавкала грязь, — и так до самого мая, когда все вокруг наконец зазеленело. Еще много историй мы выслушали о том, как он странствовал по свету, в каких краях побывал и кого повидал. Томас был мастер рассказывать: он говорит, а ты так и видишь все словно наяву, никуда и ехать не надо — и огромные города, у которых высокие стены вздымаются что скалы, а людей там видимо-невидимо, всех и не запомнить; и богатые базары с восточными шелками да пряностями, французскими винами и испанскими кожами...

А Элспет уже раз или два позволила ему пройтись с ней в воскресенье, не наедине, а на глазах у всех.

— Ну что этой девчонке не так? — спросил я у Мег. — В толк не возьму, он ей нужен или нет?

То-то я удивился, когда моя Мег громко расхохоталась — даже фартуком утерлась.

— Да, он ей нужен, и нет, не нужен, — сказала она наконец. — А если ты сам не способен понять, Гевин-тугодум, так мне некогда тебе, дурню, разъяснять!

— По части загадок я не мастак, — ответил я.

— Повезло нам, что у нас нет дочери, — усмехнулась моя женушка, — не то ты бы выдал ее за первого же бродячего лудильщика, какой придется ей по нраву, потому как решил бы — раз он ей приглянулся, оно важнее всего!

— Но Том как будто свататься не торопится.

— И благодарение небу! — в шутливом испуге отрезала Мег. — Он уж так ее обихаживает, что она с ним даже повежливее стала. Конечно, ее к нему тянет, еще как тянет, но только зачем? Девушке это все нелегко сносить. Она с ним скорее обручится, чем поцелуется. Ты, может, думаешь, раз она с виду совсем взрослая женщина, так уже и поспела. Но нет, Гевин, она всего-навсего юная девушка и ничего в таких делах не смыслит, да и не торопится. Для нее он что сказочный принц из страны эльфов. — Мег старательно разгладила юбки. — Оно и к лучшему: если б я только углядела, что эти двое затевают дурное, отлупила бы обоих палкой!

Ну, у Мег это все были одни разговоры.

Я стал приглядываться к Тому и Элспет и вот что понял: с виду они вроде как ссорились, а на деле выходило, это они так нежничают, — может, у других и иначе, а у них на свой манер. Может, препираться девчушке нравилось больше, чем целоваться, хотя на Томаса взглянешь — яснее ясного, ему и то и другое мило. Конечно, бывали у них и затишья, и тогда Том играл и пел для нас троих, а бывало, Элспет и подпоет ему, потому что слух у нее был тонкий и голосок милый и чистый, — Томас сам так сказал. И порой она так таяла от его музыки, что ему удавалось отпустить ей любезность-другую и она не огрызалась и в ответ его не вышучивала.

Больше всего Элспет были по нраву его истории о королях и королевах, о героях былых времен в мире смертных и мире эльфов. Но для Томаса все эти истории были лишь преданиями, а Элспет выросла в наших краях, в тени Эйлдонского холма; того самого, у которого на вершине расселина — где его натрое рассек своим мечом великан. Она, к примеру сказать, всегда оставляла на ночь миску молока для Билли-домового, чтоб залучить в дом счастье, а Том ее поддразнивал, и она страх как гневалась, очень уж он ее донимал насмешками.

— Мне сдается, — бывало, скажет Томас, — ты хочешь молоком подкупить фей и эльфов, чтобы управились за тебя по хозяйству!

А Элспет в ответ как топнет ножкой.

— Не смей называть их по имени! Так нельзя — совсем ты неотесанный!

— Ох, хорошо, пусть зовутся волшебным народцем, — фыркнул в ответ Том. — Благословенные. Добрые соседушки. Мирный народ... В балладах так и поется — эльфы и феи, и никому горя нет. Да к тому же, — как-то прибавил он, — поди еще подбери рифму к слову «народец». Неужели «колодец»?

— Смотри, голову не перетруди, — фыркнула на это Элспет. — Музыка дело другое. Песни им нравятся. Но только больно ты храбр — сначала петь о них и называть их как есть, а потом над ними же потешаться!

— Элспет! — Томас прикинулся удивленным. — Можно подумать, ты защищаешь доброе имя друга. Неужто ты сама видела, как они лакают молоко из блюдца вместе с кошкой или танцуют у Эйлдонского дерева майским утром?

— Разумеется, я их не видела! Они показываться не любят... мало кому удавалось на них поглядеть.

— Мало кому — это верно.

— Ну а я никогда не видела твою французскую королеву! — вспыхнула Элспет. Разобрало ее не на шутку. Кому понравится, если тебя считают за дурочку. Если он со всеми женщинами обращается так, как с Элспет, то не знаю уж, откуда у него слава сердцееда. Но, может, он только с ней так держался. Ему нравилось ее поддразнивать, а только всякий видел — для девушки это все не шутки. Сам я о тех, Иных, наслышан немало, а видеть их не доводилось, но мало ли что бывает.

— Так вот, французскую королеву твою я в жизни не видала, а знаю, что она есть на свете, — пусть и с твоих слов, потому что ты видел ее собственными глазами!

Эти самые глаза смотрели на Элспет ох как пристально — прямо насквозь прожигали. Ну, а она ничегошеньки не заметила, а может, прикинулась, что не заметила, потому как очень разозлилась. Поглядеть на нее — ну и картина: волосы растрепались, так вокруг головы и колышутся, а глаза полыхают.

— Для тебя, Томас, это все одни слова да истории — и эльфы, и королевы, и что угодно, просто баллады да предания, чтоб тебя слушали. Сам ты в них не веришь, с какой стати мне верить?

— Но ты веришь, — выдохнул он. — Ты веришь во все, во что я поверить не в силах, о мое золото, моя разгневанная богиня.

— Ой, да хватит тебе! — вскричала она. — Перестань! Терпеть не могу, когда ты заводишь эту песню!

— Когда говорю, как ты прекрасна?

— Но это же просто слова.

— Просто слова? Слова важны — ты сама так сказала. Они настоящие, как что угодно на свете.

— Сам ты в это не веришь.

— Но ты веришь. В слова баллады: «И он ее в уста поцеловал, потом своею милою назвал».

Говорит, а сам к ней все ближе и ближе подбирается — как лис к кролику, но и как мотылек к пламени. А она смотрит на него — волосы как пламя, но глаз не отводит — испуганная, но и в то же время храбрая. Томас притронулся к лицу Элспет, потянул ее к себе, мягко коснулся губами ее губ — и не отпускает. Вдруг она отпрянула — и прижала ладонь ко рту.

— Постой! — позвал Том, а она мечется по комнате, хватает свое вязание, шерсть и плаш. Но его и близко не подпустила, а сунула вязанье в свою котомку — и мигом за дверь. Оба они позабыли, что я был тут же, да оно и к лучшему. Хотя если бы они что дурное затеяли, я бы их мигом окоротил.

Дверь за Элспет захлопнулась, а Том застыл и смотрит на нее. Во дворе пес наш поднял лай. В дверь постучали. Томас пошел было отворять, но замер. Я решил ему помочь, говорю «погоди, сам отопру». Он как меня услышал, чуть не подскочил — и к двери. Однако тотчас отшатнулся, потому что увидел, кто стоит на пороге.

— Обереги Господь этот дом, — сказал вошедший. То был цыган-лудильщик, и сразу видать — прожженный жулик, лицо смуглое, морщинистое, а глаза черные, так и горят из-под спутанных косм; вокруг шеи повязан грязный желтый платок, и с нее свисают разные неблагие амулеты и побрякушки.

— Да сохранит Он все под этим кровом от всяческого зла и горя, от лесной нечисти и от козней Благословенных, под холмами живущих.

— Вот уж вовсе не смешно, — сказал ему на это Томас.

— О, сэр, — заканючил цыган, — подайте хоть корку хлеба, чтобы мне, старику, не подохнуть от голода, и пустите обогреться у очага — я и уйду. А ежели у вас найдутся прохудившиеся кастрюли, так я мигом...

Менестрель лишь молча жег цыгана взглядом, так что я поднялся и говорю:

— Вот что, есть у меня холодная каша, я тебя накормлю, а захочешь переночевать — пущу в сарай. Но только знай, у моих собак острый слух, да и я хорошо вижу, так что смотри мне — без затей.

— Нет, добрый хозяин, — смиренно ответил цыган. — Однако позвольте оказать вам маленькую услугу. Я проделал долгий путь и несу вести о том, что творится в восточных краях: о королевском дворе, об отважных рыцарях и прекрасных дамах и о новом договоре с английскими лордами. Есть у меня и превосходные товары на продажу... — Он вытащил засаленный тючок и ткнул под нос Томасу. — Ленточек для вашей разлюбезной, сэр? Любовных амулетов не угодно ли?

Томас оттолкнул тючок так, словно ему протянули раскаленное клеймо.

— Тогда, может, для хозяйки что? — спросил старик-цыган, а тут как раз и Мег вошла.

— А, так ты отыскал дорогу, — говорит она бродяге. — Я тебе и сказала, дом сразу за гребнем холма. Садись, дам тебе поесть, и починишь ручку на большой кастрюле, а то она весь год болтается. — Потом напустилась на нас: — Что застыли как два шеста? Глядите, как бы кто к вам лошадей не привязал.

Томас неохотно шагнул в сторону, пропустил лудильщика и неприветливо спрашивает:

— Отчего сразу было не сказать, что ты званый гость?

— От того, что всякому хочется, чтобы его приняли самого по себе, — угрюмо ответил тот.

Сел и принялся за работу, а пока чинил посуду — болтал себе да болтал. Всех пересудов и не упомню, потому как рассказывал он о людях, которых я и знать не знал, из далеких городов, до самого Стерлинга и Бервика. Может, наполовину налгал — я бы и не удивился. Он ведь мог нам наплести, что королевская дочка родила теленка о двух головах, а кто из нас смог бы опровергнуть такую новость? Но все же мы, все трое, слушали. Мег вязала, а я сучил веревку из вереска. Думал, Томас сделает для своей арфы новую струну, но он занялся совсем другим: сидел возле меня да обчищал вересковые стебельки карманным ножиком; и ни один у него не вышел ровно, а три он и вовсе сломал. А лудильщик знай себе языком треплет.

— ...и великая беда приключилась у дам из королевской свиты, потому как одна из них понесла ребенка от мужчины ниже ее по званию, а сама она незамужняя девица. Выспрашивали у нее имя того, кто ее обесчестил, но она заупрямилась и молчит. Тут король разгневался, закричал, что при королевском дворе никакого порядка нет и его супруга не сумела приглядеть за своими придворными дамами; и повелел посадить девицу в башню без окон, пока не назовет имя своего совратителя.

Я наклонился, подобрать с пола из вороха вереска еще одну веточку для Томаса, и гляжу — он сплел вересковые стебли в тугой запутанный клубок да так стискивает, что у самого рука побелела.

Мег прицокнула языком.

— Глупец, а не король, — говорит. — Если девушка молчит, значит, любит того малого и не хочет, чтобы его наказали за то, что он ответил на ее желание. Обесчестил, скажут тоже!

Томас на Мег глянул — лицом посветлел, будто не ожидал, что она так понимает юных девушек и что вступится за бедняжку!

— Но, — продолжал цыган, — в свите королевы есть и добрые новости. О прошлое воскресенье молодую леди Лилиас Драммонд обвенчали с графом Эрролом, и поговаривают, будто та уже от него в тягости. Они друг другу ровня и отличная партия, хотя поговаривают, что отец дал за ней приданое в три раза богаче сестриного, чтобы добиться свадьбы, а если и болтают, что замуж она шла уже не девственницей, так никто от графа жалоб не слышал.

Томас швырнул вересковый венок в очаг. Стоял и смотрел, как стебли позолотились жаром, один узел за другим, будто призрачная золотая корона, в каких, если верить преданиям, хоронили королей в стародавние времена. Потом венок занялся, запылал и сгорел дотла.

Губы у Томаса растянулись в непонятной улыбке.

— Теперь я — кошачий король, — тихонько сказал он сам себе и больше за весь вечер не проронил ни слова.

* * *

Цыган-лудильщик на поверку оказался честнее, чем мы думали — ничего не украл сверх того, что ему дали, а наутро исчез еще затемно. Томас же с утра места себе не находил, ну, я и не удивился, когда он не дождался полудня и заспешил на Хантслейскую ферму. И пропал до заката, а воротился рука об руку с Элспет. Славная была парочка, одно загляденье — я любовался, как они спускаются с гребня холма, он высокий, темнокудрый, а рядом она — рыжая грива по плечам. Шагают бок о бок, и за спиной у них полыхает закат. Не знаю, как он ее умилостивил — должно, медовыми речами, а может, еще и поцелуем, а может, и без того обошелся.

В тот вечер Том спел для нас чудесную песню об эльфах, о дивных дивах потаенного мира, о пиршествах и музыке в волшебных чертогах. А потом песенку, которой его выучила не иначе как Элспет, потому как такую поют в наших краях — о Метле-на-Холме; в ней поется, как влюбленные встретились и как разлучились. Допел и говорит:

— Я должен покинуть эти края, и в самом скором времени.

Элспет сидит молчком — наверно, ей он уже успел сказать.

— Я всем сердцем рад бы остаться, да не могу, — тут Томас осекся, поглядел на Элспет, на Мег, снова на Элспет, робко улыбнулся: — Ну, не всем сердцем, но кусочек оставлю тут, хотите вы того или нет.

Элспет в ответ:

— Тогда ты за ним вернешься.

Но только сказала она это тихо, печально — совсем не так, как, бывало, ему дерзила.

— Вернусь, — ответил он нам троим. — Вернусь, как только смогу. Я знаю... знаю, меня никто не приглашал тут остаться. И всю весну я злоупотреблял вашим гостеприимством. Но все равно... — Он погладил пальцами колки арфы, будто вдруг растерял слова — можно подумать, ему трудно было говорить от души, честно. — Но все равно...

— Куда ты пойдешь? — спросила Элспет.

— В Роксброх. Цыган сказал мне, король поехал туда. — Он глянул на Элспет — та сидела у огня, а Мег обнимала ее за плечи. — Я и рад бы взять тебя с собой, да не могу. Столько бы тебе там показал...

На миг лицо у Элспет озарилось надеждой и тотчас погасло. Душа у меня болела такое видеть. Но и от Тома это не укрылось.

— Я правду говорю.

Глаза у девушки в вечерних сумерках были темные, ясные.

— Может, и правду. Но я не поеду, чтобы стать твоей потаскушкой среди прочих таких же.

Томас вспыхнул, не глядя, затеребил арфу.

— Неужто я предложу тебе такое тут, перед Мег и Гевином, честными людьми? Нет, твоей чистоте ничто не угрожало бы, а ты повидала бы разные чудеса. Мы всем говорили бы, что ты мне сестра, а потом, когда все разойдутся, ты бы мне их передразнивала перед сном. А хочешь — я бы играл и весь заработок отдавал тебе на приданое.

Элспет взвилась как ужаленная.

Ну и остолоп же он, толковать о приданом с девушкой, которая в него влюблена!

— Ты дурень, Томас, — сказала она, — если думаешь, что я поеду с собой, а после такого смогу воротиться сюда.

Тут он упер глаза в арфу и поднять их не посмел.

— Да, — говорит. — И верно. Да.

— Ну и пусть! — звонко воскликнула она, притворившись беззаботной. — Когда вернешься, ты ведь расскажешь нам, где побывал и что повидал?

— Конечно. Когда вернусь.

И, слова не говоря больше, заиграл-запел — то грустное, то веселое, так что каждый уголок в доме зазвенел от музыки.

Ушел Том от нас погожим весенним утром, ушел один. Когда вернется, не сказал, а потому мы кое-что подарили ему на добрую память: Мег сплела пояс, а я вырезал роговой гребешок. Подарки он принял с благодарностью:

— Ничего прекраснее я в своих странствиях не найду.

Расцеловал нас обоих на прощание, потом обвел взглядом и дом, и холмы, что раскинулись вокруг.

— Ты по дороге в Роксброх не завернешь на Хантслейскую ферму? — осведомился я.

— Нет, — говорит, а сам в ту сторону смотрит. — Бедняжка Элспет! Будь она мальчиком, я бы взял ее с собой учеником. Ей понравилось бы путешествовать. — Он улыбнулся, вскинул арфу за спину. — Ну да когда я вернусь, она уже замуж выйдет, без сомнения.

Мег насупилась и хотела его окоротить, да вспомнила, что Томасу предстоит дальняя дорога, и сказала лишь:

— Нет, молода она еще замуж идти.

— Раз так, — сказал Томас, — может, я подыщу ей достойного молодого вельможу. Она, случаем, не умеет прясть из соломы золото?

— Тебе это известно лучше, чем мне, — резко сказала Мег. — А цыганских весточек нам не ждать, пока ты странствуешь?

— Весточек? — говорит с невинным видом, а на губах играет улыбка — самая беззаботная, только вот глаза не улыбаются. — Неужто вам не по нраву пришлись россказни нашего смуглого друга о королевском дворе?

— Еще как по нраву, — отвечает Мег. — Королевские придворные мне теперь, почитай, как родные стали. Только сдается мне, бродяга этот так разговорился потому, что я ему сказала — у нас гостишь ты.

— Вот как, — отвечает Томас. — Он явно прослышал, где тут живет менестрель, и пришел послушать музыку; только вышло ему от меня огорчение.

— С виду он был вовсе не огорчен, — отозвалась Мег. — Когда только пришел, сказал мне — ты, мол, его друг.

Глаза у Томаса так и заметались, как дикие зверьки в клетке.

— Он мне не друг, — надменно произнес музыкант. — Ходим одними и теми же дорогами, есть у нас общие знакомцы, вот и все. Этот Бевис Нор и при дворе придется как свой.

— Этот цыганский бродяга?! — изумился я. — Только не говори, что он твой знакомец.

— Я со всяким готов познакомиться, — чопорно сказал Томас. — Но не бойтесь, он вас больше не потревожит.

— Ну уж и не знаю, — с хитрой усмешкой сказала Мег. — Кастрюлю он починил на славу, так что пусть приходит.

— О да, — улыбнулся Том. — После того приема, который оказали ему собаки Гевина своими зубами, да после холодной каши и ночлега в сарае он бегом побежит к вам, как забредет в эти края.

— Может, в другой раз он принесет тебе весточку от какой-нибудь дамы, кто знает.

Музыкант воззрился на Мег едва ли не со страхом — как на заправскую ведьму.

— Ох, Том, — вздохнула Мег. — Я хоть и стара, но из ума не выжила. Дважды за весну тут поминали леди Лилиас, ну, я и смекнула, что к чему.

Томас не сдержал смеха.

— Да, ты угадала. Признаю, недавно я попал в беду и рисковал жизнью: останься я при королевском дворе, ее братья убили бы меня. Их, правда, не семеро, но столько и не надо: довольно разок ткнуть мечом под ребра, и конец песенке. Однако здравомыслие возобладало, и теперь она выдана за человека знатного, и все целы и невредимы.

Но Мег не засмеялась в ответ — нахмурилась, да и у меня на лице, должно быть, ясно было написано все, что я чувствовал.

— Неужели вы думаете, что женщина не может соблазнить мужчину? — с жаром возразил Томас — ему не по себе стало от нашего молчаливого осуждения. — Уверяю вас, сердце Лилиас Драммонд вовсе не разбито.

Но мне-то на леди Лилли было плевать.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — гневно спросил я, — что едва не привел к нам Драммонда и всех его родичей? Они ведь могли примчаться сюда и наказать нас за укрывательство.

— Вряд ли бы они меня и нашли, хотя кто додумался бы искать мой след в такой глухомани? Драммонд не из тех, кто жжет овчарни забавы ради. Да и потом, я ведь сказал вам — дело улажено!

— О да, а твой дружок-цыган как раз шагает в Селкирк и там разболтает, где ты свил тайное гнездышко!

Тому хватило ума не смотреть на Мег и не молить ее глазами о помощи.

— Гевин, — сказал он, глядя прямо мне в лицо, — ты меня знаешь. Явись Драммонд со своими людьми сюда, я вышел бы им навстречу. Клянусь рукой и арфой.

— Ни к чему мне твои напыщенные клятвы, — проворчал я, потому что не поверил ему. — Только ты уж поосторожнее, а то ходишь по свету и высматриваешь, во что бы еще ввязаться.

— Я нечаянно, — ответил он как дитя малое. — У меня и в мыслях не было нарочно навлечь на вас беду. От вас я всегда видел только добро. И знал — тут мне ничего не грозит. — Он уставился в землю, стыдясь собственных слов больше, чем распутства и лжи. — Никак не могу объяснить.

— Не можешь, потому что не понимаешь, — оборвала его Мег. — Ну да ладно, успокойтесь оба, — сказала она нам. — Цыган просто потешался на твой счет. Странный они народ, не то что мы. Так-то совсем что люди, но только им нравится думать, будто они вроде волшебного народца — когда придет охота, вмешиваются в дела смертных и подстраивают людям разные беды себе на потеху. А тебе, Томас, отблагодарить бы его, что он принес эту весточку.

— Откуда ты столько знаешь о цыганах? — спросил я Мег.

А она в ответ лишь:

— Я, может, и стара, но из ума не выжила.

Итак, Томас-Бард собрался в дорогу.

— Идешь по свету искать удачи, — вздохнула Мег. — Совсем как в сказках бывает... А если б цыган Бевис не явился с новостями? А если б доказали, что у леди Лилли ребенок от тебя, что бы ты сделал тогда, Томас?

Он ответил ей строчками из собственной песни:

— «Я бы взошел на корабль проворный и уплыл бы в заморскую даль» — разве что так. Покинул бы вас пораньше — и не вернулся.

— Но теперь ты волен вернуться, — Мег ласково улыбнулась ему. От такой улыбки снег на холмах стает.

— Если ни во что больше не ввяжусь.

Она приподнялась на цыпочки, чтобы обнять его — высокого, закутанного в плащ, с арфой за спиной.

— Сохрани тебя Господь, Том.

На такие слова он брыкаться и фыркать не стал.

Всем известно, что наш Том нашел свою удачу, а с ней и иное имя. К исходу лета мы уже не раз слышали его песни от других музыкантов, и те всегда поминали его как Томаса-Барда. Скрипачам на ярмарках щедро сыпали монеты за его мелодии, а про одну песенку-загадку, которую Том сочинил прямо при мне, говорили, что ее-де выдумал сам великий Мерлин! Захожий музыкант рассказал нам, как видел Томаса-Барда и тот играл при дворе в Рутерглене на волшебной арфе из белой кости. Мег на эти россказни только усмехалась. Кто знал Тома, теперь произносил его имя с почтением, с расстановкой: Томас-Бард; или же бормотали небрежно, чтобы оно прозвучало, словно они давно знакомы. Мне оставалось только надеяться, что Том не ввязался больше ни в какие истории.

Что же до Элспет, то ей мы и словом не обмолвились ни о бродяге-цыгане, ни о леди Лилли. Девушка навешала нас, будто хотела показать, что она и раньше не ради Тома приходила. Ну а мы всегда были ей рады, звонкому ее голоску да острому язычку.

Когда менестрель отбыл, за Элспет начали увиваться местные парни, но я-то знал: им бы башмаки поберечь и не трепать подметки понапрасну. Элспет сиживала с Мег у очага или за ткацким станком, работала в поле или на дворе, а над ухажерами только подсмеивалась. Все они как один были из местных и помнили ее еще совсем малюткой. Никто ей не годился: один слишком тараторил, другой тянул слова; один был высокий и тощий, словно майский шест, другой приземистый и коренастый, точно гном, нет, два гнома... Целыми днями она щебетала и веселилась, а потом вдруг как найдет на нее печаль, и сидит девчушка темнее тучи, трудится, не покладая рук, точно от этого зависит, выпустят ее из заточения или нет. С тех пор, как ушел Томас, протекала неделя за неделей, и вот уже Элспет стала поглядывать на ухажеров благосклоннее, да только так никого и не выбрала: нынче в воскресенье с одним прогуливается, в следующее — с другим.

— Никто мне не по сердцу, Мег! — в отчаянии жаловалась она. — Не выйдет из меня жены! Пойду лучше в монахини.

— Погоди, дай срок, увидишь, — ответила ей моя мудрая женушка, да так ласково, как обыкновенно не говорит. — Просто дай срок.

Томас-Бард вернулся осенью, после сбора урожая, но еще до Дня Всех Святых. Пришел он на своих двоих, но разряженный в пух и прах что твой принц, сплошь яркие цвета да вышивка; арфа и та лентами убрана, а сапоги-то стоптаны. Сам полон весельем, а заплечный мешок — подарками. Разложил он их перед нами этак гордо, ну точно котенок, который поймал мышку и принес хозяину прямо в постель, в ноги.

— Я иду в Роксброх, — говорит, — там будет большое состязание менестрелей, я вам рассказывал.

Тут мы поняли, что останется он всего на две недели. Оно и лучше было, знать заранее, особенно для Мег, чтобы ей не гадать, когда Том тронется в путь. Очень уж она прикипела к этому малому, прямо всем сердцем. Это и понятно, своих-то детей у нас нет. А у Тома ежели и имелись родители и семья, так он о них ни словечка не говорил. Потом только Элспет рассказала нам, что Томаса растил брат, ну совсем как ее саму, только у него брат был не такая добрая душа, как Йэн, а жена брата рада-радешенька была, когда мальчишка сбежал из дому со слепым арфистом — подался к нему в ученики.

Кто чудно принял Томаса, так это Элспет. Она вся вроде как погасла и сникла. Ухажеров своих перед Томасом не высмеивала и не передразнивала, хотя он бы на такое полюбовался со всем своим удовольствием, — напротив того, молчала о них молчком, ну а если нам с Мег случалось обмолвиться, ярилась, как сердитая курица. Даже я и то заметил, как старательно она в эти дни убирала свою рыжую гриву — расчешет, уложит в косы, еще и ленты вплетет.

— Голубые — очень славно, — скажет, бывало, Том, — у него на такое глаз был острый.

— А, пустяки, — отвечает девчушка и хлопочет себе по дому, а на него и не глянет.

Но прошло несколько дней и как отрезало, а она больше к нам носу не кажет. Лето выдалось погожее, но Том теперь все норовил посидеть в доме. Хорошо с ним было, но невесело. За холм к Элспет он и не ходил, точно его там не ждали. Наконец Мег, а уж она про эту парочку смекала куда как больше моего, взяла дело в свои руки и попросила Тома отнести на Хантслейскую ферму корзинку с яйцами. Тут Том как напустится на нее:

— Отчего ты мне не сказала, что у нее есть милый?

— Не могла ж она ждать тебя вечность, — отвечает хитрая Мег.

Но тут я все испортил — воскликнул громко, так что совсем заглушил ее:

— Какой такой милый? С чего это ты взял, Том?

— Да ведь ее как подменили, — разгневанно говорит музыкант. — На меня и глядеть не хочет, все жеманится и прихорашивается, точно знатная дама. И молчунья какая стала — живого словечка от нее и не услышишь. Яснее ясного, помешалась на каком-нибудь молодом дурне. Зря вы мне не сказали.

— Годы их такие: взрослеют быстро, оглянуться не успеешь, — бодро отвечает Мег. Но я-то услышал, как моя хитрушка тихонечко фыркнула, чтобы не рассмеяться в голос.

Но только нашим молодым не довелось поладить. Жена Йэна как раз родила, так что для Элспет всегда находилась дома работа. А Томасу надо было тронуться в путь еще до крестин. Экая жалость! Потому что слыхал я — хорошие крестины самый подходящий случай помириться.

* * *

Томас пообещал вернуться весной и слово свое сдержал. С лица бледный, усталый, хоть и сказал, что состязание удалось на славу, и показал нам кольцо, пожалованное ему королем, а также подарки и безделушки, полученные от знати.

— На Пасху прибудет из Франции королевин брат, кардинал, — сказал он кратко. — Я должен буду представить новую песню.

Пожелал нам добрых снов и проспал всю ночь и весь день напролет.

На славу и почести ему жаловаться не приходилось, и верно, песни его и музыку повсюду ценили по заслугам. Но только очень уж он в те дни был изможденный с виду и весь в себя ушел, а Мег только и делала, что закармливала его разными кушаньями. Я глядел на Тома — и вспоминалась мне его же собственная баллада о скрипаче и эльфах.

Но как он ни притомился, а без музыки нас не оставил; охотно играл давние свои песни, которые были нам так по нраву. По крайней мере, со слов Томаса выходило, что они сложены на старый манер, а не на новомодный.

— Видела бы ты, Мег, какие сейчас носят уборы, в голос бы хохотала. Дамы красуются в таких высоких шляпах, что, входя в двери, вынуждены сгибать шеи, точно лебеди, — и он прошелся за дверь и обратно, смешно приседая и склоняя голову. — Ну а кое-кто из них больше смахивает на гусынь, у которых подкашиваются лапки!

— Не тебе осмеивать моду, Томас-Бард. На себя погляди: в ухе серьга болтается, будто тебя цыгане одарили!

Он тронул пальцами маленькое золотое колечко в ухе.

— Да, хлопотунья Мегги, я знал, тебе она понравится. Ее все дамы хвалят. Может, в другой раз, как пойду к вам, мне ее снять — еще на том берегу реки, заранее?

— Делай как знаешь, — сухо отвечала Мег, но смотрела на него ласково, это всякий бы заметил. — Голова-то у тебя на плечах есть, взрослый, поди.

— Но я хочу оставаться у тебя единственным менестрелем, хозяюшка.

— Ох, Том, — вздохнула в ответ моя жена, — помяни мое слово: рано или поздно доведет тебя язык до беды, не выпутаешься.

— Что за мрачные пророчества! А раз уж мы о пророчествах... Как там моя милая Элспет, свадьбу уже сыграли?

Пока Мег не успела над ним снова подшутить, я заторопился:

— Не было никакой свадьбы, Том, сам отлично знаешь. Ты ведь не обязан жениться на всякой девушке, за какой приударяешь?

Том воззрился на меня в изумлении, будто кувшин изрек пророчество. Потом взял себя в руки.

— Она девушка славная, — говорит преспокойно. — Я так только, из любопытства.

— Она на неделе заглянет — пособить мне со стиркой, — сказала Мег. — Сам все и узнаешь.

Элспет и правда пришла помочь, и приятно было на нее посмотреть: стоит в ручье, ножки стройные, юбки подоткнуты. С ручья доносился плеск и звонкие голоса, но за стиркой-то приглядывала Мег, так что я туда не совался — мне было чем заняться по хозяйству. Только когда я завидел, как наша парочка шагает к дому, то спросил себя, сумела ли Мег приглядеть за этими двоими: Томас шел по двору, по пояс голый, и с него так и лила вода, а за ним, повизгивая, торопилась Элспет, тоже мокрехонькая насквозь. У нее даже волосы и те промокли — свисали мокрыми темно-рыжими плетями и мотались на ветру, как ветки.

— Голиаф! — кричит и вдруг бросает в него какую-то тряпку, вроде мокрый чулок. — Обернись, филистимлянин, и сразись как мужчина, лицом к лицу!

Он голову пригнул, от чулка увернулся, поймал его и как швырнет ей обратно.

— Сказано тебе, я не Голиаф, а Давид! Я ведь музыкант!

— А мне что за дело — я-то не великан! И все равно я победила!

Чулок полетел обратно, а может, то была какая другая одежка.

— Победила, скажет тоже! — насмешливо крикнул он, отойдя подальше, чтобы не получить снова. — Погляди на себя — как из земляной норы выползла!

— А ты погляди на себя! Таких только снаружи на церкви вырезывать, а внутрь не пускать!

— Вовсе я не такой!

— Нет, такой! Филистимлянин!

— Горгулья!

Элспет плюхнулась наземь, зашлась хохотом, ноги ее не держали, и с нее тотчас натекла целая лужа. Она сидела как посреди топи.

— А еще говорят, будто вино заводит в трясину. Тебе, милая моя, и воды довольно. — Том склонился над Элспет, а она пыталась от него отмахнуться, но вполсилы, в шутку. — Фу, стыдоба какая. Позорище.

Однако сам он, видать, на ногах стоял некрепко, потому что Элспет без труда свалила наземь и его.

— Ну и ну, — подал я голос, на случай, если они забыли, что я тут. — Сколько живу, ни разу не слышал, чтобы свиньи в луже говорили словами из Писания.

Постиранное разложили на свежей травке, чтобы выбелилось на солнышке, но с этими двумя до самого вечера сладу не было. Слово скажи — они заходятся от смеха как два несмышленыша. На другой день взял он Элспет с собой на ярмарку в Мелроуз и обещал купить ей гостинцев. Но когда они вернулись, даже Мег моя и та рот разинула: девушка была с головы до ног в зеленых лентах. Они у нее были и в косы вплетены, и на платье навязаны, и на башмаках красовались, а еще одна — на шее, и с нее свисала голубая стеклянная бусина. Весь вечер они смеялись и пели прощальные песни, а потом Томас проводил Элспет до дому, — ну, надеюсь, проводил, потому как не было его долго.

Когда он ушел в Роксброх, Элспет была еще весела: пела за работой, иногда посмеивалась себе под нос, видно, вспоминала, как что промеж них было. А когда она отлучалась к брату, мы по ней скучали, хотя, ясное дело, там ее родной дом и там ей было место. Но она ведь была хорошенькая и незамужняя, и потому о ней неминуемо пошли бы пересуды. Теперь, правда, ухажеров своих она больше не высмеивала, а только сторонилась их всех. Помогала нам по хозяйству и у себя по дому да блуждала в одиночку по холмам, ну право слово — как дитя малое. Мег говорила — другие девушки ее за это невзлюбили; решили, что она заносится перед ними и перед парнями. Однако по мне, так она вовсе не заносилась, лишь держалась особняком, ну а поделать деревенские ничего не могли.

Том время от времени к нам наведывался — то упредит, когда появится, а то и внезапно придет. Он ночевал у нас ночь, оставался на день-другой и снова шел своей дорогой, за королем или вельможами, складывая для них песни. Он был нарасхват, повсюду его приглашали, и, похоже, никогда не упускал случая повидать новые края или спеть перед новыми слушателями. С его слов выходило — прочие менестрели вовсе не то, что он: они как изберут себе одного покровителя, так и стараются его держаться. Но он, Томас, сам удержит при себе всех — повсюду его так и ждут! Ну, полагаю, ему лучше было знать. Одного боюсь, по части женщин он вел себя точно так же. Врать не буду, к Элспет Том никогда не являлся без подарка: то ленту принесет, то брошку, то гребешок, а если не успевал ее навестить, потому что спешил дальше в путь, так оставлял подарок нам, чтобы на другой день девушка нашла его, как находят дары фей.

Мне все думалось, странно у них складывается: музыкант бродит себе по свету, Элспет толком с ним и не видается, а он вроде как ее дружок. Ежели она не понимает, что Томас повсюду заводит милых — и в кухне, и в господских покоях, — значит, сама себя обманывает. Я так и сказал Мег, когда мы сидели вдвоем:

— Уж не знаю, что там она думает. На ее месте я бы ему за такое бубенцы-то пооткрутил и на блюдо выложил.

Мег в ответ рассмеялась.

— С тебя станется! Но Элспет дело другое. Она никогда не желала того, что легко заполучить.

— Ну, — ответил на это я, — его она могла заполучить запросто, если бы расставила силки как следует.

Мег фыркнула — на меня ли, на мои ли слова, этого я не понял.

— То-то была бы ей радость, излови она его. Ну куда Барду за плугом ходить — можешь ты такое вообразить? А чтобы Элспет скиталась по дорогам и спала в замках, на полу в пиршественных залах?

Надо же, а я и не задумывался ни разу, где Томас спит, когда попадает в замок. Мне все казалось, ему стелют на пуховой кровати, как и всякому знатному.

— Им бы повенчаться честь по чести, — сказал я. — Ей бы хороший дом, детишек, а он мог бы приносить деньги из своих путешествий и тем их кормить. Не скажу, что так было бы лучше, но уж точно не хуже, чем сейчас. Ты только погляди, как она изводится.

Мег взяла меня за руку.

— Поживем — увидим. Что еще остается? Элспет покуда молода, замуж ей идти рановато, да и он летами не стар, хоть и строит из себя бывалого. Только смотри мне, Гевин, ты ей ни словечка, чтобы она чего себе в голову не забрала насчет Томаса и свадьбы.

— Чтобы я давал девице советы по сердечной части? Куда мне! Какой от меня прок девушкам — правда, одну вот выбрал верно, не ошибся.

* * *

В последний раз Томас навестил нас осенью. Погода стояла холодная, солнечная, и он шагал по холмам, распевая во все горло.

Мег только глянула на него и говорит:

— Этот синий плащ немедля надо постирать и зашить. Смотреть стыдно. Он тебе пригодится — зима на носу. Не диво будет, если в этом году и волки покажутся.

— А твои стежки послужат от них надежным талисманом! — рассмеялся Том. — До зимы еще далеко. Не станем о ней думать, пока мне не придет час трогаться в путь.

— Значит, ты побудешь у нас подольше.

— Да, — говорит, — подольше. Пробуду столько, чтобы услышать собственные мысли. В голове у меня так и крутятся слова да мелодии, так и звенят. — Глаза у него горели, будто в лихорадке. Можно было подумать, он все-то стоит перед слушателями и в ушах у него плещут аплодисменты.

Том поцеловал Мегги руку:

— Милая моя Мег! Из всех моих дам ты единственная, кто возьмется зашить мой плащ.

Мег тотчас распознала, что он надумал с ней любезничать, и поглядела на него строго. Готов побиться об заклад — ей не понравились слова про всех его дам. Однако руки она не отняла.

Том был в таком добром расположении духа, что я подумал — не иначе, он удостоился какой-то высокой чести. Может, король назначил его придворным менестрелем. Однако, кажется, королевский двор поехал из Селкирка в Джедброх на охоту, и Томас покамест был свободен.

— Я решил проветриться, — объяснил он, и других объяснений, отчего он нас навестил, мы не дождались. — У меня еще достаточно времени, прежде чем понадобится искать себе крышу над головой и крепкие стены для зимовки.

На другой день Том в одиночку отправился проведать Элспет. День был ясный, небо синее-синее, а воздух такой прозрачный — казалось, виден каждый холм вдали, до самого тумана над морем, а к западу видно было, как поднимается печной дымок над крышами городка, до которого был целый день ходу. Воротились они оба только за полдень, и Элспет была сердита, правда, в кои-то веки не на Томаса.

— Мы все-таки изловили эту клятую корову! — жаловалась она Мег, как раз когда я обогнул дом. — Я ведь не виновата, что Том дурень и с воротами управиться не умеет?

— Я не... — начал было он, но Элспет перебила:

— А мои вдруг решили, будто я сама не сумею о себе позаботиться. Никуда не хожу, ничего не делаю, а они со мной как с несмышленышем. И все потому, что я не... у меня нет... Что за несправедливость!

— Элспет, — вставила Мег, пока та переводила дыхание. — Ты что, пришла, не спросясь у брата?

— Я сказала, куда иду.

— Ну так лучше повороти назад.

— Ох, Мег...

Но тут моя женушка показала в небо над Шрам-горой. Далеко-далеко в небе над ней собирались грозовые тучи, черные, что твоя воронья стая, а под ними свисала серая пелена дождя. Погожим деньком хорошо посмотреть на такое, если издалека, конечно. Но Мег говорит:

— Если не поторопишься, к вечеру дождь застанет тебя на дороге домой. Ну-ка, беги.

Но Элспет уперлась — и ни шагу. Над нами в небе крикнула пустельга, а в траве под ногами пискнула мышь.

— Он меня поколотит, — пробормотала она. — Обещался поколотить.

— Я пойду с тобой, — быстро сказал Томас.

Элспет пристально посмотрела на него. Ох, не ко времени он решил оказать ей любезность — нечего было вмешиваться в спор между девушкой и главой ее семьи, да еще из-за того, что касалось самого Томаса, знал он об этом, нет ли.

— Нет, благодарю, — с достоинством отказалась она, а потом попросила у Мег: — Дозволь мне остаться. Я вернусь домой утром — может, Иэн к тому времени поостынет.

Будь я ее братом и не приди моя сестра ночевать домой, наутро ей влетело бы от меня куда как сильнее. Элспет, похоже, догадывалась, что за ночь Иэн не остынет и наутро ей грозит суровое наказание.

— Если не пустите меня к себе, — она обожгла взглядом сначала Мег, а потом меня, — лучше переночую в холмах на голой земле, но не пойду домой после того, что мне брат наговорил!

Томас, к семейным ссорам непривычный, заметно растерялся.

— Будет тебе, — неуклюже сказал он, — он не так уж и бранился. Просто встревожился из-за коровы и...

Элспет так и хлестнула его взглядом.

— Никто ничего не понимает! И ты туда же! Ты хуже всех!

Припустила вокруг дома и скрылась в падубовой роще.

— Ну? Чего пялитесь? — сердито сказала нам Мег. — Оба хороши, никакого соображения! Томас, по-твоему, девочке приятно было, что родной брат распекает ее как дитя малое да еще при тебе?

— Ох... — только и сказал Томас. — Но разве она не понимает — мне до этого и дела нет и я ни единому его слову не поверю?

— Этой девушке, — твердо сказал я, — нужен собственный дом. — И с тем снова принялся за работу.

Элспет возвратилась лишь к ужину, с первыми каплями дождя — они так и сверкали у нее в волосах, когда она возникла на пороге, а голову-то держала высоко. Должно быть, перед тем, как войти, она пыталась почиститься, но толку вышло мало: сразу видно было, что девчушка долго бродила по холмам — к подолу пристали палые листья, в растрепанных волосах вереск и мох, а кое-где и красные ягодки дикой калины.

— Прошу прощения, если помешала, — вежливо-превежливо произнесла она.

Но Томас заговорил совсем о другом:

— На тебя поглядеть — ты будто вырвалась на свободу из-под Холма.

Говорил он об эльфийских чертогах под Холмом, и так это у него раздумчиво получилось, что Элспет ни слова поперек не молвила. А он все глядел на нее, ровно на чудо какое невиданное! Она-то к нему обернулась, все так же гордо, губами пошевелила, но ничего не сказала в ответ.

Даже я и то почуял перемену: будто нас с Мег для этих двоих больше не было или же мы глядели, как развертывается история, в которой нам места нет.

Томас встал, и Элспет подошла к нему, и он усадил ее с собой за стол. Поужинали мы молча — каждый думал о своем; о чем думали молодые, насквозь видно было. Хоть они и не соприкасались, а промеж ними так и ходили волны жара.

Элспет помогла Мег убрать со стола, Том немного посидел, перебирая струны, тем временем стемнело. Тут Томас и говорит;

— Элспет, ты укладывайся у очага, а я переночую в сарае.

— Так ведь дождь льет.

— Пусть его, — отвечает. — Если сарай хорош для цыгана, так и мне сойдет. И к тому же Мег зачинила мой синий плащ.

Девушка дала ему овчину — длинную и мягкую, — бережно вложила в руки. Мы с Мег отправились спать, радуясь, что наконец-то остаемся наедине. Дождь стучал по крыше, словно колыбельную напевал, и говорить нам не хотелось. А посреди ночи я вдруг проснулся, отчего — сам не знаю. Собака молчала, дождь утих. Но что-то ведь меня разбудило? Я выбрался из постели, глядь, а у очага-то пусто. И дверь не заперта. Подождал минутку-другую. Подумал, не разбудить ли Мег, а потом решил — мне, старому дураку, лучше всего лечь спать до утра. Так и поступил.

Элспет с Томасом ушли спозаранку, мы еще и не проснулись. Под утренним небом, умытым дождем, он отправился провожать ее на Хантслейскую ферму, чтобы защитить от братнего гнева. Потом-то он поведал нам, как все было. По его словам, Элспет держала себя настоящей дамой и так кротко попросила у брата прощения — тот и рассердиться на нее не сумел. А может, жена Йэна задала ему жару — зачем отчитал девушку при ее ухажере! Однако помню, мне тогда подумалось — оно к лучшему, что Томас повидал Йэна в гневе. Брат у Элспет силач, рассердить его непросто, но если уж прогневается, то вспыхнет — не унять. Так вот хорошо бы Томасу это знать, раз дело у них с Элспет идет так, как идет!

С тех пор Том заглядывал к нам реже — теперь он навещал Элспет на ферме и помогал ей по хозяйству там, чтобы побольше гулять с ней среди холмов. К тому же, говорил он, к нему привязались все ее маленькие племянники и племянницы, потому как он умел показывать трюк с пенни: монетка исчезала у него в пальцах, а детишки находили ее у себя в ухе! Не то чтобы он совсем позабыл нас с Мег — нет, нам он тоже помогал, но сдержал свое слово — по всему судя, ему хотелось и одному побыть, чтобы услышать собственные мысли. И если он не гулял с Элспет, то блуждал по холмам в одиночку.

Как-то раз погожим деньком Томас ушел побродить — сказал, пойдет на вершину Эйлдонских холмов, потому как оттуда глядишь — и весь мир перед тобой расстилается, точно карта, выложенная драгоценными камнями, а тишина такая, что только и слыхать, как ветер шуршит в ракитнике и вереске. Ушел Томас даже без своей арфы. Ушел — и не вернулся.

Только на следующее утро мы узнали, что Элспет он не навещал, и тут уж испугались, не приключилось ли с ним какой беды. Он, может, и тронулся бы в путь, не простившись с нами, но нипочем не оставил бы свою верную арфу. Словом, подняли мы на поиски всех, кого могли, но Томас пропал бесследно. Никто его не видел, никто о нем не слышал; точно земля расступилась и поглотила его. Мы решили попросить помощи даже у графского управляющего — отрядили Йэна, тот вернулся с двумя слугами и охотничьими собаками.

Прочесали все Эйлдонские холмы, да без толку. И я подумал — не видать нам больше Томаса-Барда в смертном мире.

Часть 2. Томас

Какие песни петь для обитателей Страны эльфов? Там, где все песни становятся правдой, а все предания — истиной... Я видел, как в тех краях бродят влюбленные, сплетя руки, — лица их светлы, глаза сияют, — как легко ступают они под сенью деревьев, по траве, усеянной крошечными цветами, и словно бы идут по звездному небу. Кое-кого из них я признал: была там Ниам Златовласая и ирландец Ойсин; прекрасный Окассен с кроткой Николеттой; и два царственных мужа, обнимавших одну даму, нежную и веселую... Встречались мне и другие, нежданно-негаданно, и у каждого, несомненно, была своя история, но теперь все эти истории были закончены и их герои узнали мир и покой.

Но неведомо мне, истинным ли был тот покой или то было лишь наваждение прекрасной Страны эльфов — их игрой, искусным их творением, на какое они великие мастера и умельцы.

Ни с кем из этих встречных заговорить я не мог.

История вольна начаться где угодно — как пожелает ее создатель. Моя история началась под эйлдонским деревом, на восточном склоне Эйлдонских холмов. Непривычно было сидеть недвижимым, в тишине и молчании. Менестрелю такие минуты выдаются нечасто. Я никуда не торопился, вдыхал дымный и горький воздух осени и смотрел, просто смотрел туда, где расстилались просторы холмов и неба и где внизу, в долине, блестела река. В чистом воздухе Эйлдонских холмов звук разносится ясно и звонко, и я слышал, как в дальней дали блеют овцы и как ветер, шепча, пробирается в траве. То был приветливый голос, но он беседовал не со мной, и ему нечего было мне сказать.

Думал ли я о чем? Разве о том, какое безумие — покидать эти края. Здесь жизнь моя стала такой, какой никогда не была раньше. Здесь меня окружали те, кто был мне по сердцу, кто ничего от меня не хотел; а сами они тревожились, жарко мне или холодно, голоден я или сыт, грустен или весел, — ради меня самого, а не ради моей музыки. Да, я все твердил себе, что они и ко всякому другому так же добры и не я один пробуждаю в них заботливость; но то было трусливое оправдание, ведь я знал, что приняли меня как родного и всем сердцем прикипели ко мне, а я — к ним. Конечно, так я размышлял только о Мег с Гевином, ведь с Элспет меня связывало уже нечто большее, чем простая доброта и приязнь.

Началось все само по себе, помимо моей воли — да у меня и в мыслях ничего подобного не было. Девушка мне нравилась, меня к ней влекло; но на сей раз желание росло и росло, а я не утолял его. Не хотел поступить с ней бесчестно, и не только потому, что тогда путь в эти места был бы мне навек закрыт. Элспет была совсем не то, что податливые дамы и девицы, которых я встречал; она была так невинна, так яростно оставалась собой. Сначала поддразнивала меня, высмеивала, как любая деревенская девчонка, а потом вдруг — такая доверчивость, птичье гнездо, живое сердечко, что бьется у меня в ладонях. Да, она по-прежнему была щедра на шуточки и колкости, но открыла мне душу. С ней я чувствовал, будто мне задали вопрос и я дал на него верный ответ. Мне хотелось не расставаться с Элспет ни на миг: говорить с ней, любоваться ею, и чтобы она меня смешила. Мне хотелось защитить ее от всех на свете — и от себя самого в том числе.

Когда я пытался поразмыслить об Элспет, мысли у меня туманились и путались. Меня сразу к ней тянуло, и душой, и телом: думать о ней означало устремиться к ней, а на том и конец всяким раздумьям. Но я вспомнил, что скоро мне отправляться ко двору, и раньше, чем собирался. Надо было еще сочинить песни для рождественских торжеств и мелодии для танцев; а проходя через Стерлинг, я заказал себе праздничный наряд, и, поскольку в моде сейчас была облегающая одежда, надо было еще наведаться на примерку. Одна графиня сказала, что хотела бы видеть меня в синем, а потом до меня дошли вести о ее недавнем вдовстве... И была еще дочка старшего конюшего, которая вдруг взяла да подросла — еще год назад играла в мячик, кидая его о дворцовую стену, а уже глядь — чуть я за арфу, она затаится в зале и слушает. И я обещал королеве новый венок стихов о том, чем разнится любовь, которой рыцарь обязан любить супругу, и какой обязан — возлюбленную. Стихи эти у меня завязли на месте и нипочем не желали идти дальше. Элспет я все рассказал про рождественские празднества в королевском дворце: и про пироги, выпеченные в форме лебедей, и про лебедей, которых подавали на стол, придав им вид василисков.

Не знаю, правда, поверила мне Элспет или нет... А как бы хотелось взять ее ко двору, чтобы она полюбовалась на эти диковины своими глазами! Невдалеке по склону холма что-то промелькнуло. Я выпрямился и застыл от изумления. Казалось, королевский двор сам прибыл за мной, выплыв из моих грез, чтобы отвлечь меня от них. По холму ехала всадница на великолепном белом скакуне. Она почти уже поравнялась со мной; верно, я и правда погрузился в грезы, если не услышал ее приближения, потому что грива и упряжь коня увешаны были серебряными бубенчиками, и звон их заглушал журчание реки, а копыта коня выбивали дробь по сухой земле.

Я вскочил, тотчас вспомнив о придворных манерах. На фоне серой осени с пожухлой травой всадница сияла, точно весенний день. Платье у нее было цвета молодой листвы, а распущенные волосы светились как лучи утреннего солнца. В сравнении с ней весь мир поблек.

Миг — и я узнал ее.

— Лилли! — вырвалось у меня. — Какого дьявола ты примчалась сюда за мной?

Смех всадницы был подобен журчанию ручья.

— Вглядись получше, Томас. И не поминай лукавого.

Я присмотрелся. Рядом с ее волосами паутина показалась бы грубой, а алмазы — тусклыми. И в этом золотом ореоле лицо ее светилось неописуемой красотой, и умом, и теплом, и состраданием — всем сразу.

Вновь узнав ее, я благоговейно пал на колени в сухую траву.

— Моя королева...

— О, Томас!

— И королева небес. Помилуй меня, Пресвятая дева...

— Ах нет же, — печально отозвалась она. — Вглядись еще раз, Томас.

Я взглянул пристальнее и увидел ту, что своей красой затмевала всех женщин на свете. Белый конь тряхнул головой; в пышной гриве его зазвенели серебряные бубенчики.

— Госпожа, я не знаю вас, — сказал я.

— Но я знаю тебя. Ты Томас-Бард, Томас — проворные пальцы, Томас — острое словцо. Я хочу, чтобы ты сыграл мне, Томас, ибо слава о твоем даре дошла и до моих владений. Играй мне, пой мне, Музыкант. Расскажи мне свои истории.

Я взирал на нее и понимал — она говорит правду. К чему ей лгать, ей, свободной как ветер, но твердой, как камень? И еще понимал я, что всем моим историям не тягаться с любой, что знает она.

— Как, — рассмеялась дама, — неужто тебе больше не в радость молва о твоей славе?

Губы у нее были алее ягод.

— Вижу — не в радость. И слова тебе не в радость, Музыкант?

Слова казались хрупкими и зыбкими — совсем не то, что гудение горячей крови у меня в ушах. Да и к чему ей слова? Если бы только я мог совлечь ее с коня, совладать с ее шелками, губами и словами — всю ее взять прямо в траве, вот тогда я утолил бы свое желание.

— Если подумаешь как следует, то вспомнишь, что знаешь меня, Томас, — шаловливо сказала она. — Даю тебе еще попытку.

Тело мое словно свинцом налилось, я и шелохнуться не мог. Сумел лишь покачать головой, и снова зазвенели бубенцы на конской сбруе, и точно так же звенело у меня в ушах.

— Правдивый Томас, сложи мне загадку: о чем ты поешь ночью и слагаешь стихи днем? Об истинной любви, об отваге, славе, печали и чарах...

Но рифмы мои разбежались.

Она прибавила:

— Не о женщине земной, но и не о небесной.

Лицо ее плыло передо мной в мареве; в ней я видел всех женщин, которых знал, всех, кто дарил мне блаженство и восторг, и все они казались пресными в сравнении со сладостью, которую сулила она, черствыми — в сравнении с ее нежностью, унылыми — в сравнению с радостью, которую она обещала.

— Я — королева Страны эльфов, Томас.

— Знаю. — Собственный голос показался мне тонким и сдавленным.

— Я не создана для вашей земной похоти, — сказала она, обнажая в улыбке белые острые зубки. В глазах ее мерцало насмешливое сожаление. — Так что лучше повернись и уходи.

Но я шагнул к ней. Ее скакун невозмутимо щипал траву и не шелохнулся, когда я приблизился. Она склонилась надо мной с седла.

— Хочешь получить поцелуй? Но только стоить он будет дорого. — На ее нежных губах танцевал отблеск солнца. — Отважься поцеловать меня, и поглядим, чего жаждет твое тело.

Я криво усмехнулся. У меня перехватило дыхание.

— Так ты даришь мне надежду?

— Неужто? Ты будешь моим, Томас. Но сперва я хочу увериться в тебе.

Я впился в ее губы — нежную плоть, невиданные плоды. Она утолила мою жажду, но вдохнула в меня голод, который, я знал, теперь не отступит никогда. Лишь на миг разум мой прояснился, и я подумал: «Пропал».

А она уже скользила в мои объятия под змеиный шелест шелков. Меня окутало зеленью и золотом, а злость ее губ обожгла огнем, и я весь запылал. Мы лежали на сухом вереске, и там, где он покалывал мою обнаженную кожу, я ощущал лишь ласку земли; а там, где в тело мне впивались камушки и корни, то были ее пальцы, ее ступни и ладони. Она была ветром и дождем и навек защитила меня от буйства стихий, растворив в них. И когда страсть моя взбурлила, я ощутил, как все мое тело рассыпается на бесчисленные искры — драгоценных камней под землей, мерцающих звезд на ночном небосклоне.

Я лежал в изнеможении, в испарине распластанный на земле. Королева эльфов стояла надо мной в своем зеленом платье, такая же, как в первый миг нашей встречи. Она провела прохладным пальцем по моему плечу и изящно слизнула капельку пота.

— Поешь ты и впрямь сладко, — произнесла она. — Вставай, Томас, одевайся; нам предстоит долгий путь.

Как? — пролепетал я. Острый запах осени щекотал мне ноздри, и был он так упоителен, что хотелось заплакать.

— Ты последуешь за мной. Ты мой всем телом, так и должно было случиться. Ты будешь моим семь лет, и весь этот срок станешь служить мне так, как я того пожелаю. Вставай же, Томас. В дорогу!

Я перевернулся на спину. Спереди я был весь в земле и травинках. Высоко над нами синела чаша небосвода и манила своей глубиной.

— Я не могу пойти с тобой, — ответил я. — Мой дом здесь.

Никогда еще меня так не пьянила чистота воздуха, аромат травы, сама земля, на которой я лежал, со всеми ее впадинками и выступами, с корнями, что тянулись далеко в глубину. Если она уведет меня из этого мира сейчас, она все равно что вырвет мне сердце из груди.

— Здешние места по-прежнему останутся твоим домом, пока ты будешь у меня гостить. И, быть может, ты отыщешь дорогу назад. Но сначала ты должен отправиться со мной. Взгляни на меня, Томас.

Она стояла надо мной, высокая и стройная, как молодая березка. Во мне снова вскипело желание — я знал, что так неминуемо будет. Поднялся на одно колено, но рукой все еще цеплялся за траву, словно надеясь удержаться на земле.

— Госпожа, — взмолился я, — пощади!

— Уговор есть уговор. Ты будешь моим семь лет. Сейчас я сяду на коня, а ты — у меня за спиной, — сказала королева. — Или останешься тут, на холме, провожать меня взглядом. Но так или иначе ты будешь моим. О чем бы ты ни молил, знай: я жалею тебя и потому беру с собой, а не бросаю здесь. Служба тебе будет не в тягость.

Семь лет...

Легко, как мелодия взлетает вверх, взлетела она в седло. Я не мог отвести от нее глаз — таким чудом и светом виделась она мне даже в обрамлении яркой прелести мира. Она казалась чем-то большим, чем мир, и чем-то меньшим: неразгаданной загадкой, нераскрытой тайной. Она отступила всего на шаг-другой, а у меня в груди что-то рванулось ей вслед. Я не в силах был отпустить ее. Я знал, мне есть ради чего остаться, но остаться не могу. Я знал, мне есть с кем проститься, но не хотел ни с кем говорить. Дрожащими руками я поправил одежду. Потом взял руку королевы, холодную, сильную руку, и вскочил на коня у нее за спиной.

Скакун сделал шаг, другой, а потом помчался словно ураган. Ветер ревел у меня в ушах, на глаза наворачивались слезы. Все вокруг расплывалось как в тумане, оно и к лучшему — я не видел знакомые края и тех, кого покидал. Королева держалась в седле уверенно и была вся как натянутая тетива, как юная охотница, и я преисполнился гордости: оказывается, принадлежать госпоже — вовсе не в тягость.

Долго ли продолжалась бешеная скачка, не знаю. Вскоре стемнело, словно мы обогнали само солнце. Настал миг, когда в кромешной тьме уже не было слышно ни звука. Потом я различил, как копыта скакуна мерно плещутся по воде.

Впервые с тех пор, как мы тронулись в путь, королева заговорила:

— Ты промочишь ноги, Томас. Но это не беда.

В то же мгновение что-то теплое коснулось моих ступней. В жизни бы не подумал, что это вода — так ласково она поднималась все выше и выше и вот уже дошла мне до колен. Конь размеренно шел вперед и, казалось, безо всякого труда отыскивал дорогу во мраке. А я и ехал верхом, и плыл в теплой воде, словно во сне, не чувствуя ни холода, ни сырости. Гулкое эхо подсказывало, что над нами своды пещеры, а под ногами — подземная река. Я дивился теплой ласке ее струй: все горные реки и ручьи, какие встречались мне в странствиях, неизменно были студеными как лед. Я припал щекой к плечу королевы и покрепче обнял ее. О, упругость этого стройного тела, о, быстрые воды подземной реки... Копыта коня выбивали по каменному руслу мерную дробь, похожую на стук сердца. А наши сердца стучали приглушенно, и стук этот походил на отдаленный гул океана, какой слышишь, если приложить к уху морскую раковину. Не знаю, спал я или бодрствовал в этой кромешной тьме, но мнилось мне, я слышу песни, колыбельные, которые уже слышал давным-давно... А когда попытался вслушаться в них, они потонули в ревущем гуле воды.

Во рту у меня пересохло, горло так и горело, словно я кричал и кричал без устали.

— Ты пел чудесно, Томас, — сказала королева. — Как хорошо, что ты вспомнил те песни, которые слышал еще под сердцем у матери. А теперь простись с солнцем, луной и с листвой на ветвях. Мы миновали границу Срединных земель.

Скакун двинулся в гору. Воды подземной реки отхлынули. Вокруг зародилось слабое мерцание — так занимается серый рассвет, но нет, слабее, тусклее. Ноги у меня промокли в водах подземной реки, но теперь, когда забрезжил рассвет, я увидел, что влага эта непрозрачна, густа и темна, и падает на пыльную землю тяжелыми алыми каплями.

— Кровь! — хрипло вскрикнул я.

— Земле не удержать всей крови, которую на нее проливают. Вот и родился кровавый подземный поток. Мы миновали его, вскоре и ты очистишься.

С ног моих стекала кровь, которую проливали в битвах, и та, что была пролита в родах и с утратой девства; капельки крови, которые проступали на уколотых пальцах детишек, давших клятву кровной дружбы, и кровь из ран повздоривших братьев; кровь жертв, умерщвленных грабителями ради золота, и кровь из ссадин, нанесенных путнику случайной колючкой в летних полях... Я услышал собственный крик — так пронзительно кричит новорожденный, который только пришел в этот мир, а не умирающий, что покидает его. Я изнемогал от нестерпимой жажды. Я теснее прижался к королеве и ощутил, как соленые слезы стекают у меня по щекам и жгут мне губы.

— Взгляни.

Мы очутились на огромной равнине. Она простиралась сколько хватало глаз, серая, сплошь серая, здесь были все переливы серого, от темного, как ночная тень, до жемчужного пасмурного неба — и оно непроницаемой пеленой нависало над нами.

— Где мы? — прошептал я, едва разлепив сухие губы.

— Нигде.

Эльфийская королева пришпорила скакуна и снова пустила его в галоп. Мимо неслась пустыня, милю за милей, ничуть не меняясь. Вдруг скакун весь подобрался и взмыл в воздух таким гигантским скачком, какой не по силам обыкновенному коню. Мы летели и летели, пока, наконец, мягко и беззвучно не опустились на землю, но уже не в пески пустыни.

Мы очутились посреди сада, устланного зеленым ковром травы в белых и желтых цветах. Сердце мое сжалось, я с тоской вспомнил детство и сад, где брат подсаживал меня на дерево, чтобы сподручнее было срывать плоды, но этот сад был не чета тому. Зелень травы поражала взор, стволы поблескивали серебром; деревья пышно цвели розовым и белым... Но нет, листва, казалось, только что распустилась на них, так она была по-весеннему свежа... А вот теперь ветви согнулись под тяжестью спелых плодов — персиков и абрикосов, и сад благоухал летом, но миг — и уже осенью. Он словно таял в мареве, и всякий раз, как я смотрел на деревья сызнова, то видел иное время года и чуял иные ароматы. Голова у меня шла кругом, в глазах плыло.

— Идем, Томас... — Эльфийская королева ловко соскользнула с коня наземь и протянула мне руки. И не зря — едва я ступил на землю, онемевшие ноги мои подогнулись, ведь я весь одеревенел от долгой скачки. Я невольно рассмеялся над своей слабостью, и королева засмеялась вместе со мной и помогла мне сесть на траву. Я стянул сапоги и провел босыми ступнями по высокой траве.

Сейчас в саду царило лето, золотились спелые персики и абрикосы, гроздьями темных рубинов краснели вишни. Прямо у меня над головой круглился персик, весь подернутый золотым пушком, как шмель. Плод висел так низко, что его благоухание щекотало мне ноздри. Но у меня не было сил встать и сорвать его. Я лишился бы чувств: живот подвело от голода, голова кружилась. Я притянул к себе ветку с нагретым солнцем персиком.

— Нет, нет, — сказала королева. — Неужто ты возьмешь то, что тебе не принадлежит?

— А ты хочешь, чтобы здесь, в Стране эльфов, я умер от голода? — отрывисто спросил я, потому что персик благоухал так дразняще и так близко.

— Мы еще не в Стране эльфов, — строго сказала королева, словно журя непослушное дитя. — Скоро я покажу ее тебе. Но сначала научись обуздывать свои порывы и желания. Твой праотец Адам тоже в свое время возомнил, как славно будет отведать плод с Древа. И подал дурной пример всем смертным потомкам — вам же во вред.

Королева безбожной Страны эльфов — и вдруг взялась читать мне проповеди! Но воровать я никогда не воровал. И потому сердито оттолкнул ветку.

— Не гневайся, — смягчилась она. — Доверься мне во всем, что касается чар. Отведай ты этот плод, я потеряла бы тебя, а ты — свою душу. Вот, возьми... — Из складок мантии она извлекла каравай хлеба и кувшин вина. — Выпей, поешь. Это тебе не повредит: хлеб испекли в Булони, в прекрасной Франции, а вино вызрело на Сицилии.

Если я и набросился на угощение слишком поспешно и позабыл о приличиях, то, думаю, вины моей в том не было. Королева держалась в саду как дома — она сплела себе венок из ветвей вишни и сидела, задорно сдвинув его набок, точно шалунья-девочка на садовом празднике. Но от меня не укрылось, что и она не отведала ни единой ягоды.

Поев, я почувствовал прилив сил. Госпожа моя теперь сияла девичьей красой и была свежа как сам сад; я не удержался и поправил вишневый венок на ее златовласой головке, и пальцы мои запутались в шелковом облаке ее кудрей. Королева перехватила мои пальцы и рассмеялась:

— Ах нет, Томас, или ты не в силах думать ни о чем другом?

— Госпожа моя, — галантно отозвался я, — как я могу думать о чем-то еще, если красота твоя сияет как... — и умолк в замешательстве, потому что едва не сказал «как вишни». Неуклюжая вышла бы фраза; я знал, что способен выразиться изящнее. Но не здесь и не сейчас — в этом саду трудно было даже подумать о чем-то ином, словно он заслонял собой все прочее.

— Понимаю, — откликнулась королева. — Не ты падок на соблазн, но я чересчур соблазнительна? — Такая мысль ласкает душу любой женщине. Но королева Страны эльфов прибавила: — Я облегчу твою участь.

Воздух вокруг нее задрожал, и вот вместо моей Майской королевы передо мной сидела дряхлая карга. Седые космы, лицо, изборожденное морщинами, узловатые скрюченные пальцы... Даже одежда ее и та была изношенной и ветхой. И лишь венок из вишен не исчез, и еще ярче алели ягоды, словно потешаясь над ее уродливой старостью. Но с увядших губ слетел звонкий смех королевы эльфов.

— Теперь прикасайся ко мне сколько душе угодно, Томас. Ну же, смелее, положи голову мне на колени, красавец.

Тут только я осознал, что, сам себя не помня, успел вскочить и, отшатнувшись, прижался спиной к дереву.

— Не смей отвергать меня, — приказала она, и в голосе ее была сталь. — Иди же.

Я опустился в траву и положил голову королеве на колени, прикрытые изношенным подолом. От ветхой ткани веяло лавандой и пижмой — этими травами перекладывают свои платья крестьянки. Так пахло от моей старой нянюшки. Я вспомнил, как повсюду ходил за ней, крепко цепляясь за подол ее платья, пропитанного запахом трав.

Рука, похожая на когтистую лапу, прижала мое лицо к костлявому бедру королевы — прижала и не отпускала.

— Что, теперь тебе проще противиться соблазну? — усмехнулась она. — Но неужто ты не хочешь увидеть чудеса, Музыкант? Смотри, куда покажу... смотри.

Ее твердые пальцы властно взяли меня за подбородок, и теперь я смотрел за купы деревьев, туда, где убегала в долину тропа. Это была едва намеченная тропка, какую прокладывает дровосек в чаще, чтобы наметить свой путь, — такая узкая, едва пройдешь. Тропа уходила под гору, в сумрак, таинственная и неизведанная, и заросли ежевики грозили путнику колючками.

— Пойдем вдвоем этой дорогой, ты и я? — спросила королева эльфов и ожидала моего ответа.

— Госпожа моя, — ответил я, — по этой тропе и одному из нас не пробраться.

— Умница! Ты сам не знаешь, как прав. Взгляни теперь вот туда... Что скажешь про ту дорогу? — Она снова повернула мою голову жесткими старческими пальцами.

Теперь моим глазам предстала настоящая проезжая дорога — проторенная, широкая; на ней легко разминулись бы две кареты. Дорога ласкала глаз и вилась, прорезая зеленый луг.

— Куда она ведет? — спросил я.

— А ты сам как думаешь?

— Думаю, туда, куда нас ничто не манит, — ответил я. Слишком ухоженной показалась мне эта дорога, будто ее подметали и расчищали; такие я видел в королевских охотничьих угодьях — на ней, поди, ни единого камушка, чтобы лошади не споткнулись. По таким дорогам ездят покрасоваться, пусть даже при этом и охотятся на оленя.

— Пусть так, — ответила королева. — Что скажешь про эту?

И у меня перехватило дыхание. Ибо на сей раз передо мной распахнулась необъятная долина, покрытая холмами, зелеными в серебристо-голубой дымке. Я всматривался, а туман тем временем разошелся, и мне открылась узенькая дорожка, изжелта-белая, как слоновая кость.

Она вилась через леса и поля, перебегала через ручьи и поднималась на вершину холма к далекому замку, который отчетливо вырисовывался на синеве неба.

— Ты молчишь. Бард?

— Да, — тихонько сказал я, — вот дорога для меня.

— Именно так я и думала. — Королева встала, отряхнула подол, и на ней вновь был ее зеленый наряд. — Эта дорога ведет в прекрасную Страну эльфов, Томас, — дорога, которая тебя так влечет.

Сердце мое наполнилось необъяснимой радостью. Я вдруг почувствовал, что возвращаюсь домой — в тот край, о котором всегда пел, который всегда вставал передо мной, когда я закрывал глаза, перебирая струны. Я и подумать не смел, что край этот возникнет передо мной наяву.

Преображенная королева — к ней вновь вернулись молодость и красота, нежность и веселье — с улыбкой взяла меня за руки:

— Итак, я вижу — ты согласен. Не жалеешь больше, что поцеловал меня под эйлдонским деревом?

Глаза ее были синее летнего неба.

— Госпожа моя, — сказал я, — семь лет пролетят для меня как семь дней.

— Ты и вправду так думаешь? — серьезно спросила она. — Я ведь способна устроить и это. Тебе следовало бы извлечь урок из своих баллад! Мы прибудем в Страну эльфов; промелькнут семь дней блаженства, семь ночей пиршеств и услад... И вот уже: «Вставай, Томас, ступай прочь! Тебе пора возвращаться в родные края!» — «Но, госпожа моя, я ведь провел здесь всего лишь неделю...» — «Нет, Томас, миновало семь полных лет с тех пор, как нога твоя ступала по Срединным землям. Пока ты блаженствовал здесь, друзья твои постарели на семь лет и истосковались по тебе, но теперь вы встретитесь вновь. Ступай же!» — Ее карие глаза смотрели на меня обворожительно и хитро, пылко и доверчиво. — Что скажешь?

Далекие холмы вновь затягивало туманом — он клубился над деревьями, бросавшими синие глубокие тени, слоился над горными гребнями.

— Госпожа, — ответил я. — Сколько себя помню, сердце мое всегда рвалось в Страну эльфов. Еще совсем ребенком...

Я осекся, ибо никогда никому еще этого не рассказывал.

— Я помню тебя ребенком, — тихонько сказала она. — Продолжай.

— Мне тогда казалось, будто я не из людей. Я никому не нравился — ну, другим мальчишкам... А брат и его... его жена... Словом, я думал, будто не принадлежу к тому миру и он мне чужой. — Каждое слово давалось мне с трудом, словно шаги сквозь колючие заросли. Я стыдился признаваться в этих мыслях и стыдился того, какая боль прожигала меня насквозь при этих воспоминаниях. — Мне мнилось — я из иного мира, из другого народа, — наконец выпалил я.

— Но, конечно, ты ошибался. — Королева направилась прочь, капризно пиная опавшие листья. В саду наступила осень, и венец на златовласой голове теперь был из желтых листьев и осенних ягод. — Ты земной человек, из смертных. Страна эльфов тебе не родина.

— Знаю, — отрезал я, потому что и не ждал от нее иного ответа. — И все же позволь мне пробыть в Стране эльфов семь назначенных лет и ни днем меньше.

— Как пожелаешь. — Теперь в глазах ее танцевали золотистые искорки. — Но пойми: ты — не из Страны эльфов. Ты полагаешь, будто знаешь волшебный народ, но все известные тебе песни и сказания лишь бледная тень правды. Быть может, за семь лет придет час, когда правда ослепит тебя и ты в отчаянии пожелаешь, чтобы срок поскорее истек, и затоскуешь, как бы вновь ступить на землю смертных. Но Страна эльфов, Эльфхейм, край волшебного народа... Что заполучила, то она не отпускает. Не обманывайся: она жаждет тебя так же, как ты возжаждал ее. Служи мне на совесть, и по прошествии семи лет я дарую тебе свободу. Но я налагаю на тебя запрет: пока ты в нашем краю, не промолви ни слова, иначе никогда больше не ступать тебе по Срединным землям. Ты вправе говорить со мной, Томас, и только со мной одной, и тебе дозволяется петь перед гостями в моем пиршественном зале, ибо для того я и привезла тебя из мира смертных. Но, если кто другой заговорит с тобой — в лесах, в лугах, под сводами моего замка, смотри, никому не отвечай, кроме меня.

Отправиться в Страну эльфов, отказавшись от дара речи? Немыслимо и жестоко! Ведь я всю жизнь владычествую над словами. Скверная шутка — меня она не рассмешила.

— Госпожа моя, — горячо возразил я, — мне известны все песни о Стране эльфов и музыкантах. Нив одной из них не встречал я подобного условия.

Она шедро улыбнулась.

— Но это твоя история, Томас, и конец ее ты не знаешь. А поскольку ты столь сведущ в преданиях о волшебном народе, мне нет нужды добавлять, что на всех смертных налагается запрет — в Стране эльфов им нельзя съесть ни крошки. Но не страшись, о тебе позаботятся, и с голоду ты у меня не умрешь.

Я снова ощутил, что теперь она — моя повелительница; судьба моя в ее руках, и если она ставит условия, мне надлежит повиноваться, как я и прежде всегда или почти всегда повиновался приказам высших. Что мне оставалось делать? Лишь с достоинством поклониться и сказать:

— Как тебе будет угодно, госпожа.

Над далеким холмом колыхался туман. Невзирая на все, что королева сказала об участи, ожидающей меня в Стране эльфов, сердце мое рвалось туда, на дорогу в этот край.

Королева свистнула коню, и великолепный скакун послушно подбежал к ней — ему, как и мне, не терпелось в путь. Но королева эльфов еще помедлила и постояла в саду, теребя в руке венок из осенней листвы. Потом, пожав плечами, забросила венок высоко на верхушки деревьев, вскочила в седло и помогла мне усесться позади.

Дорога к замку начиналась в траве у нас под ногами. Конь больше не летел по воздуху — он шел обыкновенной рысью. Вокруг расстилались зелень и синева, поля, деревья, далекие холмы. На сердце у меня было легко, и я запел весело и беспечно, как не певал с детства:

Королева эльфов рассмеялась и подтянула припев:

Впереди показалась речка, а через нее был перекинут прелестный горбатый каменный мостик. Когда мы перебрались на тот берег, я спросил:

— Госпожа, в этих краях никто не живет?

Она повернулась и глянула на меня насмешливо.

— Томас, обитатели здешних мест повсюду вокруг! Неужто ты их не видишь?

Жар бросился мне в лицо от стыда.

— Нет, госпожа.

— Ты должен научиться смотреть зорче. Со временем получится.

Я пригляделся, но по-прежнему никого и ничего не замечал. Мы ехали буковой рощей, и солнце бросало косые золотые лучи сквозь белую колоннаду стволов и зеленые кроны.

— Взгляни вот на то дерево, — негромко произнесла королева, кивком указав мне, куда смотреть. — Но только смотри искоса.

Я отвернулся и краем глаза уловил слабое мерцание — то мерцали серебристые волосы и белый наряд женщины, стоявшей у дерева.

— Ты видишь?

— Да, она...

— Она из моих.

Из числа зачарованных ею? Из ее свиты? Ее дитя? Я снова взглянул — украдкой, искоса, и увидел, как нимфа показала жест, у нас, людей, почитаемый грубым.

Королева эльфов рассмеялась.

— Весть о твоем появлении опередит нас. Помни: ни с кем из них — ни слова.

Я послушно промолчал, но не утерпел и ответил нимфе не менее грубым жестом.

— Какой ты еще мальчишка, — сказала королева, ничуть не рассердившись.

— Но я здесь и чувствую себя мальчишкой, — прямо ответил я. — Мальчишкой на приволье. — Я припомнил кое-что из самых буйных своих развлечений; пустился рассказывать королеве, как ввязывался в разные истории и как выпутывался из них... Она слушала, не выказывая скуки. Из меня одна за другой сыпались истории, о которых я давно позабыл. И, рассказывая, я краем глаза начал замечать обитателей волшебной страны. Некоторые были высоки и величественны, как сама королева, другие — совсем крохи, и я принял бы их за птиц, не знай я, что они из волшебного народца. Я понял, что они показываются, только если поглядывать искоса; стоило взглянуть на них прямо — и они мигом исчезали.

В этом лесу не звучало птичьего щебета, да и самих птиц не было видно. Я различал лишь звон серебряных бубенцов, лишь цокот копыт по дороге, лишь шорох ветра в листве и далекий лепет ручья — и свой неумолчный голос: я говорил и говорил, рассказывая королеве все о прежней своей жизни в мире детства, который давно остался в прошлом — в словах, мыслях и памяти.

Королева охотно расспрашивала меня:

— А кошка Пушинка и мышей умела ловить?

Я было начал ответ, но услышал свой голос и осекся:

— Госпожа, — запинаясь, сказал я. — Я...

Что, что я творю — надоедаю рассказами о своем прошлом королеве эльфов? Что я здесь делаю? Отчего с такой легкостью согласился поцеловать ее под деревом, почему, не оглядываясь, отправился с ней прочь из своего мира в этот?

— Прости меня, — я снова запнулся, потом перевел дыхание и, стараясь говорить с достоинством, продолжал: — Лучше бы мне не болтать ерунды.

— Мне кажется, это не так, — ласково убеждала меня она. Потом рассмеялась. — Томас, ты ведь думаешь, что во власти чар? Верно?

Терпеть не могу, когда надо мной смеются. И как тут не подумать, что ты зачарован, скажите на милость?

— Ты не понимаешь, — снисходительно и мягко произнесла королева. — На тебе нет никакого заклятья. Но сейчас ты мой — и что нравится мне, понравится и тебе. А мне нравится тебя слушать. Так говори.

— Что, если я не желаю говорить?

— Тогда, разумеется, ты будешь молчать. Но отчего, милый мой? Разве не ты всю жизнь дарил миру радость внимать твоему голосу, упиваться твоим умом и речистостью? Ты всегда знал, как услужить. Теперь ты будешь служить мне и мне дарить радость. Ты всегда будешь знать, когда я захочу песен или поцелуев, или бокал вина, или уединения.

— По мне, так это и есть самые настоящие чары.

— Разумеется, это и есть чары! Я сама — чары и волшебство. И никогда ни избирала себе тех, кто наводит скуку, кто неумен. С того самого мгновения, как ты увидел меня, ты уже не мог мне ни в чем отказать. Жгучее желание, от которого у тебя кружилась голова и кровь вскипала в жилах... не принимай его за ваше земное влечение к смертной женщине. Я — королева всей Страны эльфов, и мне ни к чему опутывать тебя чарами, Томас.

Самые ее слова пробудили во мне желание. Чтобы скрыть его, я неуклюже пошутил:

— Сдается мне, госпожа, я знаю способы развлечь тебя получше, чем рассказы о том, как у мальчишки была кошка и кошка эта ловила мышей.

— Как пожелаешь, — с холодным пренебрежением уронила она. — Но, прежде чем твой срок истечет, я получу от тебя всё сполна — и то, и это.

В ответ я обнял королеву и провел губами по ее шее. Глупая затея — целовать ту, в чьих руках вожжи вашего коня: когда скакун внезапно понес, запрокинув голову и хлестнув нас гривой, я едва не рухнул наземь.

Перед конем через тропу метнулся белый голубь. Зловещий свист — и в древесный ствол у нас над головой вонзилась серебряная стрела.

Королева успокоила коня, подняла руку, и голубь спорхнула ей на палец, но в этот самый миг из чащи леса под треск ветвей возникла странная фигура.

То был всадник на черной лошади. Никогда не видывал я таких огромных кобылиц — рослая, как ломовая, но при этом изящная как скаковая. У человека, сидящего на ней, был черный наряд и волосы как вороново крыло, а губы и брови алели точно закат. В руке он держал длинный лук. Завидев нас, всадник резко натянул поводья, и лошадь, с пеной у рта, замотала головой.

Королева неподвижно сидела на белом коне, и голубь замер у нее на руке, точно мраморный.

— Итак, братец, — холодно спросила она всадника, — что происходит?

Лицо эльфа было столь же ледяным и неподвижным.

— Сестрица, я всего лишь охочусь.

— В самом деле? А что, если я вырву тебе оба глаза и отдам их полакомиться Безымянным? Ведь они тебе без надобности — ты худо видишь, если не разобрал, что этот голубь из моих.

— Ему недолго быть твоим, — ответил охотник. — Его срок вот-вот истечет. И он не выполнил свое предназначение.

— Если ему это не удастся, охоться на него сколько угодно. Но пока... — Королева подняла руку, птица снялась в воздух, но все кружила и кружила над нами, словно боясь покидать надежное убежище, где ей не грозила опасность.

Охотник рассмеялся.

— Ах, сестрица! Ты — и вдруг милосердна! Но не только ты наведывалась в земной мир. Я вслед за ним побывал там и видел, как он потерпел неудачу. Ты бы посмеялась, если бы стала свидетельницей его тщетных стараний: бедный бессловесный голубь, в земном мире самая заурядная птица — и вот он пытался добиться того, чего должен был.

Королева взглянула на охотника, забавляясь не меньше, чем он.

— Быть может. Быть может, я на время подарю птице голос Томаса — самому ему он здесь покамест не понадобится. — С этими словами она легонько провела кончиком пальца мне по колену, и меня пронзили сразу и ужас, и желание. Врагу не пожелаю испытать подобное.

— Эй ты! — властно рявкнул на меня черный всадник. — Ты чей, человеческое отродье?

Разумеется, я вспомнил королевский запрет и не ответил, а сам подивился: да смог бы я заговорить сейчас, во власти ее слов и ее рук?

— Ну же! — вкрадчиво, но все так же властно настаивал он. — Томас... кто ты?

— Не глупи, — сказала королева, и я не сразу понял, что это относилось к нему, а не ко мне.

— Ты же произнесла его имя, отчего ж мне не назвать его им?

— Дурень, — презрительно повторила она. — О мире смертных ты знаешь меньше, чем мнишь. В Срединных землях Томасов тысячи и тысячи, а магической силы в имени не больше, чем в орехе.

Но всадника это нимало не смутило.

— Раз так, найдется другой путь.

Королева усмехнулась.

— Ты говоришь это, лишь чтобы досадить мне. Заполучи ты его — не знал бы, что с ним и делать.

— Быть может. — И, не простившись, охотник повернул лошадь и скрылся в чаще.

Голубь снова спорхнул на палец королеве.

— Спеши, — сказала она птице. — Времени у тебя мало, но еще чуточку есть. — Она встряхнула рукой, и голубь взвился в воздух. — Ты молчишь, Томас?

Да, я молчал. Во рту у меня пересохло и горло перехватило от страха перед тем, что она могла бы сотворить со мной, и от трепета перед удивительным поединком, который я только что увидел.

— Нет, — произнес я и вздохнул с облегчением. — Просто осторожничаю.

— Вот и хорошо. А охотника с серебряными стрелами не страшись — ему нет дела до смертных.

Успокоила так успокоила! Но вскоре волнение мое утихло. Златовласая повелительница в зеленых одеждах увлекала меня все дальше и дальше в леса, в свои прекрасные угодья. Я очутился во власти королевы эльфов, и вокруг меня расстилалась Страна грез.

Леса сменились лугами. Дорога, которая начинала свой бег в саду, пропала, хотя тропа, что вела вверх по холму среди колыхавшихся трав, шла к замку. Казалось, конь знал ее наизусть. Замок высился над нами на вершине холма, все такой же изящный и светлый, точно вырезанный из слоновой кости, но только теперь, вблизи, он больше не напоминал безделушку, а выглядел несокрушимым, как сталь. Его окружала сплошная стена — ни ворот, ни дверей.

Королева поднесла к губам рог, висевший у нее на боку, — я принял его за охотничий. Хотела было дунуть, чтобы оповестить о своем прибытии, но качнула головой и раздумала — и обернулась ко мне, насмешливо сверкнув зелеными глазами.

— Готов, Томас?

Наш белый скакун напрягся перед прыжком, и я крепче прижался к королеве. Свистнул ветер — и вот мы уже въезжаем на конюшенный двор, и отовсюду спешат нас встречать. Нет, не только из дверей и ворот. С крыш и башен скользили по воздуху, точно морские чайки, неведомые крылатые существа, и их радужные крылья переливались в лучах солнца. С водосточных труб снялись несколько горгулий — им было любопытно поглазеть на прибывших поближе. Даже из замкового колодца и то выкарабкалось что-то зеленое и село на краешек, болтая ногами в воде.

Все они были необыкновенны. Если уж красивые, то ослепительно прекрасные: эфемерные или из плоти, они словно сошли со страниц какого-нибудь мистического трактата, проиллюстрированного искусной рукой. А те, что были безобразны, уродством своим готовы были поспорить с горгульями, порожденными фантазией каменщика, который украшал причудливыми фигурами собор. Обитатели замка окружили нас, а королева озарила их благосклонной улыбкой, в которой они нежились, точно в лучах солнца, счастливые ее появлением.

— Повелительница... — К нам приблизился мускулистый великан с обнаженным торсом и косматой головой, украшенной оленьими рогами. Он протянул королеве руки, она легко соскользнула с седла, и он опустил ее наземь. Опасаясь, как бы он не предложил ту же услугу и мне, я спрыгнул на каменные плиты двора сам и теперь стоял, разминая затекшие ноги.

Но незамеченным я оставался недолго.

— Новый смертный королевы, — объявил дерзкого вида малый с дубовыми листьями в волосах.

— Он умник или дурачок? — спросила томная дама, у которой с пальцев свисали плети ивы и плюша. (Похоже на то, что нынче у волшебного народа в моде было украшаться листвой.) — На этот раз выбран явно не за красоту.

Среди них я чувствовал себя неуклюжим, грубоватым, чумазым. Гнев так и вскипал во мне, но я надеялся, что сдержу его, как и свой язык.

Некто с огромными сложенными крыльями, излучая сияние, тронул меня за волосы, пощупал прядь, оценил.

— Густые, — заметил он. — Радуют глаз.

— Да будет вам, — вмешался коренастый человечек с громыхающим, словно камнепад, голосом. — Дайте и ему сказать.

Я встревоженно оглянулся, ища глазами королеву; но она уже была далеко, на противоположном конце двора — стояла на лестнице, окруженная придворными.

— Смущается, — благожелательно заметил какой-то рослый эльф. Я в жизни не видел таких огромных темных глаз. Если бы не рост и не нежные точеные черты, он сошел бы за семнадцатилетнего. — Не бойся, дитя, назови нам свое имя.

Ивовая дама хихикнула, он метнул в нее злой взгляд.

— Думаю, он человек ученый, — предположила она. — Быть может, из монахов. Что смеешься, смертный? Какая жалость. Всегда мечтала полюбоваться на монаха. А верно говорят, что им нельзя...

— Загадки! Поиграем с ним в загадки! — пронзительный девчоночий голос, скрипучий, как несмазанные петли, прорезал воздух. — Вот и узнаем, учен он или нет.

— Превосходно. Начнем с самой легонькой.

Они выжидательно воззрились мне в лицо, и мне стало до боли обидно, что отвечать нельзя. Загадка-то была совсем для малышей — любой ребенок знает отгадку: снег и пух.

— Слишком уж легкая, — сказал темноокий эльф. — Не надо его так оскорблять. Вот. — Он опустился на колени, так что теперь лица наши были вровень. О, какие глаза... глубокие, непроницаемые, прекрасные, точно у дикого зверя, но в них мерцал человеческий разум. Словно зная, какой властью наделен его взор, эльф не спускал с меня глаз, но, когда заговорил, в голосе его по-прежнему звучала доброта:

Я замотал головой. Этой загадки я не знал, и вряд ли она была известна хоть одному смертному.

— Видите, видите! — проскрипел пронзительный голосок. — Ничего он не знает! Неуч!

Высокий эльф гибко поднялся на ноги.

— Что ж, в конце концов, это касается лишь королевы, а не нас. — Он приобнял за плечи коренастого коротышку, и они удалились вдвоем.

— Хорошенький дурачок, — пропело крылатое создание и расправило крылья — они полыхнули живой радугой. Я ахнул от восхищения, а прочие расступились. Налетел порыв ветра, подхватил летуна, и тот взмыл в воздух — на вершину замковой стены.

— Милый мой, хочешь, приходи ко мне, — загадочно произнесла ивовая дама. — Буду тебе как отец родной...

— Нет, нет, как родной дядя! — снова вмешался скрипучий голосок.

Я бы и рассмеялся, но от непонятных чудес меня била дрожь и ноги подгибались. Один за другим обитатели замка расходились.

Кто-то ласково тронул меня за локоть. Жещина в сером плаще вложила свою руку в мою.

— Идем, Томас, — сказала она. — Нам надо отдохнуть с дороги.

Я признал в ней королеву эльфов, хотя сейчас она предстала передо мной в ином обличье — меньше ростом, вся сникшая и бледная, как любая смертная, истомленная долгими скитаниями вдали от дома. Вдвоем, никем не сопровождаемые, мы миновали замковый двор и поднялись по лестнице. Мы шагали длинными коридорами, сплошь увешанными гобеленами. Мимо витражных окон и шпалер живых цветов. Наконец вошли в какую-то дверь, которая тотчас затворилась у нас за спиной. Посреди обширных покоев белело огромное жемчужное ложе, изогнутое, как морская раковина. Я снял с королевы плащ, расшнуровал ей платье. Гибкая, нежная, невесомая, она улыбнулась мне, и я уложил ее на постель, точно сонного котенка.

* * *

Но проснулся я совсем в ином месте.

До ушей донесся плеск фонтана, кожу овеял теплый ветерок, пахнущий цветами. Я лежал на узком мягком ложе, нагой, прикрытый лишь легкой простыней. Пол здесь был выложен белой расписной плиткой, стены бледно-голубые, а потолок сиял белизной.

Я проснулся, не зная, кто я.

Мне смутно помнилась комната с серыми каменными стенами и неизбывная дрожь от холода. Какая-то земляная лачуга, вечный запах мокрой шерсти и престарелая чета — мои родители? Нет, не мои родители... Чтобы как следует подумать, я отвернулся к стене. Прохладная ткань скользнула по телу — да ведь это шелк! Я принц, или нет — любимец высочайших особ. О нет, вот что: нынче вечером я должен исполнить новую песню перед итальянским посланником, а я сочинил ее лишь наполовину, и...

— Господин? — раздался чей-то голос. Я перевернулся, оглядел спальню — никого.

— Господин, вот сок яблок, собранных в Западных краях.

В опасной близости над моей головой прямо в воздухе парил серебряный поднос, а на нем стоял серебряный кубок. И из пустоты рядом с подносом раздавался голос. Я широко зевнул, протер глаза.

— Моя госпожа велела напомнить вам, чтобы вы со мной не говорили. Если питье придется вам не по вкусу...

Я схватил чашу, надеясь, что диковинный голос умолкнет. Кому он принадлежал? То ли взрослой женщине, то ли мальчику, чей голос еще не переломался. А мне требовалась тишина, чтобы как следует припомнить, кто я и где. Вспомнил! Я был как в тумане, потому что перенесся из земного мира в иной. Я стал возлюбленным королевы эльфов и теперь очутился в краю за кровавой рекой, в краю тумана, среди его диковинных обитателей.

О, тяжкое пробуждение!

В голове у меня вихрились вопросы, но пока что ответа на них я не получу, придется подождать. Залпом осушив чашу, я подошел к окну, в которое веял ветерок. Оно напоминало стрельчатые окна монастыря, высокое, от пола до потолка, в окружении тонких витых колонн. Я смотрел из окна на зеленый сад и тропинки, вьющиеся вокруг пруда, где белели лилии. Посередине пруда бил фонтан.

На плечи мои опустилась накидка голубого шелка. Мой незримый прислужник робко сообщил:

— Вас поместили в Летние покои, господин. Поначалу они всем смертным кажутся самыми уютными. В соседней комнате для вас приготовлены наряды — можете примерить.

Поскольку отвечать было нельзя, то и отказаться вежливо никак бы не получилось. Я отодвинул занавесь и прошел под арку в соседний покой. Здесь было столь же просторно, и обстановки почти никакой — лишь большие подушки на полу, которые манили присесть, и множество невиданных музыкальных инструментов — ни одного подобного мне раньше не встречалось. Вдоль стены тянулась скамья, на ней-то и лежали наряды. Тут был собран гардероб, достойный принца. От мягких шерстяных курток до шелковых чулок и бархатных шапочек — все было самой тонкой работы и великолепного кроя. Я знавал высоких особ, которые одевались куда хуже. Руки мои сами потянулись — ощупать ткань, перебрать между пальцами. В прошлой жизни, в мире смертных, я разве что сидел у ног тех, кто носил такое. Эти наряды были самых богатых и переливчатых цветов, изукрашенные причудливыми узорами. Ткань ласково льнула к телу, а когда я приложил один из нарядов к себе и повернулся, то увидел: при каждом движении рукава и подол красиво разлетались.

Не знаю, были ли у моего прислужника ноги, но перемещался он беззвучно. Сейчас он молчал, поэтому я не знал, здесь ли он и увидит ли, как я красуюсь и прихорашиваюсь, точно невеста. Я намерен был предаваться этому удовольствию в уединении, а потому отложил чудесные одежды в сторону. Судя по тому, как падал свет в зеленом садике за окном, в эльфийском замке время приближалось к полудню. Поэтому я выбрал простую белую рубашку с пышными рукавами и тунику серого льна, с причудливыми складками на плечах. Но ткань оказалась с секретом, простота ее была обманчива: в тени серая, на свету она вспыхивала травяной зеленью. К этому полагались серые чулки. Вряд ли моя госпожа будет против, если я предстану перед всеми в таком облегающем наряде. Пусть ее подданные считают меня дурачком, шутом, пригодным лишь для услаждения королевы, — по крайней мере, пусть видят, что шут недурно сложен. Я отыскал высокие кожаные сапоги для верховой езды, но вся прочая обувь, комнатная, оказалась бархатной, так что я выбрал простые зеленые башмаки без вышивки.

— Извольте следовать за мной, господин.

Я чуть было не сказал: «Да как же я за тобой последую, если ты невидимка» и даже приоткрыл рот, но вовремя прикусил язык, прежде чем эти слова вырвались. На серебряном подносе, слегка подпрыгивая, зазвенела чаша. За ней-то я и пошел по залам и коридорам.

Казалось, мы прошли совсем немного, но за это время тени стали длиннее — полдень уже миновал. Мы вступили в длинный темный коридор, совсем такой же, какими я ходил в обыкновенных замках. Мой прислужник-невидимка снял со стены факел — освещать нам путь. Голубое холодное пламя ни разу не колыхнулось на ходу. И что за голубизна, ярче лунного света! Я глянул себе на руки — они были как у мертвеца, а серебряная чаша, плывшая передо мной по воздуху, сверкала что твой Священный Грааль.

Факел замер перед какой-то дверью, послушно распахнувшейся, когда слуга толкнул ее. Глазам моим предстал огромный зал, где пировали эльфы. Звенела музыка, посреди зала увеселяли пирующих акробаты и жонглеры — словом, такой же пир, каких я немало видел в земном мире, разве что кое-кто из придворных щеголял крыльями или рогами, а кое-кто из акробатов постукивал козьими копытцами. Пиршественную залу озаряло пламя голубых факелов, и в их свете казалось, будто праздник происходит на дне морском. Только на королевском столе горели настоящие восковые свечи, но там, где их золотой отблеск смешивался с подводным огнем факелов, рождался яблочнозеленый свет, словно на празднике под сенью деревьев. Я взирал на пиршество как зачарованный и старался не содрогаться, когда видел, как призрачные огни искажают одежды и лица, и твердил себе, что это всего лишь игра света и не более. Никогда прежде не задумывался я о том, как солнечные лучи и обыкновенный огонь ласкают нам глаз, а ведь в их свете и больной выглядит румяным здоровяком, и лица влюбленных золотятся божественным отблеском.

Из-за королевского стола поднялась сказочного обличья дама — косы ее, уложенные в высокую прическу, были унизаны драгоценностями и крошечными беззвучными колокольчиками, а парчовое платье причудливого покроя, с разрезами и буфами, переливалось в неверном свете, и я не разглядел его неуловимые оттенки. Тут я признал в даме мою королеву. Она поманила меня к себе, и я направился к ней; скромный слуга прошел бы за спинами пирующих, я же смело зашагал посередине зала, мимо менестрелей и жонглеров, поднялся на помост к королевскому столу и преклонил колено перед моей госпожой.

Все в пиршественном зале уставились на меня, пришлеца, и немудрено. Наряд мой не подходил для празднества, но его изящная простота, однако же, оказалась кстати: она свидетельствовала о том, что я не только послушный менестрель королевы, но и надменный фаворит. Как со мной здесь будут обращаться, свысока или почтительно, еще предстояло увидеть.

— Встань, — милостиво повелела королева.

Я выпрямился, но не двинулся с места.

По правую руку от нее сидела другая прелестная дама, а по левую — тот самый темнокудрый охотник.

— Добрый вечер, Томас, — вполне вежливо произнес он; но по лицу эльфа, сидевшего слева от него, я понял: сейчас, здесь назвать меня по имени означало неучтивость. Я притворился, будто не заметил ее, и ответил любезным поклоном.

— Что, сестрица, твой ручной зверек еще и немой? — спросил охотник, приподняв алую бровь.

— Его слова предназначены мне одной, — ответила она, — но он не молчит, о нет.

— Сыграем в загадки, — предложил стрелок. — Музыкальный инструмент?

— Ветер не сумеет того, что сумеет десять человек.

— Так это флейтист?

— Дерево без голоса, меч без лезвия.

— Так значит, арфист!

— Победа на третьем ходу! — воскликнула королева, и все вокруг заплескали в ладоши. — Но ты отгадал лишь половину.

— Тем не менее, — откликнулся охотник, — твой арфист должен знать свое дело: никто не превзойдет тебя в умении судить о музыке.

Руки его сомкнулись на столе в замок, а когда стрелок медленно развел ладони, между ними возникла миниатюрная арфа — она росла и росла, и вот он уже держал ее в обеих руках. То была арфа из белого дерева, выгнутая лебединой шеей и украшенная резной фигуркой голубя. Серебряные струны, казалось, дышали и жили в мерцающем свете пиршественного зала. Мне захотелось поскорее коснуться этих струн — даже пальцы задрожали. Брат королевы протянул арфу мне.

— Милый брат, — произнесла королева подчеркнуто вежливо — о, сколько раз слышал я подобный тон в других пиршественных залах, — ты уже даришь моему музыканту подарки? Какая щедрость, а ведь он еще ничем ее не заслужил. — В голосе ее звучало предупреждение, и я мгновенно перенесся из настоящего с придворными любезностями и подарками в то легендарное былое, о котором так часто пел, в те старинные времена, когда смертный принимал подарок от волшебного народа — принимал себе на беду, ибо подарок этот приносил лишь горе.

Но королева избавила меня от дальнейших колебаний: она сама взяла арфу из рук брата.

— Прелестно, — произнесла она, оглядев инструмент, и, стоило ей проронить это слово, как белая арфа вмиг сделалась чернее воронова крыла, а фигурка голубя превратилась в причудливый резной узел, украшеннный серебром.

— Да, ты непременно услышишь игру моего музыканта.

Я охотно принял арфу из ее рук. Темноволосый сородич улыбался ей, и в улыбке его не было ни тени затаенного зла. Но я на него и глядеть не стал, а мягко пробежал пальцами по струнам. Арфа была отменно настроена, и легчайший звук взрезал воздух, точно дамасский клинок.

Я опасался, что не сумею приручить здешние арфы сразу, что к ним придется долго приноравливаться, пока научишься менять тональность; но эта, я сразу понял, была изготовлена для моих рук и не выдаст ни единой фальшивой ноты с того мгновения, как я ее коснулся. С такой арфой я не посрамлю ни себя, ни свою возлюбленную, играя перед эльфийским двором.

— Сыграй нам, — сказала королева, как неизменно говорили мне все и всегда.

Смотрели на меня лишь те, кто сидел за королевским столом; прочие пирующие давно уже вернулись к своим развлечениям. Чтобы привлечь всеобщее внимание, начать стоило с танца или военной песни, однако подводный свет, разлитый в зале, навел меня на иную мысль. С годами я приучился доверяться своему чутью: музыка сама подсказывает тебе, когда приходит время той или иной мелодии, и сама просится под руку. Вот и теперь я положился на чутье и заиграл вступление к песне об утонувшем городе Ис.

Было это в Бретони. Тамошняя принцесса предала свой народ ради возлюбленного: она отворила ему городские ворота, ведущие к морю, и в отместку море поднялось и затопило город. Песня эта длинная; я сыграл лишь плач об утонувшем городе, который навек поглотило море. В этом отрывке есть где показать свое искусство; музыка там нежная, печальная, а чтобы она хорошо прозвучала, ноты нужно держать чуть дольше, чем просит ритм песни, будто тот, кто повествует о своем горе, замирает, прежде чем продолжать, а потом наконец волна печали захлестывает его, как волны захлестывают берег. Заканчивается песня горестным надрывным стоном — город погружается в пучину, и его зов тонет в воплях чаек, и лишь одна басовая струна передает неспешный гул волн, пока изо всех звуков не остается лишь этот шум моря.

Когда я заиграл первые ноты, публика за королевским столом примолкла лишь из вежливости, но вскоре течение песни увлекло их за собой. Я играл негромко, а сам чувствовал, как постепенно к музыке начали прислушиваться и пирующие во всем зале. Всеобщее внимание жарко дышало у меня за спиной, как большой зверь, который было изготовился к прыжку, но благодушно замер. Я заиграл громче, так, чтобы слышно было во всем зале... И вот уже весь зал был мой.

Это затишье, когда десятки людей затаивают дыхание, я знал хорошо — так знаком воздух, которым дышишь, вода, которую пьешь. В деревне ли, в пиршественном ли зале замка — затишье это везде одинаково. Сила его передалась мне, ею налились мои пальцы и струны арфы, она зазвучала в эхе, отдававшемся от стен. Она крепла, как море, которое наступало на город Ис, и, наконец, я обрушил ее на слушателей последней мощной волной.

Последняя нота смолкла, и смолкло эхо последней ноты, но тишина все длилась.

Я не шевелился, и руки мои замерли на струнах. Если кто и нарушит эту тишину, то не я: она — величайшая награда менестрелю.

Но такого я не ожидал... Кто-то проревел: «Пить! Пить! Меня обуяла алая жажда!»

Вздрогнув от неожиданности, я вопросительно посмотрел на королеву. Она многозначительно сжала губы, словно говоря: «Не тревожься, молчи. Ты все поймешь позже». За спиной у меня весь зал взорвался криками, все громко требовали пить, будто моя музыка завела их не в море, а в пустыню. Впервые с тех пор, как я попал в Страну эльфов, меня охватил подлинный страх: в этих воплях не было веселья, лишь отчаяние измученных жаждой. Даже королева и та, прежде чем обратиться ко мне, сделала большой глоток из чаши и лишь затем сказала:

— Прекрасная песня! А теперь пируй с нами, менестрель!

Она указала мне на свободное место на дальнем конце королевского стола. Значит, в глазах двора я должен был оставаться ее менестрелем, но и любимцем, которого усаживают за один стол с королевой, хоть и не по правую ее руку. Я сел между двумя придворными, которые меня словно и не видели, будто опасались трогать раскаленный уголек, который все еще светится. А я действительно все еще горел жаром музыки. Помня слова королевы, я не притронулся к эльфийской пище и питью и угощался тем, что подали мне отдельно: помню, что был там виноград из Смирны, сыр из Голландии, валлийское печенье и испанский инжир.

Когда всем налили вина, крики в пиршественном зале стихли. Я гадал, потребуют ли от меня сыграть и спеть снова. Гадал, сумею ли забрать новую арфу в свои покои, или же за порогом зала она обратится в сухие листья и куриные косточки. Поскольку разговаривать мне было нельзя, я слушал, о чем толкуют пирующие вокруг.

— Он сказал, что она устала от него, но такие, как она, не устают...

— Этот наряд мне сошьют к Ночи плясок...

— Разумеется, когда я была там в последний раз, волшебник тоже присутствовал...

— Ее срок пришел, а он и не ведает...

— Настоящие лунные лучи дают больше силы, чем свечи...

Вокруг меня были сплошь чудеса, но я был один. Заговорить ни с кем не мог, да и пирующим со мной беседовать было не о чем: ни кровные узы, ни узы знакомства нас не связывали, и даже в простых узах, какие возникают благодаря совместной трапезе, мне и то было здесь отказано. Красавцы и красавицы, кто с крыльями, кто в уборе из рогов, все в волнах призрачного синего света... Я подумал: Господи, помилуй, мне предстоит провести среди них семь лет, и это лишь первый вечер... Попытался думать о Мег, Гевине, но, когда представил себе пылающий очаг и солнце на склоне холма, мертвенный синий свет заволок все.

И впервые с того мига, когда королева увезла меня на эльфийском скакуне, я подумал об Элспет. Она предстала мне такой, какой была в первую нашу встречу. Я словно тонул — все воспоминания о ней, о нас пронеслись перед моим взором, но я различал все это точно издалека, будто картины из прекрасной легенды или песни. Но как до странности живо и ярко я видел ее сейчас, в призрачном свете Страны эльфов! О, Элспет бы порадовалась, окажись она сейчас здесь, на пиру! Ведь она так хотела повидать далекие края и увидеть всякие чудеса, ведь она выставляла молоко для волшебного народца... Уж у нее нашлось бы что сказать про зеленогривую красотку в паутинном наряде, сидевшую по левую руку от меня!

Я улыбнулся своим мыслям и пожалел, что Элспет сейчас нет со мной, а потом улыбка застыла у меня на губах, и я испугался собственного желания. Как бы оно не сбылось! Здесь, в сердце Страны эльфов, в средоточии чар, возможно все. Свою участь я выбрал сам; все мои дороги, все мои поступки привели меня на холм, к тому свиданию с таинственной бессмертной королевой из иного мира. Что Элспет обо всем этом знала? Да, я обречен семь лет пробыть в разлуке с себе подобными, среди волшебного народа, и можно сказать — я это заслужил. Что бы ни говорила королева, а я знал — для мира людей я одновременно и слишком хорош, и недостаточно хорош. Но Элспет... в ней, как и в Мег, и в Гевине, собрано все самое лучшее и истинное, что только есть в людях. Элспет здесь не место. И думать о них не стану — вдруг этим я подвергаю их всех опасности; я решил больше не возвращаться к воспоминаниям. Пусть Элспет оплакивает мое исчезновение и найдет себе другого возлюбленного. Моя возлюбленная теперь — королева эльфов.

Точно услышав мои мысли, зеленовласка в паутинном наряде, сидевшая слева от меня, обратилась к королеве:

— Сестрица, твой музыкант притомился.

— И верно, — ответила королева, — он ведь не привык к нашему времени.

За королевским столом все расхохотались, а я не понял, отчего. Мне же королева сказала:

— Ты играл превосходно, а теперь тебе надо отдохнуть. Ступай за Горностаей.

Горностая оказалась девушкой-эльфийкой, на которой из одежды всего и была, что коротенькая горностаевая мантия. Невзирая на королевские меха, девушка была прислужницей. Она повела меня прочь из пиршественного зала, и арфу я взял с собой. Горностая была невысока ростом, белокожая, пухленькая, с бойкими глазками, — словом, ровно такая служаночка, с которой менестрель всегда сумеет позаигрывать и сорвать поцелуй. Но, невзирая на ее прелесть, я смотрел на девчушку равнодушно. Зачем пить пиво, если можешь отведать вина? Впрочем, я лгал себе, а правда заключалась в том, что к пригожей служаночке меня ничуть не влекло. А если бы и потянуло, то что? Изъявить ей мое восхищение неуклюжими жестами, точно я бедолага-немой на ярмарке? Поэты говорят: «В искусстве менестреля язык — король»; вот и в искусстве любви ничто его не превзойдет.

Разумеется, поскольку я был обречен молчать, то никак не мог прервать поток болтовни, и Горностая вела меня все дальше и дальше по незнакомым коридорам, щебеча и щебеча: «Ну и ну! Ух и славно ты им сыграл! Видел, как на них напала алая жажда? Ее ни с чем не спутаешь! Что-что, а такое вы, смертные, умеете. А скажи мне, вас этому учат или с таким даром рождаешься на свет? Думаю, это с рождения дано, оно у вас в крови, ха-ха-ха. Ты так много отдал, пока играл, не диво, что притомился, бедняжечка. Правду сказать, и я притомилась — этот пир тянется уже который день. Да, знаю, у смертных время течет иначе, вовсе не как у тех, о ком говорить не стану. Они-то наряжаются в павлиньи перья и солнце видят лишь тогда, когда допоздна гуляют на воздухе в Ночь плясок. Но мне-то оно и лучше, поверь на слово: я хоть не страдаю от алой жажды и не скулю, как подменыш, умоляя о питье... Что ж, каждый платит свою цену: я старею, а вскорости, может, придется и камнем побыть некоторое время, а может, славным деревцем — деревцем в лесу, где буду стоять под лучами солнца...»

Я и впрямь чудовищно устал, будто провел на пиру не несколько часов, а несколько дней кряду. После такого великолепного выступления я не ожидал, что прислуга будет ворковать со мной как с комнатной собачонкой; но служаночка щебетала нечто невразумительное, а я слишком устал, чтобы вдумываться. Куда она меня вела — не говорила, но очутились мы в спальне королевы, и я удивился, что Горностая упустила случай похвалить мою доблесть и по любовной части тоже. Однако она молча указала мне на постель и удалилась. Быть может, смертные любовники королевы считались таким извращением, что о них и говорить было зазорно, а может, напротив, были явлением совершенно обыкновенным, как певчие птахи в саду.

Я бережно поставил арфу рядом с кроватью, едва успел стащить туфли и чулки, а потом рухнул на постель и забылся тяжелым сном без сновидений.

Разбудил меня рассвет. Королева отдергивала занавеси, чтобы впустить в спальню первые лучи солнца. На ней была лишь легчайшая белая рубашка, а по спине струились распущенные золотые волосы. Я приподнялся на локте, а она обернулась ко мне с улыбкой, свежая, сияющая, точно и не пировала всю ночь напролет.

— И заспался же ты! — весело сказала она. Я сонно улыбнулся в ответ. — Томас! — укоризненно произнесла она. — Томас! — потом серебристо рассмеялась. — Томас, где твоя вежливость? Отвечай мне!

Я позабыл, что не лишился дара речи, но говорить могу во всем королевстве лишь с ней одной.

— Да, — хрипловато ответил я и прочистил горло. — Что скажешь?

Она радостно покрутилась на месте, точно девушка после первого бала.

— Как тебе понравился наш пир?

— О... роскошно... Прошу, остановись, у меня кружится голова. Иди в постель, ты, должно быть, в изнеможении.

Королева вновь рассмеялась. Я ни за что не заговорил бы с ней в такой манере, если бы чутье не подсказало — ей это придется по нраву; она по-девичьи развеселилась, и я понял, что выбрал верный тон.

— Ах ты милое дитя! Пиры для радости, они меня не утомляют. — Она присела на край постели, раскинула обнаженные руки, по-кошачьи сладко потянулась. — Но тебя нам надо подкормить, иначе ты растаешь — кто знает, сколько дней ты не ел.

— Дней? Но я ведь только вчера ночью был на пиру?

— Вчера ночью? Ах, ты про тот раз. То было давно. Думаю, очень давно. Право слово, мне здесь не уследить за временем. Если бы ты узнал, как долго пробыл в пиршественном зале, ты бы изрядно удивился.

Так значит, за одну ночь здесь пролетало несколько дней? Я вспомнил обещание королевы, согласно которому мне предстояло провести в Стране эльфов семь лет, но только теперь вовсе не горел желанием, чтобы она сдержала свое слово. Однако королева сказала:

— Я сделала все, что в моих силах, чтобы ты смог жить в нашем времени. Но не думай, будто тебе удастся привыкнуть к нему сразу. Правда, я позаботилась о том, чтобы в твоих покоях, когда ты просыпаешься, всегда было утро — так тебе будет легче.

Я сильно проголодался. Она принесла мне поднос с земной пищей и, как всегда, подробно перечислила, что откуда. Но королева так звонко щебетала, ее так нескрываемо влекло ко мне — какое уж тут угощение. Она порхала вокруг меня, словно колибри; вот ее проворные пальцы теребят мои волосы, вот ловко расстегивают мне рубашку, вот она кормит меня с руки виноградом по ягодке, вот поглаживает по спине. Должно быть, чудную картинку являл я собой к концу завтрака: распростертый на постели, наполовину раздетый, и повсюду ягоды, кусочки фруктов, сласти — все, что она вкладывала мне в рот своими пальцами и губами... Когда я наконец овладел ею, она застонала и вскрикнула, точно земная женщина, и так крепко прижалась ко мне, словно хотела выдавить из меня последний вздох. Но вместо этого мы лишь раздавили два персика, так что потом я долго, долго слизывал их сочные остатки с ее кожи. Затем допил вино, собрал раскиданный по полу хлеб, съел и его до последней крошки. Королева лежала на спине, — лицо в облаке влажных кудрей, прелестно спутанных, — и следила за мной с довольной улыбкой.

Но она ни слова еще не сказала о моем триумфе на пиру. Быть может, я играл в пиршественном зале так давно, что она уже об этом позабыла, сердито подумал я. Но нет.

— А теперь сыграй мне, Томас, — лениво протянула королева.

Черная арфа так и стояла у изголовья, куда я поставил ее прошлой ночью, прежде чем уснуть. Я тронул струны — нет, не расстроились. Перед такой слушательницей и с таким инструментом сразу захотелось блеснуть, и Страна эльфов уже нравилась мне.

Сидя на краю постели, я сыграл несколько простеньких вещиц. Королева с улыбкой потянулась.

— Тебе наверняка любопытно, отчего твоя музыка так захватила всех тогда на пиру.

Меня скорее интересовало, что пирующие пили из чаш. Ведь не все предания о Стране эльфов повествуют о любви; есть среди них и весьма мрачные — жестокие и кровавые. Однако я счел за лучшее промолчать.

— Как ты и сам знаешь из песен и собственного опыта, — не спеша растолковывала королева, все так же лежа обнаженной на постели, — смертные и ваш смертный мир для нас очень притягательны, хотя в то же время мы их презираем. По сути, ни один из волшебного народа не способен прожить без того, чтобы когда-нибудь не наведаться в Срединные земли. Нас, эльфов, в Ночь плясок, в великий праздник, влечет в земной мир луна равноденствия, как влечет она на берег морские волны. Домовых, фей и прочих волшебных созданий так тянет к человеческому жилью и деревенскому очагу, что сюда, в родные края, они заглядывают редко. Сами же люди... — Королева вновь потянулась. — В вас есть жар — теплое сияние, как от солнца, как от огня... он согревает нас. Когда ты играешь, Томас, от тебя исходит жар и сияние... Нет, не так, не жар... как бы его назвать? Он как золото, как дуновение свежего ветра, как солнечные лучи, Томас. Солнце жизни, горящее золотом в зените, расплавленное алое солнце, которое клонится к земле на закате — алое, как кровь, что вытекает из ваших жил, когда вы, люди, умираете... Скажи мне: ты боишься смерти?

Голос ее пресекался оз страсти, она прерывисто дышала. Как тут устоять? Я стиснул ее в объятиях и поцеловал долгим поцелуем.

— Нет, — ответил я, чувствуя, как во мне бьется жизнь. — Сейчас не боюсь.

— Расскажи мне о смерти, — попросила королева. — О том, как замирает сердце и дыхание, о том, как наступают холод и тьма.

— Госпожа моя, — был мой ответ, — я не знаю. Никому из нас не дано заранее узнать свою смерть. — Наши тела сплелись и содрогались как единое целое. Слова срывались с моих губ лихорадочно, как всегда в минуты страсти. — Когда настанет мой смертный час, приходи и увидишь все сама.

— Но ты тогда будешь уже стар и уродлив. Это тебя не страшит? — полюбопытствовала королева.

— Да, — ответил я. — И нет...

Запал мой иссяк, но страсть королевы нахлынула на меня и воспламенила вновь — о блаженство! Едва утолив свое желание, она проворно спрыгнула с постели и заходила взад-вперед пружинисто, как зеленоглазая тигрица.

— Ступай в свои покои, — приказала она, глянув на меня через плечо. Ни гнева, ни радости в голосе. — Я должна заняться делами.

Я кое-как оделся, подхватил арфу и вышел вон. Итак, мне не удалось выведать, что же пили эльфы, когда на них находила алая жажда. Я вспомнил темные воды той глубокой реки, по руслу которой мы ехали, — реки, служившей границей между двумя мирами; вспомнил и то, что смертным в этом мире воспрещается здешняя пища и питье. И передо мной засверкали чудесные фонтаны и ручьи Страны эльфов, что навек были для меня под запретом.

В полном одиночестве я стоял в каком-то холле за дверями королевской спальни. Где я? Куда идти? Стены уже не серые, а белые, а там, где прежде были двери, теперь тоже стены. Казалось, пока я спал, весь замок переменился.

Мимо прошли несколько эльфов. Они оглядели меня, но не проронили ни слова, а я с ними заговорить не мог. Покрепче, точно талисман, прижал к себе арфу.

— Господин...

Обернувшись, я не увидел ни души. Потом кто-то мягко потянул за арфу.

— Позвольте понести ее, господин?

Я узнал голос своего невидимого прислужника. Сильнее сжал арфу и молча помотал головой.

— Тогда ступайте за мной.

Точно вынырнув из складок одеяния, в воздухе возник большой бронзовый ключ и повис где-то подле моих колен. Может, он свисал с пояса какого-то невелички? Ключ поплыл вперед, я зашагал за ним по незнакомым коридорам, пока, наконец, не очутился в своих бело-голубых покоях окнами в сад. Здесь по-прежнему царило утро.

Я напился сока из кувшина. На сей раз он был выжат из редкостных апельсиновых плодов, — подумать только, на меня потратили целое состояние! — а потом вышел в сад, сел на скамью у стены и любовался, как утренний свет разгорается все ярче, чувствовал его золотое тепло на лице, пока, наконец, меня не обдало полуденным жаром и сиянием. Вода в фонтане ослепительно сверкала, но лучи в ней не отражались.

Вдоволь понежившись на солнце, я вернулся в прохладу внутренних покоев. Все роскошные одежды по-прежнему поджидали меня, но на солнце я разоблачился до рубашки и ничего надевать сверху не хотел. Вместо этого я выбрал один из неведомых инструментов и рассмотрел его получше. То было нечто вроде лютни с длинным грифом, всего тремя струнами и большими колками из черного дерева. Я на пробу пробежал пальцами по грифу, струны негромко загудели, а когда я тронул их, ответили нежно, но глуховато — корпус у этой лютни был плоский, из натянутой кожи, так что на нем можно было и выстукивать ритм, как на барабане. Некоторое время я примеривался к инструменту так и сяк, но он мне не приглянулся — его сделали для другой, чужой музыки, не той, которую я знал. Но он, похоже, был и не эльфийским. Скорее он напомнил мне маленький палестинский ребек, который менестрель лорда Коуси привез из Святой земли, хотя внешне сходства было мало. С менестрелем мы тогда сильно поспорили о том, умеет ли он настраивать ребек должным образом.

Должно быть, прошло немало часов, но дворик и сад все еще купались в жарком дневном свете. Я забавлялся, извлекая приятные звуки из своего рода механического часослова — пластинок слоновой кости, приделанных к молоточкам, по одному на каждую тройную струну, однако осваивать его было долго, а у меня тем временем зародилась в голове одна мелодия. Поэтому я вернулся к черной арфе — из всего, что тут было, она пока казалась мне самой красивой, — устроился на скамье и принялся наигрывать.

Каково же было мое огорчение, когда я понял, что получается у меня всего-навсего старая песня «Могила неупокоенного мертвеца», только, вообразите себе, в ритме плясовой! Я немного повозился с вариациями, но бросил эту затею: песню о могиле как ни украшай, а слушатели под нее танцевать не станут. Я сдался и просто запел песню на старый лад.

Не успел я сыграть и двух строк, как ощутил, что на меня упала прохладная тень. Но день стоял в разгаре, и в этой стране не водилось теней. Я запел дальше:

Над головой у меня что-то легко прошумело — свистнули в воздухе крылья. На край мраморного бассейна, где цвели лилии, опустился белый голубь, тот самый, которого я видел в лесу. Здесь, среди зелени уютного сада, точно созданного для пташек, он был как нельзя к месту. Голубь уставил на меня янтарные глазки, но я пел себе дальше:

Голубь все смотрел на меня, и вдруг случилось нечто ужасное: глаза его заволокло темной пеленой, а потом из них покатились кровавые капли и градом закапали по мрамору фонтана, окропив алым мягкое оперение голубиной грудки.

Голубь плакал кровавыми слезами.

Пальцы мои замерли на струнах. «Почему? — безмолвно спросил я. — Бедная душенька, что с тобой случилось?»

Ведь у голубя была своя история — я знал это, верно знал. Что сказали королева и охотник тогда в лесу? «Бедный бессловесный голубь. Он — один из моих. Его срок почти истек».

В этом жарком бессолнечном свете меня пронизала холодная дрожь. Может, он был смертным, как и я, и тоже состоял при королеве, и нарушил какой-то запрет, ею наложенный?

— Господин...

За спиной у меня возник невидимый слуга — в воздухе висел поднос, уставленный едой. Может статься, тому виной голубь, но я внезапно ощутил себя гусем, которого откармливают к ярмарке. Впрочем, слуга мой в этом повинен не был. Я со вздохом принял поднос и увидел на нем фрукты, мясо и на диво свежие булочки. Наверно, в земном мире наступил час ужина. После целого дня, полного трудов, там с шутками и смехом садятся за стол, толкуют о том, что произошло за день под солнцем и что будет, когда оно взойдет вновь.

Голубь все еще сидел на мраморном фонтане. Но слезы его иссякли, засохли на оперении, точно затянушиеся крошечные ранки. Я надломил булочку: внутри она была мягкой и белой, как облако. Повинуясь порыву, я бросил несколько крошек на землю поближе к нему. Голубь спорхнул с мраморного бортика, распушил пышный хвост и начал клевать крошки. Но только вот он их не глотал; он вел себя как вежливый гость, который уже где-то отобедал и лишь прикидывается, будто ест.

Меня взяло любопытство — так разбирает оно от скуки калек или школяров, подолгу сидящих взаперти. Будет ли голубь есть хоть что-нибудь? Я бросил ему сначала немного фруктов, чуточку мяса, даже капнул вина. Он, кажется, выпил несколько капель, я не сумел разобрать толком.

Невидимая рука резко дернула поднос.

— Господин, — подал голос невидимый слуга, — если вы намерены баловаться с пищей, это верный знак, что вы сыты и ее можно унести.

В этот миг его альт, ранее то ли мальчишеский, то ли женский, прозвучал совсем как женский, и больше того — как голос строгой нянюшки. Я покрепче ухватил поднос, и голос снова стал любезным, ни мужским, ни женским:

— Будь по-вашему. Тогда оставьте поднос на земле, когда наедитесь.

Белый голубь вспорхнул на карниз крыши, нависавшей над садом. Я дружески кивнул ему, а он в ответ встопорщил перья. Пока я доедал, голубь сидел на крыше.

Может, я бы и попытался сманить его вниз, но тут в двери моих покоев постучали. Поскольку ответить я не мог, то подождал, что предпримет мой слуга. Услышал, как двери отворились, как приглушенно заговорили два голоса, а потом один высокомерно воскликнул:

— Так вот где ты прячешься! Самое подходящее для тебя место, низкое создание.

— Да, господин, — смиренно ответил мой слуга, точно школьник, которого отчитывают.

Разговор этот мне не понравился. Голос незнакомца звучал слишком сурово, а слуга мой отвечал слишком кротко и приниженно.

Но вот что-то звонко хлопнуло — кого-то хлестнули кожаным хлыстом или перчаткой. Я прикусил губы, чтобы не крикнуть «перестаньте!», и выбежал в соседний покой.

На пороге стоял высокий юнец с оленьими глазами, сама невинность, а за спиной у него — дама, окутанная ивой и плющом, и девчушка со скрипучим голоском. Все трое были в зеленом бархате и высоких охотничьих сапогах. Юнец наградил меня обезоруживающей улыбкой.

— Музыкант! Мы нынче утром едем охотиться. Поедешь с нами?

В руке он держал кожаный хлыст. Разумеется, слуга мой так и оставался невидимым, а спросить, что тут случилось, я не мог и вступиться за достоинство невидимки тоже.

— Да, едем с нами! — воскликнула дама, закутанная в плети живого плюща и ивовые ветви. Они же вплетались в зелено-золотой узор по подолу ее плаща.

— Если умеешь скакать верхом, — проскрипела девчушка.

— Музыкант приехал верхом с нашей госпожой, — мягко пожурил ее мальчик. — Мы уж найдем скакуна, который его вынесет.

Эльфы, на первый взгляд, вели себя дружелюбно. Да и причинят ли они мне вред, зная, кому я принадлежу? А мне хотелось получше повидать здешние края и сам замок. Поэтому я кивнул и пошел переодеваться. К моему облегчению, трое эльфов остались ждать меня в соседнем покое.

Высокие охотничьи сапоги среди разложенных одежд я приметил еще с первого раза; теперь я отыскал зеленый бархатный наряд — должно быть, тоже охотничий, не иначе. Он сел на меня как влитой.

— О! — воскликнули эльфы, увидев меня в зеленом. — Великолепно! Едем!

В большом дворе замка разносился перестук копыт. Эльфы собирались на охоту кто на чистокровных скакунах, кто на мулах и козах — для волшебного народца ростом пониже, а кто и на невиданных рогатых зверях с тройными хвостами. Троица в зеленом взялась меня опекать и вскоре нашла мне у коновязи гнедую кобылу. Я не мастер ездить верхом, поскольку редко когда могу себе позволить лошадь, но кобылка изо всех сил старалась выказать послушание. Она с равным успехом могла быть как отпрыском крылатого Пегаса, так и просто заколдованной метлой, но как бы там ни было, а я чувствовал ее живую теплоту и потому в окружении невиданных существ ощущал с ней особое родство. В приливе чувств я понял, что дал ей прозвание Молли.

Юнец с оленьими глазами взлетел на гибкого серого скакуна в яблоках. Ива — на белую лошадь под дамским седлом, а Скрипучка села на чудного и потешного зверя вроде косматого козла с закрученными рогами, который норовил пойти иноходью. Но вот воздух прорезал звонкий зов охотничьего рога, и все вскинули голову. Голос рога отразился от стен замка и унесся на волю, в холмы, призывая нас за собой.

И мы тронулись в путь.

— Вперед, Музыкант! — весело крикнул Олененок, и я изо всех сил сжал руки и колени, когда моя кобылка вместе с остальными вынеслась за ворота и помчалась по мосту, казалось, выстроенному из одного лишь воздуха.

Вокруг меня спешил на охоту волшебный народ: кто высокий, кто низкорослый, кто рогатый, кто одетый листвой, все необузданные и разряженные в зеленое. Кавалькада струилась по просторным холмам, точно по ним тек пестрый гобелен. Вскоре некоторые всадники вырвались вперед, выстроившись узким клином, как наконечник стрелы, а остальные широким веером рассредоточились за ними.

Тут только я спросил себя, на кого мы, собственно, охотимся. Может статься, что и ни на кого: ведь все охотники в кавалькаде безоружны, заметил я. Нет, у нескольких эльфов были при себе длинные серебряные копья. Но все всадники весело голосили и галопом мчались вперед. Я голоса подать не мог, но стремительный свист воздуха пьянил меня. Мы взлетели на склон холма и миновали гребень легко, точно птицы. Снова протрубили рога. Я был как во сне, детском сне о безудержной свободе. Я смеялся, чувствуя, как Молли несет меня плавно, словно волна, чувствуя, что я — часть неистовой эльфийской кавалькады.

По склону мы спускались, почти не замедлив скачки. Тени холмов сомкнулись над нами, и вскоре мы очутились в лесной чаще. Всадники рассыпались по лесу — зелеными пятнышками в пятнистом свете. Они прибавили ходу, и я еще слышал их перекличку, но Молли вскоре отстала, и мы с ней оказались в чаше вдвоем. Я предоставил кобылке самой выбирать дорогу — судя по всему, она знала, куда идти, и легко огибала деревья. Наконец мы очутились на поляне. Здесь из-под земли выбегал звонкий ручей и превращался в озерцо. Кто-то обвел это озерцо каменной стеной. Поляна поросла мхом, усеянным крошечными цветочками. Как тут было не остановиться? Я спешился и пустил Молли напиться. На кромке стены у озерца-колодца что-то блеснуло. Старая глиняная кружка, покрытая блестящей глазурью — там, где ее не покрывала грязь. Лишь бы скоротать время, я окунул кружку в воду, отмыл, наполнил холодной чистой водой. Хотелось попробовать, но пить я не стал.

Внезапно раздался удивительный звук редкостной красоты, от которого встрепенулись все мои чувства. Сколько раз я пытался передать его звоном струн и терпел неудачу! Высокий, нежный, холодный и хрустально-прозрачный, голос самой воды, он пронзил меня сладостной дрожью.

На другом краю поляны стоял незнакомец. Человек, не эльф, мгновенно понял я, хотя он был необычайно высок и хорош собой, — великолепной красоты лицо, широкие плечи, окладистая борода.

— Кто звал меня? — спросил он. Голос его был таким же звучным, как голос воды, и проникал в самое сердце.

Я помотал головой — мол, не могу ответить. Молли заржала, подошла к незнакомцу и ткнулась в него мордой. Он почесал ей нос.

— В этих лесах полно чудес, — сказал он мне, по всей вероятности, из дружелюбия, чтобы показать, что моя немота его не смущает. — Тебе есть нужда во мне?

Я снова помотал головой.

— Верю, человек, — ответил он, и было в его голосе нечто такое, от чего я едва не разрыдался — словно никто раньше мне не верил и никто не говорил со мной от чистого сердца. — Ты, сдается мне, бард и потому всегда говоришь правду. Но иногда правда лишь в молчании. — Он потянулся, расправив могучие плечи воина, и с легкой улыбкой сказал: — Я — не бард. Порой молчание давит на меня, но так должно быть.

В улыбке его была горечь, которая трогала сильнее, чем слезы. Я снял бы с него ношу, если бы только умел. Но все, что я мог — беспомощно протянуть ему кружку с водой.

— Не теперь, еще не время, — ответил он, на сей раз улыбнувшись мне широко и искренне. — Жажда еще не столь велика. Вот когда придет срок, тогда я выпью — и с радостью.

Я поставил кружку на каменную стену.

— И все же ты позвал меня, человек. Ты еще не принадлежишь им весь, но носишь их наряд.

Я оглядел свой зеленый бархат, охотничьи кожаные сапоги. Хотел было объяснить, что он не сумеет мне помочь, как и я — ему.

— Скажи мне лишь одно, — серьезно продолжал бородач. — Когда придет день последней скачки, чью сторону ты примешь? Присоединишься ли к волшебному народу или ко мне — с песней на устах?

Я пересек поляну и преклонил перед ним колени. Взял его руку, прижал к губам, как верный вассал, — слова были ни к чему. Рука его была сильной и теплой. Он потрепал мою опущенную голову.

— Хорошо. Теперь ступай, брат, и передай своей госпоже, что Король все еще ждет. Да сопутствует тебе удача на твоем пути.

Он исчез. Молли разочарованно фыркнула. Пустая кружка покачивалась на поверхности озерца-колодца.

Я обнял Молли за шею, чувствуя шерстистое тепло ее шкуры, вдыхая крепкий и такой успокаивающий лошадиный дух. В земном мире я знавал лордов и королей, знавал тех, кто считался великим; но рядом с моим собеседником они были все равно что дети или игрушки в детских руках. И все же он казался более, а не менее человечным; в нем не было ничего от эльфов. В нем сильнее, чем в нас, проступало все, что присуще нам: любовь, вера, храбрость, терпение, щедрость, но он выжег в себе все мелкие страсти, выжег таким огнем, о котором я и помыслить не смел. Я сохранил память о нем в глубине души — пусть он останется там алым угольком в истинном пламени моего сердца, среди всех призрачно мерцающих чар и чудес Страны эльфов.

Потом я взобрался на гнедую Молли, и мы потихоньку двинулись вперед, и вот поляна уже пропала за деревьями. Конечно, я заблудился; но в кои-то веки это была не моя забота, а Молли, королевы или тех троих, позвавших меня на охоту.

На них-то я вскоре и наткнулся: Олененок, Ива и Скрипучка с несколькими спутниками сидели кружком на пнях и пили из серебряных фляжек, пока их кони щипали траву поблизости.

— О! — радостно воскликнули они, когда я показался из чащи, но ничуть не удивились моему появлению. — Вот и Музыкант! Охота закончена. Присядь с нами.

Я послушно спешился. Перед глазами у меня все еще стоял величественный облик Короля, и в сравнении с ним эльфы казались хрупкими и бестелесными. Должно быть, они и сами это почувствовали и потянулись ко мне, будто я был пылающим огнем средь зимней стужи. Я вспомнил слова королевы о золотом тепле, источаемом смертными, и едва не пожалел волшебный народ.

— Пить хочешь? — Олененок протянул мне фляжку. Я всей кожей ощутил, с каким острым интересом остальные ждали, попадусь ли я на приманку. Он наверняка знал, что я откажусь от угощения; но, думаю, не устоял перед соблазном потешиться надо мной, человеком, потому-то и в день моего прибытия спрашивал, как меня зовут.

— О нет, — Ива лениво отмахнулась от фляжки. — Музыканту ни к чему твое дурацкое питье. Он — сын монаха и прекрасной принцессы, и он куда смекалистее тебя.

— Откуда ты знаешь, кто он родом?

— Королева сказала.

— Лгунья.

— Довольно, — прервала их зеленоволосая дама с пальцами, словно древесные корни. — Стоит ли спорить в такой чудесный день? Лучше спляшем.

— Лошади помешают.

— Отправим их домой. А сами дойдем пешком, охота ведь все равно закончилась.

— Что-то поймали?

— Да, но пришлось отпустить на волю.

— Зачем возвращаться домой — отправимся лучше в горы.

Олененок метнул на меня хитрый взгляд:

— Давайте подбросим подменыша.

— Нет, нет, — настаивала зеленоволосая, — лучше спляшем. Готова ручаться, Музыкант нам сыграет.

— Без лютни? — коварно спросил Олененок.

Да, представь себе, без лютни, подумал я, встал на пень и запел:

То была старинная плясовая времен моей юности — я частенько играл ее на скрипке или лютне. Но во времена моего детства под рукой не всегда находился инструмент, и потому плясовые попросту пели — с любыми, пусть и грубыми, словами, какие нравились публике. Петь плясовые — задачка не из легких, ведь они быстрые и ритмичные, и нужно уметь рассчитывать дыхание, чтобы не нарушить ритм.

Эльфы кивали в такт — они все быстро уловили ритм. А потом закружились вокруг меня в танце, словно стройные деревья, приземистые кусты, камни и цветы, такие земные и такие чудесные. Они исполняли неведомый мне танец, но уловили душу песни, танцевали, следуя взмывам и замираниям моего голоса, в такт пульсу, который бился в певце и в песне.

Они танцевали вокруг меня, а я как наяву увидел череду празднований Йоля во времена своего детства: как гости пускались в пляс в доме моих родителей, а крепкая старуха, взобравшись на стол, выкликала тут же сочиненные куплетцы обо всех присутствующих.

Я закрывал глаза и видел их всех как живых, Гарри, Джил, Лиззи и хорошенькую Сьюзен, видел каждую капельку пота, что катилась по их лицам, и ленты в волосах женщин. Тогда я был совсем малышом и, устав скакать среди танцоров, забрался под стол и сидел там, слушая пение старухи. Теперь я вспомнил каждое слово из ее куплетов — и соленые намеки, которые тогда не умел понять, и бессмысленные словечки, которые она выпевала под музыку, когда слова у нее иссякали. Я вырос и стал совсем другим музыкантом, играющим совсем другую музыку в запредельном мире, но в каком-то смысле теперь я стал и этой старухой тоже. Музыка так отчетливо навеяла на меня видения прошлого, что ноздри мне защекотал терпкий запах нарезанных сосновых ветвей, медово-розмариновый аромат заздравной чаши с пуншем, дух пижмы и лаванды, набросанных на пол и затоптанных танцорами...

Открыв глаза, я снова очутился в зеленом мире Страны эльфов, и вокруг меня в такт музыке смертных притопывали и раскачивались фантастические существа. И в их кругу возник тот самый темноволосый охотник, брат королевы.

Видение прошлого мгновенно лопнуло, как мыльный пузырь. Рядом с охотником прочие казались бестелеснее, призрачнее, а он отчетливо проступал из воздуха, и его губы и брови ярко алели.

— Итак, Томас... — произнес он.

Впервые я ощутил, какую власть надо мной имеет имя, произнесенное эльфом. Может быть, я уже слишком долго пробыл в Стране эльфов и здешние чары опутали меня. Может быть, я так отвык слышать свое истинное имя, а не прозвище Музыкант, что теперь оно звучало для меня дружеским зовом. Как бы там ни было, я прислушался. А когда он, как до того королева, сказал: «Пойдем, Томас», я последовал за ним прочь с поляны, по тропинке через лес, к ручейку.

Охотник уселся на валун, бросая камушки в ручей, повел такую речь:

— Жил на свете рыцарь. Женился он на прекрасной и умной девушке, родилось у них дитя, и жили они счастливо. Одно только помешало их счастью: мать его жены была ревнива и позавидовала, что дочке с мужем живется лучше, чем с нею. Наняла она шайку негодяев, те напали на дом супругов и убили рыцаря и его дитя. Мать решила, что теперь дочь вернется к ней. Но дочь похоронила своих убитых, а затем сделала нечто странное. Она остригла свои длинные каштановые волосы, облачилась в одежды мужа и пустилась в дорогу. Много дней шла она и вот пришла к королевскому двору. Но она явилась не искать правосудия, а поступить на службу, и попала в свиту к самому королю. Шли годы, и служила она так верно и хорошо, что дослужилась до сенешаля. А теперь отгадай, Томас: что стало с рыцарем?

Договорив, он бросил в ручей последний камушек, и тот ушел под воду с громким «бульк».

«Рыцарь мертв и погребен», — подумал я, но знал, что это неверный ответ и должен быть другой. Но все же и я поднял камушек и бросил в ручей. Вот радость, вот облегчение — он тоже громко булькнул. Что мне было до загадки Охотника? Я не эльф; пусть себе тешится играми с королевой и ее свитой — то не мои игры.

Однако вопрос ждал ответа, в ткани сущего открылась прореха, а в любой прорехе, дыре, прорези есть нечто такое, что не дает покоя человеку с характером. Хочется закрыть ее, залатать, заполнить. Я слыхал со слов эльфов, что у нас, людей, есть величайшая сила, но она же и величайшая слабость — это любопытство, которое ведет к выдумкам. Сами эльфы не мастера лгать, они и рассказывать истории не мастера — вернее, они рассказывают не то, что мы именуем историями: большая часть их рассказов не выдумки, ведь в Стране эльфов вокруг столько чудес, что выдумывать чудесное нужды нет.

Охотник встал, стряхнул листья со своего зеленого бархатного наряда и протяжно свистнул в два пальца. Из-за деревьев ко мне рысцой подбежала Молли, я оседлал ее и поехал прочь. Разумеется, я мог и уклониться от вызова, брошенного Охотником, и думал так и поступить. Даже если я отгадаю загадку, произнести ее не смогу, придется ее пропеть, что за нелепость! Но если в своих приключениях я вдруг да наткнусь на разгадку... хотелось бы узнать, какова она. Любопытную историю рассказал мне Охотник.

Молли знала дорогу в замок. К счастью, ворота были распахнуты, и мне не пришлось проверять, сумеет ли моя гнедая кобылка перелететь через стену, как королевский скакун. Едва я спешился, ко мне подошел какой-то эльф и сказал, что королева ожидает меня в башне. Да, там она и ждала — в просторном круглом покое, залитом эльфийским солнечным светом. Королева сидела за пяльцами — самая что ни на есть домашняя картина; но тут я разглядел, чем она занята: ее пальцы выпарывали нитки из какой-то вышивки, столь плотной, что так сразу не скажешь, если выдернуть нитку, рассыплется ли весь узор, или только один цвет, или же одинокая ниточка просто повиснет на пяльцах. Больше того, я не сумел понять, что за картинка или узор там были вышиты, если вообще были, так сейчас перепутались разноцветные петли выдернутых нитей. Но королева занималась пяльцами в свое удовольствие — может, играла, а может, и колдовала.

Невысокий эльф наигрывал для нее на лютне. Играет так себе, подумал я, обыкновенная эльфийская музыка, в которой толком нет мелодии.

Королева подставила мне лицо для поцелуя — тоже очень по-домашнему.

— Охотился, Томас?

Как всегда, я не сразу припомнил, что ей-то я отвечать могу.

— Да, кажется, только так и не узнал, на какую дичь. Но повстречал Короля, Который Ждет; а Охотник вовсю называл меня по имени.

— Вот оно что, — она на миг задумалась. Прикоснулась к моей кисти, прислушалась, скривилась. — Поосторожнее с ним. Вреда он тебе не причинит, но сумеет заманить в ловушку, если сглупишь.

— Но зачем ему? Ты ведь говорила, Охотнику нет дела до людей?

Повернувшись, королева жестом выслала лютниста вон.

— Ты мой, и потому ему есть до тебя дело. Боюсь, тут я помешать бессильна. Может статься... — Она со вздохом выдернула из вышивки еще нитку, — что он попросту скучает. С ним это порой случается.

Я вновь поцеловал ее.

— Вот ты никогда не скучаешь.

— Нет, и ты об этом заботишься, — довольно проворковала она, отвечая на мои поцелуи.

— Тебя я буду занимать с радостью, но Охотника — никогда. Королева всей Страны эльфов... отчего ты не скажешь мне имя Охотника? Оно меня занимает.

— Нет, Томас, и не жди — смертный никогда не узнает имя лорда эльфийской страны.

Я высвободился, отстранившись от ее опьяняющего аромата, и прислонился к нагретой каменной стене.

— Тогда и не жди, чтобы смертный занимал королеву эльфов.

Моя госпожа выдернула еще одну нитку.

— Довольно, — в голосе ее звенел лед. С пялец повисла синяя петля. — Тебе вовсе не нужно знать имя Охотника. Поди сюда, Томас.

— Я здесь совсем беспомощен и одинок, — сказал я, всей спиной ощущая шероховатую твердость камня.

— У тебя есть я. Иди же ко мне.

— Мне одиноко, — сказал я, не трогаясь с места. — И я все время сбит с толку. Прислужника я не могу увидеть, а с врагом — заговорить.

— У тебя есть я, — сказала она. — Чего тебе больше?

— Ничего... если бы только я всегда мог быть с тобой. — Сначала я произнес эти слова угрюмо, но потом вдруг ощутил все таящееся в них чудо. «Если бы только я всегда мог быть с тобой». Так просто. Отчего я раньше этого не понимал?

— Поди сюда, — повторила она, теперь источая тепло и ласку, и меня к ней так и потянуло. Королева эльфов обвила меня руками, расцеловала — в щеки, в лоб, в волосы. — Всегда приходи ко мне. Вот мое кольцо, — она положила его мне в ладонь. — Когда я тебе понадоблюсь, подуй на него, и я тотчас пришлю за тобой.

Молчаливо, одними губами я отблагодарил ее, осыпал ее благоуханную кожу тысячью поцелуев.

— Знаю, тебе одиноко. Знаю, тебе тут тяжко. Томас, мой Томас...

Обвитый ее руками, окутанный ее волосами, я поверил ей. Целовал ее безудержно, и на пике наслаждения вдруг, на мгновение, ощутил, что она понимает меня — и телом, и душой. И заплакал, как плачут мужчины, потому что ощутил, как мимолетно это мгновение — вот уже и ушло.

В тот вечер я снова играл на арфе, но пир был малочисленнее. Охотник отсел от королевы и хотя часто взглядывал на меня, но так ничего и не сказал. О загадке его я уже и позабыл; чувствовал, как горит золотое кольцо королевы у меня на пальце — крошечное манящее объятие, легчайшее сжатие, обещание исполнить слово. Я взглянул на королеву — она блистала даже среди своего великолепного окружения. Я смотрел на нее и знал, что скоро она снова будет моей. Когда я раскланялся с остальными и унес арфу в свои покои и отставил в сторону, я дунул на зеленый, как трава, камень в кольце. Тотчас на пороге моих покоев возник важный эльф. Я проследовал за ним по коридорам замка, снова не узнавая их, они все время менялись, — до самой королевской спальни, и госпожа моя уже ожидала меня, и платье ее было расстегнуто.

— Видишь? — сказала она. — Я здесь, Томас.

Наутро я проснулся у себя — свежий, словно проспал много часов подряд. Может статься, по меркам смертных я спал день, а то и два. Я встал, позавтракал, искупался в мраморном бассейне среди лилий. Прислужник-невидимка подал мне пушистое полотенце. Вытершись, я прошел в ту комнату, где хранились музыкальные инструменты и наряды. Если не считать зеленого бархата, который полагалось надевать на охоту, похоже, каждый здесь носил что и когда пожелает, ведь время текло так незаметно. Довольный, я изучил весь свой обширный гардероб. И вот что занятно: какого бы цвета ни был тот или иной наряд, а среди них имелись все, от медного и гранатового, как земля, до синего, как небо и глубокие тени, но в разном освещении все эти одежды нет-нет да и отливали оттенком зелени, будто кроме утка и основы в ткань вплетена была еще некая третья таинственная нить.

Сегодня я выбрал самую изысканную парчу, мерцающий шелк и мягчайший лен и не спеша облачился в рубашку, тунику, чулки, длинную пелланду, шапочку, подпоясался кушаком... До кончиков вышитых туфель я был сама роскошь. Потом подул на кольцо и отправился к королеве, чтобы она сняла с меня все эти одежды. Она всегда откликалась на зов, когда я желал ее видеть.

У себя, в одиночестве, я учился плавать в мраморном бассейне среди лилий; освоил несколько неведомых инструментов и сложил новые песни, чтобы петь королеве и ее свите на пирах, или на лужайках, или в бесчисленных садах, где никогда не знаешь, утро тебя встретит или вечер. Но если мне надоедало одиночество, послушный слуга-невидимка и разговоры с эльфами, которым я не мог ответить ни слова, тогда дымка моего вздоха ложилась на зеленый камень кольца, и королева тотчас посылала за мной. Она ждала меня в постели, в башне, в саду, она прогуливалась под фруктовыми деревьями. Она всегда раскрывала мне объятия, и тело ее неизменно было как спелый плод, как благоуханные пряности.

Вскоре я уже ни дня не мог обойтись без нее: и ни музицирование в саду, ни чудеса и красоты Страны эльфов не дарили мне такого блаженства, как ее голос, кожа, прикосновения. Арфа моя пылилась без дела, в молчании, я не складывал новых песен. Ведь зачем новые песни, если в моих объятиях трепещет та, о которой все песни на свете?

Однажды мы очутились в густой траве под деревьями — неподалеку от того луга, по которому бродили влюбленные из древних преданий, навек погруженные в счастливую безмятежность. Мы стояли под сенью высоких деревьев и молча любовались, как они проплывают мимо и как светятся их лица, — и вот отвели глаза от этого сияния и вернулись в густую траву, к своему безмятежному блаженству.

До краев полный кипучей жизнью, я спросил королеву:

— Мертвые возвращаются сюда, чтобы обрести счастье после смерти?

— Нет, — ответила она, отводя прядь с моего лица — волосы у меня здесь отрастали быстро. — Ты говоришь о рае, Томас. Дорогу туда я тебе уже показала.

— Не богохульствуй, — откликнулся я, заподозрив, будто она шутит о том, над чем подтрунивать не полагается. — Когда?

— В Ином саду: помнишь тернистую дорогу, по которой, как ты решил, никому не пройти?

— Будет тебе! Неужто ты хочешь сказать, что, избери я ту дорогу, я бы добрался до рая и очутился среди святых?

— Нет, — усмехнулась она. — Ты — нет.

Я щекотал ее, пока она не захихикала, и только тогда королева добавила:

— Но немногим в жизни предоставляют столь ясный выбор.

— И все же те, на лугу, — настаивал я, — ведь в Срединном мире все они мертвы?

— О да, и давным-давно. — Она потянула меня за волосы, накрутила прядь на палец. — Но довольно вопросов, Томас. Умершие приходят сюда не за счастьем — если и приходят, то по иным причинам.

— По каким? — тяжело дыша, я пытался устоять перед ее чарами и выведать хоть что-то еще.

— Не чтобы жить — ты ведь не захотел бы провести здесь всю Вечность?

— Я бы не против, — нежно промурлыкал я ей на ушко.

— Нет, — строго сказала она. — Ты заблуждаешься. Случись такое, тебе пришлось бы здесь несладко. Наши края не годятся человеческой душе — покоя она здесь не найдет. Если только ты не таков, как Король-из-Леса — он испустил свой последний вздох не в Срединных землях... но даже он заплатил за это высокую цену. Да, умершие порой находят сюда дорогу, но ищут они не счастья — не того, что ты понимаешь под счастьем. И поверь, ты не пожелал бы заплатить ту цену, что платят они. — Она рассмеялась и притянула меня к себе, чтобы я лег сверху. — Но разве они не отрада для глаз, эти нежные влюбленные на зеленом лугу? Они — герои песен, трогательных песен о любви и судьбе, над которыми плачут даже закаленные воины. Быть может, настанет день, когда и мы с тобой превратимся в еще одну чету на лугу. Ты хотел бы стать песней, Томас? И когда-нибудь услышать в пиршественном зале, как поют твою историю: как ты семь лет любил королеву прекрасной Страны эльфов и потом наконец вернулся в Срединные земли совсем не тем, что был?

— А я вернусь? — сорвалось у меня с губ. — И не тем, что был?

— Ты уже не тот, что был, — беспечно ответила она. — И когда придет твой срок уходить, изменишься еще больше.

— Я скажу тебе, какую песню сложат об этом, — поддразнил я ее, стараясь не думать о доме. — Томас-Бард возвратился в мир людей, а королева вздыхала и тосковала по нему, и наконец пришлось ей...

Она приложила палец к моим губам. В глазах ее была полночная синева.

— Ах, тщеславный Томас. Все мои смертные возлюбленные — ветер в холмах, прах в лугах. Ты хотел бы стать единственным исключением, превзойти их всех в любовных чарах?

— Разумеется, — отозвался я. — Почему бы и нет?

— Самонадеянный смертный... — Она ласкала меня, а глаза ее лучились смехом. — Вот превращу тебя в лещину, и будешь вековать свой срок, принося орехи.

— Если госпожа полагает, будто в таком виде я принесу больше всего пользы... Если она в этом совершенно убеждена, то не стать ли мне единственной на свете музыкальной лещиной?

— Нет, — тихо ответила она, — нет, не стать...

И больше мы уже ни о чем не говорили.

* * *

Может статься, теперь меня защищало кольцо королевы, а может, что-то новое развеяло скуку Охотника, но он исчез и перестал появляться при дворе. Королева ничего не говорила об этом, однако я сглупил и как-то раз неосторожно пошутил насчет ее брата.

— Наверняка кто-то умудрился вызнать истинное имя Охотника и сманил его прочь. Может, он теперь сидит взаперти у хорошенькой нимфы.

Королева дала мне пощечину. Слегка, но щеку обожгло. Мы лежали в постели нагие — лежали уже давно и не собирались вставать.

— Больше ни слова об истинных именах, — велела она.

И тут я внезапно как наяву увидел Элспет — такой, какой она была в день нашего спора насчет волшебного народа и как его правильно именовать. Воспоминание пронзило меня острой болью: ее голосок, волосы, округлость щеки, обветренные руки... Как давно я видел ее? Как давно не вспоминаю?

В Стране эльфов вести счет дням невозможно. Я знал только, что волосы мои уже отросли ниже лопаток. Но королева и ее свита ничуть не менялись. Они сохраняли юность и красоту, все на свой лад... Только я был смертным, обреченным меняться. У них на глазах я постарею, одряхлею и умру. Впервые в жизни мысль эта ужаснула.

— Госпожа... — Я сжал ее прохладные шелковистые руки. — Взгляни на меня.

Глаза ее, зеленые, как лесная листва, сияли блаженством.

— Я и смотрю, Томас.

— Госпожа, скажи, тот ли я, кого ты когда-то поцеловала под эйлдонским деревом? Или семь лет сжигают мою красоту и, когда срок истечет, ты выгонишь меня за дряхлость и уродство?

— Ни за что, — она поцеловала мои веки. — Ты прекрасен и будешь прекрасен еще много-много лет. Я пожелала, чтобы в Стране эльфов ты не старел.

От ее прикосновения меня сотрясла дрожь. Даже тут мое тело повиновалось ее воле. Со временем я привык к ощущению, что королева постоянно оплетает меня чарами, и научился наслаждаться им. А она перестала скрывать свое колдовство.

— Не страшись утратить красоту, Томас. Пока ты здесь и служишь мне, она при тебе.

Я поцеловал ее руки.

— Красота нужна мне лишь для того, чтобы радовать тебя, госпожа.

— Верно, — довольным голосом промурлыкала она. — Так оно и должно быть.

— А если я прогневаю тебя, — тихонько продолжал я, пока она пробовала на вкус краешек моих губ, — ты нашлешь на меня уродливое обличье или скоротечную старость?

— Все в моей власти. Ты ведь знаешь, что поется в песнях. Но ты не прогневал меня, Томас, ты приносишь мне радость, о, такую радость...

С этими словами мы вновь вознеслись на вершину блаженства, а затем я снова лежал рядом с ней обессиленный. Но королева не дала мне уснуть. Она гладила мои волосы; пальцы ее, точно бабочкины крылья, порхали по моему лицу.

— Скажи мне, когда ты впервые заметил, что твоя красота притягивает женщин?

Я невольно улыбнулся воспоминаниям.

— О... я был тогда совсем юн. Когда мы с дружками стали заглядываться на девиц, остальные жаловались, мол, те на них в ответ не глядят, но ко мне девушки так и льнули.

— М-м-м... и ты не упустил случая воспользоваться своим даром?

— Угу.

— Ты похож на кота, налакавшегося сливок. Кто она была?

Лежа на спине с закрытыми глазами, я поведал королеве о смуглянке Мег, кухарке, и о Лиззи из молочной, и о дочери лудильщика из Инвераллоха. Все они были слишком юны и лишь томились и вздыхали... Я бы и не припомнил этих девиц, но теперь лица их возникли передо мной отчетливо, как наяву; я припомнил их голоса, словечки, выходки, — и свои тоже.

Комната потонула в сумерках. В горле у меня пересохло. Вокруг постели загорелись свечи, и нежная кожа королевы засияла.

— Продолжай, — сказала она.

— Как, еще?

— О, да ты утомился? Бедняжка Томас, тебе надо поесть.

Бордоский виноград, корнуэлльская выпечка и новые поцелуи, и королева отстраняется от меня:

— Нет, нет, — игриво, но упрямо. — Расскажи еще о какой-нибудь давней возлюбленной, а потом уж снова ко мне.

Меня разгневало, что со мной, воспламененным, так играют, но я знал — гневаться на королеву бесполезно.

— О какой?

— О последней. О ком ты думал, когда задумался, что постареешь?

— О тебе.

— Нет. Ты знаешь, о ком я.

— A-а... сельская девушка, дочка фермера. Она так... никто... последняя, одно слово. А вот предпоследняя была сущим сокровищем...

И вместо Элспет я расписал королеве Лилли Драммонд: изгиб губ, родинку на шее, все наши потаенные радости и услады, и рассказал, что я думал о Лилли, но не открывал ей самой.

— И ты потерял ее. Какая жалость! Но твое положение было тогда слишком скромным, а что, по-твоему, сказали бы о тебе, узнай люди о твоем нынешнем?

— Позеленели бы от зависти, — ответил я. — Лилли вышла замуж за знатного вельможу; но я — фаворит королевы.

Есть те, кому нравится, когда их сравниваешь с другими своими возлюбленными — разумеется, в их пользу; есть и те, кто обожает слушать про твои давние любовные похождения. Но королева эльфов добывала из меня мою человеческую суть — как рудокоп, найдя под землей серебряную жилу. Я не пытался отказать ей, да, наверно, и не сумел бы, и черпал удовольствие в том, что доставлял ей радость.

— Тебе случалось лечь с мужчиной? — спросила она.

— Да, один раз.

Она хотела услышать больше.

— Я был молод, любопытен, легко увлекался. Но мне не понравилось — показалось, будто мной попользовались.

— И как это было?

Я рассказал ей. Удивительно, но даже рассказывая, я воспламенился; быть может, причина была в том, как она слушала — мои истории она впитывала точно так же, как впитывала мое тело, насыщая некий пересохший источник у нее внутри. Я говорил, не слушая сам себя, и уснул на полуслове, а может, говорил и во сне.

Когда я проснулся, вокруг была ночная тьма. Королева исчезла. Постель была холодна, не считая скомканной простыни, в которую я завернулся. Во рту у меня пересохло, горло саднило после долгой беседы. Я протянул руку за кувшином, который всегда стоял у постели. И ощутил — на пальце чего-то не хватает.

Кольцо королевы пропало.

Я так и ахнул. Точно слепой арфист, мой старый наставник, я ощупывал свои руки, но они были голы, как у нищего. Обшарил все вокруг себя — быть может, кольцо соскользнуло? — порылся в шелковых простынях, вслушался, не звякнет ли металл во тьме, упав на пол. Но скользкие простыни были холодны и пусты. Сердце мое отчаянно колотилось, и я был один.

Ну конечно, оно слетело с пальца во сне и упало на пол, а я и не заметил. Я сполз с постели на каменный пол, ощупывая каждый дюйм стылого мрамора. Ничего, ничего, ничего.

Нагой, в полной тьме, я поднялся с ложа. Конечно, это всего лишь шутка, испытание. Быть может, кольцо мне больше ни к чему; быть может, теперь довольно просто позвать ее, и она придет.

— Госпожа! — произнес я вслух. В темноте и тишине мой голос прозвучал жалобно. — Госпожа?

Я затаил дыхание. Ни звука, ни дуновения ветерка.

— Госпожа!

Она не пришла. Ее здесь не было. Я до боли стиснул руку на твердом изголовье кровати. Нельзя было кричать таким хриплым, беспомощным голосом. Голосом ребенка — покинутого, растерянного, одинокого.

Я не ребенок. Я сорвал простыни с постели, швырнул на пол, встряхнул их. прислушиваясь, но уже зная, что звон, которого я так жду, не прозвучит. Холод спальни, непроглядная тьма отвечали мне совсем другими звуками; шипяший свист шелков и мое собственное хриплое дыхание казались невыносимо громкими. Я заковылял во мраке к двери и ушиб ногу о какое-то препятствие, которого раньше здесь не помнил. Шаря по стене, наконец нащупал дверную ручку — бронзовую голову сатира, работу горных гномов, — рванул на себя тяжелую дверь и выбрался в холл.

В высокое окно лился эльфийский звездный свет, и длинные тени колонн тянулись через весь холл — сплошь серый камень и серебряные вкрапления на полу. Здесь тоже не было ни души. Слух мне резанул мучительный то ли вздох, то ли вскрик: он вылетел из моего горла. Я на миг задержал дыхание, и еще на миг, чтобы обуздать себя. Меня била дрожь. Я прижал ладони к стене у себя за спиной. Конечно, моя госпожа сейчас явится.

— Все ушли, — сказал кто-то рядом со мной. — Все до единого. Сегодня Ночь плясок.

Голос шел из пустоты, и я сразу понял, кто это. Как ни нелепо, а я поспешно пригладил волосы. Из спальни я выбежал совсем нагим и теперь дрожал от холода, исходившего от каменных стен и пола.

— Нас тут оставили, — сказал мой прислужник-невидимка. — Меня они тоже взять не пожелали. Пойдемте, господин, вам следует прилечь.

Вам следует прилечь... Но я уже ложился, а когда встал — меня покинули. С тех пор, как меня привезли в Страну эльфов, я только и делал, что лежал — и вот к чему это привело. Меня бросили как ненужную вещь, как опустошенный кубок. Только благодаря укоренившейся привычке к молчанию я не выбранил королеву вслух. Взят и брошен женщиной — нет, не женщиной, демоницей. Ведьмой, королевой, в чьих жилах вместо крови текут чары, которая воспламеняет и иссушает, которая черпает удовольствие, бесконечно меняясь... О да, мне следует прилечь, подумал я и рассмеялся, а потом хохот молотом заколотил в мою грудь изнутри и вырвался из горла наружу, и я рухнул наземь под его ударами. Я слышал, как кричу, чувствовал, как надрывается грудь. Я скорчился на полу, в отчаянии обхватил себя руками и ждал, пока все это закончится.

— О, господин, — встревоженно сказал невидимка, — прошу, не надо, не плачьте.

Я и рад был бы не плакать, но этим всхлипам, этим рыданиям не было конца, они были все равно что волшебные монеты из сказок — колдовское золото, к которому нескончаемо липнет все. Я рыдал и рыдал, и грудь ломило от боли. Я ведь музыкант, и голоса у меня хватает надолго.

— Умоляю, господин, не плачьте.

На плечо мне легла маленькая липкая ручка. Рыдания пресеклись, я вздрогнул и вскочил — поскорее стряхнуть с себя это прикосновение.

— О, простите! — пронзительно вскрикнул невидимка и задохнулся от отчаяния, как и я. — Я не буду... простите... прошу вас, простите...

Отчаяние в его голосе задело меня за живое. Я услышал в нем тот же ужас, какой уже слышал, когда ко мне в покои явились трое эльфов. Я, который сам находился здесь в услужении, теперь до слез напугал слугу, несчастного невидимку, покинутого в Ночь плясок даже эльфами. Я, который знал, каково это — служить и бояться...

Я поднял руки, показывая, что страшиться меня не надо, что все хорошо. Дыхание мое все еще прерывалось. Грудь ломило от надрывных рыданий, меня знобило.

— Идемте, господин, — послушно сказал невидимка. Но, напуганный, растерянный, он двинулся вперед, позабыв указать мне, куда идти. Я стоял в оцепенении, как покорная домашняя скотина, и ждал. Наконец он вернулся — в воздухе проплыла горящая свеча.

— Жечь настоящий огонь попусту нам не полагается, — признался он, — но сегодня никто не заметит — некому.

Золотой огонек отбрасывал на стены причудливые тени. Я изо всех сил старался не сводить глаз с пламени свечи, чтобы не смотреть на эту жутковатую пляску, на узоры и фигуры, в которые тени сплетались.

В моих покоях тоже царил мрак, и живой огонек успокаивал душу. Прежде всего я нашел длинное шерстяное одеяние, закутался. Хотелось пить, но кувшин был пуст.

— Ничего, господин, — произнес невидимка. Надо же, он все еще здесь. — Завтра все станет по-прежнему.

В небе над садом стояли крупные, как яблоки, звезды, но мерцали бледно, слабо, не тем ярким отчетливым светом, что всегда. Я взял то единственное, что здесь по-настоящему принадлежало мне — арфу, и сел перебирать струны в саду, под неверными звездами, в теплой душистой эльфийской ночи. Говорить я не мог и потому свою загадку спел.

Точно складывая заклятье, я пропел все песенки-загадки, одну за другой, без отгадок: я бросал вызов эльфийским звездам, не отдавая ничего и ничего не получая в ответ.

Так я и пел до самого рассвета: мрачный это был рассвет, серый, бессолнечный и тусклый.

В тот день королева не прислала за мной. Я уже успел привыкнуть к тому, что, когда жажду видеть свою госпожу, она рядом; а с тех пор, как у меня появилось кольцо, я все сильнее жаждал ее. Без нее я мог лишь есть, спать, отдыхать. Сейчас я попытался в ее отсутствие скоротать время за чем-то другим, но тщетно. Великолепные дворцовые цветы казались мне скучными, музыкальные инструменты — бессловесными голосами и не более того. Я устал от собственного пения, скучал в обществе самого себя. Когда королева была рядом, у меня появлялся дар речи, а когда мы оба умолкали, наши тела и души испытывали иную радость.

Я ничего не мог предпринять, и обратиться было не к кому. Неукротимое желание сжать королеву в объятиях кипело у меня в жилах, я не находил себе места. То и дело притрагивался к пальцу, на котором еще недавно было кольцо; моя госпожа, от которой меня отделяло лишь прикосновение, теперь словно унеслась на далекую луну. Я вышел из своих покоев, побродить по залам и коридорам, но они менялись и менялись до изнеможения, и я побоялся заблудиться. Вдруг королева вот-вот пошлет за мной? Если придет кто-то из слуг, мне нельзя отлучаться, иначе меня не найдут.

Словно зверь в клетке, я метался туда-сюда по своим покоям и ждал, ждал, ждал ее. Эльфы возвратились, я слышал их шаги и голоса в замке. Но ко мне никто не пришел. Когда принесли еду, я поел, хотя не понимал, сколько времени миновало. Весь тот день, всю ночь и весь следующий день я не смыкал глаз — я утратил счет дням, но мне казалось, что день сменялся ночью, потому что свет разгорался и мерк. Когда клонило в сон, я купался в мраморном бассейне. Я боялся уснуть и упустить миг, когда она позовет меня. Сам не свой от беспокойства, я снова принялся за поиски кольца — по всем комнатам. Если найду кольцо, то смогу позвать госпожу и получить то, чего так жажду. Быть может, она затеяла со мной игру и нарочно спрятала кольцо, чтобы отправить меня на охоту? Я перерыл все комнаты, заглядывал во все ящики, выворачивал наизнанку все наряды, опустошал карманы, осматривал верхние полки, искал и среди музыкальных инструментов. Но кольцо королевы так и не нашлось.

Я не мог усидеть на месте, и ноги меня не держали. Арфа валилась из рук, звук струн казался невыносимо пронзительным и резал слух. Даже одежда терзала кожу, терла, тяготила, сковывала. Я вытащил из груды одеяний, сваленных на пол, другой наряд, раньше он мне не попадался — свободную шелковую рубашку с открытым воротом и пышными рукавами; цвета сливок, она лишь на сгибах слегка отливала зеленью; к ней нашлись и такие же штаны. Шелк касался кожи нежнее птичьего перышка, и в этом одеянии я чувствовал себя так, будто оно из воды и ветра.

Когда в дверь постучали, я сидел, привалясь к стене, уткнувшись лбом в ее прохладную твердость. Сердце у меня заколотилось, кровь так и побежала по жилам. В своем просторном шелковом одеянии я чувствовал себя до странности беззащитным, и когда зашагал за слугой к своей возлюбленной, то мне показалось, что я иду по дворцу нагой.

Госпожа сидела у себя в покоях за книгой. Я и не знал, что она умеет читать. Застыл в дверях и ждал. Она протянула мне руку, я подошел, преклонил колени, поцеловал ее.

Королева потрепала меня по волосам.

— Томас... Ты тосковал по мне?

Голос ее пронзил меня как стрела. Я и забыл его мучительную нежность. У меня перехватило дыхание.

— Да... Тосковал... Ты знаешь, что тосковал.

— Мне было не до тебя, — сказала она.

Мне показалось, я тону и выплыву, только если удержусь за ее руку.

— Я люблю тебя, — произнес я, прижимая ее ладонь к щеке. — Умоляю, не поступай так со мной, ты нужна мне.

— Будет, будет, — она погладила меня по голове и привлекла к себе. — Все хорошо.

— Без тебя я как потерянный.

— Да, — сказала она, — я знаю. Но ведь это не так, и ты теперь сам убедился, верно?

— Да, — ответил я и приподнялся — дотронуться до ее плеч, шеи, лица. — Моя прекрасная госпожа, а теперь ты вернешь мне кольцо?

— Нет, Томас. Оно мое и останется у меня; я дала его тебе лишь ненадолго.

Я вскочил и угрожающе навис над ней — такой прелестной и хрупкой.

— Будь ты проклята! Лживая душа, ты... — Я занес кулак, готовясь ударить.

Королева эльфов рассмеялась надо мной.

— Ты решишься, Томас? Неужели?

Рука моя безвольно опустилась.

— Да, я бы ударил тебя. Если бы смог, это удержало бы меня от...

— Но ты не сможешь — и тебе это прекрасно известно. А потому иди ко мне. Растворись во мне, Томас.

Я отшатнулся, и она сказала:

— Ты не сможешь поступить иначе, теперь ты знаешь — не сможешь. Здесь нет твоей вины, и это для тебя облегчение.

Она раскрыла мне объятия, и я послушался и обрел утешение, которое не снилось ребенку, ибо что знает дитя о том, как горюет взрослый мужчина, или о том, какой жаждой он терзается.

— Я люблю тебя, — сказал я королеве.

— Да, — ответила она. — Теперь все хорошо.

Отныне мир стал простым: она рядом — я счастлив, ее нет — я страдаю. Но ничего хорошего в этом не было. Наши встречи были не в моей власти; она обещала прислать за мной — и могла позабыть, или же призывала меня к себе и не отпускала по нескольку дней кряду. Я обожал просто быть рядом, смотреть на ее движения, слышать ее голос. Порой королева позволяла мне побыть подле нее, пока занималась делами, беседовала с подданными; порой я молчал, а иногда играл для них. Иногда мы с ней предавались любви там же, где и раньше, навещая знакомые места, а иногда она рассказывала мне о Стране эльфов или просила поведать что-нибудь о себе и охотно слушала. И смеялась — так, как смеялась только наедине со мной, и никто больше не слышал этот смех.

Но порой она подолгу не звала меня, и тогда я лихорадочно сновал по комнатам, и даже легчайшие шелковые одежды тяготили меня. Я купался среди лилий, я играл на арфе, но все время прислушивался, не раздастся ли долгожданный стук в дверь.

Кольцо с зеленым камнем вернулось к ней на палец. Я было попробовал в шутку отобрать его, затеял с ней борьбу, но, когда попытки мои стали слишком грубы, королева разгневалась, а я испугался, как бы не потерять ее благосклонность. Теперь я остро чувствовал перемены в ее расположении духа и знал, когда она довольна мной, а когда нет. Когда королева бывала мной довольна, то звала меня чаше, и мы оба были счастливы. Но если ее обуревала печаль или тревога, то мне следовало с осторожностью выбирать слова. Когда она бывала беспечна, я мог говорить что угодно — дразнить ее, вышучивать, что-то требовать; однажды я даже спросил, каково ее истинное имя.

— Зови меня Мегги, — улыбка, и она потянулась — знакомая кошачья повадка. — Зови меня Лилли, зови именем любой из тех, что приносила тебе радость.

Меня до дрожи волновало, когда с ее губ слетали нежные словечки и имена из моего прошлого, и волнение было приятным.

— Нет, — расхрабрившись, настаивал я, — так не пойдет. Там, откуда я явился, у всех есть имена. А у вас тут, кажется, ни у кого нет имени, только прозвища по внешности или каким-нибудь свойствам или вроде того. Поневоле подумаешь, будто меня при крещении нарекли Смертным или Музыкантом.

— О да, — засмеялась она. — А ты именуешь моих подданных прозвищами вроде Скрипучка или Древоног. Но у нас так принято, и подобное звучит вполне вежливо. Пойми, крещения здесь не в ходу. Как ты зовешь меня, как обходишься без имени?

— Госпожа, — ответил я, — королева. Не очень романтично.

— Что ж, — отозвалась она, — если ты узнаешь мое истинное имя, романтичного тоже будет мало. Для меня оно звучит безобразно, но тебе-то, мой милый, понравится. Ты, конечно, герой своей собственной сказки, только это не та сказка, в которой герой обманом выведывает чужие секреты в постели. — И она рассмеялась тем самым неповторимым смехом, знакомым лишь мне. — Да послушай только, как это звучит! Любовник — обманщик королевы эльфов!

— Зато получился бы новый поворот, как-никак. Во всех преданиях секреты у возлюбленного выведывает обычно женщина, а не наоборот.

— Это все потому, что вы считаете, будто у смертных женщин нет таких секретов, какие стоило бы таить, — ответила она. — Верно, Томас, ведь у них есть тайны?

— Но не такие, как твои.

Когда я звал ее, то всегда отчаянно, без слов.

* * *

Охотник возвратился.

В пиршественном зале, когда я играл на арфе, пел или сидел за столом с остальными и слушал их беседы, он не сводил с меня глаз. Под его пристальным взглядом я чувствовал себя нагим, чувствовал, будто мое вынужденное молчание говорит о том, что для меня значит королева. И хотя я не из тех, кто спрашивает напрямик, если может выведать окольными путями, с течением времени я уже готов был подойти к нему и откровенно спросить: «Да что тебе от меня надо, наконец?» Мег была права: эльфы нам не чета. В сравнении с эльфом цыган-лудильщик мне и то родная душа.

Охотник сверлил меня взглядом, но не произносил ни слова.

Мне было не по себе, я не знал, что ему от меня надо, и потому мысли мои снова и снова обращались к рассказанной им истории о рыцаре и его вдове, поступившей в услужение королю. В чем разгадка? Что стало с рыцарем?

Мне было совершенно наплевать на загадку Охотника. Я в Стране эльфов не для того, чтобы разгадывать его загадки или чьи бы то ни было еще. Так я полагал поначалу.

Родилось у них дитя, и жили они счастливо... Мать его жены была ревнива и завистлива... Дочь похоронила своих убитых, а затем сделала нечто странное...

Все те тягостные дни напролет я просиживал у себя в покоях и ждал, что меня позовут, но меня не звали, или беспокойно блуждал по холмам вокруг замка: я надеялся прогулками избыть неутоленное желание, а иногда отправлялся на луг, где бродили призрачные влюбленные — мне хотелось побыть подле них, они были счастливее меня.

И вот тогда-то история, поведанная Охотником, вновь пришла мне на память.

Но она явилась не искать правосудия, а поступить на службу... И служила она так верно и хорошо, что дослужилась до сенешаля...

Женился он на прекрасной и умной девушке.

Мне все не удавалось выбросить эту историю из головы. В ней была красота и трагичность; но не было конца. Может, потому-то она и не давала мне покоя. А может, тут таилась причина более скверная, и в ход пошла эльфийская магия. Один раз я уже поддался чарам, когда под эйлдонским деревом поцеловал королеву в губы, хотя она и предупредила, что тело мое покорится ей. Казалось, тогда следовало быть умнее и не попадаться в ловушку, но королева обворожила меня, а я ведь знал сказания и легенды.

К примеру, «Голубой сокол» — эту историю я рассказывал сам. Поехал некий принц охотиться, да на беду привез домой перо голубого сокола, а мачеха наложила на принца заклятие и сказала: «Не знать тебе ни сна, ни покоя, покуда не добудешь мне птицу, из чьего оперения это перо». И пришлось принцу преодолевать страшные опасности и тяготы, пока не исполнил он волю колдуньи-мачехи.

Но и тогда у меня в мыслях не было, что я и сам попал внутрь истории. Опутан ли я чарами Охотника или просто томлюсь от скуки и ожидания?

Следовало спросить об этом королеву, но, когда я был с ней, загадка, Охотник, тайна чар — все казалось пустяками.

Одно только помешало их счастью: мать его жены наняла шайку негодяев...

Но наедине с собой я снова и снова возвращался мыслями к неразгаданной тайне.

Что стало с рыцарем?

Как, скажите на милость, — впрочем, ждать ли милости от Охотника, — мне отыскать отгадку?

Поскольку история не давала мне покоя, я решил поиграть с ней на свой манер. Из нее выйдет начало баллады — печальной истории о зависти и убийстве. Были в ней образы, глубоко меня трогавшие: вот молодая вдова в одиночку хоронит убитого мужа и свое дитя, вот, утомленная долгой дорогой, является к королевскому двору... Я взялся за арфу, коснулся струн и вот уже подбирал мелодию и слова.

Мелодия возникла быстро — печальная, но настойчивая. Я вспомнил о другой истории, которую когда-то слышал, подлинное — о воинах, мечами рывших могилы для павших товарищей.

Мрачно, но годится. А теперь за кровавыми образами представим пронзительную печаль.

Впервые за много дней я обрел душевный покой здесь, у себя в саду. Я закончу эту песню, подумал я с угрюмой решимостью, а потом сыграю ее господину Охотнику на пиру перед всем королевским двором, перед всеми эльфами. Будет знать, как истинные менестрели поступают с загадками!

Только вот как бы начать балладу? В моем распоряжении были обычные зачины: «Жила на свете прекрасная дама», или «Жил на свете храбрый рыцарь», или «Послушайте, добрые люди, о чем я вам пропою...» Нет, не годится, такой сюжет требует необычного зачина. Столь же сильного, как сами стихи, которые у меня уже получились, но тем более нежного, что в балладе речь идет о крови и смерти.

Да, вот так хорошо. Дом, любовь, разлука... Но чего-то недостает. Получается какая-то отстраненность, вся баллада точно далекая картина, которую видишь из другой комнаты. Истинная поэзия не такова. История, рассказанная Охотником, была мне куда ближе — и будь я проклят, если позволю ему оказаться лучшим рассказчиком, чем я! Неужели мне не по силам сложить балладу, встревоженно спросил я себя. Неужели силы мои исчерпаны и все лучшие песни уже в прошлом? Неужели это все, на что я способен?

Разумеется, сложить балладу труднее, чем рассказать историю. Нет, я никогда я не мучился в поисках рифм; напротив, они даются мне слишком просто и нередко грозят испортить сюжет, потому что в рифму просится всякая легковесная чепуха и песня получается незатейливая. Я же искал сейчас такой поворот истории, который бы заставил слушателя ощутить, что он сам — ее часть. Подумав об этом, я рассмеялся.

Как просто! Едва только я сравнил себя с Охотником, следовало сразу понять: вот она, разгадка. Прежде чем мне приходит на ум что-то удачное, я неизменно успеваю возненавидеть себя. Я последую за дамой, проникну ей в сердце, переживу все, что чувстовала она:

Ведь это как-никак ее история — о том, как все, кого она любила, умерли.

Я пел снова и снова, пока не убедился, что заучил наизусть уже сочиненные строки. Я снова и снова повторял мелодию, изменил несколько нот. Я азартно искал новые трюки, украшая мелодию, чтобы она стала богаче.

— Господин, — за спиной у меня возник прислужник-невидимка. — Вот вам поесть.

Но я помотал головой — не хотел отрываться от музыки.

Нет, «переодевшись» — это звучит, как если бы она переодевалась на бал...

Нет, нет, нет. Я заиграл балладу с самого начала; иногда довольно просто пропеть то, что уже готово, и следующая строчка приходит сама собой.

И стала я совсем другой... Но как дальше?

Я даже не услышал, как впорхнул голубь. Но когда с губ моих сорвалась фальшивая нота, я раздраженно вскинул голову и увидел, что птица сидит на краешке мраморного фонтана. Голубь, несомненно, наблюдал за мной.

— Любимый мне построил дом, — снова пропел я, — и мы чудесно жили в нем.

Песня лилась и лилась, и тут голубь снова заплакал кровавыми слезами.

Не нравится музыка, лети себе и сиди на каком-нибудь другом фонтане, сердито подумал я. Но играл дальше:

— И вот она имя свое сменила... И вот ей прежняя жизнь постыла... И вот она в путь далекий пустилась...

— Господин, — настойчиво позвал бесполый голос невидимки, приведя меня в бешенство, — вы непременно должны поесть.

Вспылив, я развернулся, чтобы оттолкнуть поднос, висевший в воздухе, и порезал большой палец фруктовым ножом. Зашипел сквозь зубы — жаль, никак нельзя от души выбранить бестолкового слугу, который так неудачно держал нож! Затряс рукой от боли. Капли крови полетели в воздух. Я прижал подушечку пальца, чтобы унять кровь. К моему удивлению, слуга не спешил с извинениями и перевязать мне руку тоже не торопился. Голубь унял слезы, неуклюже спустился с краешка фонтана на каменные плиты и вперевалку заковылял ко мне, спеша к капле крови — моей крови, — и склонил над ней головку.

Так вот чем питается этот голубь...

Я встал, вздрогнув от страха и отвращения. Хотел отогнать птицу. Подумать только, я дважды сыграл этому голубю отменную балладу!

— Нет, господин! Не надо!

Вскрик слуги не спугнул голубя, но я застыл. Никогда раньше невидимка не смел противоречить или приказывать мне.

Вдруг голубь заговорил.

— Увы, увы, тот день... Элеанор...

То был мужской голос, голос обитателя моих краев.

— Элеанор... настал тот день...

Я едва удержался, чтобы не заговорить с ним. Забыл о ране — рука так и повисла. Белый голубь ковылял ко мне на уродливых лапках, все ближе и ближе, а я замер и ждал. Вот голубь подошел совсем близко к моим ногам и омочил клюв в моей крови — она так и капала у меня с руки.

— Элеанор, Элеанор, любовь моя.

И меня наконец осенило. Моя кровь — вот что дало голубю дар речи. Точно так же было и с призраками древних. Я нажал на ранку, чтобы она приоткрылась и кровоточила сильнее, и алые капли закапали наземь. Голубь пил. Но он все твердил те же горестные слова — и ничего больше.

Я поискал глазами поднос и схватил нож. Резать пальцы было нельзя — мне ведь еще играть на арфе. Поэтому я вскрыл жилу, как лекарь, когда делает кровопускание. Кровь так и полилась на каменные плиты, и голубь жадно припал к ней.

— Время... — жалобно простонал он. — Время уходит, срок мой истекает. Мне не добиться, чтобы они увидели... чтобы они услышали... Элеанор, любовь моя, радость моего сердца... ради тебя я отказался от дороги в рай, ради тебя пересек кровавую реку, ради тебя ношу это обличье и вскоре утрачу душу, ради тебя, ради тебя, тебя, тебя-я-я-я...

Человеческий голос превратился в голубиный стон.

Я сделал еще надрез; но, кажется, теперь я уже знал всю историю и понял разгадку.

— Я не мог перенести, как она плакала на моей могиле... Мой неупокоенный дух пылал жаждой мщения и мучился жалостью... Месть, месть... ее мать должна умереть, умереть... Моя Элеанор должна жить, жить... к ней должны вернуться молодость и женское обличье...

Жил на свете рыцарь. Женился он на прекрасной и умной девушке... и жили они счастливо...

Она обрезала волосы, сменила имя Элеанор Прекрасной на...

Так вот ты каков, Охотник со своими загадками! Что стало с рыцарем, спрашиваешь ты? Ты гнал его по всему эльфийскому лесу, гнал на своем вороном коне, лживый негодяй!

Я снова надрезал руку. Я не лекарь и опасался, как бы не потерять сразу много крови.

— Им никак не увидеть, им никак не услышать... Я могу орошать землю кровавыми слезами, но мне не произнести ни слова. Я мертв, Элеанор, мертв, беспомощен, я не могу тебе помочь, мертв и бессилен, и время мое на исходе.

— Время еще есть! — пронзительно и пылко вскрикнул мой слуга-невидимка. — Ты не понимаешь. Тебе нужно вернуться в Срединные земли, где годы идут медленно. Тогда у тебя еще останется время.

Но пусть даже он получит все время в мире, что ему с того, если бедняжка лишен дара речи? Бедный безголосый голубь... ты обхохочешься, если увидишь его...

Дай ему голос Томаса...

Я охотно ссудил бы ему свой голос; но ведь и я здесь лишен дара речи — у меня остается только дар песни.

Я мог сложить для него эту песню. И только. Но если устроить так, чтобы король, у которого Элеанор служит сенешалем, услышал песню и узнал правду, если мать Элеанор изобличат и правосудие свершится, тогда рыцарь обретет покой и заклятие спадет с него.

Лишенный дара речи, я не мог растолковать им все это, а потому взял арфу и заиграл новую песню, чтобы выразить свое желание.

— Да, — срывающимся голосом сказал мой слуга. — Возвращайся, а Томас закончит твою песню. Мы отыщем способ. Не отчаивайся.

Томас? Теперь невидимку как подменили — он был полон сострадания и твердости. Разумеется, он знал мое имя; должно быть, ему сообщила королева или даже Охотник. Да и какая разница; чьи бы распоряжения ни передавал мне невидимка, главное, что сейчас мы оба на стороне рыцаря.

Теперь я знал ответ на загадку Охотника. Но ответ этот порождал еще больше вопросов. Когда мы с королевой встретили Охотника в лесу, яснее ясного было, что ему надо от голубя. Охотник хотел, чтобы рыцарю не удалась его затея и чтобы душа бедняги осталась плененной в голубином тельце, и тот пал бы от стрелы Охотника. Всем известно, что эльфы забавляются охотой на неупокоенные человеческие души: в наших краях призраки мучают живых, а здесь эльфы точно так же мучают наших призраков. Быть может, на своих землях у эльфов охота идет еще лучше.

Итак, душа убитого рыцаря отыскала путь в Страну эльфов и заключила своего рода сделку с некой здешней силой, ища, кто поможет рыцарю отомстить. Судя по всему, рыцарь не по своей воле выбрал обличье бессловесного голубя — вернее всего, его обманом завлекли в эту ловушку. Рыцарю отвели некий срок, за который он должен был отомстить за зло, причиненное ему и его Элеанор. Если он не поспеет к сроку, то не обретет покоя и станет добычей эльфов. О том, что станется с его душой, если Охотник подстрелит голубя, мне и думать не хотелось.

Но отчего и зачем эльфийский лорд загадал мне эту загадку? Он наверняка знал, что я захочу помочь. Все, что я предприму, будет противоречить его цели. Быть может, он просто решил позабавиться, наблюдая, как я терплю неудачу? Если только...

...если только он не знает, что голубь нашел меня. Ведь без голубя я нипочем бы не восстановил всю историю так легко и быстро.

Если Охотник думал досадить мне или отвлечь меня от королевы, затея ему удалась. Но знал ли он, что я чудом разгадал все? Выдать меня Охотнику мог слуга-неведимка, но он на нашей стороне, с нами, смертными душами.

На нашей стороне... Однако что я в силах сделать, кроме как слушать и складывать строки? Я не маг, не владею эльфийскими чарами. Мне необходимо время, чтобы поразмыслить, чтобы закончить балладу об Элеанор. Любопытно, красавица ли она?

— Король любит ее, — внезапно произнес голубь. — Любит свой цветок из числа свиты. Я сидел у нее за окном. Она плачет по ночам. Элеанор, время на исходе.

Потом склонил голову набок — ни дать ни взять обыкновенный голубь, какие водятся в садах, и улетел.

Я с трудом поднялся — после кровопускания мне было дурно. Дрожащей рукой принял у невидимки кубок сидра, осушил залпом. На руку страшно был смотреть — вся в засохшей крови и ссадинах там, где я попал мимо жилы. Я омыл руку в фонтане, и холодная вода уняла кровь, которая еще сочилась из порезов. Хотел было вновь заняться песней, но внезапно меня охватила усталость — такая, что я едва шевелился. Убрав арфу, я разделся, чтобы лечь в постель.

Вот тут-то королева и прислала за мной.

* * *

Я облачился в длинное одеяние и пошел по залам и коридорам за ее посыльным. Он привел меня к ней в беседку — наполовину комнату, наполовину сад, всю в розах и вьюнке, жимолости и жасмине; они шпалерами росли по стенам, образуя живой благоуханный купол. Королева раскинулась под этим цветочным потолком, едва прикрытая легчайшим шелком, облегавшим все тело и таким прозрачным, что сквозь него просвечивала кожа. Она распахнула мне объятия, и я накинулся на нее в отчаянном порыве страсти, какая охватывает только на грани изнеможения. Разум мой и так мутился, а ее касания и мои чувства заставили меня напрочь забыть о голубе. Я уснул, прижимаясь к ней. А проснулся от того, что королева гладила меня по руке — там, где кожа всего нежнее, с внутренней стороны. Пальцы ее скользнули по подсохшим ссадинам.

— Томас, — с нежной строгостью сказала она, — мне это не по нраву. Ты хворал, или кто-то из моей свиты дурно обошелся с тобой, или ты поил своей кровью призраков, Томас?

Я не знал, что отвечать. Но руки ее гладили и гладили мою кожу, и, кажется, сейчас госпожа не требовала ответа. И призрак несчастного рыцаря отдалился — я не мог думать о нем, очутившись в ее нежной хватке, когда меня окутывало ее благоуханное тепло, крепко обвивали ее ослепительно белоснежные руки. Но вот он я — в объятиях самого воплощения Страны эльфов, и кто поможет нам с призраком, если не королева? Тогда, в лесной чаще, она посмотрела на голубя с добротой или хотела тем самым лишь позлить Охотника? Если так и если Охотник это понял, то, едва я заведу речь о голубе, госпожа разгневается. Уже хотя бы поэтому мне стоит помолчать. Сейчас меня ужасала мысль, что ее нежные объятия разомкнутся хоть на миг. Если Охотник задумал вбить между нами клин...

Я взял ее руки, провел ими по своем телу, вздохнул, чтобы услышать ее вздох. Поединок шел между Охотником и мной, и я пока не хотел, чтобы в эту историю была замешана и госпожа. Вместо того я сам погрузился туда, куда меня влекло, дрожа от знакомой, но всякий раз изумительной новизны.

— Я люблю тебя, — снова и снова твердил я ей, пока слова эти не утратили смысл и не превратились лишь в нечто чувственное, телесное. Она тоже говорила мне ласковые слова, но никогда не говорила, что любит, нет, никогда. Я молил ее произнести их, моя душа превращалась в розу блаженства, розу с острыми шипами. Гордость моя иссякла; никогда прежде я не любил женщину так. Но, разумеется, королева не была женщиной.

* * *

Госпожа строго встряхнула меня, и я очнулся от умиротворенного оцепенения.

— Томас! — резко сказала она. — Отвечай, кому ты отдал кровь!

— Я не... — слова не шли у меня с губ. — Не могу.

От ярости губы у нее сжались в нитку.

— Так вот как ты меня любишь? — спросила она.

Я встретился с ней взглядом. Сейчас ее глаза были голубыми, ледяными.

— Ты ведь знаешь, что любовь здесь ни при чем, — тихонько ответил я.

Она заплакала. Никогда еще я не видел, чтобы она плакала.

— Как ты можешь? Как можешь такое говорить после всего, что сделал?

Она закрыла лицо руками — я осторожно отвел их. Ни слезинки.

— Не пытайся обмануть меня, — отчеканила она. — Не смей вести со мной двойную игру. Здесь ты должен быть предан только мне, служить лишь мне одной и никому другому — или ты позабыл об этом, Музыкант?

— Нет, госпожа.

— Я принимаю тебя на ложе, я делаю все, чтобы тебе было здесь уютно и хорошо. Неужто ты полагаешь, будто я хочу причинить тебе вред? — Теперь в ее голосе звучала мольба. — Судьба твоя в моих руках, от моей воли зависит, заслужишь ли ты возвращение домой. И если ты не доверяешь мне, то на кого еще тебе здесь положиться?

Всё так, всё правда. Но я вдруг подумал о Короле, Который Ждет — не оттого, что он сумел бы мне помочь, но ведь он назвал меня братом. Да, вот с кем нас двое, да еще голубь, несчастный убитый из нашего числа, из числа людей. Да, судьба моя была в руках королевы, и только в них. Но от этого она не делалась человеком.

Имя Охотника вертелось у меня на языке. Обвинить во всем его, и пусть госпожа решает, что делать, и пусть сражаются, как принято у старшего народа. Но нет — это моя битва, не ее.

Я вспомнил, как она сказала тогда в лесной чаще: «Этот голубь из моих». Выходит, рыцарь заключил сделку с королевой? Неужели моя прекрасная госпожа заточила душу убитого в обличье голубя? Быть может, она не думала поступать жестоко; я лучше прочих знал, что она порой смотрит на мир иначе, чем смертные. Правила магии были суровы. Если она сама наложила на рыцаря заклятие, то, возможно, даже ей его не разрушить.

— Итак, Томас?

Выход нашелся легко: у нас, людей, есть свои хитрости, а эльфы могут выучиться притворству, да не все. Съежившись с самым несчастным видом, я припал к ней.

— Да, — притворно всхлипнул я. — Молю, не сердись на меня, я этого не перенесу. Ты нужна мне.

— Что ж, — смягчилась она. — Что ж... но не смей мне лгать, милый. Ради своего же блага. Я вовсе и не сержусь...

— Как ты можешь такое говорить... — Теперь я и правда едва не плакал. — Как ты могла усомниться, что я люблю тебя, что доверяюсь тебе? Ты хочешь, чтобы мое сердце подали тебе на блюде, рассеченным надвое? Я мучаюсь каждую минуту, которую провожу без тебя! Я в жизни не испытывал ничего подобного — ни с кем, никогда. Говорю тебе такое, чего никому никогда не говорил. Что еще ты от меня хочешь?

Я не лгал ни единым словом. Но, говори я в тот миг от всего сердца, никогда бы ничего этого не сказал. Знала королева это или нет, или человеческие страдания щекотали ее эльфийские чувства, но она совершила нечто ужасное — расхохоталась над моим горем. Я затрясся; когда она отняла мои руки от лица, я тоже смеялся. Мы катались по необъятной постели в приступе глупого веселья.

Она отстранилась первой. Усмехнулась мне из-под спутанных волос.

— Что ж, пусть будет так. Только что бы ты ни сделал, не повторяй это снова. Я ведь все узнаю, разумеется.

Разумеется. Но что я мог, кроме как петь?

— Госпожа моя, прелестная госпожа, — сказал я, — неужели ты могла подумать, будто я совершу такое, что ты меня отвергнешь?

Потом я оставался с ней весь тот день или всю ту ночь — по меркам Страны эльфов. А когда возвратился к себе в покои, где стояла вечная предполуденная пора, то раны у меня на руке зажили, и лишь несколько крошечных шрамиков белели там, где кожу взрезало лезвие ножа.

Я снова взялся за ту балладу. Мелодия мне не разонравилась — добрый знак.

Вот тогда-то ко мне и явился Охотник. Он держал за руку мальчика с оленьими глазами, который как-то уже приходил сюда; и оба перебрасывались бесстыдными шутками. Когда я вошел в комнаты из сада, Охотник как раз шлепнул мальчишку.

— Зяблик, подожди снаружи. Вечно ты болтаешь, не закрывая рта.

Мальчик легче перышка порхнул в сторону.

— О, Огненный, как я могу оставить тебя наедине с этим созданием?

— Но меня защитит Томас! — Все как всегда. Охотник забавлялся, называя меня истинным именем. Но тогда кто же «это создание»? Мой бедный прислужник-невидимка?

— Ладно, ступай, но жди неподалеку. Тут тесновато и для одного.

Зяблик выплыл, и незримая рука захлопнула за ним дверь, а я улыбнулся: они с моим невидимкой друг друга не жаловали.

— Ну, Томас... — Охотник, не дожидаясь приглашения, устроился на одном из моих стульев и неспешно закинул длинную ногу на ногу, щеголяя высокими сапогами. — Как подвигается моя загадка?

Я вспылил, но скрыл свои чувства, чтобы не заговорить сгоряча, и лишь покачал головой.

— Ты забыл о ней, забросил ее, отвлекся на что-то поинтереснее? — лениво спросил он. Я знал — он не может мне навредить. Королева этого не допустит. — Что скажешь, Томас? — Говорил он ни дать ни взять как заносчивый учитель с мальчишкой-учеником. Явился без приглашения; я ему не школяр и не позволю, чтобы меня отчитывали в моих собственных покоях.

Но едва я притронулся к дверной ручке, как обжегся.

— Попозже, — невозмутимо произнес Охотник. — Ты не хочешь знать, где я побывал?

В его ладонях возник стеклянный шар. Я никогда не видел такого совершенства. Помимо собственной воли я потянулся к нему — рассмотреть поближе. Внутри светилась картинка — так это всего лишь эльфийская игрушка! Но, когда я пригляделся, картинка ожила. Я словно смотрел на мир людей откуда-то с вершины горы, с высоты орлиного полета. Передо мной предстал юноша с нежными мальчишескими чертами. Он неподвижно стоял посреди розового сада, держа в руках золотую чашу. Пепельно-каштановые волосы его падали почти до плеч, а отменно скроенная одежда облегала тело и стройные ноги. Вдруг он вскинул голову, точно что-то услышал, и взглянул прямо в стеклянный шар, на миг встретившись большими серыми глазами со мной. Затем откуда-то появился холеный мужчина в богатом охотничьем наряде, но разгоряченный и растрепанный, — значит, охота закончилась. Юноша подал своему господину чашу, тот отхлебнул, но все продолжал взбудораженно что-то рассказывать, бурно размахивая руками, возможно, описывал, как ускользнула добыча, и, судя по его жестам, речь шла о птице, хотя, если то была соколиная охота, соколов уже успели рассадить по клеткам. Господин то и дело притрагивался к плечу юноши, подчеркивая сказанное, — пожалуй, слишком часто, на мой предубежденный взгляд. А юноша слушал и слушал, не отводя от него ясных серых глаз.

Наконец охотник и его свита скрылись, и юноша остался в саду один. Минуту-другую он смотрел им вслед, затем вошел в замок и отдал чашу слуге, а сам поднялся по лестнице в маленькую спальню, где и принялся раздеваться. Под мужской одеждой скрывалось женское тело; скверно было, что ее, таившуюся от чужих взоров, мы увидели обнаженной. Да, Элеанор, возлюбленная рыцаря, была прекрасна. Да, она любила короля. Тронутый до глубины души и возмущенный тем, как грубо Охотник нарушил ее тайну, я отвернулся. Но эльфийский лорд одним броском цепко перехватил мою руку и резко сунул стеклянный шар прямо мне под нос.

— Сочный кусочек, верно? Или сородичи тебя больше не привлекают?

В ярости я выхватил у него шар, закрывая ладонью то, что нам видеть не полагалось, и отшвырнул подальше. Шар разбился с таким грохотом и звоном, с каким никогда не бьется стекло.

— Итак, Томас, — не ослабляя железной хватки, прошипел Охотник и потянул меня к себе. Я с силой оттолкнул его, так что он рухнул на пол вместе со стулом. Охотник тотчас пружинисто вскочил, взъерошившись, словно кот.

— Нет!

Он ринулся на меня, но будто завис в воздухе на середине прыжка — вскинул руки, удерживая равновесие. Я не сразу понял, что он борется с моим невидимкой. Охотник изо всех сил отбросил противника; я понял, куда полетел бедняга, потому что видел, как падают стулья и столики. И наконец невидимка ударился о стену, там, где блестели на полу осколки шара.

— Как ты смеешь! — зарычал Охотник. — Как смеешь прикасаться ко мне, отвратительное, уродливое чудовище! — Он повернулся. — Да, мой славный музыкант, чтоб ты знал — красавец и чудовище, вот оно как. Может, ты и служишь королеве, но знаешь ли, что тебе прислуживает урод, на которого никто в Стране эльфов и глядеть не в силах?

Какая разница? Я пробрался к стене и обнял невидимку, чтобы помочь и утешить.

— Трогательно, — ледяным голосом заметил Охотник, задетый этой сценой за живое. Я слышал, как тяжело, хрипло дышит невидимка, сдерживая рыдания. Нащупал грубую ткань рукава, вспомнил ночь, когда, потеряв кольцо королевы, обнаженным дрожал от холода и ужаса в коридоре, но упорно уклонялся от прикосновения слуги.

— А ты знаешь, до чего сейчас дотронешься? Показать тебе, Томас? — спросил Охотник.

— Нет! — пронзительно, по-женски, вскрикнул невидимка. — Господин, вы обещали!

— Обещал, — насмешливо ответил Охотник, к которому уже вернулось самообладание. — Из всех обитателей Страны эльфов на тебя одного никто не может смотреть.

На ощупь невидимка ничем примечательным не выделялся. Щуплые покатые плечи... Я попытался помочь ему встать.

— А какая красота была когда-то...

Щуплые плечи затряслись от рыданий. Невидимка оцепенело замер — и не отталкивал меня, и на ноги не вставал.

— Обещал, — глумливо продолжал Охотник, — и слово свое сдержу — но только если ты не предашь меня. Не то прелестник Томас увидит твое истинное обличье.

Невидимка заплакал навзрыд, как дитя, вырвался и убежал.

— Ну, Томас, — сказал Охотник, — так что стало с рыцарем?

О, я бы много чего сказал ему, если бы только мог... Но, раз говорить было нельзя, я развернулся и, не оглядываясь, вышел в сад. И только тогда, когда услышал, что дверь за ним закрылась, вернулся в свои покои. Расставил по местам опрокинутую мебель, смел осколки стекла. Они помутнели, точно грязная вода. Я сорвал в саду ирисы и какой-то желтый цветок на длинном стебле, поставил в кувшин, чтобы невидимка заметил их, когда вернется.

В ту ночь мне приснился сон — впервые за весь срок в Стране эльфов я запомнил его. Прекрасная Элеанор ступала по крыше замка, посеребренной лунным светом, — с рогаткой в руках, как мальчишка. Она стреляла осколками мутного стекла в белого голубя. Голубем же был я сам, и когда острый, как наконечник стрелы, осколок полетел в меня, я с криком проснулся и сел на постели.

Спальню заливал звездный свет — я никогда раньше его не видел. Цветы в кувшине колыхались: кто-то переставлял их.

— Ой! — воскликнул невидимка, заметив мое пробуждение. Я перевернулся на бок. Сердце все еще колотилось. Теперь сон казался не более чем красивой картиной: лунный свет Срединных земель блестел на осколках стекла, серебрил острые крыши и белую рубашку Элеанор... Но пока я видел сон, он был кошмаром, и я лишь с трудом уснул снова. Задремывая, я почувствовал, как чья-то рука, осторожная и нежная, потихоньку отводит мне волосы со лба; кончики пальцев, едва касаясь, гладили меня по волосам, пока я не уснул.

* * *

Поскольку Охотник не рассказал королеве о том, как наведывался ко мне, я вынужден был сделать это сам. Когда госпожа прислала за мной в следующий раз, я по всем правилам преклонил перед ней колени.

— Эй, Музыкант? — удивленно спросила она. — Что еще такое?

— Ваше величество, — на самый учтивый придворный манер сказал я, — один из ваших людей безо всякой причины ударил моего слугу.

— Охотник, — уверенно решила она. — Я закрою ему доступ в твои покои, Томас, тебе нечего бояться.

— Но мой слуга...

— Не вмешивайся — это их дело.

Я сердито прикусил губу. Сказать ей больше означало выдать себя и историю с загадкой.

— Твои слуги — и мои слуги тоже, — мягко напомнила королева. — И не ты в ответе за их благополучие. — Потом рассмеялась. — Ах, милый мой Томас! Как ты расстроен. Тебе идет отвечать за прислугу. Вылитый молодой лорд. Полагаю, ты не раз видел, как эту роль отменно играют другие. — Она не хотела меня обидеть, но я обиделся. И все же стоял на своем, надеясь хоть отчасти выведать, что скрывается за таинственными словами Охотника.

— Охотник поступил жестоко, госпожа. Он сказал, что мой слуга некогда был хорош собой, но теперь его уродство всех отталкивает и потому он превращен в невидимку.

— Я закрою ему доступ в твои покои, — твердо повторила королева. — Все уладится.

По ее голосу я понял — она не желает более говорить об этом. А потому взял ее белоснежную руку, сильную и гибкую, и поднес к губам.

— Что было нужно Охотнику? — спохватилась она.

— Унизить меня. Он ревнует?

Наконец-то я произнес это.

— Не так, как ты думаешь. — Королева эльфов привлекла меня к себе. — Он не смертный, души у него нет, вернее, есть, но она запечатана в его истинном имени и умрет с ним. — Даже в ее устах это звучало жестоко, и я тоже почувствовал себя жестоким.

— А что он совершает, когда его обуревает алая жажда? — спросил я и с силой поцеловал ее в губы.

— Что он совершает, не столь важно, но то, что он уже совершил, задело бы тебя, Томас, узнай ты об этом.

— Если попросишь, я убью его ради тебя, — сказал я, прижимаясь горячими губами к ее шее.

— Если попытаешься — погибнешь, а я пока не готова потерять тебя, милый Томас... О, не стремись стать героем, мой Музыкант, мой красавец... Все мои герои мертвы: мудрый Осиан и нежный Мананнан...

— Я готов сойти к ним в преисподнюю, — прошептал я ей на ухо, опьянясь одной лишь мыслью погибнуть ради нее.

— Нет, ты не станешь, а если сойдешь, значит, нет на Небесах справедливости. Тебе суждена иная дорога.

Она произнесла это так уверенно, что я замер, все еще приникнув к ней всем телом и не успев добраться до желанной цели под ее богатым нарядом.

— О какой моей дороге ты говоришь? — опустошенно спросил я.

— Я знаю, вот и все, — еле переводя дыхание, она заставила меня склонить голову и поцеловать ее. — Чем больше ты рассказываешь мне, тем больше я узнаю, и твое прошлое превращается передо мной в твое будущее.

— Не понимаю...

— Тебе и не нужно...

Я швырнул ее на подушки.

— Довольно! Хватит твоих загадок!

Расширившиеся глаза полыхнули на меня бесовским желтым огнем, какого я никогда в них не видел.

— Ты хотел бы знать час своей смерти, Музыкант? Скоро узнаю. Очень скоро. Я хочу непременно знать этот час, чтобы не упустить, когда она придет за тобой.

— Перестань... — Было так страшно, что я едва не рассмеялся. — Так дети пугают друг друга историями о призраках, пугаясь и смеясь.

— Я буду с тобой в твой смертный час, Томас...

Меня сковал нестерпимый холод. Королева необузданно целовала мои ледяные губы, пила из них страх смерти, словно нектар. Я не противился — так я расплатился за то, что посмел бросить ей вызов. Ужасно, невыносимо, подумал я. Быть может, такова любовь между эльфами: они вытягивают друг из друга не желание, но страх, холод, гнев, безнадежность, бессилие... Сейчас меня не влекло к ней, но я и не хотел, чтобы она останавливалась.

Порой мне снится то, что она тогда шептала. Королева не унялась, пока я не простерся в изнеможении, едва живой, но так и не сняв одежд. Глаза ее пылали, лицо горело.

— Томас, меня мучает жажда, — сказала она. И настойчиво ласкала меня, пока не воспламенила, и теперь я тешился с ней, как мужчина с чистой девушкой. Потом она раскинулась — сама невинность, волны золотых волос, румянец на шеках. От жара нашей страсти у меня пересохло в горле.

— Радость моя, — сказал я, гладя ее волосы. — Любовь моя...

— О, Томас, — она страстно прижала меня к себе. — Что мне делать, когда ты меня покинешь?

— У нас еще годы и годы, — утешил я ее.

Но она промолчала, и я понял — времени у нас не осталось.

— Идем со мной, — в помрачении сказал я, — будь моей, выходи за меня замуж...

Она раскинула руки, и между ними замерцала радуга. Королева окутала ею нас обоих; цвета радуги переливались и ослепляли.

— Выйдешь за меня замуж, будешь моей, — донесся ее насмешливый голос из радужного кокона, внутри которого мы едва различали друг друга.

Разноцветные переливы заворожили меня, закружили мне голову, я не видел своих рук. не чувствовал тела.

— Сомневаюсь, чтобы ваши смертные девицы чувствовали такое, когда им предлагают руку и сердце, — милым голоском произнесла она. — Лучше перестану. — И радуга погасла в ее ладонях. — Меня никто еще не звал замуж. — добавила королева. — Ты чудак, Музыкант.

— А я никогда и никому еще не предлагал руку и сердце, — холодно ответил я. — Вероятно, ждал королевы Страны эльфов, не меньше. Какая жалость, что ты, похоже, отказываешь мне: ручаюсь, приданое у тебя великолепное.

Каково же было мое изумление, когда королева эльфов спросила:

— А что такое приданое?

Я объяснил.

* * *

Ночью мне вновь приснились Элеанор, голубь и король. Охотнику королева преградила путь в мои покои, но его загадку отсюда было уже не изгнать.

Мне приснилось, что я закончил балладу, Элеанор откуда-то узнала и разучила ее, и вот в полном одиночестве напевала сама себе, подыгрывая на арфе. Сжимая в руках арфу, во сне я сам и был Элеанор, с изящными пальчиками, с нежным телом, и чувствовал, как из глаз моих струятся ее слезы. Проснулся и отер мокрое лицо.

Печальная Элеанор, явившаяся мне во сне... могла бы она выучить мою балладу? А потом спеть ее королю? Вряд ли: пожелай она, чтобы тайна ее была раскрыта, Элеанор отыскала бы сотню способов, и мой ей был ни к чему. Мои слова понесет голубь — ведь он жаждет мести для себя и свободы для Элеанор. Да, он, который так легко проникает из одного мира в другой, отнес бы мои слова, если бы только я сумел дать ему дар речи.

Мой слуга-невидимка теперь снова держался почтительно. Я бы охотно сообщил ему о том, что вступился за него перед королевой, о том, что его забота не осталась незамеченной. Ход с цветами не удался — от него не было проку. Теперь я и без слов чувствовал, здесь невидимка или нет: стоило ему появиться, как-то неуловимо менялся сам воздух. Теперь в его присутствии я старался быть как можно мягче. Когда я сиживал в саду с арфой, играя или напевая, то всегда чуял, что невидимка маячит где-то рядом, особенно если я трудился над балладой об Элеанор. Тогда воздух потрескивал от взволнованного ожидания, от предвкушения; это в радость, когда выступаешь перед публикой, но сущая мука, когда работаешь над песней; и все же я не прогонял слугу.

И вот этот час настал и наяву! Я завершил балладу, теперь в ней рассказывалась вся история, от начала до конца: тут была и ревнивица-мать, и ее жестокий поступок, и погребение рыцаря, и преображенная Элеанор, и королевская благосклонность, и полночные слезы. Пора было звать голубя.

Я заиграл «Могилу неупокоенного мертвеца», и птица тотчас прилетела, шурша крыльями. Я напоил дух несчастного рыцаря своей кровью, и он сказал: «Они охотятся на меня. В лесах. Я здесь, я там, я улетаю. Скоро король услышит обо мне и последует за мной. Скоро, скоро, скоро...»

Когда голос его перешел в воркование, я не стал больше поить голубя, но спел ему всю балладу, прибавив последние строки, сочиненные прямо тут же, экспромтом:

Прямо скажем, их недурно было бы еще отшлифовать, но, по крайней мере, мне удалось зарифмовать разгадку. Теперь оставалось только передать всю историю так, как я ее рассказал; наши с голубем мысли сходились: он полетит в лес, кружить на глазах у охотников, пока не встретит короля; я же дам голубю песню и голос, чтобы ее пропеть.

Разумеется, я охотнее спел бы королю сам, но гораздо легче было дать голос голубю, чем самому раньше срока вернуться в мир людей. К тому же король, которого показал стеклянный шар Охотника, был мне незнаком. Или на Земле прошло слишком много лет, или в мире людей были и другие врата в Страну эльфов. Моя роль заключалась в том, чтобы, разгадав загадку, победить Охотника и освободить голубя от его власти.

Я решил, что будет лучше, если это произойдет в пиршественном зале. Там все услышат пение королевского музыканта, и Охотник будет посрамлен на глазах двора... Но моя победа будет вдвойне слаще, если там же я у него на глазах отпущу на свободу голубя, добыв кровь, которая для этого нужна. Разумеется, я подразумевал напиток, которым они утоляли свою жуткую алую жажду. Если в кубках у них не человеческая кровь, то нечто иное, чтобы насытить свои телесные желания, не сгодится ли оно и призраку? Вполне вероятно, подумал я. Выпрошу немного, если получится; украду, если потребуется; напою голубя вдосталь, чтобы он полетел обратно в Срединные земли и понес туда мою песню.

Я пел, а голубь слушал, застыв неподвижно, как мраморное изваяние. На этот раз он не плакал. Я пропел балладу один раз, другой. Жаль, я не мог сказать птице самое важное — что нельзя пренебрегать повторами, что нельзя делать вдох перед самой последней строчкой. Но я показал ему все эти тонкости.

Слуга-невидимка принес мне вина, и я повторил балладу еще раз. Голубь захлопал крыльями, склонил голову набок, потоптался на бортике фонтана. Я надрезал руку и подождал, пока он напьется крови и обретет голос, и выслушал, как балладу пропел голубь. По спине у меня побежали мурашки. То был не птичий голос, но и не человеческий. Словно флейта ожила и обрела дар речи. Лишь когда затихла последняя нота, голубь заплакал: быть может, ему и самому не верилось, что он умеет так петь.

Говорят, нам дано ощутить тот момент, когда вершится наша судьба. Возможно, причина была в этом, а возможно, я был слишком взволнован от нетерпения. Я не стал дожидаться, пока меня позовут в пиршественный зал. Выбрал самые роскошные шелка и кружева, нарядился, как король певцов, взял арфу и шагнул на порог своих покоев. За спиной у меня тонул в лиловых сумерках сад. Я был уверен, что слуга-невидимка знает путь в пиршественный зал и знает, зачем я туда направляюсь.

Голубой факел поплыл по темным залам. Невидимка болтал без умолку, это было совсем на него непохоже, и пламя колыхалось в такт словами:

— Уж и не знаю, пируют ли они сейчас, господин; нас ведь не звали. Если что, придется подождать, и рано или поздно они появятся в зале. Надо сказать, вы роскошно выглядите, вам такой наряд к лицу. Только не будет ли в нем слишком жарко? Ах, вокруг никого не видать — неужели снова Ночь плясок и время пролетело так быстро?

Нет, сегодня была не Ночь плясок, и в пиршественном зале мы увидели эльфов: крылатых эльфов, которые резвились под потолком среди балок. Рядом с расписными стропилами они казались ожившими украшениями. Двое спланировали вниз, к нам. Их хрупкие крылья в свете факелов блестели точно начищенное серебро.

— Музыкант! Королевский музыкант!

— Явился петь! Будет нам музыка!

— Сыграй нам, Музыкант, — возле меня опустился еще один — высокий, с кудрявыми сиреневыми волосами.

Я покачал головой. Сегодня я намеревался спеть лишь одну песню.

Вверху под потолком зашептали, забормотали. С пола вверх поползли тени, заскользили по нашим фигурам и поднятым лицам. Крылатые эльфы разобрали факелы и пустились кружить с ними между стропил. Их крылья поднимались и опускались так лениво, что пламя факелов даже не вздрагивало; оно сияло призрачными голубыми шарами. Голоса эльфов слились в гул. Он вздымался и стихал в такт их полету. Сосредоточенно, умиротворенно они ткали свой танец из голосов, крыльев и пламени.

Наконец прислужники начали накрывать на столы. Я узнал среди них Горностаю, но никому, даже ей, не подал вида, что замечаю их. А вот слуги косились на меня — ведь мне не полагалось находиться здесь незваным. Они застелили столы скатертями и украсили гирляндами, расставили золотые и серебряные блюда и ветвистые канделябры. Движения их тоже были своего рода танцем, таким же изящным, как у крылатых танцоров под потолком.

Когда на пир начали стекаться придворные, я встал посреди зала и стоял с арфой в руках, неподвижно, а они огибали меня и разглядывали с любопытством, но без удивления. Уже разнесся слух, что я пришел на пир.

Высокие и приземистые, веселые и мрачные, серьезные и радостные, все они рассаживались за столами вдоль стен. Последними появились эльфы из числа королевской свиты, величественные, изящные — они именовали ее «сестрицей», хотя не приходились ей родней. Охотник сегодня был в красном, которое шло к его бровям и губам, а волосы казались темнее ночи. Он вел под руку королеву в золотой парче — даже при мертвенном свете факелов она сияла как солнце.

Я не отвел взгляда и пристально наблюдал, как они усаживаются за стол. Королеве нравилось нахваливать мою красоту, но в сравнении с ее спутниками-эльфами я чувствовал себя по-земному грубым, и даже собственный эльфийский наряд казался мне лишь жалкой уродливой подделкой.

Не было ни жонглеров, ни танцоров, ни музыкантов — развлекать пирующих предстояло лишь мне. Я молча ждал, пока все не приступили к трапезе, и чувствовал, что со всех сторон на меня то и дело бросают внимательные взгляды. В пиршественном зале стояла удивительная тишина — словно и не было здесь целой толпы гостей.

Охотник так и сиял. Несколько раз поймав его взгляд, я прочитал в нем самодовольство — и еще ту самую загадку. Я с трудом удерживался, чтобы тотчас же не выкрикнуть ответ.

Королева меня будто и не замечала. Что ж, при всех пусть ведет себя как угодно.

Я устал стоять посреди пиршественного зала и мрачно думал о том, много ли времени утекло для меня, смертного, пока эльфы не спеша угощались. Но опытный менестрель знает, когда приходит его час петь.

Он наступил, когда унесли первую перемену блюд. Теперь эльфы насытились и готовы были обратить на меня внимание. Я придвинул к себе стульчик, оперся на него ногой, чтобы удобнее было держать арфу, и запел.

С первым же звуком струн в пиршественном зале воцарилась тишина: сегодня слушателей не понадобилось призывать к молчанию. Призвав на помощь все чары своего голоса, я запел, и первые строки баллады чисто, нежно и жалобно разнеслись по всему залу, до самых дальних уголков.

Я плыл по волне песни и не поддавался соблазну посмотреть, с каким лицом слушает меня Охотник. Нет, я весь погрузился в балладу и разворачивал историю Элеанор перед эльфийским двором как можно ярче, проникновеннее и убедительнее. Обыкновенно, выступая с новой песней, я волнуюсь. Когда новую песню слушают другие, она порой кажется мне нелепой, и все ее недостатки обнажаются, уязвимые для чужих колкостей, — так подсказывает разыгравшееся воображение. Со временем я научился отгонять это чувство, но сегодня оно меня не посетило. У сегодняшней баллады была высшая цель — не только развлечь, не только пробудить восхищение, и я не страшился.

Голубь вновь поведал королю всю историю Элеанор, вплоть до:

Баллада была выстроена кольцом и завершалась тем же, чем и начиналась. Насколько мне известно, волшебный народ высоко ценит такой прием. Но я остановился именно на этих строках и зашел в своем рассказе далеко ровно настолько, насколько было можно. А чем кончится баллада — зависело от того, что случится дальше. Окрыленный, я доиграл последние ноты. На душе было все так же тяжело от любви к королеве, но чары Охотника с меня спали. Музыка смолкла, и я обвел эльфов-слушателей едва ли не задорным взглядом.

Они молча выслушали последние фразы и так же молча, все одновременно, выпили из своих кувшинов, к которым мне прикасаться не разрешалось.

Первым заговорил Охотник. Он отсалютовал мне золотым кубком и сказал:

— Отменная загадка, Томас.

Потом перевернул кубок, и алая жидкость растеклась по полу в проходе перед королевским столом. Тут поднялась королева Страны эльфов — и поднялась в гневе.

— Братец, — произнесла она. — Ты сделал дурное дело.

Охотник глянул на нее и криво усмехнулся уголком алого рта.

— И все же, сестрица, что сделано, то сделано, — произнес он и повернулся ко мне. — Ты разгадал мою загадку, Томас, теперь проси чего пожелаешь. Песня твоя так сладостна, что за нее одну можешь получить от меня подарок — ты его заслужил и ничем не будешь мне обязан.

Но я взглянул на свою возлюбленную королеву. Сегодня вечером красота ее была холодной и чистой, как мрамор. Взглянул — и впервые позволил себе заговорить под сводами этого зала.

— Госпожа, — я обращался к ней и только к ней, таков был наш уговор, и я не намеревался его нарушать. — Я не стану ни о чем просить повелителя серебряных стрел. Но за мою верную службу позволь обратиться с просьбой к тебе.

— Смертный, — величественно ответила она, — тебе это не полагается.

— Пожалуйста, — сказал я своей возлюбленной королеве. — Ты вольна отклонить мою просьбу, если она придется тебе не по нраву; но молю, не отказывай мне, позволь испить из кувшина, что стоит по твою правую руку.

Королева улыбнулась. Лицо ее просияло, как сама весна.

— С радостью, — ответила она и протянула мне золотой кувшин. Я подошел к столу. Однако Охотник опередил меня и взял сосуд из ее рук.

— Музыкант, — вмешался он, — ты надумал дурное. Не здесь ответ, который ты ищешь.

Он опрокинул кувшин, и снова алая жидкость потекла по полу.

По всему пиршественному залу разнеслись ахи и вскрики эльфов. Красная струйка бежала по полу, подбираясь к моим ногам. Лишь королева оставалась хладнокровна и невозмутима; только лицо ее побелело, и глаза на нем казались чернее ночи.

— Брат, — повторила она, — ты снова сделал дурное.

— И все же, — ответил он. — что сделано, то сделано. Первая чаша была за обещание, которое я получил от тебя в лесной чаще, что смогу поохотиться на голубя, когда он потерпит неудачу. А кувшин — за арфу, которую ты отобрала у меня и преобразила, чтобы отдать своему Музыканту.

— Томас, — королева склонилась ко мне, пристально глядя в глаза. Она любила называть меня по имени, но никогда раньше не произносила его при всех. — Томас, ты получил что пожелал. Тебе пора уходить.

— Госпожа, — возразил я, — мой срок еще не настал.

— Томас, уже почти настал срок, от которого нельзя отказаться.

— Госпожа, прошу тебя!

— Томас, во имя моей любви к тебе — уходи немедля.

Несмотря на ледяное дуновение опасности, в сердце моем разлился жар. Она не приказывала, но умоляла меня — и в таких выражениях, за которые я многое бы отдал. Но ради голубя и ради своего родства с Королем из леса я вынужден был стоять на своем.

— Госпожа, во имя моей любви к тебе, я не могу.

Она медленно выпрямилась и отвернулась. Подняла свой кубок. Блеснула ее белоснежная рука — кубок опрокинулся в воздухе, и алая струя побежала по полу.

— Итак, братец, — обратилась она к Охотнику, — твой вызов принят, и на него дан ответ. Игроки избраны. Начинай. Но если потерпишь неудачу, знай, что на тебя обрушится мой страшный гнев.

— В таком случае я уже победил, — улыбнулся Охотник, и там, где он стоял, взмыл язык огня и продолжал голосом Охотника: — Ты сама избрала игроков, сестрица, и своей волей обрекла их. В последнее время ты питаешь противоестественный интерес ко всему, что смертно, завороженность, которая, кажется, превращается в твою слабость. Они играют не по нашим правилам; они даже не поймут, что с ними затеяли игру. Ты знаешь это. Но ведомо ли тебе, что у них есть и свои забавы? Я бросаю свой скромный вызов лишь для того, чтобы ты убедилась — в конце концов, эти смертные неизбежно предадут тебя.

Как зачарованный, я смотрел на огненный столб в человеческий рост — в такт словам Охотника он мерцал оранжевым, красным, синим, но не источал жара.

— Мы не дети и не нуждаемся в назиданиях, — ответила королева. Волосы ее рассыпались по плечам золотой мантией и трепетали на незримом ветру. — Говори, что хотел сказать.

— В таком случае, вот мой вызов: исполни подлинное желание Томаса.

Помните, как в детстве на спор мы решались на рискованные выходки, подначивая друг друга? Прыгнуть из окна, перейти через расселину по трухлявому бревну... И как колотилось сердце, и чутье говорило, что в этот раз умрешь, непременно умрешь, но нужно было выполнить начатое, потому что уже поспорил? Да, эльфы — сущие дети, но, полагаю, не более чем наши рыцари, которые бросают друг другу перчатки, или короли, которые затевают войны из гордости.

— Томас, — обратилась ко мне королева, спокойно и ровно, словно в минуту опасности или за шахматной доской, — можешь ли ты сказать, в чем твое подлинное желание?

Вопрос застал меня врасплох. Подлинное желание... Я хотел любви, ее любви, и хотел лучше всех слагать музыку и стихи, и вернуться домой, и снова стать самим собой... и много чего еще. Прославиться на весь свет, разбогатеть, стать желанным гостем везде, на века завоевать такое имя, чтобы оно превратилось в легенду, чтобы песни мои помнили вечно. Голос королевы сулил: сейчас возможно все. Я стоял перед самой королевой Страны эльфов и ее свитой, и ее величество поклялась мне, что исполнит все, чего я ни попрошу.

То-то дураком я себя выставлю сейчас перед всеми. Ведь просить я собирался за убитого рыцаря, а всего прочего мне нужно добиться самому — если получится.

— Я хочу, — произнес я, — чтобы обрел голос белый голубь, в которого ты облекла дух убитого рыцаря.

— Отчего же ты сразу не попросил меня об этом, а не о кувшине?

— Я боялся отказа, — ответил я. — Кувшин — просьба маленькая.

Отчасти я лгал. Опасно было сразу же просить ее дать голубю голос. Вдруг она не властна вернуть его, потому что заклятие, которое сковывает рыцаря, не позволяет? В законах и чарах эльфийской страны я не знаток, но если в мире смертных король пообещает исполнить просьбу и не сдержит слово, пусть и не по своей вине, — это серьезный проступок. Я надеялся, что мне удастся избегнуть именно такого поворота, к которому нарочно подталкивал меня Охотник.

— Дух рыцаря заговорит, только если другой смертный отважится на большое самопожертвование, — произнесла королева Страны эльфов. — Ты знаешь, что его надо напоить человеческой кровью, — и крови нужно много, больше, чем можно отдать и выжить. Лишь тогда голубь сумеет поведать твою историю и спеть твою балладу слово в слово, от начала и до конца.

Мои оледенелые пальцы стиснули арфу, я с трудом перевел дыхание. Нет, я не был готов умереть за рыцаря, его даму и свою балладу. Но вызов был брошен — и мне, и королеве, и я сам принял его, пренебрег ее предупреждением. И все же я не вполне верил, что умру; истории так не кончаются. Приговор еще не прозвучал.

Я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и не видеть пирующих, золото и пламя, прекрасное и уродливое в бледном свете факелов. Королева предоставила мне выбор. Весь сжавшись, я подумал: она проявляет благородство или наказывает за то, что я подстрекал Охотника? Нет. Она переменчива, но всегда справедлива. Первым вызов бросил Охотник, на нем и вина. Она знает это. Она — повелительница всей Страны эльфов. Она умеет вести такие игры.

А меня выбрали в игроки. Охотник — за мою слабость, а королева — за силу. Я не должен подвести ее; моя смерть подведет ее, потому что тогда королева проиграет. А она не должна проиграть и потерять голубя.

Все же лучше потерять голубя, чем меня. А еще лучше не проливать ничьей крови. Спеть балладу — такой, как я ее сложил... О, я мог бы сочинить другое окончание, и не одно, но все они были бы слишком причудливы и не к месту, подсказывало мне чутье. Голубь уже попался на глаза королю, у которого служит Элеанор, и уже звал его за собой в лесу; вскоре ему понадобится голос, чтобы поведать свою историю. Да, ему непременно понадобится голос...

— Сестрица, — произнес огненный столб, — твой музыкант молчит.

— Он припоминает условия нашего уговора и цену своего молчания в Стране эльфов, — ответила королева. — Он не молчит — он осторожен.

Воспоминание обрушилось на меня как удар. Под закрытыми веками, точно наяву, встала давняя сцена в чаще. Жаль, нет у меня кубка, чтобы пролить его за то слово, которое королева дала в лесу.

Она только что подсказала мне, как быть. Но говорить должен я. И я скажу — и не задумаюсь о цене своих слов. Скажу ради своей чести и чести королевы, потому что судьба, причуда случая и Охотник привели нас к этому после той встречи в лесной чаще, и я не должен подвести королеву. Я похолодел при мысли о том, что избежал смерти, и о том, что ждет меня дальше. И пусть это мое последнее выступление — оно будет великолепным.

— Ваше величество, — я приготовился говорить учтиво и изысканно, как говорят у нас особы королевских кровей. В своих шелках и кружевах, перед блистательным эльфийским двором, я наконец ощутил себя подлинной знатью: не слугой, но посланником Срединных земель. — Мне чрезвычайно жаль, что желание дамы столь прекрасной не будет исполнено хотя бы отчасти и что столь могучий повелитель противоречит ее воле. Следовательно, нам подобает отыскать иной путь, чтобы голубь смог заговорить и выполнить свое предназначение, а я — остаться в живых. Могу ли я с вашего высочайшего разрешения напомнить ваши же слова, которые вы произнесли тогда в лесной чаще, когда ваш брат был столь разгневан?

Кто-то рассмеялся. Я изъяснялся так, как было принято у нас, а не у них; но проделал это недурно и тем позабавил эльфов. На лице королевы возникла улыбка.

— Разрешаю.

— Тогда пусть голубь не принимает больше нежеланных даров от своих здравствующих сородичей, чтобы вернуть себе голос мертвого рыцаря; позволим ему по собственной воле принять в дар мой голос.

Королева всплеснула руками и победоносно рассмеялась:

— Это говорит язык, который не умеет лгать!

Охотник вновь принял свое прежнее обличье и смотрел на королеву мрачно и озадаченно.

— Сестра, отчего ты смеешься? Соглашение еще далеко не победа.

Но она все равно посмеивалась.

— Да, братец, ты не проиграл. Я смиренно склоняюсь перед твоими искусными чарами и возвращаю Музыканту его голос, чтобы он ответил на вызов.

Высокая, гордая, она выпрямилась во весь рост, увлеченно блестя глазами. Уж чего-чего, а смирения в ней не было ни капли.

— Смеюсь я потому, что Музыкант своими поступками выиграл этот дар, а ты ему помог.

— Язык, который не умеет лгать? — Охотник фыркнул. — Сдается мне, он не отблагодарит тебя за это.

Поскольку мне нельзя было говорить, я не мог и спросить, о чем они толкуют. Госпожа призвала голубя, и он тотчас влетел в пиршественный зал и уселся на мою арфу, на верхушку, туда, где Охотник когда-то, на самом первом пиру, сотворил украшение в виде голубя.

— Друг, — сказал я птице, — не забудь мои слова, не то голос пропадет попусту.

— Друг, — ответил голубь, и сердце у меня дрогнуло, когда я услышал его голос, — можешь на меня положиться.

Чтобы сохранить самообладение, пришлось прикусить губы. События разворачивались гораздо быстрее, чем я ожидал. Королева не попросила меня остаться и сыграть еще. Я поклонился ей и только ей — не Охотнику, — повернулся и как слепой пошел прочь из зала, но медленно, с достоинством, высоко держа голову.

Коридоры сливались у меня перед глазами; все они были разные и все казались мне одинаковыми. Наконец я сел, прислонившись к стене. Вокруг не было ни души. Я тронул струны арфы — они нежно отозвались. Открыл рот — и из него вырвался скрежет железа по щебенке. Я разрыдался, потом успокоился. Меня охватили страшная усталость и голод. Сколько времени я пробыл в пиршественном зале? Сколько длилась схватка с Охотником?

Я поднялся и с арфой в руках побрел дальше. Кое-что вокруг показалось знакомым: я уже видел этот гобелен, и вот это окно в нише... Раз мне даже показалось, будто я отыскал спальню королевы, но, когда потянул за дверную ручку в виде фигурки нимфы, передо мной открылась совсем иная комната. Я пошел дальше. Теперь вокруг разливался предполуденный свет. Когда впереди ласково зажурчала вода, я понял — мне удалось найти дорогу в свои покои.

Затворив дверь, я впервые после пира почувствовал себя в безопасности: измученный, но в надежном убежище. Я положил арфу на место в комнате, отведенной для инструментов, а сам в изнеможении опустился на груду подушек, не в силах снять хоть часть роскошного наряда. Когда невидимка принес сыр и яблоки, я принял пищу с благодарностью. Прислуживал он молча, и это было очень хорошо.

* * *

Должно быть, я задремал, а когда проснулся, было далеко за полдень, по саду протянулись длинные тени, а передо мной стоял Охотник.

— Я отправляюсь путешествовать, — безо всяких церемоний сказал он, — на некоторый срок. — Он был в длинном плаще, таком же черном, как его волосы. — Пришел заплатить свой долг.

Я с трудом вскочил, готовый защищаться, если потребуется. Но Охотник легонько отмахнулся.

— Нет, я об искусстве, Музыкант. Не могу отправиться в путь, оставив песню незаконченной — это было бы дурно с моей стороны. Слушай же.

«Когда король выслушал историю голубя, сердце его исполнилось жалости, но и радости тоже. Во весь опор помчался он из леса и осадил вспененного коня во дворе замка. И когда навстречу королю вышел сенешаль и подал ему напиться, король поднял красавца Вильяма с земли, заключил в объятия и расцеловал преданного слугу в самые губы. Придворные замерли, ошеломленные. Однако в скором времени все разъяснилось, и Элеанор охотно согласилась предстать в истинном обличье — женщины, чья преданность королю была много глубже обыкновенной верности. Они с королем обвенчались в тот самый день, когда мать Элеанор сожгли за жестокое злодейство».

Охотник смахнул с лица волосы и повернулся.

— А теперь, — сказал он вкрадчиво и негромко, — уплачу еще один должок. Поди сюда, дитя мое.

Слуга не обязан был повиноваться. Но звякнул ключ, положенный на столик, — значит, он послушался.

— Вы не вправе наказывать меня, — задыхаясь, сказал слуга. — Никакого вреда я вам не...

— Откуда ты знаешь? — огрызнулся Охотник, ощерясь, как дикий зверь. Я шагнул к нему. — Нет, Томас, — не глядя на меня, предупредил он. — Иначе тебе будет больно.

Я замер, но подобравшись, готовый в любое мгновение кинуться вперед.

— Томас, — с отчаянной храбростью сказал невидимка, — уходите, прошу вас.

— Томас останется, чтобы защитить тебя, — рявкнул Охотник. Его звериное рычание напугало меня не на шутку. — Он у нас теперь за всеми приглядывает. Вот и за тобой приглядит.

— Господин, молю вас...

— Тебе было известно о голубе и как заставить его заговорить. Я не против — все сложилось, как я хотел. Но ты выдала себя и напрасно показала, кому теперь отдано твое сердце.

— Вон отсюда! — прошипело загнанное в угол существо — и Охотнику, и мне.

— Если бы только ты не выросла...

Мне хотелось ударить Охотника, чтобы этот вкрадчивый зловещий голос умолк. Но он был крупнее и сильнее меня, не говоря уж о том, что владел магией.

— В юности в тебе была прелесть. Надо мне было остановить твое взросление, оставить в том обличье, но не хватило сноровки. Зря я взял тебя на ложе — в те несколько лет твоего расцвета. Следовало предусмотреть, каким уродцем ты станешь, подобно всем остальным...

— Вы могли бы попросить о помощи королеву, — сдавленно всхлипывая, ответила невидимка. — Я ведь умоляла вас...

— Королева уже не желала терпеть твое уродство. Мы решили, что укрыть тебя здесь будет милосерднее. И вот чем ты нам отплатила! Хорошо, я верну тебе свой должок.

Охотник вскинул руки, и плащ взлетел у него за спиной, словно покров ночи. Пальцы его двигались, будто плели в воздухе узлы. Я выжидал, не причинит ли он невидимке вреда, но все обернулось иначе.

Перед нами возникло отталкивающее создание, один вид которого был невыносим для любого эльфа: женщина, смертная жещина лет пятидесяти, та, что предала Охотника, повзрослев и постарев.

Внешность ее не ласкала глаз: поблекшие волосы, обвисшие груди под грубой одеждой, потускневшая кожа. Нет, никакая болезнь ее не изуродовала, но плечи поникли, взгляд был затравленный, и во всем облике, точно хворь, сквозили горе и отчаяние. Я воззрился на нее в полном ужасе. Подумать только, что сотворили эльфы со смертной! А я ничего не знал, не видел и принимал ее услуги... Тут она подняла на меня глаза, и я понял, что она прочитала на моем лице ужас. Понял слишком поздно.

С надорванным криком боли она выбежала вон. Я кинулся было за ней, но на пороге остановился. Будь мой голос при мне, я бы пустил его в ход, лишь бы вернуть ее, объяснить... и пропади пропадом все заклятия. Но голоса, отданного голубю, не было, и я в бессилии обрушил свою ярость на Охотника. Я не мог осыпать его бранью, которой он заслуживал, но никогда раньше мне так не хотелось его ударить — и я ударил.

Ударил кулаком в живот, и моя рука угодила в пляшущее пламя.

Охотник трескуче рассмеялся:

— Ха-ха-ха, Музыкант, как ты теперь будешь играть свою музыку? У тебя совсем не останется голоса, никакого?

Однако пламя не обжигало — как все огни в Стране эльфов. Я возненавидел Охотника еще больше: ведь менять обличье с помощью магии он умел, а сохранить молодость той девушке не пожелал. Я упорно нанес еще удар, другой рукой, надеясь, что за стеной пламени все-таки удастся добраться до самого Охотника. Но теперь огонь окружал меня со всех сторон — я каким-то образом умудрился оказаться в самой его сердцевине, хотя он по-прежнему не обжигал.

— Ищешь мое подлинное имя, Музыкант? А если я назову его тебе сейчас, как ты его произнесешь, безголосый?

Я размахивал руками, как огородное пугало на ветру, зная, что выгляжу нелепо, но надеялся, что сумею нанести урон Охотнику хотя бы силой своего гнева. Запахло горелым, но мои руки и ноги были целы и их не жгло.

— Поторгуйся со мной. Что ты отдашь за мое имя, за возможность причинить мне зло? Еще семь лет в Стране эльфов, но в услужении у меня? Семь лет рыбой в ручье, а я буду зимородком-рыболовом? Семь лет птицей в лесу, а я буду соколом? Какая участь для тебя всего хуже, Музыкант?

Не иначе, он помешался, если думает, будто я заключу с ним сделку. В сравнении с семью годами жизни ярость мимолетна.

— Отчего ты так неблагодарен. Музыкант? Это ведь я вернул тебе твои стихи, а не королева. Если бы она смогла, то съела бы тебя живьем, целиком, и даже Безымянным ничего не оставила для охоты.

Мне чудом удалось выбраться из пламени, которое было Охотником. Миг-другой оно еще полыхало, потом погасло. Охотник ушел.

Меня охватил нестерпимый озноб. Оказалось, что я наг, а пол усыпан пеплом — моя одежда сгорела. Огонь все же был настоящим, но и королева защищала меня своими чарами по-настоящему.

Несмотря на озноб, я спустился в бассейн и плавал, пока по коже не побежали мурашки.

* * *

Я проснулся поздно утром от того, что Горностая позвякивала посудой. Моя невидимка никогда не будила меня так. Но даже Горностая, по ее обычным меркам, держалась смирно.

— Ты был великолепен, Музыкант, — произнесла она, подавая мне завтрак. — Мы и не знали, что смертные умеют так играть. У королевы с Огненным это давняя распря, но, должна сказать, тебя она выбрала не зря.

Раньше, когда от меня самого зависело, говорить или нет, я молчал без труда, но теперь мучился, не в силах задать единственный вопрос, и многое бы отдал за ответ: что сталось с прислужницей-невидимкой?

— Не печалься так. — Горностая попыталась меня утешить. — Королева проиграла в той схватке совсем немного. Поверь, к концу своего срока ты получишь голос обратно, целый и невредимый. Могло ведь выйти и хуже: проиграй она голубя или тебя самого целиком. Вот тогда Охотник бы потешился всласть. Вы, люди, ведь так говорите? А королева-то не скрыла, как она к тебе привязана. Вот уж от нее не ожидаешь, верно? Хотя, может, она просто увлеклась игрой, мы так и решили.

Звучало не очень-то утешительно.

Я поймал себя на том, что играть на арфе мне сейчас не хочется. Слишком свежа была утрата голоса, чтобы слушать, как звучит другой — голос струн. Будет тебе, Томас, посмотри на себя: герой, а дуешься, как дитя малое; победил, а печалишься, будто проиграл схватку. Я вспомнил о голубе, который сейчас творит волшебство и поет моим голосом в мире смертных. Вышел в сад, к фонтану, где когда-то голубь впервые пролил кровавые слезы. Но почему кровь? Почему кровавые слезы? Какой уговор заключил дух мертвого рыцаря с королевой эльфов и почему она дала ему так много и так мало?

Время, устало подумал я, время. Охотник пришел ко мне, чтобы закончить историю. Настанет день, и я закончу песню — жаль было бы ее бросить — и возьму с собой домой. Но когда это будет? Здесь невозможно было вести отсчет по дням, по пирам или по завтракам и ужинам. Даже Ночи плясок не годились, потому что некоторые я пропустил, а другие, насколько мне было известно, праздновались чаше, чем дважды в год. Сколько мне еще служить? Отчего я не получу голос обратно, как только рыцарь обретет покой? И что такое «язык, который не умеет лгать»?

Надо было спросить, пока я еще мог. О, как много мне следовало спросить у королевы: о времени, о Стране эльфов, о моей невидимой прислуге, о себе. Но, когда я лежал в объятиях королевы в садовой беседке или слагал песни у мраморного фонтана, все это казалось таким незначительным...

Ко мне подкралась Горностая — я увидел ее отражение в фонтане.

— Тебе надо переодеться, — сказала она. — От твоих кружев остались одни клочья и пепел.

Теперь все одежды в моей гардеробной были одного цвета — чистейшего зеленого и при этом — весьма изящного и простого покроя. Я облачился в зеленое и почувствовал, будто на мне геральдические цвета какого-то знатного дома: цвета Страны эльфов. Хотел было взять с собой арфу, но Горностая покачала головой, и я понял, куда она меня поведет.

В беседке королевы не было ни души, лишь благоухали розы и жимолость. Я уселся под гроздьями цветов и вздрогнул: здесь все-таки кто-то был.

Среди цветов спала женщина с длинными каштановыми волосами, в простой одежде из зеленой холстины. Я пристально разглядывал ее. Рот у нее во сне слегка приоткрылся, она подложила кулачок под щеку, как ребенок. Морщинистое лицо было неподвижно, но грудь мерно поднималась и опускалась.

Неужели она любит меня? И Охотник прав? Я вспомнил, как она касалась меня в коридоре, как унимала мой испуг, вспомнил всю ее заботу и ненавязчивые услуги, которые принимал так небрежно, потому что не видел ни прислугу, ни ее усилия.

Я опустился на колени и поцеловал ее в щеку. Веки ее тотчас приподнялись, и она посмотрела на меня затуманенными глазами, будто я был частью какого-то полузабытого сновидения. По-детски протянула мне руки, и я обнял женщину и стал баюкать на груди. Когда я бережно опустил ее на ложе среди цветов, она посмотрела мне в лицо.

— Томас, — раздался шепот. — Я не знала, что ты придешь.

Я молчал, не отводя взгляда.

— Я любила его, — сонно сказала она, точно разговаривая с собой. — Он не хотел причинить мне вреда. Просто они так устроены. И всегда такими были. Я попала сюда в детстве и была его любимицей, и потом еще некоторое время ему нравилась. Я бессильна изменить свое нынешнее обличье, а он — свою природу, верно?

Я покачал головой.

— Может, в мире людей все иначе.

Да, совсем иначе, хотел сказать я — и нет, вовсе не иначе. В мире людей все точно так же. Я поцеловал ее руку. Ощутил, как она провела другой по моим волосам.

— Ты похож на него — чем-то... — сказала она.

Нет, хотел сказать я, но не издал ни звука.

— Я очень безобразна, Томас?

Я одними губами произнес «нет».

— Но я знаю — все равно я бы тебе не приглянулась, — мягко и сонно сказала она. — А если бы у меня до сих пор был он, ты бы мне тоже не приглянулся...

Сумеет ли она вернуть себе былую красоту? Я вспомнил множество историй о волшебных преображениях — о Белом медведе, о свадьбе Гавейна, об Амуре и Психее... Наклонился и поцеловал ее в губы — долгим, ласковым, заботливым поцелуем, без тени любовного желания. Ресницы ее, дрогнув, сомкнулись. Губы слегка улыбались. Она уснула и не просыпалась. Так и я оставил ее спать в беседке среди роз — некрасивую, немолодую, с сединой в тусклых распустившихся волосах.

* * *

Семь лет отслужил я в Стране эльфов, играя музыку для придворных и ублажая королеву.

Вскоре после схватки с Охотником королева прислала за мной. Отворила она мне сама и за всю нашу ночь вдвоем не произнесла ни слова, будто нарочно отказывала себе в том, в чем было отказано мне. Когда она хотела, то могла быть сама доброта. Все оставшиеся годы я молчал. Эльфы после той схватки глядели на меня по-новому и обращались как можно добрее, многие — почтительно, а кое-кто и с уважением. Но в то же время в речах своих они стали свободнее и непринужденно обсуждали при мне свои дела, будто я был всего лишь бессловесный охотничий пес у их ног. Неизменно молчаливый, я снова и снова слушал, как эльфы беседуют, загадывают загадки, читают стихи, ссорятся и совещаются, играют и флиртуют. Теперь я знал разгадку королевского кубка, но, думается, эльфы своими разговорами по неосторожности выдали куда больше, чем хотели, и теперь мне было известно многое об ином мире и его устройстве — словом, такое, что смертному знать ни к чему. Теперь я знал, кто такой Король и какова будет его последняя битва, но вплети я все эти откровения в свои новые песни, кто мне поверит...

Рядом с королевой я научился терпению, привык сдерживаться. Раньше я верил, будто в силах сражаться с ней словами, но, утратив и эту способность, принужден был узнать, каково это — когда у тебя нет выбора и другой решает все за тебя. Теперь королева решала, о чем говорить и долго ли; так мне стало известно, что моя прислуга-невидимка и впрямь была подменышем. Ее украли в детстве эльфы и доставил ко двору Охотник, а потом, когда он отбыл, о ней нашлось кому позаботиться; но кому и как именно, королева мне не рассказала, а я из гордости не пожелал спрашивать жестами — не хотел выставлять себя в нелепом виде. Узнал я также, что голубю удалось совершить задуманное и теперь душа рыцаря свободна для Божьего суда, а участь Элеанор сложилась именно так, как поведал мне Охотник. Но я так и не узнал, из каких краев и кто был король, который принял Элеанор на службу и затем женился на ней.

Я по-прежнему утешался в объятиях королевы, но нежность ее ласк все равно не восполняла моей немоты. Да, теперь я понял, что тоскую по нашим прежним беседам и что раньше жаждал их не меньше, чем ее объятий. Раз мне было отказано в слиянии душ, я утолял эту жажду телесным слиянием. И научился распознавать малейшие желания королевы, тончайшие переходы ее настроений, так монах-каллиграф учится распознавать и запоминать тончайшие изгибы букв. Я с головой погружался в сложный узор из желания и утоления страсти, причудливый и выверенный, как тонкая мелодия. Королева была со мной нежна, и в ее обращении порой сквозила даже любовь — ведь я принес себя в жертву и выиграл для нее схватку с Охотником; а резка она бывала, только когда мы оба этого хотели.

Волосы мои отросли и падали на спину темными волнами. Королеве нравилось забавы ради окутывать ими нас обоих, словно плащом.

— Мой ворон, — говаривала она, перебирая их, точно тяжелый шелк. — Мрак мой, шелковый мой мальчик, ночной мой ручей... — И много иных прозвищ давала она мне, как то бывает между влюбленными.

Я прикасался к ее лицу, волосам, губам — пусть руки говорят то, что я не могу произнести вслух. От этих прикосновений мои пальцы обретали небывалую чуткость, неизмеримо более острую, чем та, простая, позволяющая определить холодное или горячее, жесткое или мягкое. На ощупь тело мое любимой было бесконечно разнообразно, и каждый из сотни телесных оттенков говорил что-то свое на особый лад.

— Томас, — она поймала мои руки и целовала их, и пальцы, и ладони, и даже мозоли от струн. А я нырнул в нее, как рыба в ручей, и искал путь сквозь свет и тьму — в убежище, где есть место нам обоим.

Наконец королева выскользнула из-под моей тяжести. Мокрую от пота кожу холодил воздух.

— А теперь, — сказала она, — вставай, Томас.

Я осушил пот шелковой простыней и облачился в зеленый наряд, сложенный на кресле. Королева взяла меня за руку и повела к дверям своего покоя. Но, когда двери отворились, за ними предстал тот самый великолепный сад, где времена года менялись прямо на глазах.

— О, — произнес я. — О нет.

— Путешествие закончено, — объявила королева, взяла за руки и заглянула мне в лицо своими темными глазами. — Дорога пришла к началу.

Я упал на колени в мягкую весеннюю траву и целовал руки своей возлюбленной. Поднять на нее глаз я не мог — не мог смотреть на ту, которую вот-вот утрачу. Но время мое истекло, и я должен был возвращаться в мир смертных, как всегда и намеревался. Страна эльфов была мне чужбиной, и королева с ее подданными — чужими.

— Госпожа... — начал я и умолк. Мой голос вернулся!

— Ах, Томас, — печально вздохнула королева. — Ты верил мне, и я буду верить тебе. Не забудь меня, когда ноги твои вновь ступят на Срединные земли. Не забудь меня и помни о моем королевстве. А я буду помнить тебя.

— Госпожа, — сказал я, — ты навсегда останешься моей музыкой.

Но королева эльфов лишь печально улыбнулась.

— Так ты говоришь сейчас. Но вскоре погрузишься в свою истинную жизнь, и минувшие семь лет покажутся тебе не более чем сном, который пригрезился на берегу Эйлдона; ты ведь не из тех, кто, вернувшись в мир людей, будет тосковать и чахнуть по прекрасной Стране эльфов. Но прежде чем ты уйдешь, я вознагражу тебя, Томас.

Я и раньше представлял себе эту минуту и теперь знал, чего хочу.

— Прелестная королева, — заговорил я, — у меня лишь одно желание: позволь мне забрать с собой из Страны эльфов того подменыша, смертную женщину, которая прислуживала мне.

Но королева покачала головой.

— Никак нельзя, Томас, никак нельзя.

— Госпожа, я пригляжу за ней, — с жаром пообещал я. — Позабочусь, чтобы она не осталась одна в Срединных землях, без куска хлеба и крыши над головой...

— Томас, мой Музыкант... — с жалостью ответила мне королева. — Ей нельзя покидать Страну эльфов, как бы ты меня ни упрашивал. С самого детства она ела здешнюю пищу. Ей нельзя в мир людей. — На мой огорченный взгляд королева ответила: — Но я щедро отплатила ей за верную службу. Последние несколько лет она спит волшебным сном и видит прекрасные грезы. А когда наконец пробудится, мы окружим ее заботой и вниманием до самого скончания ее дней.

— Благодарю тебя, — отозвался я. — О большем я и просить не могу.

— И тем не менее ты получишь от меня подарок на прощание.

Когда королева сорвала с ближайшего дерева спелое яблоко, я встрепенулся.

— Не страшись, — сказала она. — Ты заслужил этот подарок. За семь лет молчания твой язык стал готов к тому, чтобы изрекать только правду и великие откровения. Съешь это яблоко — и твой язык никогда больше не будет лгать.

Яблоко легло мне в ладонь. От него так головокружительно веяло вином и пряностями, и слегка — свежей зеленью летнего утра, что я растерял все заготовленные слова. Но все же пошутил:

— Язык, который никогда не лжет? Разве не станет он помехой, если я попытаюсь что-то продать или купить? Меня невзлюбят все короли и купцы, и все женщины в уродливых шляпах.

Королева с трудом удержалась от улыбки.

— Откажись, если сумеешь, Томас. Но ты семь лет провел в молчании. Я для того и наложила на тебя запрет, чтобы твои слова накопили и обрели волшебную силу наших краев. А после того, как ты пошел на огромную жертву для убитого рыцаря и ссудил ему свой голос, твой дар истинной речи возрос десятикратно.

Но я все еще вертел в пальцах яблоко, разглядывал и не спешил откусывать. Эльфийское яблоко с обыкновенным не спутаешь.

— Неужели ты думал вернуться домой таким же, как покинул родные края? И ничуть не измениться? Ты ездил верхом на эльфийском скакуне, ты пересек смертную реку, ты встречал рассвет в древнейшем саду, и сама королева эльфов расчесывала тебе волосы, и ты семь лет слушал речи при королевском дворе — и думал, будто не переменишься?

— Нет, — ответил я. — Теперь я не тот, что прежде. Я стал иным.

— А я та же, что прежде, — она бездумно смахнула волосы с лица, будто и не собиралась произносить эти слова. — Я всегда та же, и всегда остаюсь той же, и всегда буду той же. Я не меняюсь. Но ты будешь меняться всегда, даже теперь, когда тебе, как и мне, открыто будущее. Такова твоя природа, в отличие от моей.

Я отступил на шаг и, глядя в ее печальное прекрасное лицо, произнес то, на что раньше не отваживался:

— Потому-то тебе и не под силу любить меня? Потому что полюбить — значит перемениться?

Она ответила мне серьезным взглядом.

— Любовь не несет перемен, Томас; ничто на свете не изменит меня.

Я смотрел на нее, спрашивая себя, осмелюсь ли понять то, что она подразумевает.

— А теперь делай, как я приказываю, — с внезапной резкостью велела она. — Ешь.

Я вонзил зубы в упругий бок яблока. Не помню, чтобы жевал и глотал, — просто окунулся в аромат и белую мякоть. Но вот в руках у меня остался лишь маленький огрызок.

— Ничего не произошло, — произнес я, чтобы не молчать.

— Быть может, тебе так кажется, — живо ответила она, — но потом сам узнаешь, — и скрылась за деревьями. Я последовал за ней и увидел, что в тени деревьев мирно щиплют траву ее белый конь и моя Молли.

Мы оседлали коней и бок о бок двинулись в обратный путь — сначала по пустынной равнине, потом вниз, в пещеру, в жаркой сердцевине которой протекала кровавая река. На берегу реки нас поджидали. Некто смотрел, как текут ее воды, и не обернулся, пока мы не очутились совсем рядом.

Я не сразу признал его, потому что он стоял над водой, склонившись, поникший. Но, едва он выпрямился, я тотчас понял, кто передо мной.

— Привет тебе, королева Страны эльфов, — сказал он.

— Привет тебе, Король Грядущего.

— Смертный, — обратился ко мне Король. — Я рад, что ты переходишь предел. Когда вновь вступишь в Срединные земли, поклонись от меня всему, солнцу, и луне, и зеленой листве. Помни обо мне, Музыкант, ведь мы с тобой встретимся вновь.

— Я буду помнить о тебе, брат, — пообещал я.

Там мы и покинули его — на берегу реки, которую ему больше не дано пересечь, кровавой реки смертных, чьи воды дышат теплом и бормочут о древних, древних сражениях. Теперь я слышал все эти песни о былых битвах, все, что когда-либо пели мужские и женские голоса в моих родных краях; я услышал их и понял, и позабыл за это путешествие, которое тянулось целую вечность и измерялось днями, годами и перестуком сердца.

Когда мы двинулись наверх из пещеры, навстречу нам по темному тоннелю прилетел порыв холодного ветра. Он защекотал мне ноздри, и я жадно втянул знакомый запах.

Запах земли.

Часть 3. Мег

Неохота мне, чтобы всякий знал, что слух у меня уже не так остер, как раньше, но что есть, то есть. Однако имеются у меня в запасе и другие испытанные способы ничего не упустить и все примечать — они мне наизусть знакомы, ими я и обхожусь. Насторожился старый пес у очага, но не вскочил в тревоге, а потрусил к дверям — вот я и знаю, что к нам пожаловал друг, и знаю еще до того, как в двери постучали.

Я поспешно отерла с рук муку и пошла отодвинуть засов. Нынче по окрестностям разгуливает много лихих людей, так что дверь мы запираем, осторожность не повредит.

Отодвигаю засов, а на пороге — угадайте, кто? Наш Том, Томас-Музыкант, разодетый в зеленый бархат что твой вельможа. Стоит передо мной целый и невредимый, а мы уж не чаяли его увидеть. У меня, старой дуры, даже слезы на глаза навернулись.

— Ох, — говорю, — Том, а мы-то думали, тебя и в живых нет!

Молчит — только руки распахнул, обнять. Я и позабыла, какой он долговязый! А плащ его бархатный мягче мягкого и благоухает неведомыми травами, я таких и не знаю. Живой, живехонький, теплый, и сердце бьется прямо у меня под щекой.

Наконец я попыталась высвободиться. Но он отстранил меня, не выпуская, и все рассматривал, да пристально так. Нуйя тоже его как следует разглядела. Пусть и в богатом наряде, а вид у него был совсем не от мира сего — он как будто даже светился. Обыкновенно Томас с порога так и сыплет оправданиями и шутками, а тут как вошел — ни словечка не проронил. Только меня из рук не выпускает да знай себе любуется, точно я маленькая девчушка, принаряженная к первому причастию, или какой драгоценный сосуд, приготовленный для самого короля. Я спохватилась: лицо-то у меня все в муке, волосы растрепаны, платье заплатанное. Чем тут любоваться, скажите на милость?

Тут он как выпалит:

— Мег, до чего же ты красивая!

— Так я и знала! Ушел в холмы, пропал бесследно на годы, а потом являешься как ни в чем не бывало и думаешь — одно лестное словцо, и я тебя тут же прощу и приму как родного?

А он все глаз с меня не сводит, будто перед ним все сокровища на свете.

— Да уж, красотка хоть куда! — пошутила я, лишь бы Том улыбнулся, а то лицо у него измученное. — Или мне еще нос мукой напудрить? Нынче такая мода?

Но бедняга растерянно молчал.

— Будет, будет, — успокоила я его безо всякого ехидства. Наряжен он был в пух и прах, и с виду не скажешь, что изголодался, а все же глаза какие-то голодные и лицо осунувшееся. — Я просто дразнюсь, как бывало. — Подумать только, Томас-Бард — и растерялся, не знает, как ловчее ответить на шутку, а раньше никогда за словом в карман не лез. — Я, видишь, хлеб сегодня поставила. Правда, хлеб простой, овсяный...

Лопочу я, лопочу и остановиться не могу, а Томас так и стоит столбом — вроде одурманенный и измученный, как от голода. Тут я все же подумала, не призрак ли передо мной, подосланный лукавым. Очень уж все сходилось, одно к одному. Томас ведь не сказал, откуда явился, да и толком двух слов не промолвил. А с виду, не только что здоровехонек, гладкий и холеный, так еще и не переменился ничуть, совсем не постарел: будто вышел прямиком из холмов тот самый Томас, каким я его запомнила семь лет назад. Однако наш старый пес, Трей, гостя не облаял, а помахал хвостом. Всем известно, что призраков собаки не жалуют. Да и над дверью у нас висит рябиновая веточка, отпугивать нечисть. Нет, конечно, передо мной стоял Том. Да и разве я сама не слышала, как бьется у него сердце? Только вот, похоже, насмотрелся он разной невидали за эти семь лет и, хотя ничуть не изменился, странствия дались ему нелегко. Что ж, придет час — он сам обо всем расскажет. Вот и я решила обращаться с ним как обычно. Откуда бы он ни пришел — из замка или с холмов, где бы ни скитался, а пришел он ко мне, и я с ним буду держаться, как всегда держалась.

— Я ставлю простой овсяный хлеб, но, если хочешь, помоги мне месить тесто, только не в этом роскошном наряде, его мы сложим и припрячем.

Тут он оглядел себя и точно впервые заметил, как разодет.

— Да, — говорит, — и верно.

Томас много где побывал, повидал свет и в хорошей одежде толк знал. А я в жизни не видела, чтобы на одном человеке было столько бархата! Ну, сказала я себе, неволить его не стану, понемножку, потихонечку вызнаю, что с ним такое приключилось. Ну и болтаю себе дальше:

— У меня хранятся кое-какие твои старые одежки — припрятала в дубовом сундуке. Хочешь смейся, хочешь нет, а не лежала у меня душа их выкинуть. Вот только синего твоего плаща больше нет, я его на прошлый Ноль отдала Брану-побирушке, очень уж времена были тяжелые.

— С чего мне смеяться? — отвечает Томас. — Я ведь не обещался, когда вернусь? И, наверно, меня долго не было?

Как я эти слова услышала, так меня холодом и обдало.

— Ровно семь лет тебя не было, сердечко мое, — ответила я. — Семь лет, как ты ушел в Эйлдонские холмы, и поминай как звали. Семь долгих-предолгих лет ровно до сегодняшнего дня.

— Ровно семь лет, — повторил он. — Не семь дней? Не семь недель? Она сказала, что не обманет, но во времени она понимает плохо... Я надеялся, вдруг я пробыл у нее меньше...

«Она сказала».

Не хотелось мне спрашивать, но не спросить я не могла.

— Томас, душенька моя, где ты был?

Он поглаживал пальцем зеленый бархат своего наряда, а потом глянул на меня, и глаза его ехидно сверкнули, как бывало.

— Ох, Мег, ну куда обыкновенно люди пропадают на семь лет?

Передо мной был прежний Томас: напрямую признаваться ему было зазорно, вот он и прятал правду за красивыми словами. Я спросила себя, не разыгрывает ли он всю эту сцену, чтобы заморочить мне голову и скрыть неприглядную и совсем не волшебную правду.

— Будет шутки шутить! — воскликнула я. И тотчас пожалела о сказанном, потому что на лице у Томаса не было и тени улыбки.

— Нет, — сказал он. — Я не шучу. Посмотри на меня.

Он стоял, опершись на стол, а я внимательно разглядывала его.

— Смотрю и вижу, что гриву ты отрастил на славу, — язвительно заметила я; нельзя было позволять Томасу брать над собой верх. — Хватит копошиться в муке, Томас, поди поближе, чтобы я разглядела тебя хорошенько.

Он послушался, и теперь свет из окошка падал ему на лицо. Глаза меня не обманули, и все же я тронула его гладкую щеку.

— Да, тебя словно всего семь дней не было.

Он накрыл мою руку своей.

— Вот, ты сама убедилась. Значит, все так и есть. Я даже рад. Там, у них... там трудно было понять, что настоящее, а что нет — а может, там все было ненастоящее.

Под моим пристальным взглядом он смущенно отвернулся и заходил взад-вперед по комнате. Нет-нет да и остановится, наобум тронет что-нибудь самое простое, привычное: ложку, стол, пучок соломы.

— Она пообещала, потом все эти семь лет покажутся мне не более чем промелькнувшим сном, но я тогда подумал: разве это возможно, если я прожил каждое мгновение во всей его полноте? А вот вернулся сюда, почуял запах палой листвы на холме, увидел тебя, Мег, и твои натруженные руки, и стол, где мука въелась во все трещинки, и то, иное, теперь кажется ненастоящим, будто никогда и не происходило... нет, будто никогда не должно было произойти.

— Может, и не должно, — отозвалась я. Он всегда был чудаковат и скор на язык; что бы с ним за эти семь лет ни случилось, а сейчас он говорил как поэт. — Но что было, то было. Садись поудобнее. Тебе надо поесть, вот что я вижу.

Не знаю уж, отчего, а только в ответ он расхохотался. И что я такого сказала? Сел, но тотчас приподнялся и говорит:

— Наверно, сначала надо расстаться с этим дурацким нарядом?

— Наряд у тебя великолепный, — проворчала я, — и как нельзя лучше тебе к лицу. Посиди еще в нем — дождемся Гевина, покрасуешься перед ним, то-то у старика глаза на лоб полезут!

— Слава тебе, Господи, — выдохнул Том. — Так он жив. А я-то... ты ведь ничего о нем не сказала, ну я и побоялся, вдруг его уже нет...

— Разве Пресвятая Дева дала тебе заместо глаз деревяшки? — спросила я, выставляя перед ним на стол сыр, ячменные лепешки и яблоки. — Вон его посох прямо на виду, а вон корзина, которую он плетет — мне такое не под силу. А вон его грязный башмак, который надобно зачинить... — Говорю, а сама думаю: ну, а коли бы Гевина в живых не было, осталось бы тут его старое добро? Хватило бы у меня духу убрать с глаз долой начатую корзину, которую он так и не доплел?

Я со стуком поставила миску на стол. Разумеется, корзину я бы убрала. Всякая утварь для того и создана, чтобы нам служить, а не для воспоминаний. Не стань Гевина — все было бы по-другому. Может, Томас вернулся бы в пустой холодный дом, где нет ни души...

— Мег, — произнес он. — Прости меня. Ну конечно, все это и должно было стоять по своим местам.

— За что прощать? — отрезала я. Конечно, я не старый простачина, как Гевин, но и мне не по нраву, чтобы кто читал мои мысли. — Вот если не съешь сейчас все, что я перед тобой поставила, тогда, милый мой, тебе точно придется у меня просить прощения.

Томас принялся послушно резать яблоко — нарезал на махонькие кусочки, значит, не больно-то и проголодался. Должно быть, шаги Гевина вниз по холму он расслышал раньше меня. Тотчас распрямил плечи, отряхнулся и отложил еду.

Гевин шел и насвистывал «Все на свадьбу поскорей» — одну из давних песенок Тома. Когда дверь отворил, то гостя сперва не заметил, потому что глаза со света у него еще не привыкли к полутьме.

— Мегги, — говорит мне мой муженек, — я думал, ты всегда запираешься на засов, когда дома одна.

— Так и есть. — Я чувствовала, как Томас нас рассматривает. — Только я не одна, у нас гость.

— Да ну? — Гевин повернулся туда, куда я показала, и застыл столбом. А потом говорит тихонько так, осторожно, будто повстречал в холмах дикого зверя и не хочет спугнуть:

— Томас, сынок, это ты?

— Я самый, — Томас сидел не шелохнувшись, словно боялся пошевелиться. Он всегда воспринимал Гевина слишком всерьез.

Муженек мой подошел поближе. Глаза у него попривыкли к свету, и он сказал:

— Где ты раздобыл такой роскошный наряд?

— В Стране эльфов, — рассеянно ответил Том — да и осекся, будто пожалел, что слова сорвались у него с языка.

Гевин так и попятился — его задело за живое.

— Ну, знаешь ли, — пробурчал он, — вовсе незачем мне так дерзить.

И стоит, молчит, терпеливый, разобиженный, но спокойный. Это-то мне в нем и по сердцу, хотя другие, бывает, думают, будто он глуповат.

Томас-то все понял как надо.

— Прости, Гевин. Зря я так сказал. — Он не оправдывался, а я и не вмешивалась — пусть сами между собой разберутся.

— Шут с ней, с одеждой, — добродушно пробурчал Гевин. — Может, твой наряд и вправду из Страны эльфов, очень уж он ловко на тебе сидит. Но ты пропадал столько лет — наверняка есть что нам порассказать. Мы-то ведь думали...

— Да, — напряженно ответил он. — Знаю, что вы Думали, Мег мне говорила. И за это тоже простите. Будь у меня способ послать вам весточку, непременно бы послал.

— Что ж, годы обошлись с тобой милосердно, — Гевин все еще слегка топорщился за то, как холодно Том с ним держался. Не каждый день твой знакомец воскресает из мертвых; поневоле ждешь рассказа поподробнее. Гевин развесил плащ на просушку, а сам сел у огня погреть руки.

— Благодарствую, — сдержанно ответил Томас. Откусил яблоко.

— Ты из-за женщины запропал, верно? — как бы между прочим, но ворчливо спросил Гевин.

— Да, из-за женщины.

— Хороша она, значит?

— Да, красавица.

— И богата.

— Верно.

— Отчего ж ты с ней расстался?

— Я хотел вернуться домой, — тихонько ответил Том.

— Домой, — повторил за ним Гевин, а сам в затылке скребет. — Так она тебе не принадлежала?

— Я вырвался, — с отчаянием в голосе ответил Том. — Чтобы вернуться к вам, пришлось побороться.

Но Гевин у меня — он такой: ежели ему что втемяшилось, из головы не выбьешь. Он бы и до второго пришествия рассуждал про Тома и его дам, да только я его урезонила.

— Гевин, — вмешалась я. — Ну-ка оставь мальчика в покое. А ты, Том, поди переоденься. Сию же минуту. — С этими словами я вытащила из дубового сундука кое-какую его старую одежду, сунула в руки и вытолкнула его за дверь.

Гевин только глянул ему вслед и крякнул.

— Ну и ну! — говорит.

Я заговорила тихонько и быстро, чтобы Музыкант не расслышал:

— Серденько мое, знаю, тебе это не по нраву, что он дичится да отмалчивается, но ты дай ему пообвыкнуть. Ты Томаса знаешь не хуже моего — для него слова что воздух. Подождем немного, и он сам нам все расскажет, вся история из него выльется.

— Да не в истории закавыка, — обиженно сказал Гевин, — а в том, где он пропадал семь лет?

— Гевин, — говорю, а сама за руку его держу, будто от этого он мне лучше поверит. — Том сказал, что семь лет был в Стране эльфов.

— Так прямо тебе и сказал?

Я кивнула.

— Но это ведь...

— Могло быть. Может быть, это и правда.

— Тогда эта дама... — ахнул Гевин, но не договорил и вскинулся. По холму простучали копыта. Сердце у меня так и зашлось: а ну как разбойники? Все лето в наших краях то тут, то там появлялись безземельные грабители — нападали-то они друг на друга, но не брезговали и обобрать местных жителей, чтобы пополнить свои припасы. Кур-то я по большей части выпустила, хотя собирать яйца стало сложнее, но по крайности куры наши уцелеют, а вот овцы оставались в овчарне, если были не слишком голодны.

Мы к дверям — глядим, а прямиком к нашему дому спускается по холму вооруженная шайка. Но первым на пороге встал Томас, как был, в своем богатом зеленом наряде. Стоит и ждет разбойников, а сам безоружный.

— Томас, — говорю, а в горле у меня комок застрял, — ну-ка, быстро ступай в дом. Этим закон не писан, заберут что приглянулось и уйдут себе. Быстро в дом!

— Задвиньте засов, — ответил он, даже не обернувшись, — и обождите меня внутри.

Но мы и с места не двинулись, а Гевин покрепче стиснул свой тяжелый посох.

Главарь шайки осадил коня перед Музыкантом. Здоровенный, чернобородый, средних лет, а за ним — десяток всадников, и все вооружены до зубов.

— Это еще кто такой? — крикнул он. — Принц холмов, герольд или поэт?

— И то, и другое, и третье, и много кто еще, — любезно ответил Томас. Он и не шелохнулся, но голос его вдруг зазвучал глубоко и гулко, точно говорил кто другой, повыше и покрепче. — Горе тебе, Блекуэлл, ибо грабеж твой не принесет прибыли, а погубит тебя, и ты падешь мертвым, не доехав до Карлайл я. Род ваш возглавить некому, кроме твоего сына, а его еще баюкает нянька, ибо лишь он и сыновья, рожденные от него, смогут носить ваше родовое имя.

Тут главарь побледнел как сыр. Если он и вправду был знаменитым разбойником Блекуэллом, худо ему пришлось от таких слов.

— Чтоб тебя, ведьмачье отродье! Да минуют твои проклятья мою голову!

— Поверни коня и езжай своей дорогой, — отозвался Томас. — Мы больше не увидим тебя на этом берегу реки. Так говорю я, тот, чей язык не умеет лгать.

Главарь поднял руку в перчатке, и вся шайка понеслась вверх по холму. Томас смотрел им вслед, пока они не скрылись с глаз долой.

— На диво легко, — сказал он нам. — Прямо смех разбирает, до чего легко. — Говорит, а сам белее снега и руки так и трясутся.

Я подставила ему локоть опереться — отмахнулся.

— Ничего, ничего. Главное, что перед ними я испуга не показал, а сейчас уже и можно.

После такой передряги Томасу никак было не устоять на месте — взбудоражился и заходил взад-вперед по двору, который только что защитил без оружия, одними лишь словами. Ну а Гевина разобрало любопытство, он ведь до чудес сам не свой:

— Отчего не сказал, что ты теперь провидец?

— Я и сам не знал, — сказал Том, повеселев от облегчения. — Блекуэлла я признал в лицо — видел как-то раз в Роксброхе, когда он туда заявился по своим темным делам. Ну и громила!

— А остальное как угадал?

— Остальное все правда. Он направляется в Карлайль, там у него назначена встреча. Но по дороге конь сбросит его.

— Откуда тебе изве...

Томас поглядел на нас — ни дать ни взять невинное дитя.

— Просто знаю, и все.

— «Тот, чей язык не умеет лгать», — повторила я его же слова. — Ну и ну! Ты теперь станешь местной диковиной. Долго здесь пробудешь?

— Я... сам пока не знаю.

— Будь как дома и живи сколько пожелаешь, — сказал Гевин. — И это не потому, что ты спас наших овец.

Томас заулыбался.

— Благодарствую. Я бы все равно произнес эти слова, лишь бы увидеть, какая у него стала рожа!

— Иди в дом, — поторопила я. — Снаружи холоднее, чем кажется. И переоденься наконец, а то я как погляжу на твой бархат, так сразу страх берет — не пролить бы на него что-нибудь.

Томас послушно переоделся. Старый домотканый наряд, серый с бурым, гляделся на нем унылее некуда, но сел как вторая кожа, и Томасу в нем было явно удобно — он перестал держаться как натянутая струна. И мне теперь глядеть на него было одно облегчение. Бархат я сложила и спрятала на самое дно дубового сундука.

Гевин вслух прикидывал, какие ему предстоят хлопоты по дому: надо было отыскать и починить старый бочонок с варом, а тем временем соседский мальчонка, Тод, присматривал за овцами. Томас примолк — закатал рукава и месил себе тесто, только вежливо расспрашивал, какие в наших краях новости. Удивился, что разбойники пересекли границу, потому что договор с англичанами расторгнут и войско герцога, которое обыкновенно защищает холмы, отбыло по королевскому приказу, — так мы поняли. Том ничегошеньки не ведал о происходящем, и я лишний раз убедилась, где он провел эти семь лет, потому как трудно мне представить, чтобы Музыкант оставался в этом мире и не следил за большими событиями.

Теперь каждый его взгляд, каждое движение выдавали, как он отвык от нашего мира, как стосковался по нему. У меня на душе кошки скребли, когда я думала, где же он был, если теперь все самое простое и знакомое ему в диковину. А уж сколько всяких чудес он повидал за эти семь лет! Мне так и не терпелось их услышать, а Тому не терпелось всласть пообвыкнуться в знакомом мире. И в то же время дивно было глядеть на собственный дом и мир его глазами — и видеть все словно заново, потому что глаза эти повидали те края, где, как говорят, солнце не всходит и не заходит. Вот так-то мне и удалось поглядеть на привычное свежим взглядом.

Мы пекли хлеб, Томас принюхался к теплому запаху, который уже поднимался от теста у него под руками, и говорит:

— Хорошо-то как. Ты не представляешь, Мег, до чего это хорошо — создавать что-то настоящее, и чтобы рядом полыхал огонь в очаге, и рядом были живые настоящие люди... — Он рассмеялся. — Даже и не упомню, когда я последний раз руки пачкал!

Нет-нет да и забывался он и начинал напевать что-то себе под нос. Тут мы с Гевином замирали и думали: может, это эльфийская музыка. Но потом прислушивались — нет, знакомая песня. А он замечал, что мы слушаем, и умолкал. Гевин и тот почувствовал, что дело неладно, и не расспрашивал. Только раз Томас запел незнакомую балладу — что-то про прекрасную девушку, которая поступила к королю на службу и стала сенешалем. Вот тут мелодия была незнакомая. Когда Том умолк, Гевин спросил:

— Сынок, а это что было?

— Моя баллада, — коротко ответил Томас.

— Хороша, — похвалила я. — Новая?

— Не знаю. Пожалуй, что и новая. Последняя, которую я спел там, в... — он осекся и давай месить тесто яростно, будто оно ему враг.

— Там — это где? — спросил Гевин, заволновавшись.

— В пиршественном зале. Там, где я был.

Такие расспросы Музыканту были не по душе. Тут я кое о чем начала догадываться, и, скажу я вам, догадки были не из приятных.

Гевин не унимался.

— А знаешь, к нам забредал твой дружок-цыган. Наведывался разок-другой, спрашивал про тебя — никак не хотел поверить, будто мы не знаем, где ты. Только представь, грозился напустить на нас власти за то, что мы, мол, с тобой разделались!

Тут Томас улыбнулся.

— А когда угрозы не подействовали, посулил нам серебряное кольцо, лишь бы вызнать, где ты, или передать тебе через нас весточку. — Гевин оборотился ко мне. — Кольцо у нас до сих пор где-то завалялось, верно?

— Бевис обещался, что вернется за известиями от тебя. Сказал, следующей весной прилет, — объяснила я. — Только когда это было — три года назад или четыре?

— Четыре, — напомнил Гевин. — В ту зиму, когда Билли Крудер ногу поломал.

— Обещался вернуться, да так и не пришел... — Я вытерла руки и порылась в тайничке, который у нас в печной трубе — маленький такой закуток в камне, — и вытащила оттуда тряпичный узелок.

Серебряное кольцо потемнело от времени.

— Разрази меня гром, — сказал Томас, едва увидел кольцо. — Оно с руки Лилиас Драммонд. Она сняла его, несчастная, больная, беременная четвертым ребенком, и верила, что Эррол ее разлюбил и что ее сородичи приказали меня убить. — Вдруг он вскинул голову, а лицо-то у него серое, что пепел. — Она умерла.

Я вырвала у него кольцо и сунула себе в карман передника.

— Ты верно знаешь? — спросила я, лишь бы он что-нибудь ответил, а не стоял как громом пораженный.

— Ну конечно. Умерла родами. Родила девочку. Будь проклят Бевис!

— Он ничего не знал, — я и сама подивилась, что защищаю цыгана. — Он-то хотел ей помочь.

— Ну, вот теперь он все знает. Немудрено, что не вернулся; раз Лилли нет в живых, незачем и приходить. Отчего он не поверил, когда вы сказали ему, что я пропал? — вдруг спросил Томас.

— Из-за арфы, — призналась я. — В первый раз, как пришел, он увидел твою арфу. Вот и решил, будто ты где-то поблизости. А на второй раз она тоже у нас хранилась, мы ведь ее нипочем не хотели продавать или что...

— Так ему и сказали, только негодяй нам на слово не поверил! — проворчал Гевин.

— Потому что ты говорил честно, — вмешалась я, — а он и решил — ты лжешь. Но арфа твоя целехонька, Томас. Я ее укутала от сырости и холода, сберегла как сумела.

Много раз я представляла себе, как Том надо мной посмеется: глупая затея, хранить арфу, на которой никто и не играет, просто держать в доме. Но я ошиблась: лицо его осветилось пылкой радостью.

— Хочешь, хоть сейчас принесу, — сказала я самым будничным тоном, потому что уж так у него глаза загорелись — точно перед любовным свиданием. — Сейчас тесто поднимется и принесу.

— Правда, Мег? — осторожно, словно не веря своим ушам, спросил Том. — Пожалуйста, прошу тебя.

Я вскарабкалась на чердак. Кольцо Лилиас Драммонд перекатывалось у меня в кармане передника. Томас протянул руки и принял у меня арфу заботливо, точно младенца, и только потом уж помог мне спуститься по приставной лестнице.

Он бережно распеленывал арфу, укутанную в просмоленную ткань, — разворачивал, как лепестки розы. Миг-другой подержал на коленях, оглаживая, вспоминая знакомые очертания и тяжесть инструмента. Потом коснулся струн. Арфа расстроенно задребезжала обвисшими струнами — она была вконец расстроена. Томас вскочил, отстранил ее от себя, крепко стиснув, будто она его укусила и вот-вот накинется снова.

— Расстроена! — яростно воскликнул он. — Чертова штуковина совсем расстроена!

— Разве у тебя нет при себе ключа, настроить арфу? — участливо спросил Гевин.

Томас так и полыхнул глазами.

— Разумеется, нет! Он мне все эти годы был ни к чему!

У меня сердце защемило, когда я услышала, как он клянет свою любимую арфу. Хотела одернуть его, но прикусила язык; придется ему самому управиться.

Томас вскинул арфу над головой, будто хотел расколотить об пол и не знал, на чем еще выместить свою ярость. Я подала Гевину знак — мол, не вмешивайся.

Вдруг Томас оборотился к окну — туда, к холмам.

— Не сейчас, — сказал он. — Почему вдруг сейчас?

Мы оба так и застыли. Он поглядел на нас.

— Вам это по сердцу? Или вы не слышите? — спросил он, и голос его все еще дрожал от гнева.

— Ничего не слышим. А что там такое?

— Трубят рога. Эльфы устроили на кого-то гон. — Он склонил голову набок, прислушался. — Должно быть, не повезло какой-то живой душе.

Тут-то я разобрала, но подумала, что это ветер воет в вереске.

— Разумеется, музыкой не назовешь, да и не так она хороша, как моя, — добавил он самодовольно, но рассеянно, все еще прислушиваясь.

— Том, милый. — я подошла поближе, отвела волосы, упавшие ему на лицо, а лицо-то было все перекошено. — Ты не в себе. Ну-ка отдай мне арфу и посиди спокойно.

Он помотал головой.

— Ты тут ничем не поможешь, Мег.

Гевин помрачнел.

— Заложу-ка дверь на засов. Второй раз они тебя не заполучат, нет уж.

— Ты не понимаешь. Они все еще со мной. Я ушел от них, но все так переменилось. Ох, Мег, — он взял мое лицо в ладони, но глядел слепо, не видя меня. — Мег, у меня был фонтан и сад, полный цветов... И такие наряды, и лошади, и огни, и хрустальная утварь, какой ты никогда не видывала...

— Все миновало... — Я стиснула его руки. — Все позади. Останься с нами.

— Мег, Гевин, — спросил он, — вы и вправду не против, если я тут у вас поживу?

Гевин глянул на меня, а я чувствую, как в глазах слезы закипают, точно у глупой девчонки. Томаса просто не узнать, никогда раньше он ни о чем не просил таким робким голосом и никогда больше не будет он прежним, тем, каким семь лет назад покинул наш дом. С ним теперь надо по-другому — нежно и заботливо. Раньше он был как в кольчуге, знай продирайся сквозь нее, а теперь — такой беззащитный, что сердце сжимается.

— Я всегда хотела, чтобы ты у нас остался. — сказала я и с радостью увидела он, который не может солгать, понял, что и я не лгу.

После ужина Томас засиделся допоздна, неуклюже пытаясь настроить свою арфу. Слушать было одно мучение: ничего-то у него не выходило, и все-то он был недоволен. Когда он сгреб свои одеяла и устроился на привычном месте у очага, мы с Гевином вздохнули с облегчением. А когда сами улеглись, Гевин шепнул мне на ухо:

— Думаешь, он помешался?

Так меня рассердил, я аж брыкнула его ногой под одеялом.

— Что хорошего будет, если я в это поверю? — прошипела я.

— Ровно ничего, старая ты карга.

— Вот именно, что ровно ничего, старый ты болтун. По крайности, ты сообразил, что он не лжет нам нарочно.

— Нет, он бы нипочем не наплел такую историю — слишком уж горд. Выходит, все правда? Он побывал в Стране эльфов?

— Откуда мне знать, ты лучше спроси его сам! — Утомили они меня оба, сил не было, ну, я носом в подушку и уснула. А говорить Гевину про то, как Томас изменился с лица, так и не стала. Он, поди, сам никогда не заметит.

Наутро Томас уже больше смахивал на обыкновенного человека: волосы всклокочены, глаза заспанные и побриться не помешало бы. Поднялся вскоре после меня и пошел к ручью, а вернулся — весь дрожал.

— На траве иней, — сообщил он, вытирая волосы насухо. — Красота. Только вот почему такая треклятая стужа?

— Заморозки, — коротко ответил Гевин.

— Ах вот оно что, — Томас захлопал глазами. — И верно. Послушайте, я хочу извиниться за то, что вчера был не...

— Вчера, — сказала я и со стуком поставила перед ним миску овсянки, — ты уже наизвинялся столько, сколько мы от тебя за всю жизнь не слыхали. Еще раз извинишься — макну носом в кашу, так и знай.

— Прости... О... хорошо. — И он взялся за кашу.

— А ведь мне скоро тридцать лет, — вдруг сказал он, почти доев кашу. — Чудно, верно?

— Очень, — сухо ответила я. — Отчего твоя юношеская краса все так же свежа?

— Из-за волшебных... О, проклятье. Никак не остановиться.

— Я тебя остановлю. Больше ничего спрашивать не буду.

— Не трудись, — мрачно сказал Том. — Тебе меняться незачем.

Его снова пробрал озноб; он и вправду отвык от промозглых холодов, а на дворе была всего лишь осень. Я подложила в очаг еще торфа; надо будет позаботиться и найти Томасу побольше теплой одежды, раз он так мерзнет.

Он был убежден, что побывал в Стране эльфов, хотя больше и не пытался рассказать нам об этом. Но где бы он ни пропадал на самом деле, Томас изменился. Я-то поверила ему на слово и старалась Томас-Бард только не думать о том, чем он занимался в услужении у волшебного народа. А вот муженек мой ни в какую не мог свыкнуться с тем, что Томас не такой, как прежде.

Пожалуй, ему это давалось еще труднее, чем самому Музыканту. Томас все-таки переменился не вмиг, а постепенно, за семь лет. А Гевин так устроен: ему главное понять все сразу и чтобы потом не сомневаться. Вот он и не унимался, а ломал голову — не дурачит ли нас Томас, не выдумал ли он историю про Страну эльфов, чтобы прикрыть ею какую-нибудь шутку или розыгрыш, как делывал в былые времена. И, если бы Томас вернулся таким же бойким и речистым пареньком, каким нас покинул, я, пожалуй, тоже решила бы — он нас дурачит.

Гевин у меня добрая душа, только вот мягкости ему недостает. Никак он от Тома не отступался, ну совсем ребенок, который все колупает и ковыряет корку на ранке, хотя и знает — нельзя, будет больно, а вот удержаться не может, вдруг, думает, под коркой найдется что-то интересное. Мне бы, конечно, Гевина вовремя одергивать да поворчать на него, но я с годами поняла — за всем не уследишь, а еще — и это куда важнее — иной раз вмешиваться не нужно, и пусть оно все само улаживается. Понимаете, какое дело — Гевин изводился, а вдруг Том нас все-таки обманывает.

Был пасмурный день, и в воздухе веяло скорой зимой. Все утро мы просидели в доме: Гевин за ткацким станком, а Томас терзал свою разнесчастную арфу, и она так стенала, что даже я подумала — хорошо бы он сдался наконец. Вдруг Гевин щелкнул челноком и встал.

— Пойдем, сынок. До ночи мы с тобой еще поспеем в «Серебряного кочета» и обернемся обратно. Мне не терпится выпить и посидеть в компании.

Да, раза два-три в год на Гевина находит, и ему неймется прогуляться в таверну. Вот и сейчас нашло. Но Томас в ответ только уронил: «Я не пойду», — так тихонько, что я еле расслышала.

— Что за глупости, слышать не желаю! — загремел Гевин, нарочно как можно бодрее. — Неужто ты не хочешь разузнать, что новенького на свете?

— Нет.

— Да почему же?

— Потому что... Ох, будет тебе, Гевин. Отчего ты не оставишь меня в покое?

Гевин громыхнул дверным засовом.

— От того, что ты мужчина, а не какой-нибудь там нытик-подменыш. Вот и веди себя по-мужски да по-человечески. Ну!

А у Музыканта в глазах туман и волосы клубятся как облако, и на эльфа он смахивает куда больше, чем на человека. Томас обратил взгляд на Гевина, а тот стоит в дверях, ноги расставил.

— Я провидец, — сказал Томас. — Какой из меня человек?

— Отлично, — Гевин не желал сдаваться. — Человек как человек, просто тебе дано знать поболе других, вот и вся разница.

— И это все? — взвился Том и на миг стал таким, каким впервые пришел к нам. — Ну, так спроси меня что-нибудь о будущем. Что хочешь. Я отвечу всю правду.

— А я не хочу ничего знать о будущем. Я хочу знать, где ты пропадал, с кем и почему, — упрямо ответил Гевин.

Ну вот: впервые с тех пор, как Томас возвратился, Гевин спросил его в лоб. И сейчас нам предстояло услышать ответ — я поняла это, когда увидела, как Томас стиснул руки.

— Гевин, я был у королевы Страны эльфов. Она поцеловала меня, и я попал под ее чары. Отправился с ней под холмы и ровно семь лет был у нее в услужении — ублажал в постели и развлекал песнями. Я слушался ее безоговорочно и принужден был молчать и не говорить ни с кем, кроме нее самой, а потом срок мой истек, и она наградила меня даром истинной речи и отпустила обратно к людям, и вот каким я вернулся.

Гевин так и запыхтел.

— Чудно, — сказал он. — А если я в лицо тебе скажу, что ты лгун?

Томас заслонился, точно его ударили. Но овладел собой и ясным голосом ответил:

— Ничего не могу поделать.

— Ты можешь рассказать мне все как было, всю правду, сынок.

Томас набрал в грудь воздуху.

— Хорошо. Будь по-твоему. Я был... я служил у... эльфийской королевы... я... — Его мучительно скорчило. — Я уже рассказал тебе всю правду! Иначе не могу — я не в силах солгать, даже если пожелаю. Неужели ты не понимаешь, мне было бы проще сплести небылицу, в которую ты бы поверил охотнее, чем в такую правду? Послушай меня, посмотри на меня, старый ты дурень. Я и есть правда, во мне не осталось ничего, кроме правды!

Гевин стоит себе в дверях и с места не трогается.

— Я, значит, старый дурень?

— Нет, — Томас уронил голову. — Прости, Гевин, нет. Конечно же нет.

— Но ты можешь говорить лишь правду?

— Я... подумал, что ты старый... — плечи у Томаса заходили ходуном. То ли он плакал, то ли смеялся, поди пойми, да и он сам, думаю, не понимал. — Могу же я высказать, что думаю!

— Я хочу кой-чего прояснить раз и навсегда, — ласково сказал мой муженек. Подошел к Музыканту, положил загрубелую руку ему на плечо. — Ты человек, Томас, пусть так. Ты человек, который малость вышел из себя и вспылил. Выпей-ка.

И они откупорили наилучший виски, какой нашелся в доме.

Томас сделал жадный глоток.

— Не знаю, поможет это снадобье или нет, — сказал он, все еще дрожа. — Может, как выпью, удастся соврать.

— Врать можешь, когда пожелаешь, — сказала я, отскребая стол от муки. — Главное — решись на это.

— Поживем — увидим. Быть может, мне надо просто выучиться лгать заново.

Но он не выучился ни в тот вечер, ни на следующий — так ему и не удалось. Любой вопрос заставал его врасплох, и, если он не забывался, то отвечал на все, о чем его ни спроси, хоть: «Куда я запропастила свое вязание?» до «Как по-твоему, будет завтра дождь или нет?» И всегда отвечал верно.

* * *

Мы долго держали его у себя и привыкали к нему новому, пока сам он заново привыкал к нашему миру. Томас успел перезабыть все самое немудреное: например, что надеть, если похолодало; где я держу торф и дрова, как позвать собаку, как взять горячий горшок с огня и не обжечь рук. Зато он выучился вести себя тише мыши и даже слушать, и теперь повелось так, что я рассказывала ему всякое, о чем раньше и не помыслила бы рассказать; а он точнехонько подражал птичьим голосам и предсказывал погоду и находил грибы в лесу.

Медленно, терпеливо он заново осваивал свою здешнюю арфу. Порой он все еще тихонько бранился на нее, но уже любя, без злости. И понемногу стал наигрывать для нас, пока мы хлопотали по дому — то играл знакомые мелодии, а то какие-то совсем чужие, неведомые, и я спрашивала себя: а сам-то он знает, какие из них здешние, а какие из волшебной страны? Оно понятно, для него все они были музыкой.

Об Элспет он ни разу не спросил, будто знал, что не готов как-то загладить их печальную разлуку, будто выжидая, пока сам придет в себя. Словом, держался как большинство мужчин, когда им случается по недомыслию причинить женщине боль: трусил. А я знала, что Элспет рано или поздно явится — придет неизбежно, как студеная зима, как темные грозовые облака, что катились к нам из-за холмов.

Пасмурным осенним днем Музыкант в одиночку отправился прогуляться по холмам. Конечно, он и раньше выходил из дома и Гевину с овцами пособлял, но только вот отпускать его одного у меня душа не лежала — после того, какая участь его постигла семь лет назад на Эйлдонском холме. Улучив минутку, я незаметно сунула ему в карман рябиновую веточку, обвязанную красным лоскутом, — это самый действенный амулет от любых чар волшебного народа. Себе я сказала: теперь Томасу ничто не навредит, он знает наш земной мир куда лучше, чем раньше, а мы привязали его к себе как могли крепко.

Я возилась с большим ткацким станком, считала нити основы, и тут в дверь заколотили — значит, гостья на пороге. Элспет знала, что я туговата на ухо, и всегда стучалась погромче. Лицо у нее покраснело от студеного ветра — она ведь прошла добрых несколько миль с вершины холма, чтобы нас навестить. С собой Элспет принесла гостинец, несколько утиных яиц; но я сразу приметила — она и вязание прихватила, значит, надумала посидеть-поболтать, как мы частенько делали по утрам.

— Входи, не напускай холод, садись да грейся, — сказала я, взяла у нее плащ и налила чаю, а сама все быстро оглядела по сторонам — нет ли в доме чего, что говорит о присутствии Томаса. Когда он вернется, я не знала. Выставить Элспет слишком поспешно тоже было никак нельзя, не то она догадается, что дело нечисто.

— Я подумала, может, помогу чем, пока мы болтаем, — сказала она, — только вот заправить основу на навой нипочем не сумею — вечно сбиваюсь со счета!

— Да и пусть его подождет, — ответила я, — а ты пока расскажи мне, как поживаешь.

Элспет уселась на лавку и вытащила вязание.

— Спасибо, хуже некуда. Как обычно. Мои не знают, что я ушла. Если б проведали, ты бы услышала, как они вопят от ярости, с самого хребта было бы слышно.

— Тогда тебе надо поспешать назад, — робко предложила я.

— Не хочу я поспешать назад. Пусть бесятся и орут. Может, распугают разбойников.

Я попробовала увидеть ее глазами Томаса — изменилась ли она за семь лет. Да, девичья округлость в лице исчезла; Элспет превратилась в красивую взрослую женщину, только исхудалую — скулы так и торчат на обветренном лице, и подбородок острый, узкий. И руки у нее всегда были шершавые и загрубелые, даже летом. Глаза, как и раньше, слишком явно выдавали ее чувства — ей же на беду, но губы теперь частенько были сжаты в нитку. Пышные рыжие волосы с годами потемнели, и нынче она завязывала их узлом.

— Зачем ты понадобилась своим домашним? — спросила я.

— Краску в котле мешать — ткани красить. А мне от этой вони дурно.

— Кому ж от нее не дурно.

— Да, но только меня заставляют этим заниматься! А ежели упираюсь, говорят, радуйся, что мы даем тебе крышу над головой.

— Элспет... — Я подалась к ней и накрыла рукой ее худенькое запястье, так что она на миг перестала яростно щелкать спицами. — Почему ты не вернешься жить к брату — там, по крайности, тебя уважают?

— Не хочу быть обузой Йэну и его выводку. Я же тебе это самое и говорила, когда четыре года назад пошла замуж.

— Йэну от тебя было бы больше подспорья, чем Джеку и его семье на хребте.

— Они... — Элспет перекусила нитку, — получают по заслугам.

Вот тут-то я и решила: самое время сказать то, что я давненько собиралась сказать этой одинокой гордячке.

— Тебе нравится их злить, а заодно и себе вредить, но это скверно, сама знаешь. Растрачиваешь свою жизнь из пустой гордости...

— Мне больше не на что ее растрачивать, — мягко ответила Элспет. — В мире нет ничего веселого, один тяжкий труд. Думаешь, мне стоит сбежать из дому и уйти с солдатами?

Я отстранилась.

— Если ты захочешь, удержу на тебя не будет — это я знаю верно.

— Душенька Мег! — Элспет улыбнулась, как она теперь всегда улыбалась: холодно, отчужденно, когда губы в улыбке растягиваются, а в глазах ни искорки. — Знаю я, почему ты фыркаешь. Боишься, что меня везде будут подстерегать опасности. Да. я, конечно, заслуживаю упреков, но ты уже меня не брани, — тут у нее и глаза заулыбались. — Расскажи мне лучше, как Гевин; или какую-нибудь историю. Расскажи что угодно!

— Что угодно, только не соваться с советами. Будь по-твоему. Скажу тебе: мы надумали — пришел срок продать арфу Томаса.

Элспет так и застыла.

— Нет! Нельзя!

— Отчего нет? — во мне взыграло что-то коварное и дьявольское. — Семь лет как он пропал, его, поди, и в живых уже нет, или он никогда не вернется.

— Но если... если все же вернется — наверняка спросит, где арфа, и она ему понадобится.

— Если и вернется, то не ради арфы.

— Но арфа не ваша и не вам с Гевином ее продавать!

— А чья же? — со вздохом сказала я. — К тому же на ней надо играть, ей нельзя стоять без дела, как думаешь?

Она вся напряглась, вот-вот не выдержит и разрыдается. Оно бы и хорошо, я бы ее обняла покрепче, и пусть выплачется вволю. Лицо ее озарилось отсветом тех давних вечеров — и он исчез, как угасает огонь, если в него не подбросишь топлива.

— Конечно, — она глядела на свои праздные руки. — Конечно, я понимаю — какой смысл ее хранить. Поступайте как знаете.

Тут я ей чуть не проговорилась, чтобы разжечь былое пламя, но только, правду сказать, побоялась сообщить про Томаса. Он-то ведь о ней пока ни словом не заикался, да и оба они были уже не те, что семь лет назад — не прежние, юные и влюбленные каждый на свой лад. Поди пойми, как он и она поведут себя теперь. Но все же себе я пообещала: скажу Томасу, что Элспет забегала. Пора ему о ней напомнить — пусть призадумается.

— Пять дней назад мне приснился сон, — начала Элспет, не глядя на меня. — Приснилось, что он спускается к вам по склону холма, весь в зеленом, и ни арфы, ничего при нем нет. Я видела его только со спины, но признала.

— Не надо тебе о таком думать, — отозвалась я и вдруг почувствовала себя бестолковой старухой. — Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я и была счастлива, — безрадостно ответила она.

Дверь распахнулась, в дом влетел порыв холодного ветра. Мы обе так и вскинулись. Могу поклясться, что собственноручно задвигала за Элспет засов!

— Мег! — раздался громкий голос. — Погляди только, что я нашел!

На пороге возник Томас, в руках он бережно держал птичье гнездо, а в нем голубели два яйца, по осеннему времени — диво дивное. Он осторожно поставил гнездо на стол и тут только заметил Элспет.

Она застыла, стиснув в руках вязание.

— Ты вернулся, — только и вымолвила она.

— Да.

— А мне никто ничего не сказал.

На меня она лаже не глянула. Можно подумать, я превратилась в призрак и никого не осталось в этом мире, кроме них двоих, а они смотрели друг на дружку точно так же, как семь лет назад, когда оба были влюблены; но только теперь во взгляде у каждого была горечь, скопившаяся за семь долгих лет врозь.

— А никто и не знал — я вернулся совсем недавно.

— Надолго думаешь остаться?

— Сам пока не решил.

— Выглядишь славно, — сказала она. — Путешествия тебя красят.

Он широко улыбнулся, собираясь пошутить:

— Знала бы ты, как далеко я путеше...

— Не моего это ума дело.

Он осекся и посмотрел на нее пристально. Не знаю, что он, ясновидящий, разглядел, потому что глазам влюбленного прошлое и будущее порой представляются яснее настоящего.

— Элспет, — промолвил Томас, — мне нужно кое-что тебе сказать.

Она ждала. Я тоже.

— Ты была права, — он смущенно рассмеялся. — В мире полно чудес. Я-то думал, что они непременно должны быть, но ты всем сердцем верила в них — и не ошиблась. В Стране эльфов... — голос его зазвучал напевно, мечтательно, — в Стране эльфов есть колодец, старый колодец в самом сердце лесной чаши. На краю того колодца стоит чаша. В том лесу не слыхать птичьего пения, лишь...

— Прекрати, — не шелохнувшись, оборвала его она. — Не хочу слышать твои россказни.

— Будь по-твоему, — на диво смиренно ответил он. — В другой раз. Но мне столько всего надо тебе рассказать...

— А с чего ты взял, — она вновь защелкала спицами, — будто я хочу все это выслушивать? Я замужняя женщина, Томас, и у меня теперь нет времени для твоей чепухи.

Он глянул на нее и побледнел как смерть. Сам-то он обречен был говорить только правду, но не подумал, что и другие могут резать ему правду в лицо.

— Давно? Зачем ты вышла замуж?

— Давно. Женщине полагается выходить замуж, Томас. Джек захотел на мне жениться, а он вдовец и его сиротам был нужен пригляд.

— Понимаю, — уронил он, хотя ничего не понял. Должно быть, чутье подсказало ему — тут что-то не сходится, но он давно утратил способность сличать то, что мерещится, и то, что знаешь. — Но позволь я хотя бы поведаю тебе, где провел семь лет; уж это мой долг.

— Я знаю, где ты был. Все яснее ясного написано у тебя на лице — ты ничуть не постарел, и по рукам видно, что за семь лет ты ни минуты не работал.

Томас скривился.

— Говоришь, будто с Гевином. Клянусь тебе, тут другое. Элспет, я семь лет провел в Стране эльфов.

— Да, ел там белый хлеб и мед и спал на пуховых перинах.

— Элспет, ты что, меня не слушаешь? Я был там... во власти чар.

— О, это что-то новенькое, — фыркнула она, — во всяком случае, для тебя.

Удивительно: ей он так и рвался рассказать про Страну эльфов, а когда пытался нам с Гевином — не выходило.

— Послушай, прошу тебя. Я так долго ждал — думал, уж кто-кто, а ты мне поверишь. Думал, ты-то поймешь!

— Я одно понимаю, — ответила Элспет, — что ты исчез, не сказавшись, а теперь думаешь — наговоришь красивых слов, и все станет по-прежнему. Ведешь себя так, будто мы расстались вчера и все как было. А тебе не приходило в голову, что мы устали от твоей лжи?

Томас сдавленно засмеялся.

— Лжи? Теперь я не могу солгать. Еще один дар Страны эльфов.

— Кому? Тебе или мне? Так себе подарочек. Лучше бы ты принес сундук золота или семимильные сапоги. Ты давно не бывал в наших краях и думаешь, будто мы, простые люди, не знаем, как устроен свет. Но ты ни в чем себе не отказывай, Томас. Если хочешь облегчить душу, я послушаю и запутанную историю.

— Что ты хочешь услышать? Что я добрался до Иерусалима и побывал в гареме самого Сулеймана? Что я бродил в Эйлдонских холмах, когда мне явилась богато одетая красавица на белом скакуне, убранном серебряными колокольчиками, и посулила все богатства мира, если я последую за ней и позабуду всех, кто мне дорог? Что я отправился по ее зову, не взяв с собой ни смены одежды, ни арфы, ни любимую девушку? Бросил все, поддавшись своей сумасшедшей прихоти барда? Если таков тот, память о ком ты хранила в сердце все эти годы, не диво, что ты сейчас говоришь со мной так сурово.

Лицо Элспет побелело как мел, и только на щеках заполыхали алые пятна.

— Ах нет, — сказал Томас, не сводя с нее глаз. — Разумеется, ты думала, что я мертв. А я жив — вернулся целым и невредимым. Какое огорчение, верно?

Элспет стояла неподвижно, как скала, и казалось, если шевельнется, то рассыплется в пыль или раздавит его своей яростью.

— Хотела бы я хоть раз в жизни услышать от тебя правду, — произнесла она.

Томас отвесил ей глубокий вежливый поклон.

— Как пожелаешь. Правда тебе не понравится, но ты ее получишь.

Он весь обмяк, потому что теперь речь его лилась, не требуя усилий.

— Было это семь лет назад, и я лежал на зеленом склоне холма, когда ко мне подъехала прекрасная всадница на белом скакуне, убранном серебряными колокольчиками. Чары были в самом их перезвоне, но поцелуй дамы довершил колдовство. Она сама спросила, дерзну я поцеловать ее или нет... Но я, тот, каким был тогда, решился и поцеловал ее в губы под эйлдонским деревом... и не только поцеловал.

Она, королева Страны эльфов, усадила меня на своего коня, и мы помчались быстрее ветра, и вот уже земля смертных осталась позади. Мы вброд преодолели реку, в которой вместо воды текла вся кровь земная, а потом миновали бесплодные пустоши и по белой дороге попали в Страну эльфов. Будто во сне, я вспоминал тебя, Гевина, Мег и даже королевский двор, но ты была настоящей, а я подчинился грезе и обречен был служить ей целых семь лет. Семьлетя играл на арфе в пиршественных залах Эльфхейма, и носил эльфийские одежды, и не знал иного общества, кроме подданных королевы. Семь лет я ни с кем ни словом не перемолвился, кроме нее самой, и не прикасался к их пище. А когда мой срок истек и я исполнил свою службу, то возвратился в Срединные земли. Семь дней тому назад я пришел в дом к Мег и Гевину, ибо куда еще мне было идти, если не сюда...

По лицу Элспет катились слезы, но она не прятала их, хотя, заговорив, шмыгнула носом и с трудом сглотнула.

— Ох, Томас, до чего ж ты несносный враль. Разве не такую историю хотел бы рассказать каждый из нас? Как в один прекрасный день к нам приехал некто на белом коне, украшенном лентами и бубенцами, и увез в золотой дворец и произвел в возлюбленные? Мы все мечтаем о таком, Томас, но, конечно, королева эльфов примчалась именно за тобой! За тобой, музыкант, бард, красавчик, серебряное горлышко, потому что в такую историю мы поверим, только если она приключилась с тобой!

Все это время он смотрел куда-то вдаль, как смотрят, когда рассказывают истории. Теперь Томас взглянул на Элспет — и умолк.

— Я не могу... — торопливо начал он. — Я... во мне больше ничего не осталось. Я не знаю иных историй. — Тут он впервые повернулся ко мне, юный, испуганный. — Мег, я не знаю других историй, только эту! Мег, где я был, если не в Стране эльфов? Что со мной случилось?

Я покачала головой.

— Элспет, — он отвернулся от меня, — у меня в запасе такие истории — тебе понравятся, ручаюсь. Позволь, я расскажу тебе про цветущий луг, где бродят герои легенд и преданий... про пиршественный зал, озаренный голубыми огнями, похожий на подводный мир... про беседку, сотканную из живых цветов... а еще про дух убитого рыцаря, который превратился в голубя...

— Нет, Томас. Никаких историй. — С покрасневшим и опухшим от слез лицом она сурово поджала губы. — Не сейчас. Я знаю, ты мастак рассказывать. Но на сей раз ты зашел слишком далеко и слишком долго тебя не было. Мне сейчас твои истории не по нутру будут. У меня и своих полным-полно: о студеных зимах на хребте, о том, как плачут и ссорятся детишки, о бесконечной грязной посуде, о вечных занозах от грубой древесины. И о том, как муж всей тяжестью каждую ночь вдавливает меня в тюфяк, потому что я дала клятву и получаю от него стол, кров и одежду...

— Ясно, — угрюмо отозвался Томас. — Но история известная. Уйди от него, да и все.

Она стиснула рукой горло и натужно, безрадостно рассмеялась.

— Уйти к кому, ради кого? К тебе? Ты вызовешь его на поединок, сверкая острым клинком? Или мне подмешать ему в похлебку яд?

— Неважно. Уйди от него. Ты была хорошей женой, а теперь можешь побыть плохой. Верю, перемена будет тебе в радость.

— Джек умер. Прошлой зимой. Но его родня предложила мне крышу над головой; признай, с их стороны это немалая щедрость. Куда мне идти, ради чего?

— Ко мне, — ответил он. — Ради радости, мести, из прихоти, из каприза. Ради историй, в которые ты не веришь, ради песен, которые позабыла, ради приключений, которых ты еще не знаешь.

— Ради лжи. Ради врак.

— Что тебе за забота? — Он схватил ее за руки, хотя она и попыталась вырваться, и держал крепко. — Хочешь — зови их враками, если тебе так легче. Я солгал тебе лишь раз, когда сказал, что не создан любить лишь одну. Мы оба тогда были глупцами, что поверили. Теперь я стал мудрее.

— Ты просто-напросто хочешь успокоить свою совесть. Знаю, ты жалеешь меня, потому что моя история печальна...

— Я знаю, что ты нужна мне, — сказал Томас. — Нужна, чтобы стереть вкус Страны эльфов с моих губ.

И он впился в нее таким яростным поцелуем, что я отвернулась — неловко было смотреть. А когда наконец отпустил, она едва стояла на ногах и вся дрожала, и то бледнела, то краснела.

— Такой грубостью женское сердце не завоюешь, — сказала Элспет. — Раньше ты действовал тоньше, прекрасный мой Томас, нежный мой Томас. Если тебя этаким манерам обучили в Стране эльфов, лучше отправляйся обратно и больше не возвращайся. Благодарю за чай, Мег, и до свидания.

— Элспет, погоди...

Она была права. Семь лет назад он повел бы себя обходительнее — вымолил у нее прощение, спросил, чего она хочет; добился бы своего лестью, шутками или уговорами. Кто бы мог подумать, что теперь ей не придется по нраву правда?

— Умоляю, Элспет... — он попытался преградить ей путь.

Но она так полыхнула на него глазами, что он отступил.

Томас все еще стоял в дверях, подставив лицо холодному ветру, когда мимо него протопал Гевин и рявкнул:

— Чтоб тебя черти взяли, чего ты в дом стужу напускаешь? Совсем рехнулся? Это, никак, Элспет я видел — она спускалась с холма?

Томас все цеплялся за дверной косяк, будто его ноги не держали.

— Не спрашивай ничего.

— Том, сынок, ты говорил с ней?

— Не спрашивай ничего!

Я подошла к Гевину, обняла его и вжалась лицом него колючий шерстяной плащ, который сама и соткала. От плаша пахло овцами, холодом, вереском и Гевином.

Том глянул на нас, но промолчал. Я накрыла на стол, но он не притронулся к пище. Только смотрел и смотрел в окно, ухватившись за раму, и снова лицо у него было такое, точно он в помрачении слышал, как трубят рога, хотя лишь ветер шумел в вереске.

Если кому и надо было побыть одному, так это Музыканту. Ну, мы и слова поперек не сказали, когда он накинул плащ и вышел со своим горем вон. Однако вот уже стемнело, наступила ночь, а Томас все не возвращался, мы затревожились и порешили: не вернется к утру — сами пойдем его искать.

И вот, едва забрезжил рассвет, мы закутались в плащи, взяли съестное, посох и отправились к Эйлдонским холмам. Небо было затянуто низкими свинцовыми тучами. Я задевала юбками росистую осоку, а подол промок, потому что там и сям попадались мелкие ручейки. Но глядеть на утренние холмы было одно удовольствие. Шагали мы медленно, не спеша, и Гевин помогал мне перебираться через ручьи и камни. Никто нам не встретился — ни из людей, ни из волшебного народа, только кролик, который спозаранку щипал травку, да косуля.

Наконец мы очутились на травянистом склоне под эйлдонским деревом. Недавно здесь кто-то побывал: трава, вся в инее, хранила отпечаток тела — но того, кто лежал здесь в холодных сумерках, сейчас уже не было.

— Я знаю еще одно место, — сказала я, и мы двинулись по холмам дальше, к Борохскому кургану. Конечно, нельзя было предугадать, там он или уже в ином мире. Но не всякий, кому удается выбраться из Волшебной страны, сумеет найти путь обратно.

Томаса мы обнаружили на западном склоне кургана. Промокший, грязный, он скорчился и дрожал даже во сне. Когда мы его разбудили, он пронзительно вскрикнул и по первости нас не признал — заговорил точно с кем-то другим.

Гевин переодел его в свой сухой плащ, а я дала напиться.

— Нет, ни к чему, — отказывался он, стуча зубами. — Мне не вернуться. Я больше не отсюда.

— Если не отсюда, тогда откуда? — оборвала его я, потому что утренняя стужа пробирала меня до костей, к тому же не выношу, когда кто сам себя жалеет.

— М-м-мне не найти дорогу обратно, и разве х-х-хоть одна женщина на Земле примет м-м-меня таким вот...

— Таким вот — точно нет, потому что ты промок и извозился с головы до ног, и похож на огородное пугало, забытое под дождем. Да и к тому же тебе пора приучиться и хоть недельку обходиться без женщины, самому!

— Идем, сынок, — сказал Гевин. — На пустое брюхо да еще продрогши толком соображать не будешь.

И вот мы втроем заковыляли домой.

Хотя Томас отогрелся и обсушился, но к вечеру все еще был в мрачном расположении духа, и никакими силами его было не приободрить.

— Ни на что я не гожусь, — упорно твердил он. — Заработать на жизнь не сумею. Обучиться новому ремеслу — староват уже. Не знаю, где у мотыги ручка, а где...

— Лучшему музыканту в стране незачем разбираться в мотыгах!

— Лучший музыкант в стране — сумасшедший! — вспылил Томас. — Как мне теперь говорить с людьми? Как явиться к королю или графу Данбару и рассказать, где я пропадал семь лет? Они начнут расспрашивать, а я выставлю себя дураком. Не вынесу, если меня поднимут на смех, — понуро сказал он.

— Поднимут на смех?! Если ты сможешь предсказать, откуда и когда в следующий раз нападут разбойники?

— О да — теперь я сумею предрекать смерть. И потому буду просто нарасхват.

И вот так он все ходил и ходил кругами. Сами знаете, как оно бывает, когда хочется пожаловаться: тут хоть все мудрые советы на свете собери, а слушать тебя не станут, лишь бы и дальше всласть растравлять себе душу, и на любой совет ответят, что проку от него ни малейшего.

Наконец я хлопнула в ладоши и говорю:

— Ну, Томас, ты, пожалуй, прав. Лучше всего тебе возвратиться в Страну эльфов, и там ты будешь счастлив.

— Я не могу, — надулся он, — я ведь пытался...

— Для начала выброси из кармана рябину, — посоветовала я.

Он выудил мой жалкий амулет. Веточки погнулись, ягоды помялись, красная тряпица обтрепалась. Томас воззрился на меня сердито и изумленно.

— Сомневаюсь, чтобы это вот подействовало против королевы эльфов, — проворчал он. Бросил амулет в очаг, подождал, пока он не займется огнем и не сгорит дотла.

— Сдается мне, — сказала я, — тебе надо на некоторое время уйти. Поброди по свету, погляди, так ли он страшен, как ты боишься. Да, верно, прорицателям порой приходится несладко, но ты человек тертый, при королевских дворах бывал. К тому же петь и играть на арфе ты за семь лет не разучился. Сочиняй новые песни да веди себя со знатью почтительно — чего им еще надо?

Том улыбнулся.

— Поживем — увидим. По крайней мере, мне не надо учиться мотыжить землю.

— Поди, постранствуй, — повторила я. — Вернуться можешь как только пожелаешь. А Элспет тем временем хорошенько все обдумает.

— Точно, — подхватил Гевин, — а ты тем временем заработаешь какую-никакую деньгу; за нищего замуж ни одна не захочет.

— Да она и так за меня не захочет, — снова завел Томас.

— Ой, довольно тебе дурить, — оборвала его я. — Такой, как сейчас, ты никому не нужен, потому что похож на жалкого котенка, которого топили да не утопили и он ищет мамку. У Элспет своих забот полным-полно. По моему разумению, было бы очень хорошо, если бы ты вызволил ее с хребта. Как думаешь, сумеешь раздобыть белого коня?

Он смущенно засмеялся, и я вспомнила, как они препирались.

— Может, и сумею, — сказал он. — Попытаться-то стоит.

— Верно, — подтвердил Гевин. — Оно всегда того стоит.

— И будет как в твоих сказках, — мечтательно произнесла я, глядя в огонь. — В той, что про принцессу из стеклянного холма, или в сказке про черного коня и принца Ирландии. Я скажу Элспет, что ты пустился по свету искать счастья и богатства.

— Но только если она сама спросит, — застенчиво добавил Томас.

— Она добрая, хорошая девчушка, что бы там из себя ни строила, — заметил Гевин. — Ей пора обзавестись семьей, и тебе тоже, сынок.

* * *

Как и многие из нас, Томас-Музыкант знал правду обо всем и обо всех, кроме себя самого. Песни его до сих пор были любимы по всему свету. А касаемо его рассказов, как он побывал в Стране эльфов, тут кто хотел, тот верил, а кто хотел — нет. Раз или два пришлось ему вступать в драку, но потом он приучился не горячиться и отступать с улыбкой, если кто расспрашивал. К тому же бардов и великих музыкантов всегда считают необыкновенными и малость не от мира сего и охотно верят, что такой человек мог побывать где угодно, и в Стране эльфов тоже.

Когда по всему королевству распространились слухи о новом провидце и достигли даже наших глухих краев, мы уверились, что Томас не пропадет. Рассказывали, что он предрек наводнение в Уарке и судьбу молодого Траквайра. Новости опередили его самого: Томас вернулся незадолго до сбора урожая. весь увешанный золотом и осыпанный дарами королей и знати. Он заделался вассалом графа Марча и поселился на его землях, в старой башне Вермонта, на окраине города Эрсилдун. Молодой граф, как и прежде его отец, с Музыкантом был в самых дружеских отношениях. Графский замок стоял на противоположном конце Эрсилдуна от башни Музыканта, и Томас играл и пел своему сюзерену, когда тот бывал в замке.

Все это Томас рассказал, когда явился нас навестить — руки полны подарков, и в лице уверенность. Еще он показал нам несколько штук зеленого шелка, гребень слоновой кости и кольцо с хитрым плетением из белого, розового и желтого золота.

— Белого коня нет, — сказал он. — Думаете, так сойдет?

— Ты ведь завлекаешь девушку, а не покупаешь! — сердито предостерег Гевин.

— Знаю, знаю, но за нищего замуж ни одна не захочет!

Что ж, в первый день она закатила ему оплеуху, но гребень он ей подарил. На второй день она запустила в него гребнем, но все-таки он ее рассмешил. А на третий день Элспет пришла с хребта — на пальце то самое кольцо, а в руках зеленый шелк, сшить из него свадебное платье.

— Это волшебное кольцо, — растолковала она нам. — В день, когда Томас мне изменит, камень в нем почернеет и треснет.

— Так тут нет никакого камня, — заметил Гевин.

Элспет улыбнулась. А Томас откинулся на спинку стула и запел.

А дальше было так:

Еще и год не истек, а Элспет уже снова взялась за шитье, а Томас пел колыбельные.

Вот так теперь и повелось: башня в Лермонте никогда не пустует, там звенят голоса детишек и нянек и всех тех, кто прибывает посоветоваться с Музыкантом издалека, даже из самого Ская. Нам с Гевином эта суматоха не по нутру, но когда малыши приходят к нам поиграть, мы им всегда рады. Томас говорит, его ребятне полезно учиться всяким ремеслам; и верно, все они толковые, умеют печь хлеб, и ткать, и пасти овец, так что им на любой ферме работа найдется.

Однако если зима выдастся суровая и на холмах у нас морозы, мы с Гевином, может, и переберемся в башню — Томас с Элспет отвели нам там особую комнату, где горит огонь в очаге и кровать застлана пуховыми перинами.

Часть 4. Элспет

В последнее время Томаса ничто не радует. Но тут по окрестностям пошли необычные слухи, и я хочу, чтобы он их узнал.

Юный Там отправился в Мелроуз к монахам, туда, где учился. Читать и писать он обучен отменно, но вот как он решает, что приличествует, а что нет, мне не ведомо. И сама я не знаю закона, который обязывает сына и наследника неотлучно находиться дома, раз его отец при смерти.

Я знаю — осталось уже недолго. Я скупа: жалею времени, которое мне мешают провести с Томасом наедине. Никогда никого не провожала с такой тоской, даже своих малышей. Я вынуждена смотреть, как мой муж слабеет с каждым днем, как теряет все, что делало его моим, как болезнь заставляет Тома обратиться внутрь себя, и остатки сил у него уходят на то, чтобы держаться достойно.

Сначала умерло его лицо: раньше оно всегда было таким переменчивым, а теперь на нем застыло выражение терпения; а в глазах туман, и смотрят они куда-то в немыслимую даль, где не существует боли.

Младшие мальчишки мне большое утешение, хотя вся помощь Эвина и Кея сводится к тому, что они роняют подносы, все проливают и у них перекипает на огне питье. Понимаете, голова у мальцов заняты совсем другим: они думают о жизни, о том, что скажут друзья, о поцарапанной коленке, о девчонке, которая им улыбнулась вчера, а может, улыбнется и завтра. И по мне, так лучше эти мысли, чем настоящее взрослое горе.

Думаю, когда все закончится, я буду спать, и горевать, и делать то, что делают все. Сейчас я стараюсь быть собой — проявлять себя с лучшей стороны, как можно дольше, как и Томас. Ведь разве я могу предложить ему меньше, чем он мне? До сих пор мне рядом с ним хорошо, даже если я просто смотрю, как он спит, или говорю о чем-нибудь и знаю — он слушает.

«Я бы охотнее провел час в обществе Томаса-Музыканта, чем год в обществе кого другого», — так однажды сказал герцог Колдшилд. Я бы отдала за такой час все свои надежды попасть в рай.

Жаль только, не выгнать мне из головы фальшивую ноту, которая ноет там, как мелодия назойливого танца, и никак не уходит: Томас снова покидает меня. Да, покидает и теперь уже не вернется. Видит Бог, уходить он не хочет. И предстоящее путешествие ему не в радость, а что ждет его в конце — даже сам Томас-Провидец предречь не в силах.

Нас всегда утешало, что смерть близких он не предрекал — на это его дар предвидения не распространялся. Даже Мег и Гевин ушли своим чередом; Томас был с каждым из них до самого конца, а заранее ни о чем не знал. Но вот однажды ночью, год назад, когда мы лежали в мягкой постели, он повернулся ко мне и говорит: «Ты меня схоронишь, Элспет. Прости, но я этому рад».

И впервые за двадцать лет я назвала его лжецом.

Ну, конечно, я всегда его изводила и поддразнивала, всегда выспрашивала и хотела знать в точности. Я, видите ли, полагала — нет того, что не смогу снести; и все его знание я в силах разделить с ним. Да, я все хотела делить с ним, и радости, и горести, — из любви и чтобы показать ему: я не слабее его самого, хотя и не получила никаких даров от королевы эльфов, я сильна и закалена сама по себе. А еще я поклялась себе, что никогда не попрекну его за правду, потому что знала — другая бы попрекнула, а мне хотелось доказать себе, что я всегда была такой, какой он меня считал — женщиной, не похожей на всех других.

Но вышло как в сказке про женщину-тюлениху и ее мужа: он обещался никогда в жизни ее не бить, но, разумеется, ударил, то есть не совсем так, потому что Томас не превращался в тюленя и не исчезал. И все же наша история напоминала эту сказку, потому как в обыденной жизни соблюдать такие всеобъемлющие зароки невозможно. И вот шли годы, и я допускала то одно, то другое, что клялась не делать — и не единожды, а множество раз... Но тут-то, думается мне, и заключается разница между сказками и жизнью: в сказках все предсказуемо, а в жизни наши опрометчивые поступки влекут за собой куда меньше ужасных последствий, зато слез приносят столько же, сколько и в сказках.

Мы не были женаты еще и двух лет, когда Тома призвали к королевскому двору в Роксброх, и на сей раз я отправилась с ним, хотя мне страх как не хотелось оставлять маленького Тама на попечение няньки. Но я отчаянно хотела в путешествие, потому что недавно у меня случился выкидыш, да и зима была нестерпимо долгой. И все же я волновалась, как покину малыша, пока Томас не сказал: «Будет тебе изводиться, Элспет! Пока мы в отъезде, с Тамом ничего страшного не случится».

Я чуть было не напустилась на него за такую черствость, но потом смекнула, что он слов на ветер не бросает, а вернее, слова его о будущем всегда правдивы. И вот я с легким сердцем принялась собираться, зная, что королевский двор осмеет мои наряды. Ну да что мне до того, ведь они из хорошей ткани и красивых расцветок, а муж у меня — сам Томас-Бард. Пусть смеются, если больше нечем развлечься.

* * *

Езды до Роксброха всего один день, и кругом зеленые холмы да поля. По красной земле, вспаханной плугом, бродили чайки и вороны, а мы ехали себе да насвистывали. Как я люблю верховую езду! Граф дал нам всего-навсего боевого коня, у которого спина была широка, что твой кухонный стол, но мне так нравилось сидеть, обняв Томаса, и смотреть, как мир проплывает мимо. Наконец впереди над серо-зеленым лесом показались высокие серые стены Роксброха, и Томас пришпорил коня, так что тот неохотно прибавил ходу.

В замке на стенах повсюду висели расписные ткани, а были и гобелены из Франции. И даже сами каменные стены и то были разукрашены. У нас, конечно, тоже в башне по стенам висят полотнища для защиты от сквозняков, а в замке у графа я видала на стенах ткани, расписанные узорами, но тут у меня просто глаза разбежались от такой красоты — на каждой занавеси вытканы или нарисованы сцены с лесами и фонтанами, с дамами и святыми, пророками и чудовищами... Казалось, идешь, а вокруг тебя сплошь сказки и предания. Когда нас повели в отведенную нам комнату, я схватила Тома за руку и шепнула ему:

— Как думаешь, дорого все это стоит?

— Очень, — ответил он, когда мы проходили мимо шпалеры возле какой-то двери.

— Только погляди! — воскликнула я. — Юноша смотрится в фонтан, и как лицо искусно выткано — будто живое.

Том прихлопнул мою руку своей и повел меня дальше.

— Юноша размышляет о тщеславии, и тебе бы тоже не помешало.

То-то я обрадовалась, когда увидела, что и у нас в комнате есть расписная шпалера, да какая: она изображала единорога, который своим рогом очищал отравленный источник, а вокруг собрались разные невиданные существа, сражались грифоны и львы, и всякие прочие... а занавеси алькова украшены были ткаными узорами с голубями и плющом! Тут принесли нашу поклажу. Я разложила всю одежду в сундук, а из него, как и полагается весной, веяло лимонным бальзамом, хотя до сих пор чувствовался и зимний душок пижмы, которой перекладывают одежду от моли.

Покончив с этим, я плюхнулась на постель — на мягкие перины.

— Все равно что в сливках валяться! — воскликнула я и перекатилась с боку на бок. — Или в облаках!

Том дернул занавеси алькова так, что кольца в них забрякали.

— Ты, никак, нарочно меня раззадориваешь, чтобы я потерял самообладание?

— Трудно потерять то, чего никогда не было, — сказала я и прибавила, уткнувшись ему под мышку и разглядывая голубей и плюш на занавесях: — Том, а когда король спросит, какую плату ты хочешь за свои услуги, ты не мог бы в этот раз попросить у него вот такие занавеси?

— Только не с голубями, — ответил Том. — Мне от них не по себе.

— А ты закрой глаза или смотри куда-нибудь еще, где голубей меньше...

— Они тут везде.

— Не везде. А как насчет шпалеры?

— Ты ни дать ни взять жена рыбака из той сказки. Почему не попросить сразу весь замок, раз уж к слову пришлось?

— Нет, просто какую-нибудь красивую шпалеру... У короля их так много.

— А я хочу попросить у него земли.

— Земли! На что тебе земля? Возделывать ее будешь? — насмешливо спросила я.

— Глупая ты лисичка! Возделывать ее будут другие, а я — собирать арендную плату, которая пойдет Таму, или ее можно разделить между нашими дочками. Нельзя же всю жизнь жить в башне, проедая подарки от знати, иначе придется питаться сплошной олениной да грызть шпалеры!

— Я бы не отказалась.

— Тебе, никак, в голову набились перья из этой перины. Но пока что я не буду просить у короля земли — время еще не приспело. Знатные еще мало меня знают и не подозревают, что я безобиден. Не хочу мутить воду.

— Не надо. Неужели они и впрямь думают, что ты для них опасен?

— Я для них опасен. Пожелай я — мог бы получить куда больше власти. Откуда им знать, что она мне не нужна? Сегодня я буду играть им на арфе — от чего у меня всегда делается смиренный и кроткий вид, и пусть они вспомнят, как Тристан играл перед королем Марком.

— Или как Давид играл перед Саулом. Сыграешь им свою новую песню?

— «Владычицу озера»? Пока нет, не то подумают, будто я похваляюсь своим путешествием в Страну эльфов.

— С какой стати? При чем тут Страна эльфов?

— Ну как же, фея воды с мечом.

— Так нечестно! Это мог сочинить любой музыкант...

Томас усмехнулся.

— Добро пожаловать к королевскому двору.

* * *

Кажется, мне удалось сделать сносный реверанс; так или иначе, никто не засмеялся. Я старалась не слишком пялиться по сторонам — точнее, конечно, разглядывала всех, но не в упор, а украдкой. В королевском зале яблоку негде было упасть, совсем как на ярмарке на Михайлов день, и публика самая разная, и гости, и прислуга, и певцы с жонглерами. В одном углу играли на виолах музыканты, но их было едва слышно за громкими разговорами, стуком тарелок и собачьим лаем. Я представила, как десять лет назад Томас старался приковать внимание короля, и от души его пожалела: видать, дело это было потруднее, чем он нам рассказывал.

Теперь король приветствовал нас сам; я в ответ постаралась и улыбнуться, и вести себя почтительно. Посмотрела на супругу короля — французскую королеву. Конечно, та была уже немолода, но держалась прямо, и наряд у нее был великолепный. Я верно угадала: платье мое было совсем не того покроя, что у дам из королевской свиты, но зато из парчи медного цвета и вовсе не поношенное, так что стыдиться мне перед ними было нечего.

Я знала, что королева всегда была добра к Томасу: он завоевал ее расположение, играл ей и ее свите, когда они шили. Теперь я убедилась, что в ее распоряжении предостаточно придворных музыкантов, и, быть может, любимцем королевы Том стал, потому что пригож собой.

— Поди сюда, моя радость, — сказала она с таким причудливым акцентом, что я едва ее поняла и решила было, что она подзывает Томаса, но тут он подтолкнул меня вперед. На всякий случай я снова сделала реверанс.

— Поездка была благополучна? На дорогах не слишком грязно? А покои, которые вам отвели, пришлись по душе?

— Да, ваше величество, госпожа.

Силы небесные! Я ведь толком не знала, как величать королеву лицом к лицу. Однако она не обиделась, значит, что-то я да угадала или не слишком ошиблась.

— А ты поешь или играешь на арфе, как Томас?

— Нет. госпожа. Я... э-э... фермерская дочка. — В моих краях это означает положение повыше, чем у странствующего барда, но тут я впервые заподозрила, что, может, и нет. — Я вышла за Томаса две осени назад.

— У вас есть малютки?

— Один, госпожа. — (Как Том называл ее, когда рассказывал о королевском дворе?) — Маленький сын, мадам. (Вот, точно, королеву полагается называть «мадам».) И с Божьей помощью будут еще.

Она перекрестилась — неуклюже, потому что пальцы у нее были полные, да еще унизаны тяжелыми кольцами.

— Господь позаботится о нем. Тебе повезло с супругом. Вас сосватал твой отец?

— Нет, мадам.

Тут королева впервые поглядела на меня пристально, а не как на очередное лицо из множества, с которыми у нее изо дня в день повторяются одинаковые беседы. Ее пронзительный взгляд мне совсем не понравился: слишком уж внимательно она меня изучала, точно тонкой иголкой прокалывала.

— В здешних краях женщины славятся как искусные ткачихи, — сказала она.

— Некоторые — да, — ответила я. Сама-то я не мастерица по этой части. Придворная дама, стоявшая за спиной у королевы, склонилась к ней, что-то шепнула на ухо, и королева улыбнулась.

— Тебе повезло с супругом, — повторила она. — Многие будут завидовать. И мало кто сумеет ответить ему отказом.

Я так и застыла с глупой улыбкой на лице, чтобы не выдать своих чувств; мне стало дурно, точно королева только что ударила меня в живот, а дать сдачи я не могла. Она думала, я сбежала с Томасом или он меня соблазнил и потому принужден был жениться, и что у меня нет приданого и я ничего не умею. Разве могла я рассказать ей о гребне слоновой кости и о плетеном кольце из трехцветного золота? Я не знала, что сказать, что сделать, и могла лишь улыбаться — вот и улыбалась. Сомневаюсь даже, чтобы королева нарочно хотела меня обидеть, а если и нарочно, я ей никакого повода не подавала.

Тут я почувствовала, как Том поддерживает меня под локоть, и поняла, каково было маленькому Таму, когда он упал, а я его подняла: неважно, что случилось, но теперь все хорошо и мне ничто не угрожает. Я взяла мужа за руку. Какими бы колючими взглядами и словами мы теперь ни обменялись с королевой, Том был рядом — теплый, надежный.

— Томас, — сказала королева, — и вновь добро пожаловать ко двору.

Он с поклоном поблагодарил ее.

— Я рад снова видеть ваше величество.

Она приподняла брови, ожидая, не скажет ли он чего еще, прежде чем сама она заговорит снова. Но он не пожелал больше ничего говорить. Она слегка надула губы и фыркнула.

— До нас дошли удивительные вести о тебе, Томас. Говорят, ты получил новый дар, многократно превосходящий твои таланты в музыке и стихосложении. Рассказывали даже, будто твои струны звучали в самой Стране эльфов.

— Да, кое-кто рассказывает и такое, — ловко ушел он от ответа.

— Поздравляю тебя с невестой.

— Благодарствую, ваше величество. Я знаю Элспет с тех пор, когда она была еще совсем крошкой. Мы давние друзья.

Тут комок, который, оказывается, стоял у меня в горле, растаял и пропал. А королева улыбнулась мне уже куда любезнее.

— Долго же тебя не было, Томас.

— Мадам, я бы явился, если бы мог. Я не забыл, что обещал к Рождеству сочинить любовную песню, которая опровергла бы оскорбительные утверждения сэра Лайонеля, будто бы женщины вероломны и неверны. Надеюсь, вы не назначали в точности, к какому именно Рождеству с меня причитается эта песня, иначе я нарушил клятву и честь моя погибла!

— Увы! — радостно воскликнула королева. — Сэр Лайонель отбыл на север, обзавелся потомством и обосновался там; и его воззрения на любовь нам более ни к чему.

— Невелика потеря, — заметил Томас. — Но, когда я потолкую с вашим коронованным супругом о его деле, возможно, ваше величество позволит мне исполнить новые песни, которые я привез ко двору.

Она улыбнулась — и преобразилась: казалось, улыбается другая женщина, такой беспримесной и искренней радостью сияло ее лицо.

— Да, я хочу, чтобы ты спел.

Я умирала от голода и надеялась, что беседа вот-вот закончится и мы наконец сядем за стол и поедим, как все. В пиршественном зале веяло не только множеством людей и собак — я различала упоительные ароматы мяса и пряностей. Уголком глаза я видела, как туда-сюда носят блюда и подносы, а на них — самые лакомые кушанья.

— Дорогие друзья, — сказала французская королева, словно прочитав мои мысли, — вы, должно быть, устали и к тому же проголодались. Хотя я и рада встрече с давним другом, но невежливо будет задерживать вас дальше.

— Мадам, — Томас поклонился, — я счастлив, доставить вам радость.

Она снова как будто ждала еще каких-то слов и не дождалась. И сказала:

— Ах, Музыкант, годы притупили твое остроумие, ты уже не так речист, или это жизнь среди крестьян, фермеров и деревенских жителей так изменила тебя?

— Ни то и ни другое, мадам, — пришлось ответить ему. И вдруг спокойствие мое пропало, как не бывало, и я вцепилась ему в рукав, точно орлица когтями, так яростно мне захотелось его защитить.

А любопытная королева слегка насмешливо продолжала:

— Мне не представить, чтобы ты научился подобным манерам при королевском дворе в Стране эльфов. Там ведь не столь варварские нравы? Или ты привык таким тоном отвечать знатным эльфам?

Я и правда верю, что она не думала причинить ему боль: королева была легкомысленна, привыкла, что ей все потакают и уступают. Но сама я ощутила, как все тело Томаса напряглось — он не позволял правде сорваться с языка. Да, не сразу он снова научится хитрому трюку — отражать прямые вопросы шутливыми уклончивыми ответами; пока что они еще застают его врасплох, и он цепенеет, не зная, заговорить или промолчать.

А потому я ответила за него:

— Мадам, мой муж не совсем здоров. Когда мы уезжали, он был в лихорадке, и, боюсь, путешествие подточило его силы.

Тут королева всем своим видом выразила, что сожалеет о сказанном, и отпустила нас. Мы снова поклонились, и кто-то из прислуги проводил нас к столу на другом конце зала, подальше от королевского помоста.

— Королева она или нет, — пробормотала я мужу, — а ума у нее ни на грош.

Он крепко прижимался ко мне и молчал. Но все-таки озорно улыбнулся: видно, солгать мне удалось ловко, в самый раз для королевского двора.

Нас двоих усадили между молодым секретарем какого-то вельможи, которого интересовали только разговоры о волчьей охоте, и худосочным человечком, — этого интересовала только еда, и он то и дело поглядывал на меня, будто опасался, что я это пойму. Но я и сама слишком проголодалась и ела с аппетитом. Нам, конечно, подали не все кушанья, какие стояли на королевском столе, но все равно столько мяса и пряностей сразу я никогда не видела даже на графской свадьбе.

Томас между тем говорил секретарю:

— Нынче осенью волки в Ламмермурских холмах не появятся; хотите поохотиться, поезжайте дальше к северу.

— Да быть того не может! — с жаром воскликнул юноша. — Прошлой осенью их были целые стаи.

— То прошлой осенью, а в этом году иначе.

— Какое самомнение. Вы сказали, вы музыкант? Не хотите побиться об заклад насчет волчьей охоты?

— Сомневаюсь, — Томас глянул на меня, — чтобы моя жена одобрила такую затею.

— Чепуха, — я оторвалась от яблочного пирога с корицей. — Твоя жена одобряет эту чудесную затею. Я верю в тебя всем сердцем, любовь моя. А вы, сударь, приедете в Эрсилдун, в башню Лермонт, и привезете нам волчью шкуру, а мы в ответ закатим вам пир... или нет.

Позже, уже наедине со мной, Томас заметил:

— А ты у нас, если дать тебе волю, показываешь зубки.

— Благородные платят тебе за предсказания; пусть и их прислуга тоже платит. Кроме того, он пришелся мне по душе. Я охотно приму его у нас.

— Это лишь потому, что ты пока с такими мало знакома. Уверяю тебя, здесь их десятки.

Но тут Томас ошибся — позже Дункан стал нам добрым другом; дети его обожают, а он умудрился убедить Йэна, что, если выучишься грамоте, вовсе не обязательно мигом превратишься в монаха. А теперь, когда лорд и покровитель Дункана стал влиятельным лицом, он наведывается к нам не только поохотиться на волков.

...Тем временем блюда сменялись все реже, пир близился к концу, и посреди зала пошли выкидывать свои коленца плясуны, актеры и жонглеры. Сама-то я после сытной трапезы на такое бы смотреть не стала, но придворные, несомненно, к подобному зрелищу уже привыкли.

Томас подождал, пока выступил певец, его сменили танцоры, за ними — ученая собачка, потом — музыканты с колокольчиками, и только затем вызвался спеть сам: то была вежливость — он ведь не попытался опередить придворного певца. Томасу принесли его арфу, и вот он сел посреди зала лицом к королю и королеве. Конечно, мне случалось слышать его пение дома и при графском дворе, но в таком многолюдном собрании — впервые. Не знаю, волновался ли он, а я — очень.

Пальцы Томаса пробежали по струнам, и вскоре зал притих — за весь вечер никого здесь не слушали так внимательно. Уже стемнело, зажгли факелы. Когда Томас доиграл мелодию, по залу разнесся гул — заговорили все, и те, кто помнит Томаса с прежних времен, и те, кто знал его недавно, когда он странствовал, и те, кто слышал о нем лишь с чужих слов. По мне, так в свете факелов он гляделся сущим эльфийским принцем — задумчивые глаза, тонкие пальцы на струнах, длинные волосы по плечам... Впрочем, настоящего эльфа я ни разу не видала.

Теперь Томас запел незатейливую песенку, деревенскую, о встрече двух влюбленных. Я так понимаю, не всякий менестрель запоет деревенские песни в благородном собрании, но Томас всегда пел. Потом решил покрасоваться и спел кое-что из своих стихов о Тристане. Теперь музыка заворожила меня, как и всех остальных, и я уже ничуть не волновалась за Тома. Худосочный обжора рядом со мной увлекся так, что даже перестал скатывать хлебные шарики и тоже слушал как зачарованный. А королева прямо любовалась Томасом.

Тут он передумал и все-таки запел «Владычицу озера».

Песня была длинная, саму легенду все знали, но Томас кое-что в ней поменял: теперь фея-возлюбленная молодого короля одновременно была и матерью его самого верного рыцаря и предсказала каждому его судьбу, напророчила, что супруга молодого короля станет любовницей рыцаря и принесет им всем великое горе. Но, как мы знаем, ни король, ни рыцарь предупреждению не вняли, хотя песню Том прервал несколько раньше — внезапно, когда фея озера говорит королю:

Даже молодой секретарь и тот сидел разинув рот, завороженный песней. Когда Том допел, королевский паж лично поднес ему вина с монаршего стола. Но мой сосед, худосочный человечек, вдруг разволновался из-за песни.

— Мудро ли это было — пророчить им такое? — сказал он, обращаясь то ли ни к кому, то ли ко мне. — Стоило ли?

— А музыка вам понравилась? — осторожно спросила я.

— Да, разумеется, — нервно ответил он. — Но супруг ваш знает больше, чем говорит.

Меня взяло любопытство, однако я вполглаза следила за Томасом.

— Так ведь и все знают больше, чем говорят?

— Он не слишком горд, чтобы пускать в ход свой дар пророчества по любому поводу, даже в песне, а это само по себе гордыня и похвальба. Прочие скажут — подумаешь, всего лишь музыка. Что ж, будем надеяться, что так.

— Что опасного, если он сделал песню из старинной легенды?

— В нашем мире — ничего. Но запомните, госпожа, — и вдруг его острое личико, похожее на крысиную морду, оказалось совсем рядом, — есть Холмы, в которые лучше не углубляться.

— Полагаю, — холодно ответила я, потому что, по правде говоря, он меня напугал, — вы слишком много себе позволяете.

«Разве Томасу что-то угрожает? — подумала я. — Он под защитой королевы эльфов. Она не только не взяла с него клятву молчать — напротив, пожаловала ему дар истинной речи».

— Может, и так, — прошипел человечек. — Но я видел обитателей Холмов, и они не ведают доброты.

Томасу я обо всем этом так и не рассказала; собиралась, да как-то не вышло. Когда он вернулся и сел рядом, худосочный человечек вновь принялся катать и жевать хлебные шарики. Он смахивал на пожухлый лист, а Томас сиял здоровьем и молодостью, весь лучился от похвал и благосклонности короля, от прекрасной музыки, которую рождали его руки и сердце.

Король прислал за ним на другой день — расспросить о судьбе, которая ожидает его врага, молодого английского монарха. Я опасалась, как бы и королева из любезности не потребовала меня к себе. По рассказам Тома я воображала, что она дни напролет проводит за шитьем, а этого мне и дома хватало. Но никто меня не потревожил. Я разгуливала по замку и любовалась на картины, а если не знала, что изображено на той или иной шпалере, так придумывала историю сама. Только раз вышла неприятность: меня вдруг остановила богато одетая дама, схватила за руку и потащила в уединенную нишу к окну.

— Сделай мне амулет! — потребовала она, даже не поздоровавшись.

— Какой амулет?

— Сама знаешь. Такой, чтобы он вновь полюбил меня, как прежде.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Вы не за ту меня принимаете.

— Я знаю, кто ты — ты жена Барда.

— Да, я жена Барда, но я не ведьма! — ледяным тоном отрезала я. — А если вы потревожите Томаса такими вопросами, он... он вас просто на смех поднимет, — честно закончила я. — Ступайте своей дорогой, — прибавила я уже помягче, потому что она заметно опечалилась, — придумайте что другое: заведите новые духи или нового возлюбленного.

Когда я описала Томасу эту встречу, он и правда покатился со смеху.

— Ничего, мы еще выпестуем из тебя ведьму! Ты дала даме совет получше, чем я королю. Он все твердил: «Что мне делать?», а я ему в ответ: «Откуда мне знать». Так что придворным прорицателем мне все же не бывать — и оно к лучшему. — Он посмотрел в окно, прорубленное в толстой каменной стене, посмотрел в сторону холмов, на запад. — Поскорее бы домой...

Я взяла его руки в свои.

— И золото, и королевская похвала тебе не в радость?

— Нет, — сказал он, — этот двор мне не по душе.

И мы возвратились в свою чудесную крепкую башню, а все, кто хотел спросить у Томаса совета, приезжали к нам сами; и когда граф Марч наезжал в свой замок на другом конце города, мы навещали его, беседовали и слушали музыку Тома. Я про молодого графа, а не про его отца, который первым вознаградил Томаса за пение в замке. Молодой Марч — добродушный, деловитый и не обидчивый: я запросто поддразниваю его тем, что в замке у него нет гобеленов и шпалер.

* * *

Все это чудесные воспоминания, которым мы предаемся, если начинаем беседу. Но есть и такое, о чем лучше не упоминать; вот, например, случай, когда я почувствовала, что снова теряю Томаса. В сравнении с тем, каково ему сейчас, то давнее воспоминание чуть ли не сладостно: оно — игрушка на потеху памяти, яркая погремушка. Я храню его и верю — сам Томас примирился со случившимся. Он знает меня лучше всех на свете, но я передумала и повидала такое, о чем даже Томасу Правдивому знать не надо.

Случилось это в снежный день святого Мартина, когда Там был еще совсем малыш. К нам во двор, бряцая оружием, въехал целый отряд. В окрестностях было неспокойно, и мы привыкли, что путешественники ездят с вооруженной охраной. Я шила у себя в будуаре. Как хозяйке дома, мне полагалось обучать служанок хозяйственным премудростям, хотя в большинстве своем они орудовали иголкой и ниткой куда проворнее меня! За шитьем мы пели. Бете как раз доделала очередную рубаху и хотела взять и закончить за меня мою; мы в шутку тянули ее каждая к себе, когда внизу застучали копыта — глуховато, по снегу.

Я и глаз от шитья не подняла: может, это граф Данбар, а может, нет — поговаривали, будто он возвратился из Джедборо от короля (а он больше всего любил посиживать у нашего очага, пережидая суматоху, которую поднимали в замке в честь его прибытия). Но Бете вскочила, подбежала к окну и как закричит: «Госпожа, гербовые цвета!» — даже позабыла, что мы боролись за рубашку, но победа эта мне оказалась ни к чему: я тоже встала и, позабыв о шитье, кинулась к окну.

Да, эти цвета я уже когда-то видела: желто-зеленые наряды, знамена и конская сбруя; может, на большом празднике в Роксброхе, куда мы ездили навестить герцога и где Томас пел. Гербовые цвета друзей, которые часто у нас бывают, мне знакомы наперечет; но в Роксброхе разноцветных знамен и одежд было великое множество — ни дать ни взять цеховой праздник красильщиков, а уж имен там звучало столько, что я все и не упомнила.

— Ступай на кухню, — велела я Бете, — скажи, чтобы подогрели гостям питье, а ты, Нан, скажи Уилли, чтобы развел очаг в зале и получше позаботился о лошадях. Я сейчас только надену свежий чепец и мигом спущусь.

Томаса я отыскала в нашей спальне — он играл с маленьким Тамом, самым хорошеньким, своевольным мальчонкой шести лет, какой когда-либо таскал пирожки за спиной у матери... хотя и эти шалости он проделывал с серьезной миной. Сейчас они строили из нашей перины целую страну.

— Подними вот тут повыше, — говорит Томас, — получится славная гора, а вот здесь тогда пустим по долине речку.

— Речку с настоящей водой, пап?

— Ты хочешь по-настоящему намочить постель?

Я хотела было сказать, что Там сейчас покатится со смеху и потом от него уже никакого толку не добьешься, но мне было не до того, я переменяла чепец.

— Надела набекрень, — не оборачиваясь, заметил Томас.

— Так поправь его мне, — я глянула, как он распростерся на постели, ленивый, растрепанный, и подумала — до чего не ко времени эти гости и как не хочется возиться с этим чепцом. Но Томас помог мне.

— Том, — спросила я, — чьи это цвета — зеленый и желтый?

— Яда и змеи, — ответил он. — Не шевелись.

— Нет, я тебе не загадки загадываю. К нам во двор въехал отряд. Ой!

— Мама намочит постель! — взвизгнул, подпрыгивая, Там.

— Это цвета Эррола, — ответил Томас.

Я сердито покосилась на мужа, что не одернул мальчонку, но Том на нас уже не смотрел; взгляд его был обращен внутрь — как всегда, когда он что-то провидел. Однако лицо у него напряглось, будто он узнал скверные новости; а обычно если на него находило предвидение, то такого не бывало. Я притронулась к его щеке — холодная.

— Том, — говорю, — я должна спуститься и поздороваться с ними.

Он вдруг повернулся и как прыгнет на маленького Тама.

— Помогите! Великан пришел разрушить нашу страну! — И давай оба кататься по перине.

— Том! — взывала я к его вниманию и, хоть он прикидывался, будто меня не слышит, знала — прекрасно слышит. — Я сейчас же иду принять Эррола. Ты можешь спускаться или погодить, но я уверена — явился он повидать тебя, а не меня.

Том поднял руку, словно хотел затеять спор.

— А ты не ходи. Пусть граф Эррол сам пошлет за тобой и объявит о своем прибытии, как подобает знатному лорду.

— Том, — возмутилась я, пока малыш Там хихикал. — Так нельзя. В здешних краях это невежливость. Том, даже в Роксброхе супруга герцога вышла нам навстречу. Ты хочешь, чтобы я превзошла ее надменностью? — Я ведь толком не знала, как полагается себя вести по этикету. За семь лет в браке с Бардом я еще не выучилась быть достойной хозяйкой в доме провидца.

Не в обычае Томаса было давать посетителю от ворот поворот. Если бы он не дурачился как мальчишка, я бы насторожилась. Появление Эррола чем-то его напугало или разозлило. С тех пор, как Том побывал в Ином краю, да и после нашей свадьбы, он порой уезжал куда-нибудь ко двору знати. И если его правдивость задела кого из них, отчего все больше и больше находилось тех, кто просил у Томаса предсказаний — ведь они могли услышать как желанное, так и нежеланное?

Вот знать и повадилась к нам домой в Эрсилдун, за советом к Томасу-Провидцу, потому что им не терпелось узнать правду. Кое-кто уезжал от него обрадованный, кто-то — опечаленный, а кто и попросту озадаченный его туманными загадочными ответами. Ведь Томас, по его собственным словам, неизменно отвечал на любой вопрос правдиво, если вообще решал ответить, но только не всегда говорил все, что ему было известно. Лишь раз случилось так, что посетитель упрется и напрочь отказывается уходить. А сэр Джон Адорн и вовсе взял нас в сущую осаду: мы натерпелись страху, потому что он решил увезти Томаса с собой и сделать своим личным предсказателем. Тогда Том предрек ему такую судьбу, что сначала сэр Адорн едва не поубивал нас, но потом перепугался и сбежал, проклиная каждый камень нашего жилища. А граф Марч выследил и настиг его среди холмов, и изо всех людей сэра Адорна оставил в живых ровно столько, чтобы те сумели поведать, какая участь грозит тому, кто пытается принудить Томаса-Барда.

Если бы приезд Эррола тоже сулил подобную опасность, Томас бы это предвидел и сказал мне прямо сейчас. Но то, что страшило моего мужа, не грозило никому из нас. И все же я потянула его за руку, чтобы поднять с постели.

— Том, пойдем вниз со мной.

Маленький Там попробовал было вцепиться в нас обоих и заодно в постель и перину, но я велела ему ступать к няньке, а сама спустилась в холл, крепко держа Томаса за руку.

Конечно, можно было напрямик спросить Томаса, в чем загвоздка (а может, он и сам бы мне сказал!). Еще несколько лет назад я, не колеблясь, потребовала бы ответа. Но с тех пор я научилась почтительности: если Том молчит, так тому и быть — не пустяк задавать вопрос тому, кто не может ответить неправду.

Холл у нас небольшой — не то что у короля или графа, и весь его заполнили незваные гости, все еще грязные с дороги. Они грелись у очага и угощались горячим питьем, которое подносила прислуга. Желто-зеленые одеяния сейчас, в разгар зимы, гляделись на диво по-весеннему, будто их владельцы прямиком перенеслись с майского праздника.

Все они обернулись к нам — и из вежливости, и из любопытства. Ну, и кого они увидели? Высокого, стройного, темноволосого, на диво моложавого мужчину с сумрачными, всезнающими глазами, а рядом рыжеватую остролицую женщину в безупречно приколотом чепце (хотела было еще раз его поправить, да сдержалась). Томас вдруг покосился на меня с улыбкой, точно хотел успокоить: чепец сидит ровно. Не знаю уж, все ли мужья так умеют, может, и да; сама-то я нередко безо всяких вопросов знаю, что у Тома на уме, а я никакая не провидица.

— Всем, кто пришел с миром, — сказала я, — добро пожаловать под наш кров.

Тут они расступились, словно траву разметало ветром, и я увидела того, кто стоял ближе всех к очагу. Думала, то будет грозный лорд Эррол, а передо мной предстал лишь юноша, почти мальчик, темноволосый и тонкий.

— Госпожа, благодарю за ваше гостеприимство, — сказал он. Держался гордо, а мантия была оторочена мехом. — Я привез привет Томасу-Барду, эрсилдунскому провидцу, и его супруге от графа Эррола.

По голосу я поняла, что он постарше, лет четырнадцати-пятнадцати, в самый раз для посланца от знатного лица.

Томас рядом со мной окаменел. Я незаметно покосилась на него, и у меня самой сердце превратилось в холодный камень, потому что Том смотрел на мальчика чуть ли не в ужасе. Кроме меня, никто этого не заметил — ведь никто и не знает Тома как я, — прочие увидели лишь вежливое лицо хозяина, а для меня оно было как вопль отчаяния. Поэтому гостя я поблагодарила сама, а Томас пусть с достоинством молчит. Я не знала, сердиться ли на него, или в самом деле есть чего пугаться, а потому просто старалась вести себя как гостеприимная хозяйка. Оказалось, посланец Эррола привез с собой только что настрелянную дичь, чтоб было чем накормить свиту. Я отвела ему особый покой. Он согласился, что свите его лучше переночевать в деревне, чем всем скопом у нас в холле.

— Превосходно. — Все было улажено. — Тогда, если вы будете столь любезны подождать здесь, юный... сэр, — неуклюже закончила я. Посланец по юности и неопытности забыл представиться. Но запинку мою заметил и сообразил, в чем причина.

— Меня зовут Хью Драммонд Карнеги, Эррол, сын Эррола. Граф, мой отец, прислал вам подарки и пожелал, чтобы я посоветовался с провидцем.

— Милости просим, — повторила я. Внезапно мне померещилось, что я уже видела мальчика когда-то раньше. Но нет, вряд ли: того, кого я с трудом припомнила — а тогда даже не знала, кто это, — я видела, когда он был старше Хью. Загадка не давала мне покоя, точно неуемный зуд. Может, я встречала не этого паренька, а кого из его родни? Правда, мы ни с кем из Эрролов, Драммондов и Карнеги не знакомы.

И Томаса спросить прямо сейчас было никак нельзя. Я простилась с молодым Эрролом, а Томаса решительно повела за дверь.

— Вот что! — прошипела я, едва мы остались наедине. — Это сын самого графа Эррола, он явился за советом и доверяется нам. Тебе нечего бояться, какие бы мрачные секреты ты от меня ни таил. Так что хватит дрожать, как загнанный горностай, и постарайся сегодня вечером вести себя любезно!

Томас вскинул голову и взглянул на меня свысока.

— Разве я говорил, что встревожен? Милая, если бы нам грозила опасность, я бы тебе сказал.

Я вскипела. Он думает, если я не прорицательница, так не вижу того, что у меня перед носом? Но сдержалась и пошла на кухню — проследить, как там стряпают ужин: ведь начали-то с пирогов для семьи и прислуги, а теперь готовили целый пир из дичи на всех гостей.

Молодой Эррол, судя по всему, в развлечениях не нуждался. Вечером, когда накрыли на стол, в зал галопом выбежал наш Там, а за ним шел Эррол, и оба превесело болтали. Там без умолку трещал про своего Тоби — он давно уже выдумал себе пони, которого якобы навещал в конюшне и разъезжал на нем по окрестностям. Эррол охотно подыгрывал малышу. До меня донеслось:

— Ну да, лошади больше пони, но это вовсе не значит, что они добрее.

— Тоби поскачет куда я скажу, — хвастался Там. — И я всегда угощаю его яблоками. А твоему коню дают яблоки? Моему да.

Сын Эррола улыбнулся каким-то своим потаенным мыслям, а меня снова кольнула смутная догадка. Откуда мне знакомо это выражение лица — будто он сам себя развлекает и тем доволен? Но кого мог напоминать мне графский сын? И не подумает ли гость дурного, раз сын Томаса Правдивого плетет столько небылиц? Пони, которого кормят яблоками, подумать только!

Там подвел Хью Эррола к столу и по всем правилам усадил по правую руку от меня, да так воспитанно и серьезно, что я с трудом сдержала улыбку — малыш только что болтал и вдруг в одно мгновение переменился. За столом наш Там прислуживал вместе с остальными мальчишками — не сомневаюсь, что и юный Эррол в свое время тоже прислуживал за столом у отца. Удивительно, что сыновья менестреля и графа получили такое воспитание! Таму все это давалось легко — он подождал, пока его отец усядется, и только тогда пошел за вином.

Я встревоженно глянула на Томаса. Но затравленное выражение сошло с его лица, беспокойство отпустило его; он был любезен и приветлив, как подобает доброму хозяину. А мясо, которое привезла свита Эррола, оказалось превосходным; я подумала — надо будет отложить немного, послать Мег и Гевину, им редко удается такого отведать.

Когда Эррол повернул голову, я заметила, что он вплел в темные волосы синюю ленточку. Не знаю, полагается ли, но я не сдержалась и похвалила ее, а мальчик весь зарделся.

— Да, — сказал он ломающимся голосом. — Это от... двоюродной сестры. Леди Элизабет Драммонд. Подарила в дорогу.

Любовный узелок, догадалась я. Слышала про такое только в песнях, а вот чтобы кто взаправду носил — ни разу не видела. Эрролу рановато было заводить любовные приключения.

— Юный рыцарь, который отправился в путь с талисманом от дамы сердца, — произнес Томас, и так у него это красиво вышло — ну совсем как в песне.

Не иначе, как сказал он сущую правду — и верно, мальчик так и просиял. Может, голова его была полна рыцарских подвигов, а вовсе не любовных мечтаний.

«Элизабет Драммонд, — повторила я мысленно и выпалила: — Да ведь я ее встречала!» Ну, честное слово, я не лучше Томаса — так выдавать себя. Но я и правда ее видела. В аббатстве Мелроуз, куда мы ездили на Страстную неделю. Она прибыла туда в паломничество, очень скромно одетая. Сразу видно, с характером, тихая, но строгая, и большие серые глаза под густыми темными бровями. Но девушкой, пожалуй, не назовешь. «Она намного...» — начала я и прикусила язык. Намного старше молодого Эррола. Уж явно не дама его сердца.

— Она красавица, — сказал молодой граф, стараясь, чтобы голос не дал петуха.

Томас улыбнулся мне — я такую улыбку читаю легко, как священник книгу. Он хотел сказать: «Видишь, как трудно умолчать о правде, когда она перед тобой?» Поскольку показать ему язык я не могла, то просто многозначительно прищурилась. Томас прикинулся, будто не заметил, а вслух любезно сказал:

— Мастер Хью обручен с леди Элизабет.

Гость наш слегка вздрогнул, оторопел, и на лице его яснее ясного было написано: теперь-то он впервые понял, что Томас и правда провидец.

— Она унаследует земли, которые примыкают к тем, что в приданом у моей матушки, — объяснил Хью. — Вот об этом я и приехал спросить вас...

— Знаю, — резко прервал его Том. — Но не сейчас.

Да он стал переменчив, все равно что погода над Шрам-горой! Вот только светило ясное солнце, миг — и небо затянуло черными тучами. Гость наш не знал, но таковы все провидцы; я знала, что Томас не хотел его обидеть, и подхватила разговор, чтобы резкость Тома сошла незамеченной.

Из беседы с гостем я выяснила, что у Хью пятеро сестер — одна родная, а четверо — сводные, от второй жены отца, и это не считая детей, умерших во младенчестве. Не диво, что отцу так не терпится поженить его с Элизабет Драммонд: не говоря о ее приданом, Эррол хочет, чтобы у сына был наследник, не то земли самого Эррола могут достаться любому из отпрысков его дочерей.

А что унаследует наш Там? Я поглядела на него: хвала Небесам, здоровый, умненький. После него у меня умерло еще двое младенцев, а Меган, нашу дочку, няньки и сейчас балуют в детской, пока я занимаю гостя. Во всяком случае, я на это надеялась. Я глянула на единственного сына Эррола, и вдруг по спине у меня пробежали мурашки. В этом хрупком, нежном теле — такой сильный дух.

— Томас, — вдруг сказала я, — мне надо немедленно проведать Меган. Я на минутку.

Он накрыл мою ладонь своей.

— Она спит, — произнес Том.

Ведома ли ему судьба наших детей? Возможно, он никогда не спрашивал себя об этом. Мне пришлось прикусить язык; но спрошу ли я Тома об этом, пока он жив? И ответит ли он?

— Том, — заволновалась я, — что маленький Там вытворяет с собакой?

Том разомкнул губы, потом помолчал, потом ответил:

— Ты ведь сама прекрасно видишь — кормит ее объедками. Этот пес его любимчик. Кавил?

— Кавал, — поправила я. — Да, знаю. Я не то хотела спросить, прости.

— Не извиняйся за мой дурной нрав, — тихонько отозвался он.

— Там! — сердито воскликнула я, чтобы отвести душу. Мальчик вскочил, подбежал ко мне. — Ты что это балуешься с собаками, когда гостям надо подать вино? — И вложила сладкий пирожок в его маленькую теплую ручонку.

Ужин закончился, и воины Эррола попросили дозволения встать из-за стола, чтобы развлечь нас. За ужином у нас играл местный деревенский скрипач, но мы всегда любопытствуем насчет музыки из других краев, поэтому охотно послушали песню, которую спел один из свиты — как Человечек-на-Луне так влюбился, что на Землю свалился. Прочие спутники Эррола уже не раз ее слышали, но обрадовались, убедившись, как она пришлась по душе нам и нашим домашним. Только маленький Там уснул, уронив голову прямо на живот спящей собаке.

Другой из наших гостей попросил скрипку и сыграл печальную песню. Я покосилась на Томаса — у него сейчас было особенное «менестрельское» лицо: он впивал в себя слова и старался запомнить мелодию. Скрипача сменил танцор: он сплясал нам зажигательную джигу, которой обучился на севере. Я охотно похлопала ему, а он раскланялся и нарочно для меня сплясал ее еще раз!

Удивительно, подумала я, откуда у них столько сил, ведь они провели весь день в пути. Но свита молодого Эррола все развлекала и развлекала нас, и все наши домашние и прислуга были в восторге, что мужчины, что женщины. Может, надеялись, и Том вызовется сыграть? Я-то знала — он сегодня не расположен браться за арфу. И уже хотела встать и подать знак, что ужин окончен, как вдруг один из воинов, разгоряченный вином, окликнул молодого графа: «Ну же, Эррол! Где твоя арфа?»

Том резко обернулся к мальчику, а тот пришел в ужасное смущение — оно и понятно. Однако быстро овладел собой и ответил: «Арфа там, где я ее и оставил — дома. Или у нас мало поклажи, Дэйви, и тебе присмотреть не за чем?»

Свита Эррола рассмеялась; молодой хозяин им нравился и к тому же, если только речь не шла о дамах, за словом в карман не лез. Тем бы дело и кончилось, но тут заговорил Томас:

— Я дам тебе арфу, если хочешь.

Даже мальчик расслышал в этих словах вызов. Я сжала губы; ну, Том, я с тобой потом еще потолкую! Какие бы давние счеты ни числились между ним и Эрролами, незачем вымещать старые обиды на мальчике, который не сделал Томасу ничего дурного.

Хью Эррол собрался с духом, чтобы возразить, задумался, а потом осторожно спросил:

— Но как я смогу играть на арфе у вас в доме, сэр?

— Вот именно, — вкрадчиво откликнулся Томас. — Как?

Эррол вскинул голову. Несмотря на малый рост, он умел поглядеть на остальных свысока, даже если все вокруг были его выше.

— Но, если вы просите, я сыграю, — ответил он.

— Превосходно, — негромко сказал ему Томас, а потом — на весь зал: — Я предоставлю тебе на выбор разные арфы, потому что арфа должна быть по руке.

Нашу прислугу отрядили за арфами. Свита Эррола оживилась, и я подумала: мальчик наверняка играет очень хорошо, не иначе! Произнести я и слова не могла — мне казалось, зал превратился в поле битвы, как на рыцарском турнире. И этот зал как будто был не мой, не в моем доме, и что затевает Том, я едва понимала. Ни гнева, ни страха во мне не было — я словно смотрела со стороны, как наяву разворачивается легенда. А в утешение себе сказала: чем бы эта история ни кончилась, Эррол совсем скоро уедет. Смутить гостя, привести в замешательство — вовсе не преступление, хотя и идет вразрез с законами гостеприимства. Но Томас рос, не ведая этих тонкостей. Я вдруг остро ощутила, что он всюду был чужаком, — скиталец, который повидал слишком много пиршественных залов, однако ни в одном не был хозяином.

Тем временем принесли арфы; Томас послал лишь за двумя, хотя скопилось у него гораздо больше. Одна была новая, большая, изготовленная в новом стиле... а вторая — его старая верная спутница во всех путешествиях. Ее я помнила: она была при нем, когда мы впервые встретились, и на ней же он играл, когда только вернулся из Страны эльфов.

На новую арфу Эррол даже и не глянул — сразу взял старую, принялся настраивать, и видно было, что умело, в отличие от многих рыцарей, которые горазды только наиграть песенку-другую, чтобы развлечь даму. Наконец, довольный настройкой, мальчик подождал, пока зал утихнет, и протянул арфу хозяину дома:

— Не сыграете ли, сэр?

Вот это выдержка! Лучший из двух арфистов всегда играет вторым. Томас протянул руку к арфе, но лишь чтобы взяться за нее. Миг-другой оба держали арфу, и ни один не выпускал, но и не забирал себе. Чтобы подстегнуть Томаса, мальчик сказал:

— Когда я был мал, матушка часто рассказывала, как вы чудесно играете — и о ваших выступлениях при дворе.

Томас вздернул подбородок, Хью вскинул голову, и вот тут-то в глаза мне бросилось то самое, что я никак не могла припомнить и понять: две руки на арфе и два одинаковых профиля — нос длинный, глаза властные, лицо гордое.

Я едва слышно ахнула и смолкла.

— Сыграй сначала ты, — сказал Томас.

Никто, кроме нас троих, и не понял, что тут брошен вызов. Свите Эррола было лестно, что их господину оказана такая честь. Эррол сел, взял арфу — в руках у него, такого изящного, она казалась больше, чем у Томаса, — и тронул струны.

В жизни бы не подумала, что замечу подобные тонкости, а только под пальцами Эррола арфа пела иначе. Он наигрывал медленно, точно нащупывая мелодию во сне. Но вот она проступила четче, и я ее узнала, однако никогда не слышала, чтобы ее играли так. Будто одну и ту же историю рассказывали два разных человека — предание о затонувшем городе Ис. Играл Эррол неторопливо, словно проверяя, как именно звук отдается от стен и разносится под потолком, и не спешил со следующей нотой, — пусть слушатели подождут. А потом поднялись морские волны, забили городские колокола, и Эррол с юношеским пылом ударил по струнам, так что крики чаек в конце песни уже терзали слух и последние волны гремели, как колокола.

Песня кончилась. Воцарилось молчание. Эррол стряхнул прядь темных волос со лба, будто только это его и заботило. Никто в зале не шелохнулся. Эррол поднял глаза на Томаса.

— А петь поешь? — спросил тот.

— Иногда, — ответил мальчик, и его неокрепший голос слегка дрогнул. Все же Эррол заиграл новую песню, бойкий аккомпанемент, под который запел негромко, но чисто:

Слушателям стало не по себе — они заерзали, зашептались. «Неподходящая это песня для дома Барда», — сказал кто-то. Мы все знали, что это история о том, как молодого рыцаря Тама Лина спасла юная Дженет из Картерхоу, носившая под сердцем его дитя — и спасла не от кого-нибудь, а от королевы эльфов, поработившей рыцаря своими чарами.

«Семь лет», — подумала я, и вот я уже не просто слушаю легенду, которая разворачивается передо мной, я попала внутрь самой истории. Ведь мы с Томасом женаты ровно семь лет. А по истечении семи лет... Меня сковал холод, ледяной холод. Кто этот мальчик? Да, он назвался сыном Эррола, но кто его мать? Откуда она, к какому двору принадлежит?

Те, кто не смотрел на Эррола, уставились на Томаса, гадая, что он предпримет. Бард сидел, не шелохнувшись, и слушал спокойно, точно перед ним обыкновенный менестрель пел обыкновенную песню.

И вот тут, когда я перенеслась из зала в далекий лес, погрузилась в песню, когда передо мной как наяву предстали и Дженет, и Там Лин, и эльфийская кавалькада, когда я услышала полночный звон колокольчиков в конской упряжи, тогда-то я поняла: мальчик унаследовал все таланты отца.

Музыка полилась более звучно, мелодия стала сложнее и причудливее — к Эрролу присоединился Томас. Они вели песню вдвоем: мальчик пел, а Томас подыгрывал, и басовые аккорды и тройные переборы большой лютни сливались с голосом маленькой и направляли ее. Никогда в жизни я не слышала подобного и уже не услышу.

Песня закончилась, но музыка все еще звучала. Они играли все ту же мелодию, меняя аккорды и целые фразы, кружа и кружа, уходя от нее все дальше — и вот ее было уже почти не узнать, но суть оставалась прежней. Друг на друга они не глядели — незачем было. Наконец, словно орел, кото рый поднимается на головокружительную высоту, а потом ловит воздушные струи и наконец медленно и величественно планирует вниз, они вернулись к изначальной мелодии, простой и незатейливой. Обе арфы смолкли одновременно.

По одному, по двое гости и наши домашние вставали из-за столов, приглушенно желали друг другу спокойной ночи и расходились спать, — как будто уже прямо здесь, сейчас, погрузились в сновидения. Вот теперь-то Эррол повернулся к Томасу и глянул ему в лицо. Томас все так же сидел за столом, слегка отодвинувшись и держа на коленях большую арфу, но глаз не поднимал. Мальчик посмотрел на него долгим, пристальным взглядом, не понимая, что случилось и что сказать. Он растерял все свои изысканные аристократические выражения, которые вдруг стали ненужными и бессмысленными. Наконец он подошел к нам и протянул арфу.

— Нет, — Томас посмотрел на него словно из дальней дали. — Оставь себе.

— Но я...

— Оставь.

Свою новую арфу Томас небрежно опустил на пол — потом кто-нибудь уберет на место. Он поднялся, пошатываясь, точно от хмеля или изнеможения. Но заметив, что Там уснул, прильнув к спяшей собаке, бережно поднял малыша на руки и стоял, баюкая его, а потом понес в постель.

Так что пожелать гостю спокойной ночи он предоставил мне. Мальчику, по лицу видать, страх как хотелось спросить про Томаса, но он промолчал, вот и хорошо — а то что бы я ему ответила?

Но сейчас магии в Эрроле не осталось и следа — той магии, что нисходит на истинного менестреля; а осталась лишь хрупкость и неуклюжесть, и оцепенелая завороженность музыкой и чарами самого Томаса. Я смотрела на Эррола — он мог быть чьим угодно сыном, обычной земной женщины.

Когда Томас вошел в спальню, я притворилась спящей. Он догадался, что я вовсе не сплю, но бывает притворство, с которым даже Правдивый Томас не спорит. Я не сердилась; может, он и это знал. Я размышляла, отсчитывала туда-сюда. Семь лет назад он вернулся из Страны эльфов. Еще семь лет в земном мире и еще два года до того, как я с ним встретилась. Шестнадцать. Неужели этому мальчику шестнадцать? Когда это случилось — до или после того, как мы с Томом впервые повстречались на холме?

Не диво, что он так страшился прибытия Эррола: ведь наследник Эррола — не родной сын графа. Томас соблазнил жену Эррола, и та прижила от него ребенка. Даже если Томас не знал о мальчике, о том, что между ними произошло, он помнил. Какова она собой? Кто в той семье невысок и темноволос — она или сам граф? Томас ровно дышал рядом со мной — он крепко спал. Я изнывала от беспокойства, но даже не шевелилась, боясь его разбудить.

Он не хранил мне верности. Пока я ждала его у Мег, принаряженная, с ленточкой в волосах, готовая к его возвращению в любой день, Томас где-то в других краях развлекался с другими женщинами. А потом исчез в Страну эльфов и пробыл там семь лет, и я отлично знаю, чем и как он служил королеве.

Я поворочалась с боку на бок, чтобы отогнать эту мысль. Томас ничего не услышал. Разумеется, о других я знала. Тем-то он отчасти меня и притягивал: перебывал возлюбленным у многих знатных дам, но снова и снова возвращался, чтобы гулять со мной по Эйлдонским холмам. Гулять, но не оставаться со мной. А еще ведь королева эльфов... Та самая, из песни про рыцаря по имени Там Лин — она и есть королева Томаса. Только я-то не прекрасная Дженет, я это знала. Томас женился на мне из сострадания, из жалости...

Во мраке бессонной ночи чего только не подумаешь — в голову упрямо лезет все самое дурное. Томас лежал рядом со мной и мирно спал, такой близкий и такой недостижимо далекий и молчаливый. Я могла бы растолкать его, разбудить или спросить на ухо:

— Что случилось? Кто он?

И Томас во сне разомкнул бы губы и ответил мне всю правду.

Я молча протянула руки и принялась водить ими по телу Томаса, покинутому душой, отправившейся в ночные странствия, и водила так, пока дух его не пробудился и воля бессловесно не последовала за духом.

Наутро за завтраком мы, все трое, выглядели усталыми — и Томас, и Хью, и я. Только Там был весел как птичка — он ведь крепко проспал всю ночь и большую часть вечера за ужином. Мы позволили ему болтать сколько душе угодно, и уж он молчать не стал.

— А мой папа знает все на свете...

— Там, тс-с-с!

— Знает, знает, это правда! Тебе надо только спросить его, что ты хочешь знать. И ни за что не задавай вопрос, если не хочешь услышать на него ответ. А у тебя есть папа, или он уже умер?

Хью перекрестился, отгоняя несчастье.

— Да, у меня есть папа. Все ли он знает, не могу тебе сказать, но порой мне кажется, что да. — И он ловко сменил тему: — Поедешь сегодня кататься на своем пони?

— Я катался на Тоби вчера. Мы отправились в Аравию и поймали обезьянку, но потом она убежала. — Ох, подумала я, только не обезьянка. Никаких обезьянок я сегодня не вынесу. — Мама, а можно мне обезьянку? У графини есть обезьянка из...

— Но ты не графиня Мар, — строго сказала я, зная, что подействуют мои слова ненадолго.

— Там, — сердито сказал ему отец, — будешь донимать маму обезьянкой, пойдешь к себе. Понятно?

— Да, сэр.

— Ступай играть с сестренкой. Ей можешь рассказывать что угодно.

— А она разговаривать не умеет.

— Тем лучше для тебя, разве нет?

Я глянула на Тома с упреком. Такое на него находит редко. Сколько раз я его просила не насмехаться над детьми!

Том вдруг повернулся к нашему гостю.

— Лорд Эррол прибыл в Роксброх.

Юный Эролл озадаченно захлопал ресницами.

— Я как раз направлялся туда — встретиться с ним.

— Да, но он прибыл раньше. Его гонец явится сюда нынче днем и сообщит, чтобы ты как можно скорее присоединился к нему. Там что, если хочешь потолковать о своем будущем, лучше нам приступить сейчас.

— Там, — я взяла малыша за руку. — Пойдем-ка поучим Меган разговаривать.

Чуть позже Хью Эррол застенчиво заглянул ко мне в будуар. Перед отъездом он хотел вручить мне кое-какие подарки, а согласно предвидению Томаса, отцовский гонец должен был прибыть в самом скоро времени. Я была одна и праздно смотрела в окно на заснеженные поля. Эррол подарил мне ткань на платье, перчатки, швейные иголки и нож с перламутровой рукояткой. Лицо его светилось затаенным торжеством: судя по всему, Томас предсказал ему благоприятное будущее. Но это сходство с отцом! Оно то возникало, то исчезало, то мерещилось мне, то пропадало; я никогда не замечала за Томасом такой неуклюжей и дружелюбной любезности, какая отличала мальчика.

Эррол произнес:

— В следующий раз, госпожа, когда встретитесь с Элизабет Драммонд, она уже будет моей женой. И родит мне сына, я верно знаю! И вы приедете к нам на крестины!

— Нет. — В комнату вошел Томас. — На крестинах нас не будет. Поэтому крестильный подарок я подарю тебе прямо сейчас. — Он протянул Хью простое серебряное кольцо, как раз на женский пальчик. Кольцо это я раньше не видела.

Я начала было:

— Где ты его... — но осеклась, потому что привыкла не договаривать вопросы.

— Сэр, — возразил Эррол, — вы мне уже столько дали, куда же...

— Оно не для тебя, — упрямо ответил Томас. — Для мальчика. — И вложил кольцо в ладонь Хью.

Я набрала в грудь воздуху, но это не помогло. Мир потонул в сумраке.

— Томас, — осторожно спросила я, — где ты взял это кольцо?

Томас посмотрел на меня пристально.

— Получил от Мег, — ответил он, — семь лет назад.

Никогда еще мой муж не был так близок ко лжи, но все-таки не солгал, а извернулся. Я не стала расспрашивать его при госте, а вскоре явился и гонец графа Эррола из Роксброха.

Прежде чем младший Эррол со своим отрядом отбыли, я накормила их перед дорогой. Поели они наспех, стоя, готовые отправиться, потому что если поторопятся, то будут в Роксброхе к закату. Я не знала, как говорить с Томасом, когда мы останемся наедине. Да и что я смогу, только задавать вопросы? А он в ответ лишь сожмет губы и ничего не ответит. И этого я не вынесу. Ведь какая мне разница, чей отпрыск молодой Эррол, когда мой муж рядом и мы у себя дома, под защитой крепких стен нашей башни? Единственный вопрос, что терзал меня, был: «Отчего ты не сказал мне правду вчера ночью, когда уже всё знал?» И отчего Томас попытался солгать мне сегодня? Мы так давно знаем друг друга, и чем я провинилась, если он до сих пор мне не доверяет?

Я взглянула на Томаса и застала врасплох: он смотрел на юного Хью. Ни холодности, ни придирчивой строгости — лишь тоска и печаль явственно проступали на его лице. Кусочек хлеба раскрошился у меня в пальцах.

Эррол готовился проститься с Томом; в руках у него была подаренная Бардом арфа, на пальце кольцо, но держался он как всегда робко. Меня мальчик отблагодарил за гостеприимство по всем правилам, а Тому сказал:

— Мой отец прислал подарки провидцу. Но я должен подарить что-то от себя музыканту. — Отстегнул от плаща золотую брошь — булавку с рубиновой головкой — и протянул моему мужу. — Матушка всегда говорила, что ваша музыка — настоящие чары. Теперь я знаю — она нечто большее.

Томас взял брошь.

— Благодарю. Похвала истинного музыканта — редкостная драгоценность, она радует душу. Я буду носить эту вещицу у самого сердца и всегда помнить о том, кто ее подарил.

Я не стала ждать, пока он обнимет сына на прощание. Поспешно вышла из башни Барда и отправилась за пределы Эрсилдуна, чтобы побродить по заснеженным холмам, как делала еще в девушках, в те времена, когда не успела связать себя брачными узами ни с одним мужчиной. Пронизывающий холодный ветер все так же свистел под необъятным куполом неба; колючий кустарник стелился по холмам. Вдалеке я различила отряд Эррола — всадники в своих по-весеннему ярких одеждах тянулись по дороге в Роксброх. Но я шагала все дальше и дальше от города, чтобы забраться в глушь, где нет ни души. Вспугнула косулю, видела горностая, кролика и лису.

Домой я вернулась замерзшая и промокшая. Чего только не насмотрелась на холмах: видела и терновник в ледяных доспехах, и черную ленту ручья, катившего свои воды под серебряной корочкой льда. Руки у меня обветрились и покраснели, а подол позванивал прилипшими льдинками.

Я как раз сушила ноги у очага в будуаре, когда вошел Томас. Не сказав ни слова, наклонился ко мне — помочь. Сквозь холщовое полотенце я чувствовала силу и тепло его рук. В очаге потрескивали дрова. Кудри Томаса щекотали мне колено.

— Отчего ты не сказал мне? — спросила я.

Может, он нарочно прикинулся, будто понял, да не так.

— Я и не знал, что у меня есть еще сынок. Сообразил, лишь когда увидел. А ты — за ужином.

— Но ты чего-то испугался даже после того, как увидел его. А когда вы состязались в пении, ты попытался его унизить...

— Нет. — поспешно сказал Томас. — Не то.

Я лишь хотел удостовериться... много ли он унаследовал от меня.

— Ну, так ты получил ответ на свой вопрос. Доволен, Томас?

Он не проронил ни слова, и я продолжала:

— Неужели ты и вправду считаешь меня такой злюкой и ждал, что я невзлюблю мальчика, которого любишь ты?

Рука его замерла — пальцы крепко сжали мою щиколотку.

— Прошу, не надо, — сказал он совсем тихо, но я расслышала.

— Почему? Что ты от меня скрываешь? — Я испугалась и оттого рассердилась. — Что за тайну? Кого защищаешь? — Я схватила его за волосы. — В чьей постели уродился этот маленький бастард? Кто она, зачавшая его с тобой?

— Разве это важно? — жалобно сказал Томас. — Ее уже нет.

— Важно, потому что я спрашиваю, — в ярости настаивала я. — Разве раньше я задавала тебе вопросы? Хоть раз упрекнула в таком? Томас, целыми днями и ночами я только и делаю, что прикусываю язык — только бы не спросить лишнего, только бы не докучать тебе пустяковыми вопросами. И вот теперь, когда дело и вправду важное, ты молчишь как рыба и не желаешь мне ответить.

— Ты торгуешься? — сердито спросил он. — За каждую сотню вопросов, оставшихся без ответа, хочешь получить один ответ по своему усмотрению? Кто придумал правила этой игры?

— Да никакая это не игра! — воскликнула я.

Неужто для тебя все на свете игра? Так-то ты нас видишь — как фигурки в игре?

— Нет, — сказал он, и ноздри у него побелели от гнева. — Но хотелось бы, чтобы, когда я пожелаю, меня оставили в покое.

— Будет тебе покой, — отрезала я. — Сколько угодно покоя. Спи один, ешь один. Видеть тебя больше не могу.

Он поднялся и вышел. Еще два дня мы не перемолвились и словом, и я по-прежнему невыносимо злилась. Нет, я злилась все сильнее и сильнее: каждый знак пренебрежения, любой пустяк, какой меня когда-либо раздражал, — все падало в эту бездонную копилку обид, за которые я теперь мстила ему своим молчанием. Сначала мне хотелось, чтобы Томас уехал; он ведь нередко отправлялся в путешествия, и время сейчас было самое подходящее; но потом я злорадно решила: хорошо, что он дома, пусть видит, как я не обращаю на него ни малейшего внимания, без единого слова прохожу мимо, не прошу передать соль за столом.

Но до чего я тосковала по нему ночами! Ненавижу одиночество в темноте. В голову лезли всякие мысли — скверные мысли. Я ломала голову, что Том от меня скрывает. На вторую ночь я поняла — любая горькая правда будет лучше всего, что я напридумывала. И чудовище, которое я из него делаю днем, никак не может быть мужчиной, обнимавшим меня по ночам. Поэтому я встала и пошла искать мужа.

Он сидел один в моем будуаре, перебирал струны арфы и напевал «Прекрасную Энни»:

Я плотнее стянула на себе клетчатый халат и открыла дверь. Томас поднял на меня взгляд.

— Совсем как в балладе, — сказал он. — Ты надеялась прийти и услышать, как я распеваю признание?

— Нет, — ответила я, — не спится.

— Если хочешь, я уйду, и будуар будет в твоем распоряжении.

— Нет, не хочу.

Он опустил арфу на пол — струны вздохнули.

— Ты все еще сердишься за Хью?

— Я с самого начала не сердилась за Хью, — обиженно сказала я. — Глупо так думать.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? — Томас говорил тихо, будто сам себе. — Ты всегда веришь, будто я не знаю твои мысли — не читаю их, хотя и могу.

— А я не хочу, чтобы ты знал мои мысли, — ответила я. — Не хочу, чтобы видел меня насквозь.

— Будь по-твоему, — откликнулся Томас. — Но я и не пытаюсь. А потому прошу тебя, будь великодушнее и не старайся выведать и мои мысли при помощи магии.

— Да разве я старалась? Я просто хочу, чтобы ты позволил мне спросить... Ах нет, тебе не понять!

— Я не всегда тебя понимаю. Но себя — понимаю. И расспросы действуют на меня именно так.

— Будто тебя опутывают чарами?

— Вроде того.

Я села рядом с ним. Мы оба дрожали. Огонь в очаге, который развел Томас, угасал. Он обнял меня, просунув руку под халат.

— Она была придворной дамой, — сказал он, глядя, как мерцают угольки. — Я так и не узнал, что она понесла от меня, а с Эрролом эта дама обручилась как раз в ту весну, когда мы... были вместе. Она была смекалиста — как только сообразила, в чем дело, с нее сталось бы допустить Эррола к себе еще до свадьбы и потом выдать ребенка за его.

— Она любила тебя?

Он пожал плечами, все так же обнимая меня.

— Вряд ли. Ее влекло ко мне, а меня к ней. Было упоительно, правда, мало радости оказалось бежать из их замка. Нас начали подозревать.

И бежал он, конечно, к Мег и Гевину. Я не стала спрашивать, в которое из его появлений то было. Сейчас мне совсем не хотелось это знать.

— Она, кажется, пыталась оповестить меня о Хью, когда я был в Стране эльфов, а она тогда была при смерти. И прислала мне то серебряное кольцо с цыганом. Вот я и решил: самое лучшее — пусть его носит Хью.

Я кивнула.

— Он славный паренек, Томас. Я рада, что теперь мы знаем, кто он — даже если сам он не ведает. Ты еще будешь им гордиться.

— Довольно, — холодно прервал Томас.

Мне захотелось отстраниться, но я не удержа лась.

— Все хорошо. Я правда не против, даю слово.

— Не хочу об этом слышать.

— Ах, Томас, какой ты дурень! — я улыбнулась в темноте и потрепала его по руке, хотя он сидел как каменный. — Шестнадцать лет назад ты поступил как многие молодые. Никто не опозорен, а у тебя теперь чудесный красавец-сынок. Нечего сердиться, что твоя дама предпочла растить графского сына, а не бастарда от менестреля! И к тому же он сам славный менестрель...

— Лучше бы я никогда с ним не встречался, — уронил Томас. — Лучше бы мне вовек о нем не знать.

— Бога ради, Том, но почему?

— Потому что еще не истечет год, как он умрет.

Кровь застыла у меня в жилах.

— Ох, Том, как же так... Нет...

— Нет? — хрипло выдохнул он. — Будто я это подстроил! Будто я способен повернуть провидение вспять! — Он с трудом сглотнул, всхлипнул. — Он заболеет и умрет, предсказал я это или нет.

— Прости, — прошептала я, точно ребенок, опрокинувший кувшин молока.

— Он приехал спросить, плодовита ли Элизабет, подарит ли она ему крепкого наследника — стоит ли на ней жениться. — По лицу Томаса струились слезы. — Я сказал «да». Но сына своего он так и не увидит, и об этом я умолчал.

Я задала свой вопрос, получила ответ, но и то и другое оказалось неожиданным. И все же теперь Томас смог искать утешение в моих объятиях. До того он безуспешно пытался унять свою скорбь в одиночку, но, по крайней мере, снять с его сердца эту тяжесть было мне по силам. Плачет Томас редко; с годами он научился воспринимать все отстраненно, как ему, по-моему, и следует. Но история с Хью и мой гнев застали его врасплох. Я крепко прижала Томаса к себе, и наконец он затих.

Оставался у меня еще один вопрос, который я непременно жаждала задать, потому что и ответ на него ожидала тягостный — и сейчас смогла бы вынести. Ведь, догадывалась я, вряд ли мы когда еще заведем об этом речь, а я знала, что нам обоим необходимо очистить рану до конца. И я тихонько спросила:

— Кто она была — та дама, которая потом вышла за Эррола?

Томас сидел у моих ног, положив голову мне на колени. Он поднял ко мне лицо — такое бледное в полумраке.

— Ты о ней никогда и не слышала. Она умерла, пока я был в Стране эльфов.

Сына он уже оплакал, теперь надо, чтобы оплакал и его мать, подумала я.

— Но все равно расскажи мне.

Он снова уставился на мерцающие уголья.

— Ее звали Лилиас Драммонд. Лилли.

Лилиас... Я тогда была совсем девчонкой и дразнила темнокудрого ухажера, сидя у очага в домике Мег. Уснули все, кроме одной — ее звали Лилиас. Одна из королевской свиты, та, что не уснула под музыку пригожего арфиста, убаюкавшую остальных вышивальщиц. Ну конечно, я помнила, кто такая Лилиас.

— Будет, будет. — сказал он. — Ты ведь знаешь, из смертных женщин я любил только тебя, голубка моя, радость моя, сердце мое.

Но девушку, которую покинули на семь лет, обрекли на холод, тьму, тяжелый труд и молчание — ее не так-то легко было утешить. Где-то глубоко во мне она подняла голову, и я обняла ее, а она горевала и все вспоминала, как тянулся год за годом и как терзалась, думая: вот была бы я как эта Лилиас, как все прочие дамы, с самого начала готовые одарить его своими ласками, — он нипочем бы от меня не ушел. Семь долгих лет я проклинала свою чистоту, упрямый нрав и девчачью радость, которую мне дарили его остроумие и общество. Надо было вести с ним себя как Лилиас; а я была собой — вот и получила за это одиночество, тоску и Джека с хребта.

Не знаю, может, я говорила все это вслух, а может, Томас все-таки прочитал мои мысли; но теперь он прижимал меня к своему мокрому от слез лицу и твердил:

— Да, их было много, много, но ты — единственная из всех, душа моя, единственная...

И тут я заскулила каким-то чужим голосом:

— А твоя эльфийская королева?

Он укачивал меня — и самого себя заодно.

— Господи, Элспет, ты знаешь, как я тобой дорожу. Она не умела плакать, не способна родить дитя... Она как дурацкая лошадка, которую выдумал Там, — ездить на ней он может сколько угодно, только никуда она его не привезет. Мне было там так одиноко! Как тебе здесь.

— Я была так несчастна, — всхлипнула я. — Только Мег, да и та...

— Все позади, все миновало, сердце мое. Я здесь. Элспет, я вернулся, — повторял он снова и снова, и я слушала и верила.

Я отвела его в спальню, и хотя оба мы были истерзаны ночной бурей, точно потерпевшие кораблекрушение, но единая волна блаженства вынесла нас на берег — мы победили горе и отчуждение.

* * *

В ту ночь я зачала близнецов. Что же до наследника, который родился у бедняжки младшего Эррола, то, как и наши Кей и Йэн, он день за днем подрастает в пригожего мальчика. Несколько лет назад мы случайно видели его на ярмарке в Мелроузе — там он стрелял по мишеням. Высокий мальчик, уже почти подросток, брови густые, собой серьезный, голову держит высоко, надменно, но улыбка такая, которая растопит любое женское сердце.

Я не спрашиваю Тома о его будущей судьбе или о судьбе кого-то из детей. Даже сейчас, когда времени на вопросы осталось ничтожно мало, мне меньше всего охота донимать его вопросами. Если он захочет мне сказать что-то важное, скажет; а в остальном, думаю, положится на мое решение, как всегда делал.

Меган наша, чуть что — так в слезы, а поделать с этим ничего не может — такой уж у нее возраст подошел, самый слезливый. Вчера пришла ко мне и смирно спросила, не пора ли пересчитать и починить все одеяла перед зимой, и прочистить печные трубы, и развесить занавеси для тепла. Я, конечно, только рада, что дочка взялась вести дом; совсем скоро она станет хозяйкой собственного дома, надеюсь, хорошего, потому что приданое мы за ней даем отменное. Надеюсь, Йэн и Кей в кои-то веки ее слушаются, а если нет, жаловаться ко мне еще никто не прибегал. Да, знаю, нынче я скверная хозяйка и мать и должна бы побольше времени проводить с ними, но все они и весь дом никуда не денутся, когда Томаса уже не станет, — и травы, и одеяла, и постельное белье, и опечаленные дети. Вот тогда я буду с ними и всегда откликнусь на их зов.

Словом, сейчас я передала дом и хозяйство прислуге и детям, а сама держу его исхудалую руку и болтаю о том о сем, позволяя отвечать, когда у него есть силы.

— Помнишь, — говорю, хотя знаю — он никогда ничего не забывает, — помнишь тот плащ, который Гевин соткал, когда Там был совсем малыш, и как Мег сказала мальчику, будто это плащ-невидимка и будто бы соткали его в полночь из шерсти некрещеных ягнят?

— Ну и шуточки, — пробормотал Том. — Хорошо, что Там отправился учиться в аббатство.

— А ты знаешь, что бедняжка тогда завернулся в этот плащ, да так и пролежал полдня на склоне холма и ждал, что к нему подойдет косуля?

Лоб у Томаса разгладился, но сил улыбнуться губами уже не было.

— Да ты что? А я еще прибавил — тем же вечером вошел в комнату, где Там сидел тише мыши, и говорю: «Так ты у нас теперь невидимка?»

— Я удивилась, отчего он так на тебя рассердился.

— И я тоже. Взбрело в голову — вот и сказал, а про косулю знать не знал.

Я сжала руку Тома.

— Он хоть рассердился. У него это всегда хорошо получалось: близнецы — те просто верят, будто ты все знаешь, и ничего не замечают.

— А Меган спорит.

— Если бы нас приводила на Небеса только вера, Меган бы целую вечность копала уголь в аду.

— И ее матушка тоже.

— Скажи на милость, а я-то за что, какие мои грехи?

— Ты спорщица.

— Нет, я не... — тут я рассмеялась, а он, довольный, откинулся на подушку. — По крайней мере, мы тебя не боимся. Помнишь, в тот Ноль ты сказал бедняге Неду: вот сейчас придет твоя разлюбезная, и тут входит жена его брата! Помнишь, Нед тогда и ужинать не остался?

— Что я могу поделать. С годами не видеть и не знать все сложнее и сложнее.

— Неважно, — беспомощно сказала я. Большего знать мне и самой не хотелось. — Главное наше дело нынче осенью, у всей округи, чтоб ты у нас ел, — продолжала я, чтобы его отвлечь. — Охота позабыта, медвежья травля тоже. Вот у нас джем от графини Мар и дичь на суп — с поклоном от Данбара, а Дункан из деревни прислал бочонок своего пива и студень из овечьих копыт.

— Пиво выпейте, — сказал Том, — а студень отдайте первому лудильщику, который забредет в замок и тебе не понравится. А еще лучше — сберегите... вскипятите... и вылейте на головы разбойникам... если нападут.

Я сжала пальцами его запястья, чувствуя, как бешено ускоряется биение крови в жилах.

— Поблагодари их всех от меня, — произнес Том, отдышавшись. — Если дело так пойдет, эти припасы сгодятся на поминки.

— Не по нраву мне твои шутки, — выпалила я. Хватит и того, что час его близится, так незачем над этим подтрунивать.

— Мне тоже, — тихонько отозвался он.

— Том, — начала я, — как думаешь... не пора ли попросить помощи?

— Меня уже навещал личный лекарь короля.

— Нет, я не про такую помощь. Смертные нам уже помогли всем, чем только могли. Но ведь есть еще Иные... Том, когда-то ты был любимцем в Стране эльфов! А об их целительстве ходят легенды...

Одним прикосновением пальцев Томас заставил меня умолкнуть.

— Нет. Скверная это сделка.

— Да! — с горечью воскликнула я. — И священник будет недоволен. Но если это поможет...

— Нет. Не поможет.

От таких препирательств никакой радости. Так я и не выведала: отказался ли он потому, что заглянул в будущее и знал наверняка, или потому, что побоялся посмотреть.

Я перевела дух и заговорила о другом:

— Да, а графиня-то прислала не только джем, она еще и просьбу передала: хочет взять Йэна к себе на службу. Но по мне, он еще слишком юн, а ты что скажешь? Меня сладостями не подкупишь.

— Может, послать его к Рождеству — на несколько недель. В такую пору лишние музыканты не повредят; он оглядится, попробует, что к чему, а потом, если захочешь, вернешь его домой.

— Может, и так. Может, ему и полезно куда-нибудь отправиться в одиночку. Кей — тот взрослеет быстрее. Бедняга Йэн даже не понимает, отчего брат вдруг так заинтересовался девушками.

— Потом поймет.

Я рассказывала Томасу о подарках, но умалчивала о посетителях: к нам в дом потоком шли те, кого грызли вопросы о собственном будущем или будущем страны; приходили и писцы, которые хотели непременно столпиться вокруг смертного ложа Барда и записать его последнее предсказание. Граф даже предложил прислать мне сколько-то своих стражников — если потребуется, отгонять незваных гостей, и с солдатской прямотой прибавил: «Если Бард захочет нам что сказать — скажет». А потом вытащил носовой платок, шумно высморкался и выбранил холодную погоду.

Теперь вот явились двое деревенских и сообщили, что было им видение — видели они двух белых оленей. Ясно было, они от души надеются, что Бард видение истолкует, но спросить напрямик стесняются. Я заверила их, что все передам мужу, и слово сдержу. Жаль ведь не порадовать его такой картинкой: обыкновенное деревенское утро, и вдруг откуда ни возьмись цокают два белых оленя, вернее, олень и олениха, бесстрашно шествуют по главной улице, а все только шарахаются, пока, наконец, олени не скрываются в лесной чаще.

Рассказать — так будто пьяные бредни, и я даже посмеялась (когда посетители ушли), а я нынче редко смеюсь. Они-то решили, будто это какое предзнаменование. Для таких что угодно — предзнаменование, хоть воронья стая, хоть собственный чих. Должно быть, будучи замужем за провидцем из Страны эльфов, я стала недоверчива по части знамений. Надеюсь, Томас хоть повеселится.

Я взяла поднос с бульоном, только что подогретым, и понесла наверх в комнату больного — вместе со свеженькой историей. Дверь была приоткрыта, и, к своему удивлению, я разобрала голоса. А к Томасу воспрещается входить, не спросившись у меня. Но голоса... их было два. Томас иногда бормочет в бреду, но там звучал еще и женский голос.

Я поставила поднос на лестничный подоконник и приготовилась изобразить величественное недовольство — этим искусством я хорошо овладела за двадцать один год брака с Бардом. Но тут ноздри мне защекотал незнакомый аромат. Поначалу я его не признала, а потом сама себе не поверила: то было дуновение весны — пахло влажной землей, весенними бурными ручьями, и еще — благоухали цветущие фруктовые сады.

Я так и замерла, точно оледенев. Весной благоухало из комнаты Томаса. И оттуда доносились два голоса. Его голос я узнала: шелестящий, но сильнее, чем прежде:

— Будь я мертв, чувствовал бы себя лучше, чем сейчас. А если это всего лишь сон, ты вот-вот превратишься в розу или в кресло. Так что буду радоваться, пока могу. Забыл, как ты прекрасна.

— Вот. — В ее голосе было само весеннее тепло. — Потрогай, Томас. Я не сон.

— Нет, не сон. А ты знаешь, что я женат?

— Я знаю, что вы принесли обеты в церкви. Но смерть вот-вот разлучит вас.

— Зачем ты пришла? — хрипло спросил он. — Я... у меня нет больше песен...

— Ах, Правдивый Томас, ты позабыл мое обещание? Я пришла тебе помочь.

Он застонал от боли. Слушать было невыносимо.

— Все хорошо, — сказала она, и так утешительно, что даже мне полегчало. — Осталось совсем немного, совсем чуть-чуть, любовь моя...

— Помоги мне.

— Да, совсем скоро.

Эти звуки... со мной он себе никогда такого не позволял. Я прижала кулак ко рту.

— Скоро все кончится, — нашептывала она, — скоро, скоро выйдет твой срок. Не надо будет больше ждать и страдать, и ты отправишься по той самой чудесной дороге, которую сам и выбрал. Тс-с, тише, мой Музыкант... как я сказала, так оно и будет.

— Я не могу...

— Все хорошо, я с тобой. Держись за меня... Вот так... так... Еще совсем чуточку...

Я больше не могла. Распахнула дверь.

Томаса баюкала на руках прекрасная женщина. Лицо его искажала боль, руки мучительно дергались. Он весь как-то потемнел и усох, окутанный ее золотыми волосами, и уткнул осунувшееся лицо в ее зеленую мантию.

Она взглянула на меня и улыбнулась. А потом бережно уложила его на постель. Или мне так померещилось. Я видела ее согнутый локоть и складки зеленой мантии, которая укрыла лежащую фигуру. А потом оба исчезли. Еще миг-другой в воздухе веяло ароматом цветущих яблонь.

На постели неподвижно лежало тело моего мужа, безжизненное и холодное. Я смотрела на него. Он и в смерти был прекрасен, и восковое лицо его было спокойно.

Они ведь должны что-то оставить нам, верно?

Я рада, что знаю. Меньше горевать я от этого не буду, но рада, что знаю. Рада, что она явилась помочь, — я бы тоже так поступила, если бы могла; снова явилась любить его, как сделала бы всякая, любившая его раньше.

Я любила его всю жизнь. И, быть может, мы встретимся с ним в ином краю по ту сторону смертной реки. И, быть может, я получу его в свое распоряжение не на семь, а на трижды семь лет. Я не знаю.

Думаю, он бродит под цветущими деревьями древнего сада. И наигрывает на арфе перед эльфийской повелительницей. И мне кажется, он поет.

Мои благодарности

Мэри Р. Хопкинс, которая впервые познакомила меня с Томасом.

Профессора Роберта Батмена из Хэверфордского колледжа, на занятиях у которого я написала одноактную пьесу «Как Томас-Бард вернулся домой». Профессор был так добр, что объяснил ее мне.

Миссис Инес Блер Пойзон из Эрлстона, графство Бервикшир, которая показала мне башню Барда в Эрлстоне, и Джейн Йолен из Хатфилда в Массачуссетсе (а иногда она живет в Эдинбурге), у которой хватило храбрости отвезти меня к башне.

Мартина Карти, певца, чей вариант песни «Цветок среди придворных» (собрание Чайлда, № 106) оказался более полным, чем любые варианты у Чайлда, и поэтому я построила на этом тексте свою песню с любезного разрешения Мартина.

Делию Шерман, которая не только не возражала, но даже помогла мне переставить мебель в доме, где жила.

Грир Илен Гилман, которая обнаружила сына Томаса, прятавшегося в другой балладе.

Мими Панич, за Страну эльфов.

Б. Дж. (Джой) Чут, мою наставницу, чей голос всегда будет звучать у меня в голове и спрашивать, точно ли мне нужна здесь эта запятая, и защищать право автора опубликовать свое произведение в авторской редакции. Она должна была прочитать эту книгу, и я думаю, ей бы понравилось.

Всех друзей и родных, чьим советам я последовала и не последовала, но чью поддержку всегда охотно принимала.

Наконец, «Томас-Бард» никогда не был бы написан, если бы не Терри Уинддинг — подруга, издательница и необыкновенно творческий ум. Для «Томаса» она обеспечила меня вдохновением, а также бесконечным количеством простора, музыки и веры.

Выходные данные

Эллен Кашнер

ТОМАС-БАРД

Литературно-художественное издание

Генеральный директор Мария Смирнова

Главный редактор Антонина Галль

Ведущий редактор Пётр Щёголев

Художественный редактор Александр Андрейчук

Издательство «Аркадия»

Телефон редакции: (812) 401-62-29

Адрес для писем: 197022, Санкт-Петербург, а/я 21

Подписано в печать 30.09.2020.

Формат издания 84×108 ¹/₃₂. Печ. л. 11,0. Печать офсетная. Тираж 4000 экз. Дата изготовления 02.11.2020. Заказ № 2011250.

Произведено в Российской Федерации

Срок годности не ограничен

По всем вопросам, связанным с приобретением книг издательства, обращаться в ТФ «Лабиринт»:

тел.: (495) 780-00-98, www.labirint.org

Заказ книг в интернет-магазине «Лабиринт»:

www.labirint.ru

Знак информационной продукции